Ирина Цветкова

Рождённый в Третьем рейхе

* * *

Маленький Август долго ждал этого воскресенья. Ему был обещан поход в зоопарк, а потом – в кондитерскую герра Штойбера. Так сказала бабушка – за хорошее поведение он может заслужить это поощрение.

И вот воскресенье наступило. Они с бабушкой пошли в зоопарк. Обычно Август всюду ходил с няней. К ней он уже привык, мог и побаловаться, а вот бабушку, оперную певицу, приму городской оперы, он видел редко и немного побаивался. При ней он робел и становился послушным мальчиком.

До ворот зоопарка он спокойно шёл за руку с бабушкой. Но едва они перешагнули порог зверинца, мальчик в матросском костюмчике бросил бабушкину руку и побежал к вольерам с животными. Заглядывая сквозь ограду, отделяющую посетителей зверинца от его обитателей, Август с восхищением наблюдал за зверушками. Там был толстый гиппопотам, равнодушно жующий травку; долгошеие жирафы; бурые и белые мишки, изнывающие от жары в своих зимних шубах и периодически залезающие в воду, а потом, вволю накупавшись, с наслаждением отряхивающиеся так, что брызги долетали до зрителей. Малышня визжала от восторга. Гиганты-слоны набирали хоботом воду и обливали себя. Волки и лисы хитро шныряли в своих вольерах. Огромные кошки – львы, тигры, леопарды – лениво дремали кто где: тигры и львы на лужайках, а леопарды – на деревьях, свесив хвосты. В птичьих вольерах павлины ходили, распушив оперение, а страусы на высоких ногах тревожно оглядывались, готовые вот-вот при виде опасности спрятать голову в песок. Но особое внимание ребятни было привлечено к мартышкам. Шимпанзе, павианы, гиббоны, макаки и другие представители обезьяньего семейства собирали вокруг себя толпы зевак и вовсю потешали публику. Они прыгали по насестам, дрались, издавая обезьяньи вопли, чесали себе животики, корчили рожицы и при этом внимательно рассматривали толпу.

– Бабушка, бабушка, посмотри, какие тут обезьяны! – звал Август фрау Эльзу, не замечая, что её то и дело останавливают и просят автограф или просто выражают своё восхищение. Фрау Эльза Грюневальд, прима оперного театра, шагала по зверинцу на высоких каблуках, в красивом, ярком платье и с театрально уложенной причёской, чем выделялась на общем фоне и сразу становилась узнаваемой. Она уже порядком утомилась следовать за мальчиком, ведь она привыкла к многочасовым репетициям, наложению грима, сложному вокалу и аншлагам, а вот быть нянькой для собственного внука так и не научилась. Ей хотелось скорее уйти отсюда, но она старалась не огорчить Августа, поэтому боролась с собой, выбирая лучшее решение в этой ситуации. «Скорей бы Лаура с Паулем приехали», – подумала она о дочери и зяте. Они и вправду должны были скоро приехать, а пока мальчик находился на попечении бабушки под присмотром опытной няни.

– Август, пойдём, дитя, – сказала она, отрывая его руку от металлического прута ограды. – Пойдём, нам ещё в кондитерскую надо сходить.

С явным сожалением малыш разжал вторую руку с другого прута. Ему не хотелось покидать это замечательное место. Но ослушаться бабушку воспитанный немецкий мальчик не мог. К тому же, его ждала кондитерская герра Штойбера. А уж это место было объектом вожделения всех детей их города. Августу редко позволялось бывать там – взрослые берегли его зубы и вообще считали, что сладкое вредно. (Как будто сами не были маленькими и не понимали, что всегда хочется того, в чём тебе отказывают). Но сегодня Август мог с радостью пойти к герру Штойберу и насладиться его произведениями. Да-да, кондитерские изделия герра Штойбера можно было с полным правом назвать произведениями искусства. Он сам создавал новые виды пирожных, тортов, украшал их шоколадными, сахарными и кремовыми фигурками, расписывал кремом торты так, что их можно было сразу отдавать в художественный музей. Порой детишкам было жалко есть то, что изображал гениальный кондитер на своих кондитерских изделиях.

Войдя в кондитерскую, Август остановился перед витриной. Он увидел столько самых разнообразных пирожных, тортов и видов мороженого, что сразу растерялся.

– Выбирай, – великодушно сказала бабушка. – Что ты хочешь?

Какие же эти взрослые примитивные люди! А если хочется сразу всего? Почему надо выбирать и нельзя попробовать всё? Август умоляюще-выжидательно смотрел на бабушку снизу вверх.

– Что молчишь? Выбирай!

– Я всё хочу, – скромно сказал мальчик.

Герр Штойбер улыбнулся. Это была наилучшая похвала для него. Он очень любил своё кафе, создавал его для таких вот благодарных посетителей. По стенам у него были развешаны картины из сказок братьев Гримм, а многие пирожные назывались по имени персонажей этих сказок.

Фрау Эльза взяла право выбора в свои руки. Она заказала ванильное мороженое с шоколадом себе и внуку, ещё ему пирожное – «Грёзы маленькой Гретхен» и чай, а себе напиток «Янтарная Балтика». Домой ей упаковали торт «Сказки венского леса», на котором кондитер изобразил лес с белочкой и птичками, в центре – поляну с медведями на поваленных деревьях, а также первые ноты гениального одноимённого вальса.

Они сели за столик под навесом на улице и стали, не торопясь, смаковать мороженое.

– Август, ты воспитанный мальчик, – сказала ему бабушка, – не шали за столом, на нас люди смотрят.

Август старался изо всех сил быть воспитанным мальчиком. Конечно же, ему хотелось дать волю эмоциям, побегать, попрыгать, дёрнуть за косичку девчонку за соседним столиком, но приходилось держать себя в руках. С утра, между прочим!

– Скоро приедут мама и папа, – говорила ему фрау Эльза. – Надеюсь, они останутся до твоего дня рождения, который будет в августе. А в сентябре – у меня. Хоть бы Лаура никуда больше не уезжала, хоть бы осталась с нами!

После кондитерской они прошлись по берегу Балтийского моря. Волны ласково набегали на берег, стелясь им под ноги. Август старательно высматривал на берегу кусочки янтаря. Фрау Эльза рассказывала ему, что когда она была маленькой девочкой, такой, как он сейчас, она ходила с соседским мальчишкой искать янтарь на берегу моря. Она мечтала иметь ожерелье из кусочков янтаря, но только найденного собственными руками, а не купленного в магазине. Зная об этом, Август хотел сделать бабушке подарок: найти янтарь, чтоб она себе сделала если не бусы, то хотя бы колечко, ведь сама она тогда так и не нашла настоящего янтаря.

– Когда я вырасту, – сказал Август, – я найду тебе много-много янтаря. У тебя будет всё в янтаре!

– Спасибо, мой мальчик! – фрау Эльза прижала его к себе и поцеловала в макушку.

Они ещё долго ходили вдоль моря, слушая крики чаек. Август брал округлую, омытую морем морскую гальку и бросал в воду. Когда-то папа ему показывал, как можно бросать камушки, чтоб они несколько раз прыгали по воде. Но пока у Августа не получалось. Ничего, скоро папа приедет и научит!

* * *

В субботу они встречали Лауру и Пауля на городском вокзале. Величественное здание из стекла и камня, почему-то напоминающее фрау Эльзе с её богатым творческим воображением раскрывающийся цветок лотоса, – это и был вокзал, куда Август приходил встречать и провожать родителей. На перроне уже собрались встречающие. Фрау Эльза крепко держала мальчика за руку, чтоб не потерять его, и уверенно продвигалась сквозь толпу. Август семенил за ней, сам же он вовсе не желал так быстро идти, ему хотелось подольше постоять возле паровоза и получше рассмотреть его. Поэтому ноги его шли вперёд, а голова была повёрнута назад – туда, где стоял, отфыркиваясь белым дымом, красавец-исполин паровоз. У Августа было две больших любви: самолёты и поезда. Он никак не мог решить, кем ему стать: лётчиком или машинистом. Вот сейчас он увидел поезд и решил, что будет машинистом. (А когда, запрокинув голову, смотрел в небо на самолёты, ничуть не сомневался, что станет лётчиком).

Вот так, идя вперёд с повёрнутой назад головой, он не заметил, как уткнулся во что-то мягкое. И только запах – дыма, лекарств, полевых госпиталей, эшелонов с ранеными – это был запах мамы. Он обеими руками обнял её и посмотрел вверх. Стройная, невысокого роста, Лаура была похожа на девочку-подростка. Она обнимала поочерёдно то сына, то мать, пытаясь сразу обоих взять в объятия.

– А где Пауль? – спросила фрау Эльза.

– Его не отпустили, – ответила Лаура. – Не разрешили сразу двум военным врачам покинуть госпиталь.

Они приехали домой. Лаура приняла ванну и вышла оттуда в мягком белом пушистом домашнем халате и комнатных тапочках. И сразу перестала быть военным врачом, стала мамой и дочерью. Они сели за стол и долго говорили, забывая о еде, обо всём на свете. Лаура расспрашивала, как они тут без неё жили, рассказывала, как она там, далеко, на Восточном фронте, лечит своих раненых – солдат вермахта. Фрау Эльза качала головой, не представляя, как её хрупкая дочь ставит на ноги сотни, а то и тысячи немецких военных.

– Говорят, там местное население совсем дикое, – сказала она.

– Люди как люди, – пожала плечами Лаура. – Везде люди живут.

Вечером, уложив спать Августа, мать и дочь ещё долго разговаривали.

– Я приехала на десять дней, – сказала Лаура, – а потом снова – к операционному столу.

– Как же так! – воскликнула фрау Эльза. – В августе у твоего сына первый юбилей в жизни – пять лет, а тебя не будет с ним?! А в сентябре у меня настоящий юбилей, а потом бенефис в театре. Я думала, что моя семья будет сидеть в первом ряду в полном составе на бенефисе. Я уже заказала пять концертных платьев – шикарных, роскошных, и одно – на банкет после бенефиса. Неужели вы не приедете?!

– Не забывай, что мы всего лишь солдаты фюрера. Но на твой бенефис мы обязательно приедем. К счастью, ты очень известная певица, тебя многие знают и любят, поэтому наше командование, зная, что я – твоя дочь, непременно нас отпустит на твой юбилей.

– Лаура, Лаура, – качала головой фрау Эльза. – И почему ты не стала музыкантом? У тебя прекрасные данные для этого. Ты замечательно играла на скрипке, могла бы сейчас сидеть в оркестре в нашем театре, а не ходить в пропахшей лекарствами военной форме.

– Мама! Мы не воюем, мы спасаем жизни, а это гораздо важнее музыки!

– Дочь моя! Искусство вечно! Меняются правительства, общественные формации, а искусство неизменно живёт. Оно лечит заблудшие души; служить искусству – вот высшее предназначение на земле. И мне дико видеть свою дочь в военной форме, я привыкла тебя видеть со скрипкой в руках.

– Хочешь знать правду? – устало спросила Лаура. – Именно потому, что ты меня заставляла заниматься скрипкой, я теперь ненавижу музыку.

– Да что ты такое говоришь! – всплеснула руками фрау Эльза. – Музыка – это святое!

– Да, я ненавижу музыку. И театр тоже, потому что я тебя никогда не видела, ты всё время была в театре, а на меня у тебя никогда не было времени.

– Ты не пошла в театр, ты стала врачом, но у тебя тоже нет времени на собственного ребёнка! – парировала фрау Эльза.

– Вот об этом я и хотела тебе сказать, – начала Лаура. – Я возьму Августа с собой, Пауль хочет его видеть, соскучился. А потом мы его привезём, когда приедем к тебе на бенефис.

– Дочь моя! – вновь всплеснула руками фрау Эльза. – Да в своём ли ты уме?! Брать ребёнка на войну – это же безумие!

– Мама, мы не на войне. Мы далеко от линии фронта, в глубоком тылу. Мы живём в прекрасном курортном городке в Крыму, так что наш сын прекрасно оздоровится там. У нас чудесный воздух, овощи, фрукты и даже тёплое море недалеко.

– Но в тылу жуткие партизаны!

– Успокойся, у нас их нет. Их в самом начале всех убрали. Так что в этом отношении у нас спокойно.

– Лаура, Лаура, – качала головой фрау Эльза. – Надеюсь, к отъезду ты передумаешь везти ребёнка с собой.

– Пауль хочет видеть сына, – ответила Лаура.

– Но вы же приедете ко мне на бенефис! Вот и увидит!

– Мама, я прошу тебя, не надо эмоций. Я же тебе объясняю: у нас там замечательная природа, Август отдохнёт там.

– А с кем же он будет, пока вы в операционной? – фрау Эльза поняла, что спорить с её хрупкой дочерью бесполезно.

– Найдётся добрая душа. Там ведь много людей работает в нашем госпитале. Да и мы не всегда одновременно в операционной находимся.

Фрау Эльза знала, что будет так, как решат родители. Но последний выпад всё же сделала.

– Пауль, видите ли, захотел! Да что ты вообще в нём нашла? Какой из него муж? Молчит всё время – зачем такой муж?

– А зачем мне болтун? – парировала Лаура. – Меня вполне устраивает мой муж.

– Вот он тебя и сбил с толку. Была бы сейчас рядом со мной. Так нет, на войну поехала. Сына бросили, поехали под пули. Ещё неизвестно, чем всё это кончится для нас, немцев.

– Мама, меня не интересует политика! Мне всё равно кто с кем и зачем воюет. Я – врач, я знаю, что я нужна там, где умирают люди – и я пошла туда. Мы спасаем человеческие жизни, а давать оценку действиям наших руководителей – это не моё дело.

– Ладно, спать пора. Какие планы на завтра? – перевела разговор фрау Эльза.

– Хочу к отцу сходить, – сказала Лаура.

– К отцу? – негодующе воскликнула фрау Эльза. Она давно была в разводе, маленькой Лауре было два года, когда они расстались. С тех пор они с бывшим мужем не виделись и слышать друг о друге не хотели. Что между ними произошло, не знала даже дочь, но в детстве тайком от матери она встречалась с отцом. Теперь, будучи взрослой, имея собственного ребёнка, она решила, что не стоит скрывать факт общения с отцом. Но ошиблась. Фрау Эльза не была готова к такому предательству.

– Ты пойдёшь к этому мерзавцу?! К этому негодяю?! Да как ты можешь так поступить со мной?

– Мама, прошу тебя, не надо. Он мой отец. К тому же, он известный адвокат, уважаемый в городе человек. Что вы там не поделили – не знаю, но я, как и все люди на земле, имею право на отца. И не надо мне навязывать своё мнение. Я уже взрослая и вправе сама решать, с кем мне общаться.

* * *

За время своего короткого отпуска Лаура дважды виделась с отцом. Первый раз она пошла одна, а в другой раз – с сыном. Герр Хорст Грюневальд, как всегда, был очень занят, работал с документами своих доверителей, поэтому мог уделить лишь несколько минут своего внимания. Его время стоило очень дорого.

– Я очень рад, что ты пришла, – сказал он дочери, когда она на следующий день после приезда пришла к отцу. – А где Август, почему ты его не взяла с собой? Ты же знаешь, хоть мы и живём в одном городе, твоя мать не даёт мне видеть внука.

– Хорошо, я приведу его, – ответила Лаура, польщённая тем, что её ребёнок интересует отца. – Как ты, как живёшь, как здоровье?

– Да у меня-то нормально. Ты же на войне, ты расскажи, как ты там, на войне, живёшь?

– Я далеко от войны. Мы в глубоком тылу. Спасаем наших солдат и офицеров. Работа как работа. Работаем так же, как и тут бы работали. Делаем операции, переливания крови, Вообщем, ставим на ноги солдат вермахта.

– Я горжусь тобой, дочь. Ты так обыденно говоришь о том, что нам здесь, не знающим, что такое Восточный фронт и Россия, может показаться, что там действительно всё прекрасно, безоблачно и безобидно.

Они обнялись. Адвокат спешил к клиенту, поэтому они попрощались. В следующий раз Лаура пришла не одна. Её отец очень обрадовался, увидев внука.

– А вот и продолжатель моего дела! Будешь адвокатом? Хочешь работать в этом кабинете? – тискал он в объятиях маленького Августа. Смущённый мальчик не сопротивлялся и кивал головой.

– Доктор Август Линде, мой наследник! Звучит! Я завещаю тебе свою контору.

И опять заторопился к очередному клиенту. Они обнялись на прощание.

– Я горжусь своей дочерью, – сказал герр Грюневальд. – Никогда не думал, что ты такая стойкая, что пойдёшь в самое пекло и будешь вытаскивать людей с того света. Все мои знакомые знают об этом и восхищаются тобой!

И всё же, расставаясь, оба чувствовали, что они так много не сказали друг другу…

Потом Лаура с сыном навестили родителей Пауля. Это была очень богатая семья, они владели несколькими текстильными предприятиями, большинство из которых сейчас работало для фронта: выпускали ткани для солдатской формы и офицерских мундиров. У них было три сына, все они находились на Восточном фронте. Хотя, точнее сказать, теперь один Пауль, средний сын, был на Востоке. Фотографии старшего Вальтера, отца двух детей, и младшего Курта, совсем ещё юного мальчика, уже стояли в траурных рамках.

Фрау Ангела и герр Вильгельм Линде встретили Лауру и Августа сдержанно. Нет, безусловно, они обрадовались, увидя невестку и внука, но не тот момент был, чтоб бурно проявлять свою радость. Фрау Ангела, уже отплакавшая своё горе, прижала к себе Лауру и маленького Августа. Она не снимала чёрного платья.

– Хорошо, что пришла, Лаура, – сказала она. – Как наш Пауль?

– Он оперирует. Его не отпустили из госпиталя, работы много. Мы приедем вместе в сентябре на юбилей моей мамы.

Они сели вместе обедать в просторной столовой, где за большим обеденным столом было так много пустых мест…

В беседе её расспрашивали о России, о госпитале, о местных жителях и вообще о войне. Герр Вильгельм сказал, что у него остался один сын и ему бы следовало вернуться в Германию, ведь кому-то надо унаследовать текстильную империю.

– Но Пауль – врач, – робко возразила Лаура. – Он не раз мне говорил, что ничего не понимает в бизнесе и экономике, поэтому не собирается заниматься семейным бизнесом.

– Неважно, что говорил Пауль, – резко ответил Вильгельм Линде. – У меня из трёх сыновей остался один. Он должен принять дело, ведь больше некому.

Помолчав, он продолжил:

– Да, я готовил для этого Вальтера. Но Вальтера нет. И Курта нет. Есть только Пауль, он обязан вести семейное дело.

Август, следивший за разговором, понял, что речь идёт о его папе, которого принуждают делать что-то такое, чего он не хочет. И сын понял, что должен постоять за отца.

– Я займусь семейным делом, – серьёзно сказал маленький мальчик. – Я стану вашим помощником и буду управлять фабриками.

* * *

Десятидневный отпуск пролетел незаметно. И вот они снова на вокзале у пышущего паром паровоза, отфыркивающегося во все стороны. Август в специально сшитом для этого случая костюмчике – курточке и штанишках до колен, как носят все немецкие мальчики, стоял на перроне, прощаясь с бабушками, дедушкой, тётей, кузенами. Все его целовали, тискали, желали скорейшего возвращения, высказывались Лауре о том, что это чистое безумие – брать с собой ребёнка.

Август мало вникал в разговоры взрослых. Ему хотелось поскорее зайти в вагон и поехать путешествовать, ведь он мечтал стать машинистом. Тем более что в конце путешествия его ждёт папа, с которым они очень хотят друг друга увидеть. Август беспокойно посматривал в сторону вагона и рассеянно слушал пожелания родственников. Наконец, проводник стал торопить отъезжающих, прося их занять свои места. Тут начались прощальные слёзы, объятия и поцелуи.

Фрау Эльза обняла внука, поцеловала его, стесняющегося бабушкиных ласк, и вдруг на какой-то миг ей почудилось, что она видит его в последний раз. Она крепко прижимала его к себе, а ей казалось, что объятия её пусты, будто она обнимает воздух и там никого нет… Да нет же, вот он, живой и здоровый, её маленький улыбающийся крепыш Август. Она тут же прогнала от себя это наваждение.

Лаура с сыном вошли в вагон. Поезд тронулся, и перрон с провожающими стал отставать, уходить назад, вскоре вообще исчез. Поезд пошёл на восток.

А провожающие ещё долго стояли на перроне, глядя вслед удаляющемуся пассажирскому составу…

* * *

Август быстро освоился на новом месте. Ему всё было интересно. Любознательному мальчишке всё хотелось самому рассмотреть, попробовать, потрогать. Правда, ему не разрешалось выходить за пределы госпитального городка во избежание каких-либо неприятностей и неожиданностей. Поэтому он всегда находился на территории госпиталя. Пока родители были в операционной, он ходил то на больничную кухню, где ему всегда перепадало что-нибудь вкусненькое, то бродил по аллеям, глядя, как раненые после операций и лечения заново учатся ходить, то следил за жизнью насекомых. Он нашёл муравейники и смотрел, как муравьишки собирают себе пропитание на зиму. Они тащили домой разные крошки и травинки. Август приносил с кухни кусочки хлеба или сахара и подкладывал им. Сбегалось множество муравьёв, они выползали из муравейника, облепляли неожиданно свалившийся на них подарок, и вскоре от него не оставалось ничего – всё было перенесено в подземные закрома. Ещё Август проводил такие эксперименты: брал муравья из одного муравейника и запускал его в другой. К нему сразу же сбегались «местные», а он со всех ног бросался наутёк. Август травинкой возвращал его, не давая сбежать. Но хозяева не соглашались с таким вторжением, нападали на пришельца, а он вновь спасался бегством…

Очень нравились Августу стрекозы. Их было много, они летали везде, часто садились на садовые цветы на клумбах и цветниках и на бельевые верёвки. Они сидели, гордо расправив крылышки в разные стороны, но едва он приближался к ним, они, словно прислушиваясь, опускали их ниже и ниже и, как только он протягивал руку, они неожиданно взлетали. А если удавалось поймать стрекозу, Август, держа её за крылья, давал ей палец другой руки. Та вцеплялась в него всеми своими лапками и пыталась его при этом укусить. Были видны её маленькие челюсти, которыми она хватала его за палец. Август смеялся от щекотки и выпускал пленницу. Стрекоза, распрямив крылья, улетала высоко в небо. Обычно стрекозы были жёлтенькими, но изредка попадались и красные, они назывались пожарниками. Августу лишь раз удалось поймать «пожарника». А ещё он видел больших, почти гигантских стрекоз, они появлялись только вечером, и поймать их было невозможно. Были и мелкие, вовсе не стрекозы, но похожие на них, очень тоненькие, миниатюрные, их называли иголочками. Крылышки у них были совсем узенькие, ему страшно было покалечить это существо, поэтому Август не ловил «иголочек», а только смотрел на них.

А ещё кузнечики, божьи коровки…

Так летели дни. Изредка, когда у родителей выпадало свободное время, они ездили к морю. Тёплое летнее море – вовсе не то, холодное, на берегу которого вырос Август. Здесь можно было бултыхаться в воде хоть целый день – и не замёрзнуть. Он плавал, нырял, плескался, солёная морская вода попадала в рот, нос, уши – но Август был счастлив. Море, солнце, песок, рядом мама и папа – что ещё надо ребёнку? Бронзовый морской загар ровным слоем лёг на его тело. А морская вода была так чиста и прозрачна, что Август, заходя в море, видел дно и свои ноги, идущие по нему…

Но эти праздники – поездки на море – были не так часты. Обычными были будни. Операции, стоны раненых, кровавые бинты… Особенно страшно было, когда приходил санитарный эшелон и привозил новых раненых. Август убегал, прятался и только изредка выглядывал в больничный двор, где принимали раненых. Он не хотел видеть мучений, не понимал, за что страдают эти люди, почему взрослые мужчины кричат от боли. Зачем всё это? Неужели нельзя жить без этого?…

С приходом санитарных эшелонов с фронта военные хирурги сутками не выходили из операционной. Лаура Линде была особенным хирургом. Годы занятий ненавистной скрипкой не прошли даром: у неё развилась необыкновенная чувствительность кончиков пальцев, что давало ей возможность выполнять на операционном столе самую ювелирно тонкую работу. Ей поручали самых тяжёлых и почти безнадёжных больных. Своими тонкими, чувствительными пальчиками она могла проникнуть туда, куда её коллеги-мужчины не смогли бы добраться. И зашивала раны искусно, оставляя минимальные рубцы.

– Штопать ты у нас мастерица, – говорили ей врачи госпиталя, все они были мужчинами, но признавали, что Лауре подвластно в их ремесле то, чего не достичь им.

Медсёстрами в их госпитале работали не только немки, но и местные жительницы – крымские татарки. Август боялся этих черноволосых женщин, гортанно перекликавшихся между собой на непонятном ему языке. Особенно ему становилось страшно, когда он ловил на себе их взгляд. Видя, что его бесцеремонно рассматривают, он старался исчезнуть. Ему было не по себе под прицелом чёрных глаз.

Август постоянно находился среди взрослых. Детей в их госпитале не было, а выходить за его пределы ему строго воспрещалось. Конечно же, ему очень хотелось побывать там, куда ему было нельзя. Но добропорядочный немецкий мальчик не мог ослушаться старших. Поэтому, постоянно находясь среди взрослых, он поневоле становился слушателем и свидетелем их разговоров и ссор. Самое неприятное, что стали ссориться его родители. Его отец, Пауль, обычно молчаливый и сосредоточенный на своей профессии, стал упрекать жену Лауру в том, что ей оказывает знаки внимания их общий коллега Дитер Мюллер.

– Почему ты стояла с ним у окна? О чём вы говорили? Почему ты смеялась вместе с ним? – не обращая внимания на присутствующего рядом сына, выговаривал он жене.

– Пауль, что у тебя на уме? О чём ты сам себе нафантазировал? Мы вышли после тяжёлой операции, надо было отвлечься, расслабиться, вот он мне и рассказал несколько анекдотов, а потом – снова в операционную.

– Я видел, как он на тебя смотрел! Не отпирайся, он подбивает к тебе клинья! Почему ты его не гонишь, а строишь ему глазки?

– Пауль! Очнись! Вспомни, где мы находимся, вспомни, что идёт война. О чём ты говоришь?

– Вот именно, идёт война, рядом твой муж и твой сын, а ты на глазах у них флиртуешь с другим мужчиной.

– Тебе не стыдно при ребёнке говорить такие вещи? – вырвалось у Лауры.

– Но тебе же не стыдно флиртовать при ребёнке!

Лаура ответила ему звонкой пощёчиной и ушла, уведя за руку Августа. Ему очень не нравилось, что родители ругаются. Но что он мог сделать?

В госпитале катастрофически не хватало крови. Почти каждому раненому требовалось переливание, а крови не было. Случалось, Лаура или другие хирурги сами ложились под систему для прямого переливания крови. Отдав свою кровь, они вновь становились к операционному столу. Но проблема отсутствия крови не только не исчерпывалась, она нарастала с каждым днём. Такая же проблема, очевидно, была и в других немецких госпиталях, поэтому этот вопрос решался глобально на очень высоком уровне. Первоначально пришёл приказ брать кровь у евреев: всё равно их расстреливают, чего добру пропадать, ещё и пули на них тратить. Но потом приехал оберштурмбанфюрер Кирш с личным распоряжением фюрера: не портить великую арийскую расу еврейской кровью. Кирш собрал весь медперсонал госпиталя на беседу. Август, который играл машинками на подоконнике актового зала школы, где располагался госпиталь, спрятался за штору. Он боялся этого всегда злого Кирша, который никогда не улыбался, но разговаривал приказным тоном, не терпящим возражений.

– Господа хирурги! Я привёз вам личное распоряжение нашего великого фюрера. Он нашёл выход из сложившейся ситуации. Наш фюрер, как всегда, мудр и прозорлив. Отныне вы будете брать кровь у советских военнопленных. Мы будем вам поставлять раненых и военнопленных, а вы будете брать у них кровь всю без остатка.

– Герр оберштурмбанфюрер! – Лаура первая подала голос после всеобщего молчания. – Вы, очевидно, забываете, что перед вами врачи, а не убийцы. Суть нашей профессии состоит в том, чтобы возвращать людей к жизни, а не отнимать её. Ни у кого из нас не поднимется рука лишить людей жизни.

Кирш смерил её презрительным взглядом и произнёс:

– Вот глупая баба! Займитесь-ка лучше тем, для чего вы предназначены: церковь, кухня, дети, платья. И не лезьте в мужские дела. Мы без вас решим свои проблемы, – и он повернулся к мужской части сотрудников госпиталя.

Но каждый из них ответил категорическим отказом. Немецкие врачи не хотели выкачивать кровь из советских военнопленных. Кирш старался не показывать, что теряет самообладание, но это было видно.

– Это что, бунт?! Вы отказываетесь выполнять приказ фюрера? Вы давали присягу нашему великому фюреру!

– Мы давали клятву Гиппократа, – возразила Лаура. – Мы не имеем права убивать.

Кирш где-то слышал это имя, но не мог вспомнить, кто это, где он служит и какое у него звание. Поэтому он благоразумно промолчал при упоминании о Гиппократе. А вдруг он на самом верху?…

В зал осторожно вошли опоздавшие. Это были местные жительницы, работавшие на немцев, которые задержались на дежурстве. Пришедшие долго не могли понять, из-за чего разгорелся такой сыр-бор.

– За невыполнение приказа фюрера я имею право вас расстрелять! – Кирш похлопал по кобуре у пояса.

– Вы можете нас расстрелять, но вы не можете заставить нас совершать убийства, какой бы великой целью это не оправдывалось, – твёрдо сказала Лаура. Её поддержали Пауль, Дитер Мюллер и другие врачи госпиталя. Кирш стоял перед ними и не знал, что делать. Неужели придётся расстреливать?…

Спасение пришло неожиданно. Опоздавшие черноволосые женщины, разобравшись наконец с проблемой, вышли вперёд.

– О чём речь? Мы готовы брать кровь у советских военнопленных.

С тех пор Август видел, как приходили машины с ранеными и военнопленными, а потом с заднего хода госпиталя грузовики вывозили бездыханные тела. Немецкие сотрудники, до этого благосклонно относившиеся к своим черноглазым помощницам, с этих пор стали избегать их.

* * *

Оберштурмбанфюрер Кирш, оставшийся следить за обстановкой, невзлюбил Лауру. Когда Август попадался ему на пути, он разражался грубой бранью и кричал, что пристрелит пащёнка, если тот будет болтаться у него под ногами.

– Развели детский сад! – кричал он. – Заберите его, а то пристрелю или растопчу!

Лаура считала дни, когда им удастся уехать на юбилей матери и оставить там ребёнка. Но она не знала, какого врага приобрела в лице Кирша. Когда формировался очередной эшелон на фронт за ранеными, Кирш приказал Лауре отправляться туда.

– И выродка своего не забудьте взять с собой, – с явным удовольствием говорил он.

Пауль не мог остаться в стороне, он изъявил желание отправиться с семьёй на фронт. Тем более что Дитер Мюллер тоже был в составе бригады врачей.

Так они отправились в санитарном эшелоне на фронт. Пока ехали туда, вагоны были пусты и военные врачи занимались, кто чем мог. Для них это был отдых от каждодневных стояний у операционного стола. Пауль не отходил от любимой жены, а Августом занимался Дитер. Он учил его делать из бумаги разные фигурки, показывал фокусы и рассказывал про Ундину и Лореляй. За окном мелькали разрушенные города и сёла и живописные пейзажи. Август с интересом всматривался в окно. Ему нравилось наблюдать за жизнью чужой страны. А Лаура изучала график движения эшелона, чтобы успеть вернуться в Джанкой и потом поехать к матери.

– Вообще-то, мы успеваем к ней на юбилей. Если не попадём под обстрел или бомбёжку, если не будет никаких непредвиденных ситуаций, мы приедем назад вовремя. И сразу поедем в Германию, – говорила она.

– Как бы Кирш не испортил нам всего. Вдруг он откажет нам в отпуске? – предположил Пауль.

– Ради того, чтоб я отвезла Августа, он нас отпустит, – сказала Лаура, до конца не веря в правоту своих слов.

– А ради того, чтоб досадить тебе, он может отменить наш отпуск, – ответил Пауль. У него было больше уверенности в своих словах, чем у Лауры. Впрочем, всё равно они надеялись на лучшее: ведь их сентябрьский отпуск был заранее утверждён начальством.

Прибыв к линии фронта, они стали принимать раненых. В вагоны заносили искалеченных людей. Вскоре все вагоны заполнились стонущими, в окровавленных бинтах солдатами и офицерами. Каждому из них требовалась помощь. Кому-то операция, кому-то ампутация… Кто-то кричал, кто-то стонал, кто-то мужественно переносил боль. Для врачей был непочатый край работы. Август остался предоставленным самому себе. В купе проводника он скромно сидел у окна и смотрел на проносившиеся мимо него леса и поля. И вдруг вокруг поезда стало всё взрываться, огромные массы земли взлетали в воздух, с верхних полок падали раненые. От взрывной волны вылетело оконное стекло и, полоснув Августа по лбу, разбилось вдребезги и разлетелось по полу. Мальчик ойкнул, приложил ладошку ко лбу, а потом посмотрел на неё – она была в крови. Кровь стала заливать его костюмчик. Август испугался не на шутку, даже заплакал, но потом вспомнил, что рядом с ним люди с ещё более страшными ранами и замолчал.

Эшелон всё также нёсся дальше, не останавливаясь. В вагон пришёл Дитер Мюллер, он стал помогать поднимать на вторую полку упавших раненых, попутно выясняя, кому нужна помощь, кто пострадал от взрывов. Заглянув в купе, доктор Мюллер обомлел: маленький Август, весь в крови, смотрел на него испуганными глазами. Он не плакал. Вокруг лежали осколки битого стекла, а в разбитое окно врывался ветер.

– Что с тобой? – доктор Мюллер стал осматривать малыша. Пока его родители спасают жизнь другим людям, доктор Мюллер должен помочь Августу. Убедившись, что у него на лбу всего лишь неглубокий порез от пролетевшего по касательной стекла, он промыл и обработал рану, наложил повязку.

– Теперь переодеться надо, – сказал он. – У тебя есть другая одежда?

Август кивнул, хотя это оказалось больно. Дитер нашёл другой костюмчик, переодел его, окровавленную одежду забрал.

Лаура и Пауль лишь через несколько часов, завершив операцию, смогли вырваться к сыну. Увидев забинтованную голову мальчика, Лаура прижала его к себе: «Прости меня, мой малыш…»

– Мы на войне, – выдавил из себя Пауль. На нём лица не было, когда он смотрел на сына.

Чем дальше они отъезжали от линии фронта, тем становилось спокойнее. Бомбёжек и обстрелов не было. Правда, существовала вероятность вылазки партизан, об их коварстве все знали. Они могли подложить взрывчатку под железнодорожное полотно. Но пока такого не случалось. Настроение поднималось: до Джанкоя оставалось несколько часов пути. Рано утром они должны прибыть в пункт назначения. Лаура уже предвкушала радость от поездки на родину, но одна мысль её пугала: как она покажет матери Августа с забинтованной головой? Фрау Эльза, конечно же, строго отчитает Лауру за то, что подвергла мальчика смертельной опасности. Но она же не предполагала, что их пошлют на фронт…

Колёса мерно стучали. Они всё ближе и ближе к месту назначения. Лаура, дежурившая ночью, обходила больных, проверяя, не нужна ли кому-то из них её помощь. Остальные хирурги спали. За время поездки все приучились спать в одежде, ведь во всякий момент могла случиться любая неожиданность. Лаура, проходя по полутёмным, с приглушённым светом вагонам, смотрела на спящих раненых и думала, что уже следующей ночью она будет спать по-человечески: снимет военную форму, наденет чистое бельё, свежую ночную рубашку, впитавшую в себя аромат крымского воздуха, ведь она после стирки сушилась на улице…

Эшелон стремительно нёсся в ночи вперёд. Машинисты тоже ждали конца пути: устали в дороге. Впрочем, усталость не мешала им вести свою махину на большой скорости. Последние часы, последние километры…

Успел ли машинист увидеть, что рельсы впереди раскурочены партизанами? Впрочем, это не имеет уже никакого значения – никто бы не сумел так быстро остановить состав. На полном ходу они пронеслись через разобранные рельсы…

Август спросонья не понял, куда он летит. Какая-то сила вышвырнула его из вагона. Очутившись на твёрдой земле, он широко раскрытыми глазами смотрел на происходящее. Вагоны наезжали друг на друга, вставали дыбом, из окон сыпались люди в окровавленных бинтах… Всё вокруг горело, взрывалось, освещая ярким светом местность, люди кричали, стонали, молили о помощи… Август смотрел на происходящее. Вокруг не было ни мамы, ни папы. Стало так страшно, так жутко…

– А-а-а!.. – закричал Август и побежал подальше от страшного места. Он бежал, не разбирая дороги, вперёд и вперёд, дальше и дальше, бежал долго, пока не выбился из сил и не упал…

* * *

Лошадка медленно шла по дороге, везя за собой телегу. Седоки не подгоняли её. Спешить им было некуда. Они сидели на телеге, понурив головы. Теперь им было всё равно, куда и зачем ехать. После трагической потери их жизнь остановилась.

Пантелей Прокофьевич и Катерина Савельевна жили дружно. Он был сапожником в Джанкое, латал обувку всему городку. Супруга его работала в столовой, кормила рабочий люд. Жили в маленьком домике на окраине Джанкоя. Всё было бы хорошо в их жизни, да вот только детишек Бог не давал. Годы шли, а их домишко всё не оглашался звонким детским смехом. Катерина молилась Богу, вымаливая у него ребёночка. Казалось, их не слышали там, наверху. И когда они уже смирились и готовы были прожить остаток жизни без наследников, Господь смилостивился над ними: послал им долгожданного сыночка Петеньку. Счастью их не было предела. Петруша был красивеньким, умненьким, смышлёным мальчиком. Родители не могли нарадоваться на своё дитя.

С приходом оккупантов жизнь стала сложнее. С продуктами было туговато. Поразмыслив, они решили поехать в село Ивановку, на свою родину. Там они оба родились, там были похоронены их родители и там остался Пантелею Прокофьевичу родительский дом. Колхозы немцы разогнали, свободной земли было много и можно было кое-что посадить и к осени собрать хороший урожай, чтоб не голодать зимой. Все втроём они отправились в село. Пока родители занимались своими делами, Петя бегал с местными ребятишками. Однажды, придя домой под вечер, родители обнаружили, что Петя заболел. Он весь горел от высокой температуры, но его при этом знобило, очень болела голова. Они кинулись к фельдшеру, но он уехал в другое село к роженице. Там были тяжёлые роды, сразу двойня. Весь следующий день они ждали возвращения фельдшера, пытаясь помочь ребёнку народными методами. Но ему становилось хуже и хуже, он терял сознание, а когда приходил в себя, то никого не узнавал, бредил. К полуночи он угас. Так они потеряли своего единственного сына 4,5 лет от роду. Они даже роптать не смели: Бог дал – Бог взял. Похоронили его и возвращались в Джанкой. Тяжело им было оставаться там, где умер их ребёнок, которого они вымолили у Господа. Кое-что из урожая они успели снять и везли с собой на телеге, остальное оставили на грядках и в поле. Не до того им было.

И ехали они теперь, думая о своём золотом мальчике. Ещё недавно он был с ними рядом… Они затемно отбыли из родного села, чтоб никого не встретить, ни с кем не разговаривать, не отвечать ни на чьи любопытные расспросы. Вот так, не поднимая головы, и возвращались они в опустевший теперь родной дом. С отчаянием они представляли, как они вернутся домой, как пройдут по пустым комнатам, как гулкое эхо будет звучать там, где ещё недавно звенел голосок их Петеньки…

Неожиданно Пантелей Прокофьевич поднял голову и охнул. Перед глазами встала жуткая картина: сошедший с рельс состав и огромное количество трупов.

– Кать, глянь, – вывел он жену из задумчивости, – похоже, тут случилась железнодорожная катастрофа.

Они остановили лошадку и пошли к месту происшествия. Не было сомнений в том, что это был санитарный эшелон.

– Немчура, – сказал Пантелей Прокофьевич.

Да, это были немцы. На огромной площади лежали деформированные, искорёженные вагоны, окровавленные, перебинтованные люди. Никто не подавал признаков жизни. Похоже, немцы ещё не знали об аварии, никого из них не было на месте происшествия. Пантелей Прокофьевич и Катерина Савельевна были здесь первыми. Они обходили ряды погибших, высматривая среди них живых. У них не было ненависти к оккупантам и злорадства, что, мол, получили по заслугам. Похоронив единственного сына, они пережили такую боль, которая не уходила и вряд ли когда-нибудь уйдёт. И эта боль превратилась в сострадание, когда они увидели место страшной катастрофы. Вокруг лежали люди с жуткими увечьями, обгоревшие, в крови, в кровавых бинтах. Да, смерть у них была ужасная. Где-то внутри шевельнулось: «Мы же их сюда не звали…» и пропало. Они остановились над совсем молодой девушкой. Она, в отличие от других не была перебинтована, на ней была военная форма. Огонь и вздыбленные, взбесившиеся вагоны не повредили её тела. Казалось, она спит и вот-вот откроет глаза. Пантелей Прокофьевич убрал ей чёлку со лба и даже взял её за руку, чтоб проверить, жива ли она.

– Жаль её, – сказал он, опустив её безвольно упавшую руку, – молоденькая совсем…

Это была Лаура…

– Наверное, она у них была врачом, – предположила Катерина Савельевна. – Не похоже, чтоб она была ранена. Ладно, Пантелей, пойдём, мы тут уже ничем не поможем…

Ещё раз окинув взглядом бездыханные тела, они вернулись к своей телеге и продолжили путь. Каждый думал о том, сколько ещё родителей теперь получат известия о смерти своих детей. И родители этой девушки, юного военврача… Где-то в далёкой Германии матери и отцы получат страшные бумажки и зарыдают, заголосят, узнав, что потеряли своих дорогих и любимых…

Их кобылка мерно перебирала ногами, телега шла по дороге, иногда подпрыгивая на ухабах. Катерина Савельевна углубилась в свои мысли. Она даже не сразу заметила, что они остановились.

– Чего стоим, Пантюша? – встрепенулась она, очнувшись от своих мыслей.

Муж показал рукой в кусты.

– Кажись, мальчонка, – сказал он.

Приглядевшись, она тоже увидела маленького мальчика, свернувшегося клубочком в кустах. Похоже, он спал. Они подошли ближе. Голова его была перебинтована, сквозь слой бинтов проступала кровь. Переглянувшись, они наклонились к нему. Пантелей Прокофьевич тронул его за плечо. Мальчик проснулся, открыл глаза и, увидев над собой незнакомых людей, в ужасе отпрянул. Супруги тоже застыли от неожиданности: этот найдёныш был точной копией их умершего сына Петеньки. Поразительное внешнее сходство!

– Was ist los? Was ist los? – повторял тот, ожидая, очевидно, чего-то плохого.

– Да он немчонок! – воскликнул Пантелей Прокофьевич.

Когда он протянул к нему руку, мальчик стал пятиться, отталкиваясь пятками.

– Nein! Nein! Nein!

– Видать, он из того эшелона, – сказала Катерина Савельевна. – Но там все погибли! Он здесь один, может, там были его родители? – предположила она. Увиденная картина крушения поезда не оставляла сомнений: мальчик остался сиротой. Видя, что он только пятится, но не встаёт во весь рост и не убегает, она решительно склонилась над ним и взяла его на руки.

– Не бойся, маленький, мы тебя не обидим, – гладя его по голове, она обернулась к мужу: – Малец-то пропадёт здесь.

Тот кивнул в ответ, понимая, что она имеет в виду. Продолжая его гладить, она направилась к телеге и ласково приговаривала:

– Ты теперь наш сыночек. Мы тебя будем любить. Ты – наше золотко, наше дитятко! Ты – наше счастье! Господь услышал нас и послал нам тебя.

Пантелей Прокофьевич хотел помочь жене и взять мальчика, но она не отдала, а только крепче прижала его к себе. Август притих в её объятиях. Его давно уже никто не носил на руках, ведь он был уже большим мальчиком. Он не понимал, что ему говорят на незнакомом языке, но по интонации чувствовал, что эти люди не желают ему зла.

Усадив его на телегу, женщина продолжала его гладить по голове и по спине.

– Не бойся, ничего не бойся. Дитятко наше! Сыночек ты наш! Мы для тебя всё-всё сделаем, чего только ты захочешь! – иногда она забывала, что это чей-то чужой мальчик, чей-то сын, думая, что перед ней её Петенька. Она прижимала его к себе, покрывала поцелуями его щёки, макушку и маленькие ручонки. Потом вспоминала, что её Петя умер, а это – другой мальчик, – и снова крепко обнимала его и расцеловывала. Ведь не зря этот ребёнок появился на их пути (да ещё и точная копия Петруши) – это провидение Господне. А потому и беречь его надо особо. Такой неожиданный подарок им с мужем после смерти единственного сына! А если бы они не поехали именно сегодня домой, у них не было бы этого мальчика. Они бы его не встретили и остались бы до конца своих дней бездетными. Катерина Савельевна снова крепко обняла найдёныша, поцеловала в макушку, взъерошила ему волосы. Потом, вспомнив, что соловья баснями не кормят, порылась в мешках, достала спелый, сочный персик, отёрла его подолом и дала мальчику.

– Зачем даёшь ему немытое? – буркнул муж. – А если заболеет?

– Да он же голодный! – она с умилением наблюдала, как мальчик сосредоточенно ест персик. Он ел с удовольствием и тщательно обгрыз косточку.

– Как зовут-то тебя? – обернулся к нему Пантелей Прокофьевич.

– Как тебя зовут? – повторила Катерина Савельевна. Мальчик молчал. Он не понимал, о чём его спрашивают, только тревожно смотрел на них голубыми глазами.

– Теперь ты Петя, – сказала она. Показала на него, – ты Петя, – показала на себя, – я мама, – показала на мужа, – это папа.

И вновь повторила:

– Ты – Петя.

Так Август стал Петей. Август Линде стал Петром Пантелеевичем Семешко.

* * *

Приехав домой, Пантелей Прокофьевич строго-настрого наказал жене, чтоб до тех пор, пока Петя не выучится говорить по-русски свободно, без акцента, на улицу его не выпускать.

– Они быстро схватывают в этом возрасте, – сказал он. – Главное, чтоб свой язык забыл. А то неприятностей не оберёшься.

Его долго никуда не выпускали из дома. Он учился русскому языку. Любопытным соседям говорили, что мальчик хворает.

И постоянно ему повторяли одно и то же:

– Забудь, всё забудь. Всё, что было с тобой раньше – забудь. Ничего до нас у тебя не было.

Супруги Семешко боялись, что немецкое происхождение их приёмного сына, которого они выдавали за своего, может повредить в будущем и ему самому и им тоже – за сокрытие правды. Ведь немцы скоро уйдут – ни у кого в этом не было сомнений.

– Забудь, забудь, забудь…

И ещё отец предупреждал свою жену, Катерину Савельевну:

– Гляди, чтоб он с немцами не якшался. Услышит немецкую речь, вспомнит язык и все наши усилия пойдут прахом. А то и нас вздёрнут на виселицу – зачем немчонка себе взяли?…

И вновь звучало для Августа-Пети по вечерам при мерцающем свете свечи:

– Забудь, забудь, забудь…

* * *

Фрау Эльза очень переживала. День бенефиса приближался, а известий от дочери не было никаких. Она ждала телеграмму с сообщением, когда ей встречать их, но почтальон обходил её дом стороной.

Накануне бенефиса она вернулась из театра с последней репетиции и домработница Ульрика сообщила ей:

– Фрау Эльза, вам письмо из Джанкоя.

Фрау Эльза жадно схватила его, не обратив внимания на то, что адрес написан незнакомым почерком. Она читала и перечитывала письмо и никак не могла понять, о чём идёт речь. Смысл написанного ускользал от неё. Она ждала, что дочь пишет о приезде домой. Она искала глазами, где написана дата возвращения, но её в письме не было. Вместо этого в письме было что-то другое, чего она никак не могла понять. Буквы разбегались перед её глазами в разные стороны, и фрау Эльза не могла их собрать воедино и выстроить в стройные ряды. Наконец, наверное, после сотой попытки она смогла сосредоточиться и прочитала: «Уважаемая фрау Эльза! С глубоким прискорбием сообщаем Вам, что Ваша дочь Лаура Линде, её муж Пауль Линде и сын Август Линде погибли при крушении санитарного поезда. Перед проходом железнодорожного состава партизаны разобрали рельсы.

Ваша дочь и её муж были образцом служения своему делу, нашему фюреру и великой Германии. Они спасли тысячи жизней солдат и офицеров вермахта. Вы можете гордиться своей дочерью. Мы все будем помнить наших коллег, без которых наш госпиталь опустел…»

Страшный крик вырвался у фрау Эльзы. Не в силах дочитать письмо, она опустилась без сил в кресло. Ульрика прибежала на крик. Фрау Грюневальд лежала без памяти, у кресла валялось обронённое письмо. Девушка подняла его и, прочитав, всё поняла. Она позвонила доктору Брандту и попросила его прийти. Взволнованным голосом она сообщила:

– Фрау Эльза получила письмо с Восточного фронта. Там погибла вся её семья. Ей очень плохо, она в обмороке. А завтра у неё бенефис…

Доктор Брандт тут же явился, сделал укол. Фрау Эльза пришла в себя.

– Как же мне теперь жить без них? – беспомощно разводя руками, говорила она. – Без Лауры, без Августа…

Она вспомнила, как провожала их на вокзале, как ей показалось, что она видит Августа в последний раз. Зачем она позволила ему уехать?! Слёзы ручьями полились у неё из глаз. Какая у неё была замечательная дочь, какой прекрасный внук – и где они теперь? Зачем ей домой принесли эту поганую бумажку об их смерти? Зачем нужна эта дурацкая война, если она забирает самых любимых, самых нужных?…

Фрау Эльза, оставшись одна, сидела в своём любимом кресле, уставившись в одну точку. Где-то выла собака. Или это была не собака?… Вой продолжался нескончаемо. Невероятным усилием воли фрау Эльза заставила себя вернуться к реальности. Она впилась ногтями в свои ладони. Да кто же это так страшно воет? И вдруг фрау Эльза поняла, что это воет она сама…

* * *

В день бенефиса великой актрисы, примы оперной сцены театр был полон. Пришли зрители самых разных сословий. Галёрку, как всегда, заняли студенты. Другие балконы заняла публика не из самых богатых. В бельэтаже, амфитеатре и партере собрались сливки общества, они сверкали своими драгоценностями, переливающимися в свете театральных огней. Среди публики было немало приехавших в отпуск или после ранения военных. Все пришли на концерт отвлечься от будничных забот, от войны и проявить своё почитание и обожание любимой актрисе. Все ожидали необыкновенного зрелища, ведь подготовка к нему шла давно и в прессу проникали сведения о готовящихся потрясающих декорациях, о шьющихся дивных платьях…

Зрительный зал наполнялся людьми. В зале стоял обычный театральный шум от шушукающихся друг с другом зрителей. В оркестровой яме музыканты настраивали инструменты, проигрывали свои партии. Но вот наконец прозвучал третий звонок и свет в зале погас. Освещённым остался лишь театральный занавес. Оркестр грянул увертюру. Те зрители, кому была видна оркестровая яма, видели, как старался дирижёр, как он взмахивал дирижёрской палочкой, словно хотел взлететь с этой грешной земли. С нетерпением зрители ожидали, когда же раскроется занавес. Прозвучали последние аккорды увертюры. После паузы занавес слегка дёрнулся и стал открываться. Постепенно вся сцена предстала перед зрителями. Но что это? Ни шикарных декораций, ни роскошных платьев, ни самой блистательной примадонны… Вместо неё на сцене стояла пожилая женщина без грима, в чёрном траурном платье. С трудом потрясённые зрители узнали в неё свою примадонну.

– Дорогие зрители! – обратилась она к залу. – Большое спасибо за то, что вы сегодня пришли на мой вечер. Я долго готовилась к нему, я хотела устроить для вас большой праздник, чтоб вы запомнили его надолго. Но вчера я получила извещение о том, что моя дочь, мой зять и мой внук погибли на Восточном фронте…

Зал встал. Немцы знали, что такое Восточный фронт. У многих близкие были там, кто-то уже получил похоронки. Шла война, и потери множились, множились, множились…

После минуты молчания, когда все расселись по своим местам, фрау Эльза продолжила:

– Я не отменю свой сегодняшний концерт. Я посвящу его памяти своей дочери, её мужа и сына. Они должны были приехать на мой бенефис и сидеть вот здесь, – она показала рукой на три пустых кресла в первом ряду. – Я верю, что они здесь, с нами, они видят нас, они слышат меня. Сегодня я буду петь для них…

В этот день примадонна Эльза Грюневальд пела так, как не пела ещё ни разу в жизни. Весь свой талант, всё своё мастерство, всё вдохновение она вложила в этот концерт. Зрители устраивали ей овации, заваливали цветами и подарками. А она не видела перед собой ни восторженного зала, ни пышных букетов. Она видела только три пустых кресла в первом ряду. Для них она и пела весь вечер…

* * *

Проходили дни. Потом недели. Потом месяцы. Фрау Эльза не выходила из своей комнаты. Мучительные вопросы обступали её: что дальше? Старость, немощь, одиночество. Как дальше жить одной? И стоит ли теперь жить, когда все её родные уже покинули этот мир?… Её пустая квартира никогда не огласится знакомыми голосами, никто не вернётся, не обнимет её, не спросит, как дела…

Ульрика тихонько подошла к хозяйке:

– Фрау Эльза, там вас какой-то офицер спрашивает, – сказала она.

– Какой офицер? Поклонник что ли? Скажи ему, что я никого не хочу видеть, – равнодушно ответила певица.

– Фрау Эльза, это не поклонник. Он с Восточного фронта. Он знал вашу дочь…

– Так что же ты стоишь? Зови его скорей! – и она ринулась в гостиную.

В гостиную вошёл молодой офицер, рука его была на перевязи.

– Добрый день! Меня зовут Дитер Мюллер. Я здесь в отпуске после ранения. После крушения железнодорожного состава, в котором мы все ехали…

– Рассказывайте же скорей всё, что знаете. Говорите же, говорите!

Дитер Мюллер подробно рассказал о совместной службе в Джанкое, о поездке на фронт в санитарном эшелоне, о катастрофе под Джанкоем, о гибели семьи Линде.

– Почти все там погибли, кто был в этом эшелоне, несколько человек спаслось, да не знаю, живы ли они сейчас – так пострадали, что могли потом умереть от ран и ожогов. Но самое главное, ради чего я пришёл к вам: я хочу сказать, что мы похоронили всех погибших. Похоронили Лауру и Пауля. Но Августа среди погибших не было.

Фрау Эльза вопросительно смотрела на гостя.

– Август был с нами в эшелоне, – рассказывал доктор Мюллер, – Я сам с ним занимался, если я был свободен, а его родители заняты ранеными. После крушения я был без сознания. Но когда пришёл в себя, я искал их всех: Лауру, Пауля, Августа. Лауру и Пауля нашли, опознали. Августа нигде не было. Солдаты собирали трупы… простите, погибших, его среди них не было. Потом они прочёсывали местность, они искали его повсюду, зная, что испуганный ребёнок после такого потрясения мог забиться куда-нибудь в укромное место. Поиски долго не прекращались, но все усилия были тщетными. Мы нигде его не нашли. Поэтому теоретически он может быть жив.

– Спасибо, – сказала фрау Эльза. – Теперь я знаю, для чего мне надо жить.

После ухода Мюллера она поняла, что отныне все её усилия будут направлены на поиски Августа. Она глянула в окно. Снежинки пролетали мимо её окна и ровным слоем ложились на тротуар. Зима. Где её маленький Август? Есть ли у него крыша над головой? Не замерзает ли он под забором? Есть ли у него кусок хлеба, не голодает ли он?

Фрау Эльза в один момент собралась и вышла из дома, не сказав Ульрике, куда идёт и когда вернётся. А пошла она в церковь. Там она поставила свечку за упокой души Лауры и Пауля. Вторую свечку – за здравие внука Августа. И третью – за те добрые руки, которые не дадут ему пропасть. Помолившись за маленького Августа, фрау Эльза стала просить у высших сил:

– Господи, пошли ему добрых людей, которые поддержали бы его и не дали ему умереть от голода и холода. Господи, пошли этим людям здоровья, счастья и долгих лет жизни, чтоб они берегли моего мальчика…

* * *

В гостиной большого дома Линде фрау Эльза беседовала с родителями Пауля. Известие о смерти единственного остававшегося в живых сына состарило и сгорбило их. В рамках с чёрными ленточками стояли фотокарточки всех трёх их сыновей: Вальтера, Пауля, Курта. Рядом стояло фото смеющейся Лауры с Августом. Их сфотографировали, когда они в последний раз пришли сюда перед отъездом на Восточный фронт. Они тоже были с траурной лентой.

– Надо же так – вся семья сразу: Пауль, его жена, ребёнок… – с горечью говорил герр Вильгельм.

– У меня есть сведения, что не вся, – ответила фрау Эльза. Она рассказала о визите Дитера Мюллера и обо всём том, что он ей поведал. Но известие о том, что Август может оказаться жив, не обрадовало чету Линде.

– Дорогая Эльза! Не будьте наивны! Идёт война. Россия – дикая страна и живут там дикари. Представьте, что наш внук попал в лапы этих варваров. Тогда его участь может быть ещё ужаснее, чем при крушении поезда. Так что давайте не будем себя тешить напрасными иллюзиями, – сказал герр Вильгельм.

– Что?! – вскипела фрау Эльза. – Август – иллюзия?! Это наш внук! Мы должны бороться за него, если есть хоть малейшая надежда! – она с негодованием встала, собираясь покинуть их дом, и на прощание заявила: – Конечно, у вас есть дети Вальтера, Марта и Генрих, ваши внуки, поэтому вы так равнодушны к Августу. Но у меня есть только Август, и я сделаю всё, чтобы найти его!

Она двинулась к выходу, но фрау Ангела остановила её.

– Пожалуйста, не уходите. Останьтесь. Мы тоже переживаем за Августа, мы тоже готовы его искать и спасать, но, поверьте, надежды мало…

– Надо заявить в Красный Крест. Они ищут пропавших людей. Нельзя опускать руки. Будем бороться.

Только сейчас фрау Эльза заметила, что мебель в гостиной Линде стоит в чехлах.

– Вы куда-то уезжаете? – спросила она.

– Хотелось бы сменить обстановку, – ответила фрау Ангела. – Съездим ненадолго к родственникам в Мюнхен. К тому же, Вилли хотел проехать по своим фабрикам, проверить, как идёт работа.

– Да, – сказал герр Вильгельм, – теперь в семье из мужчин остался только Генрих. Пока ему только двенадцать. Но именно он будет управлять моей текстильной империей.

– И Август, – добавила фрау Эльза. – Он тоже ваш наследник.

– Да, да, только сначала его надо отыскать и вернуть в семью.

– И вот ещё что я хотела сказать, – твёрдо начала фрау Эльза. – Мы с вами заказали памятник для символической могилы наших детей. Так вот я вам категорически заявляю: я запрещаю писать на могильном камне имя Августа. Он жив, а живых нельзя записывать в мёртвые.

Супруги Линде переглянулись. Неужели у маленького ангелочка Августа не будет даже могилки на родине, даже упоминания о том, что был такой мальчик на земле? Неужели он этого не заслужил? Они не верили в чудесное спасение Августа. Страстное желание фрау Эльзы искать его они считали чудачеством одинокой стареющей женщины, если не сказать больше – началом старческого маразма.

– Но дело в том, – замялся герр Вильгельм, – что памятник уже готов. И все имена там написаны…

– Нет, нет, я этого не допущу! Я пойду туда и заставлю вытравить с камня имя Августа!

* * *

Время шло, но никаких сведений об Августе не поступало. Фрау Эльза написала много различных запросов во все возможные инстанции, но отовсюду ответ был один: следов Августа Линде не обнаружено. Ребёнок словно растворился в пространстве. Даже Международный Красный Крест не мог ответить фрау Эльзе на вопрос, где находится её внук. Она готова была сама ехать на место страшной железнодорожной катастрофы и искать там Августа, она пешком исходила бы там все дороги, все населённые пункты, она бы искала, спрашивала, звала его… Но немецкая армия сдавала позиции, уходила с территории Советского Союза, русские наступали. Крым остался в руках русских, а значит, теперь земля, на которой можно искать Августа, для фрау Эльзы недосягаема. Понимая это, она плакала по ночам и тихо молилась. «Господи, не оставь моего мальчика, будь рядом с ним… Пресвятая Мать-Богородица, во имя своего сына, сжалься над моим малышом, береги его, спаси его и сохрани!»

Она часто ходила в храм, ставила свечки и молилась у икон. Она просила у святых заступничества для своего маленького мальчика и для тех, кто находится рядом с ним.

– Господи, все святые, будьте милосердны, храните моего Августа! Будьте всегда рядом с ним, не дайте ему пропасть! И храните тех людей, кто рядом с ним, кто заботится о нём, кто дал ему хлеб и кров…

Линия фронта подбиралась к границам Германии. Артиллерийские орудия грохотали уже близко. Неужели придётся жить в русской оккупации? Будущее не сулило никаких радужных перспектив. Но разве пугали фрау Эльзу ежедневные артобстрелы, возможная советская оккупация, послевоенный голод и разруха, если у неё была одна цель в жизни – найти Августа? Она жила только этим, и то, что происходило вокруг, проходило мимо неё.

Она пришла к могильному камню, где были высечены имена Лауры и Пауля. Где они на самом деле похоронены – она не знала, знала только, что никогда не сможет побывать на их могиле. Поэтому приходила сюда, как к настоящей могиле, и разговаривала с ними, будучи абсолютно уверена, что её слышат.

– Я клянусь тебе, доченька, что я обязательно найду Августа, чего бы мне это ни стоило! – обещала она у могильной плиты. Имя Августа, уже высеченное на ней, вместе с датами жизни были убраны с неё. От них остался только выбитый прямоугольничек на камне. – Я положу остаток жизни на это, но найду нашего мальчика. Клянусь тебе, моя незабвенная Лаура…

Пришла война и в её город. Теперь она своими глазами могла увидеть то, что видела её дочь на Восточном фронте. В небе летали чужие бомбардировщики, у околиц уже стояли русские «Катюши».

Грохот, взрывы, бомбёжки… Поначалу появившийся страх прошёл – как-то оно будет. Человек не может постоянно бояться – это переходит в привычку. Жизнь продолжается, даже когда война уже у твоего порога. Многие жители, боясь прихода советских войск и мести русских за бесчинства немецкой армии в СССР, в страхе покидали город. Бросали дома, квартиры, имущество, хватали детей и уезжали. Эльза Грюневальд не могла тронуться в путь, ведь она ждала Августа. Он найдётся, он обязательно найдётся, он вернётся сюда, и потому фрау Эльза не имеет права уехать – она будет здесь ждать возвращения Августа. Ведь, прибыв сюда, он будет искать родной дом, свою бабушку, а если она отсюда сейчас уедет, что тогда будет с её бедным мальчиком?…

Она держалась до последнего, зная, ради чего рискует. И всё же ей тоже пришлось отправиться в путь, хоть и было это против её воли. Однажды к ней прибежал герр Вильгельм Линде. Зная, что великая актриса осталась совершенно одинокой, он как мужчина, как глава семейства, чувствовал ответственность за свою родственницу.

– Эльза, скорее собирайтесь! Мы уезжаем! Вы поедете с нами, мы – одна семья и будем теперь вместе. Советы аннексируют Восточную Пруссию, поэтому мы, немцы, должны уехать отсюда!

– Но я не могу этого сделать! Когда приедет Август, он будет искать нас! Как же я уеду…

– О чём вы говорите! Какой Август! Его давно нет в живых! Не тешьте себя иллюзиями, не фантазируйте. Я понимаю, вам так легче жить, веря, что он где-то есть на свете, но его нет! И сейчас вам надо спасать себя! Русские поставят вас к стенке, узнав, что у вас вся семья была на Восточном фронте. Так что вам всё равно не удастся дождаться Августа. Собирайтесь скорее, пока есть возможность ехать! Ну, скорее же, вы же и нас задерживаете!

– Я поклялась на могиле дочери найти её сына, – сказала фрау Эльза.

– Оставшись в лапах русских, вы вряд ли сможете это осуществить, – ответил ей герр Вильгельм. – А вот уехав подальше отсюда, вы продолжите поиски, будете вновь писать запросы, а здесь вам не дадут этого делать, – уговаривал он.

Фрау Эльза, которая стояла у окна спиной к нему, наконец обернулась. В глазах её стояли слёзы. После долгой паузы она спросила упавшим голосом:

– Куда мы едем?

– Конкретно пока не знаю, но едем на западные земли. Я думал осесть там, где есть мои текстильные фабрики, но, оказывается, их у меня уже нет… Авиация янки и англосаксов превратила их в руины…

– Как же он будет нас искать, если мы сами не знаем, куда едем? Хоть бы знак ему какой оставить, где он может нас найти…

В тот же день Эльза Грюневальд с семьёй Линде навсегда покинула родной город.

* * *

Время шло. Зима и лето, лето и зима, как и положено, сменяли друг друга. Жизнь налаживалась. Постепенно исчезали следы послевоенной разрухи. Герр Вильгельм сумел отстроить после ковровых бомбардировок четыре из двух десятков своих фабрик, они приносили стабильный доход, хоть и не такие сверхприбыли, как раньше. Это давало возможность семье жить безбедно. Закрепились они в Гамбурге. Это большой портовый город, в гавань которого приходили корабли со всего света. Гуляя вдоль берега и по набережной, фрау Эльза вглядывалась во флаги, выискивая среди них тот, который представлял страну, на территории которой находился сейчас её внук. Когда она находила глазами красное полотнище с серпом и молотом, ей казалось, что Август там, на борту этого судна. Ей хотелось бежать туда, искать, забрать его… Вернувшись от собственных фантазий к реальности, она разворачивалась и шла домой. Ах, как она сожалела о том, что покинула родной город! Ведь теперь это территория СССР и Августу гораздо легче попасть туда, нежели сюда, в Германию, в Гамбург. Фрау Эльза представляла, как Август приезжает домой, ищет её и других родственников, а их никого нет… Он подумает, что все умерли и перестанет их искать, а они живы и ждут его… От подобных мыслей у неё наворачивались слёзы. Зачем, зачем она уехала оттуда? Ведь это была реальная возможность встретиться с Августом. В конце концов, она сама могла двинуться в путь, найти Джанкой и уже там продолжать поиски. Зачем же она уехала! Теперь ей даже некуда прийти с букетом цветов – все родные могилы остались там, на той стороне… Оставив там и могильный камень Лауры, фрау Эльза чувствовала себя предательницей – ведь теперь никто не навестит эту могилку, она станет заброшенной и забытой, как впрочем, и все остальные немецкие погребения. А ей так хотелось прийти сейчас к Лауре, выговориться, рассказать обо всём, поплакать…

Она продолжала молиться за своего внука и за тех людей, которые его окружают в той далёкой стране.

– Господи, пошли им благоразумия и милосердия, чтоб они были добры к моему мальчику, не обижали его… Пошли им, Господи, здоровья и долгих лет жизни, чтоб они успели поставить моего мальчика на ноги. Пошли, Господи, им всем счастья и благополучия, чтоб он не был лишним за их столом.

Как-то раз её мольбу услышали Марта и Генрих. Они были потрясены.

– Тётушка Эльза, вы молитесь за русских? Но они же враги! Они убили папу, дядю Пауля, дядю Курта, они выгнали нас с нашей земли! – негодующе вопрошала Марта.

Поразмыслив, фрау Эльза, подыскивая слова, чтобы они не прозвучали слишком резко, стала говорить подросткам:

– Видите ли, это очень сложный вопрос. Ведь это наш безумный фюрер начал войну, это наши войска пришли к ним, разрушили их города, убивали их людей… А наш Август жив, я чувствую это сердцем. Он не на необитаемом острове, он находится среди людей. И я хочу, чтоб они были добры к нему, чтоб не обижали его. Потому буду молиться за тех добрых людей до конца своих дней. Если они помогут ему выжить, не дадут пропасть, поставят на ноги и выведут в люди, я готова простить русским всё – и Лауру, и покинутый родной дом, и оставленную родину с могилами предков…

Трудно сказать, верил ли кто-нибудь ещё, кроме фрау Эльзы, в чудесное спасение Августа, а тем более, в его возвращение. Скорее всего, нет. Но наступил день, перевернувший сознание всей семьи Линде. Однажды в их дверь постучал грязный, оборванный, обросший чёрной щетиной солдат. Он был худ, щёки его впали, лишь огромные голубые глаза были чистыми и незамутнёнными.

– Вам кого? – спросила открывшая ему дверь домработница Эрика. Она даже попятилась от порога – незнакомец её пугал. Она подумала, что, возможно, он пришёл за подаянием. Она готова была его покормить на кухне, но только с разрешения хозяев.

Неожиданный гость молчал. После долгой паузы его кадык дёрнулся, проглотив тяжёлый ком, пришелец выдавил из себя:

– Семья Линде здесь живёт?

Отступая от двери, Эрика крикнула в глубь квартиры:

– Фрау Ангела! Герр Вильгельм! Вас спрашивают.

Фрау Ангела вышла из спальни. Герр Вильгельм покинул свой рабочий кабинет в домашнем пиджаке, заменявшем ему халат.

Выйдя в прихожую из разных комнат, они застыли, рассматривая солдата. И вдруг кинулись к нему, обнимая и целуя его.

– Сынок! – сквозь слёзы проговорила фрау Ангела.

Да, это был их младший сын Курт. Тот самый, что ушёл в 41-м восемнадцатилетним мальчишкой на Восточный фронт и сгинул там. Ан нет, оказывается, что все эти годы он был жив и относительно здоров. После горячей ванны и сытного обеда Курт рассказал, что попал в плен под Москвой, когда вся их дивизия была полностью разбита. Его отправили в лагерь для военнопленных. Он шёл в колонне немецких военных, которых вели под конвоем позорным маршем по Москве. Как только территории освобождались от оккупации, начинали отстраивать города. Во многом это делалось руками военнопленных, ведь русские мужчины были на фронте. Немцы строили на совесть, это было известно всем. Так что за плечами Курта – отстроенные советские города. К тому же, теперь он владел многими строительными специальностями. А ведь уходил на фронт, не имея никакой профессии.

Он ничего не знал о своей семье, о судьбе старших братьев. Самое трудное было – найти семью в круговороте событий, захвативших его родную страну. Восточная Пруссия была освобождена от немцев, а на эту территорию приезжали люди со всех концов Советского Союза. Поэтому Курт не мог вернуться в родной город, зная, что никого там нет: ни его семьи, ни друзей, ни одноклассников. С большим трудом он нашёл организацию, имеющую сведения о перемещённых лицах. Там назвали город, куда они переехали – Гамбург. Приехав в Гамбург, Курт стал искать их адрес. И вот он, наконец, сидит за столом с родителями. И вдруг, бросив случайный взгляд за их спины, он увидел на комоде фотографии в чёрных ленточках. Курт встал из-за стола и подошёл ближе. Вальтер, Пауль, он сам, Лаура с Августом… И все в траурных чёрных лентах.

– Вот оно значит как, – тяжело произнёс он.

Взяв свою фотокарточку, он снял с неё чёрную ленту.

– Так кто же остался из нашей семьи? – спросил он.

– С нами живёт семья Вальтера: его жена Грета и дети – Марта и Генрих, – ответил герр Вильгельм. – А ещё у нас живёт фрау Эльза, мать Лауры. Она совершенно одинока, у неё никого, кроме нас, нет.

– Расскажите мне, как они погибли, – играя желваками, попросил Курт. Как давно он мечтал о встрече с братьями! Когда их, пленных, везли на восток в грузовых вагонах, когда он после тяжёлой работы с кайлом и лопатой, с цементом и кирпичом, с неподъёмными вагонетками, возвращался в холодный барак, когда смотрел на снежные сугробы и бесконечно падающий снег, он думал о встрече с братьями. Он знал, что когда-нибудь этот кошмар закончится, он вернётся домой и расскажет обо всём Вальтеру и Паулю. Поэтому он старался подмечать мелочи, делая зарубки в памяти, чтобы ничего не забыть, чтобы всё-всё рассказать о том, что ему довелось пережить. В моменты, когда было особенно тяжело или на перепутье, когда он не знал, как поступить, он мысленно разговаривал со старшим братьями, ища у них поддержки и совета. Как ни странно, от таких внутренних диалогов и приходило спасение. Он находил выход из ситуации, успокаивался и обретал силы жить дальше. И вот теперь оказывается, что все эти годы он разговаривал с мёртвыми…

– На тебя пришла первая похоронка, – сказала фрау Ангела. – Не успели тебя оплакать, как через три месяца сообщили о смерти Вальтера. Он погиб под Ленинградом. Жизнь нашего сына забрали, а Ленинград так и не взяли… Только отплакали мы с отцом, а тут новая беда. Пауль с Лаурой погибли при крушении санитарного поезда. Да ещё перед этим мальчишку своего забрали с собой туда. Соскучились, видите ли, они, повезли ребёнка на войну. Ну и он с ними был в том эшелоне… Фрау Эльза, бедная, не может смириться с этим…

Вскоре пришли из школы Марта и Генрих, потом с работы вернулась Грета. Последней домой явилась фрау Эльза. Узнав, что возвратился с войны сын семьи Линде, которого многие годы считали погибшим, она горячо обняла его. Ведь он приехал оттуда, из той страны, где находился сейчас её внук!

– Вот видите, – твердила она, – а вы не верили, что чудо может произойти! Вы считали Курта погибшим, а он вернулся. И Август обязательно вернётся. Ведь о Курте даже не было предположений, что он может быть жив, а об Августе есть сведения, что он живой.

Она рассказала Курту о визите Дитера Мюллера, очевидца и участника событий, о том, что после крушения санитарного эшелона маленького Августа не нашли среди погибших, как, впрочем, и среди живых. Поэтому она, фрау Эльза, надеется, что он жив и обязательно приедет сюда. И она прикладывает большие усилия к тому, чтобы отыскать внука на просторах далёкой необъятной страны. При этих словах все члены семьи Линде повернулись в сторону Курта: ведь он был там, в той чужой стране, жил среди тех непонятных людей. И потому главный вопрос вертелся на языке у всех: мог ли маленький немецкий мальчик выжить в той варварской стране?

– Видите ли, – сказал Курт, – я за прошедшие годы прошёл через страшные испытания. Мог погибнуть. Но не погиб, остался жив и теперь я с вами. Уцелел я благодаря русским. Номинально я был их врагом. Но русские милосердны, этого у них не отнимешь. Я был в различных ситуациях, видел разных людей. И могу ответственно заявить, что в России, среди русских выжить можно. Мне было трудно, иногда совсем, казалось, безысходно, но мне помогали именно русские. Я болел, умирал, но я жив, я с вами, здесь, в своей стране – и это благодаря русским. Поэтому я считаю, что Август мог выжить. За что русским убивать немецкого ребёнка? Если он не погиб при крушении поезда, то очень вероятно, что он жив по сей день.

После этих слов вся семья Линде поверила в то, что Август жив и до сих пор находится в СССР. Хотя, может, его вывезли оттуда?… Возможно, его нашли в другой местности и отправили в Германию? Или он ушёл оттуда с отступающими немецкими войсками? А может, он не смог назвать своё имя? Или от контузии потерял память?… Где же его искать? Новые и новые запросы шли во все возможные инстанции. Но результата не было.

А в небо Германии летели молитвы:

– Пресвятая Дева, Матерь-Богородица, осыпь милостию твоей, дай благоденствия моему внуку Августу. Не оставь своим милосердием добрых людей, которые дали ему хлеб и кров; пошли им благополучия, здоровья и долгих лет, чтоб они и дальше могли принимать участие в его судьбе, чтоб они не бросили его, а всегда были рядом, помогали ему и поддерживали его…

* * *

Дважды Герой Советского Союза генерал-майор авиации Тимофей Борисович Шапошников не любил, когда его отрывали от работы. Ему нужно было работать с бумагами, он предупредил секретаря, что пока не принимает посетителей. Но ему не удалось разгрести бумажные завалы. Через полчаса к нему вошёл Синельников. Этому посетителю не было преград, потому что он был начальником особого отдела в училище. У особиста были особые дела, и просто так он в кабинет начальника не входил. Знакомы они были давно, ещё с фронта. Лётчик Шапошников бил фашистов в воздухе, а майор Синельников был сотрудником СМЕРШа, выявлял предателей, провокаторов и тех, кто до прихода в Красную Армию был полицаем или старостой у немцев на оккупированной ими территории. Также они ограждали Красную Армию от паникёров и мародёров. Тех, кого СМЕРШ уводил с собой, больше никто никогда не видел.

В мирное время Синельников проверял личные дела курсантов лётного училища, следил за внутренней дисциплиной курсантов и офицеров и занимался ещё чем-то секретным, о чём не знал даже сам начальник училища. И потому власть, которой обладал Синельников, отчасти превышала власть самого Шапошникова. Поэтому, когда особист вошёл, Тимофей Борисович вынужден был, забыв о делах, уделять ему внимание.

– Послушай, Тимофей Борисыч, – заговорил Синельников, похоже, у нас в училище ЧП. Я выявил человека, который выдаёт себя не за того, кем он есть на самом деле.

Шапошников вопросительно посмотрел на него.

– И кто же это? Офицер? Преподаватель? Или курсант?

– Представь себе, – особист сделал многозначительную паузу, – это всеми нами любимый отличник и общественник Пётр Семешко.

Начальник училища отодвинул от себя все бумаги.

– Ну-ка, ну-ка, поподробнее, – сказал он и приготовился слушать.

– Дело в том, – начал Синельников, – что живёт Семешко в Джанкое с родителями, а родился он в небольшом селе в нескольких десятках километров от Джанкоя. Ну, я, как и положено, послал запрос по месту жительства. Ты же знаешь, мы всех проверяем. Мне пришёл ответ, что да, действительно, такой проживал, сейчас выехал на учёбу. Вот это письмо, – он положил перед начальником училища ответ из Джанкоя, где говорилось, что Семешко Пётр Пантелеевич, 12 февраля 1938 года рождения, действительно проживал по такому-то адресу. В настоящее время выехал на учёбу. Морально устойчив, политически грамотен. Ничего компрометирующего за ним не замечено.

– Ну и что же тебе здесь не нравится? – недоумённо спросил Шапошников, внимательно изучив справку.

– Да здесь-то всё нравится, – ответил Синельников. – Но я вот взял да и послал запрос по месту рождения. И посмотри, какой пришёл ответ.

Особист положил ещё одну бумагу рядом с прежней. В ней говорилось, что Семешко Пётр Пантелеевич родился в селе Ивановка 12 февраля 1938 года и умер там же 28 августа 1942 года. Похоронен на сельском кладбище.

– Что ты на это скажешь?

– Может, совпадение? Тёзки, однофамильцы? – Шапошников ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу сорочки.

– Была такая мысль, – продолжал Синельников. – Но я выяснил, что и в Джанкое, и в Ивановке родителями Петра Семешко являются Семешко Пантелей Прокофьевич и Семешко Екатерина Савельевна. Эти же имена родителей записаны в личном деле курсанта Семешко. Как это понимать? – спросил особист.

– Подожди-подожди, не надо спешить, – сказал начальник училища. – Не надо делать преждевременных и скоропалительных выводов. Прежде всё надо выяснить. Послушай-ка, а ведь лучше всего поехать туда и на месте всё разузнать. В сёлах и маленьких городках соседи всё друг о друге знают. Пошли кого-нибудь туда или сам съезди. Заодно и в семье сможешь побывать, семейные фото посмотришь. Там и будет видно, тот ли это ребёнок или его подменили.

Начальник училища не хотел верить, что лучший курсант, гордость училища может оказаться вовсе не тем, кем он является сейчас. Ведь это будет пятно на всё училище и на его руководство, в том числе и лично на нём, генерал-майоре Шапошникове. С нетерпением он ожидал развязки. Он не желал услышать, что курсант Семешко – подставное лицо. Да если и так – что тут страшного? Ведь какая война была, что пережил советский народ! Вполне возможно, что в одной семье умер мальчик, в другой – погибли родители на фронте или в тылу умерли без медицинской помощи, вот и взяла первая семья сироту к себе. Может быть, этот Семешко и сам не знает, что он в приёмной семье, что его родители неродные ему. Ведь он маленький тогда был, стоит ли раскрывать ему тайну, которую, возможно, его приёмные родители бережно хранят. Сколько таких сирот после войны осталось на советской земле и скольких из них пригрели посторонние люди! Так что ж теперь, каждого обвинять в присвоении чужого имени? Учится парень, занимается спортом – и делает это отлично. Зачем его трогать, пусть учится дальше, пусть станет воздушным асом и громит врагов Родины.

Все эти соображения Шапошников высказывал начальнику особого отдела Синельникову. Но у того был иной взгляд на ситуацию.

– Вопрос в том, чей это ребёнок, ведь у нас немцы здесь были во время войны, – говорил он. – Ты же знаешь, есть агенты влияния, есть законсервированные агенты. То есть человек учится, работает, делает карьеру, а когда занимает определённый пост, тут ему приходит команда действовать. А ведь мы не с самоварами имеем дело, у нас вон какая военная авиация! И дальше она будет ещё развиваться, я слышал, будет вовсе новая техника, какой ещё мир не знал, так высоко и долго летать можно будет. И тут к нашему Пете явится некто и скажет, что он – его отец и даст команду действовать против СССР и нашей авиации. Шпионить, например, или разрушать нашу авиацию. Или заставят перелететь на нашей новой технике к ним, чтоб раскрыть все секреты. Я на своей работе уже такого насмотрелся, тебе и не снилось! Поэтому нельзя рисковать, мы не можем доверить нашу военную авиацию ненадёжному человеку, случайному, вызывающему подозрение.

О курсанте Семешко как раз нельзя было сказать, что он – ненадёжный человек, вызывающий подозрение. Он был надёжен, дисциплинирован, умён, вынослив. Но, чёрт возьми, ведь засланные агенты и должны обладать всеми этими качествами?

Синельников, учитывая щекотливость ситуации, решил лично поехать на родину курсанта Семешко.

Вернувшись после поездки, он сразу пришёл к начальнику училища.

– Ну и каковы результаты? – спросил тот.

– Да как тебе сказать, – замялся он. – Ничего не прояснилось. Был в Джанкое, представился сотрудником училища, смотрел его фотографии детские у них дома. Вроде придраться не к чему. Один и тот же мальчик, подмены я не обнаружил. Говорил с соседями, из их рассказов выходит, что в семье всё в порядке, никто не умирал и не подменял ребёнка. Я спросил, ездят ли их соседи, супруги Семешко, в Ивановку. Ответили, что никуда не ездят, всё время у них на глазах. В школе был, где он учился, там тоже всё в порядке. Потом я поехал в эту самую Ивановку. Там подтвердили, что действительно Пётр Семешко умер. Едва нашли его заброшенную могилку. В сельсовете сказали, что как только мальчик умер, его родители уехали и больше там никогда не появлялись.

– Может, у них двое было одинаковых, близнецы? – предположил начальник училища и тут же спохватился. – Так ты говоришь, что по фотографиям всё в порядке выходит, значит, это их сын, которого они воспитывают с младенчества? Подмены нет?

Синельников подтвердил.

– Значит, могила в Ивановке – это совпадение, не имеющее ничего общего с нашим курсантом. Или вообще какой-то казус. Надеюсь, тема закрыта? Ты оставишь в покое нашего отличника и дашь ему спокойно учиться?

Особист покачал головой.

– Нет, Тимофей Борисыч, ты не понимаешь специфики нашей работы, – сказал он. – То, что мы не смогли подтвердить подмену и присвоение чужого имени, выдавание себя за другого человека, говорит только о том, что мы не будем арестовывать курсанта Семешко. Но мы не можем оставить его в стенах нашего военного авиационного училища, если он попал под подозрение. Бдительность прежде всего! А если спустя много лет окажется-таки, что он не тот, за кого себя выдаёт, что настоящий Пётр Семешко похоронен на сельском кладбище, а этот Семешко окажется вовсе не Семешко, а агентом иностранной разведки?! И уведёт наши самолёты? Или передаст врагам секретную информацию? Нет, он не может продолжать учёбу у нас.

Шапошников прекрасно понимал, что в этом случае он возражать не может. Он в сердцах сломал оказавшийся в его руках карандаш и отбросил его в сторону.

– Но это наш лучший курсант! Он же отличник, у него даже ни единой текущей четвёрки нет. Он спортсмен, защищает честь училища…

– Считай, что вопрос решён, – твёрдо сказал Синельников. – Готовь приказ на отчисление.

– За что я его должен отчислить? Очевидной-то причины нет. Что я напишу в приказе: «ввиду наличия подозрений…»?

– Нет, ни в коем случае ему нельзя дать понять, что мы знаем о втором Петре Семешко, похороненном в Ивановке. Может, наш курсант Семешко и не знает ничего об этом, слишком мал был тогда, забыл. И не надо ему знать. Не надо ему открывать карты. Если однажды к нему явится резидент иностранной разведки и заявит ему, что он вовсе не Пётр, а Фриц или Ганс… Теоретически ведь это может быть, может, он от немцев здесь остался, территория-то была оккупирована германцами. Да, так если к нему явится такой резидент, пусть наш Пётр лучше ничего не знает о себе. Если мы ему расскажем обо всём, мы, во-первых, этим морально подготовим его ко встрече с резидентом, а, во-вторых, можем разбудить его память, он вспомнит то, кем он есть на самом деле и захочет вернуться к себе на родину. Или будет здесь мстить всем нам. Так что лучше ему ничего не знать, не вспоминать, а быть обычным советским человеком.

– Ну, ты и насочинял! – усмехнулся начальник училища. – Тебе бы книги писать. Это ж надо – такую версию выдвинуть, такую интригу на пустом месте нафантазировать! Ведь никаких доказательств, что Семешко немец, у тебя нет. Наоборот, ты у него дома по фотоснимкам убедился, что это их сын. Что тебе ещё надо?

– Наивный ты человек, Шапошников, – ответил особист. – Две Звезды Героя получил, а в жизни не разбираешься. Ладно, хватит пустых разговоров. Семешко отчисляй по медицинским показаниям.

* * *

Молодые курсанты пришли в спортзал для занятий на спортивных тренажёрах. Никого не удивило присутствие врача в белом халате. Герман Иванович Бурков нередко проверял их медицинские показания после нагрузок и записывал в личные дела. Так было и на этот раз.

Красивый, статный, с фигурой Аполлона курсант Пётр Семешко, поигрывая бицепсами, подходил к разным снарядам. После этого ему, как и другим, измеряли артериальное давление и пульс. Затем были испытания на лётных тренажёрах. Прикрепив датчики курсантам, врачи наблюдали за их показаниями. Потом окулист смотрел глаза. На следующий день Петю вызвали к Буркову.

– Курсант Семешко по вашему приказанию прибыл, – доложил он полковнику медицинской службы Буркову.

– Садись, Петя, – не по форме ответил Бурков. – Знаешь, должен тебе сказать, что у тебя неутешительные результаты медицинского обследования.

– Что это значит? – у Пети нехорошо ёкнуло сердце.

– После проведённых исследований выяснилось, что ты не можешь летать.

– Почему не могу? – этого Петр ожидал менее всего.

– Высота и скорость современной авиации диктуют такие условия, что летать может лётчик только с отменным здоровьем. А у тебя, как мы выяснили, состояние сосудов таково, что они могут лопнуть. И сердце шалит. Ты можешь погибнуть в воздухе за штурвалом.

– Но почему? – недоумевал Петя. – Ведь нас проверяли при поступлении, и потом время от времени наблюдали за нами – у меня всегда было всё в норме.

– Когда вы только поступали сюда, у вас ещё не было таких нагрузок, как теперь. Лучше выявить опасность сейчас, чем потом, когда случится трагедия в небе.

– Что это значит? – спросил курсант. – Чем мне это грозит?

– Ты не можешь быть лётчиком, – отводя глаза, ответил Бурков. – А на твою обычную повседневную жизнь это никак не повлияет. Это касается только полётов.

– И?…

– Ты должен покинуть училище. Будешь жить, как все. На земле у тебя не будет лётных нагрузок, а значит, опасаться тебе нечего. Можешь ни в чём себя не ограничивать, живи в своё удовольствие. Только вот летать ты не сможешь…

Когда за курсантом Семешко закрылась дверь, из-за ширмы вышел Синельников. Он слышал весь разговор.

– Молодец, Герман Иванович. Хорошо вёл беседу. Нигде не сорвался, не прокололся. Даже я поверил в то, что ты говорил.

Полковник медицинской службы яростно стукнул кулаком по столу.

– Да у него лучшие физические показатели в училище! У нас ведь кто учится – дети войны! Они пережили войну, оккупацию, голод. У всех есть отклонения по здоровью. А у Семешко здоровья на десятерых хватит! Как же так можно было!..

И добавил ещё несколько крепких мужских слов…

Петя вышел из училища и шёл вперёд, не зная, куда и зачем он идёт. Мир качался под ним, словно земля под крыльями самолёта. Как же так?! Разве это возможно? Разве может мечта всей его жизни вот так, в одночасье, рухнуть, разбиться, как зеркало, на мелкие осколки? Ещё несколько минут назад он был самым счастливым человеком в мире – ведь он собирался стать лётчиком! И ничто не омрачало его существование, его судьба была в его руках. И вдруг… Нет, это невозможно! Такого не может быть! Разве то, что произошло несколько минут назад, произошло с ним? Может, это было с кем-то другим? Или это вообще дурной сон? Или это наваждение какое-то? Нет, это невозможно! Это неправильно, несправедливо, так не должно быть! Неужели его детская мечта вырвалась у него из рук, выпорхнула и улетела, унеслась самолётиком в небо?… И остался от неё только прозрачный след на небе… Петя всегда грезил авиацией, самолёты были его мечтой с детства. Ещё маленьким мальчиком он поднимал голову на рёв авиационных двигателей и провожал самолёты долгим взглядом. Особенно отчётливо ему вспоминалось, как он на территории какого-то госпиталя часто видел самолёты в небе. Стоп, а разве он лежал когда-нибудь в госпитале? Он не мог чётко ответить на этот вопрос, он помнил раненных, перебинтованных людей, прогуливающихся по аллеям больничного садика, но не мог понять, откуда взялись эти картины в его мозгу. Хотя ведь была война, оккупация, госпитали… Нет, наверное, это не воспоминания, а его фантазии. Но самолёты-то были, когда он поднимал голову в небо, Петя не сомневался в этом. Самолёты были, а госпиталь?… Как только Петя пытался разбудить свою память, тут же перед глазами вставала картина из детства, когда он, маленький, о чём-то говорит родителям, а в ответ звучат голоса то отца, то матери:

– Забудь, забудь, забудь… Всё забудь…

Петя отогнал от себя все посторонние мысли. Сейчас у него главная беда – отчисление из училища. Неужели так легко потерять всё, ради чего ты жил, то, чем ты жил? Как долго он шёл к своей мечте и как быстро всё потерял! В один миг всё лопнуло, разлетелось. И что дальше? Ведь надо как-то дальше жить, а разве можно жить без неба, без самолётов?… Раньше Петя всегда жалел тех людей, у которых в жизни не было авиации. Разве это жизнь? Как можно жить, не летая? И вот теперь он сам, Петя, становится обычным, земным, нелётным человеком. А это разве жизнь? Нужна ли ему такая жизнь? Он никогда не сможет подняться в небо, никогда не будет управлять железной птицей…

– Курсант Семешко! – донеслось до него. – Получите обходной лист и сдайте амуницию. На завершение всех дел вам даётся 48 часов. Потом вы должны покинуть территорию училища.

* * *

Фрау Эльза не ожидала встретить своего бывшего мужа. Хотя от былой вражды не осталось и следа. Смерть Лауры примирила их. Они помирились у её могильного камня, куда оба приходили с цветами. Но теперь, с отъездом оттуда, у них не осталось и этого. Они давно не виделись, и вдруг герр Хорст постучался в двери, где жила фрау Эльза с семьёй Линде. С удивлением она провела его в дом.

– Я тут, в Гамбурге, по делам, – объяснил он. – Узнал, что ты здесь, решил зайти, навестить.

Фрау Эльза, на внешность которой годы уже наложили невесёлый отпечаток, сунула руки в карманы. Она не хотела, чтобы мужчина, который знал её в лучшие годы, видел её молодой, красивой, с холёными нежными ручками, увидел её нынешние сморщенные руки. Предложив гостю чай, она сама не притронулась к чашке, когда Эрика накрыла на стол: боялась, что дрожащие руки не удержат чашку и она всё разольёт на глазах у бывшего мужа.

– Ты где живёшь, чем занимаешься? – спросила она.

– Живу в Аахене, занимаюсь тем же – адвокатской практикой, – отвечал герр Хорст. – Знаешь, решил начать жизнь сначала. Женился, у меня два сына, подростки.

– Вот и ты нашёл утешение, – обречённо сказала фрау Эльза. – Это хорошо. А я всё жду Августа. Он жив, я это знаю. Чувствую. Он уже совсем большой, наверное, студент. Мы его можем не узнать, когда он приедет.

– Ты до сих пор веришь, что он жив? – удивился герр Хорст. – Но прошло столько времени! Он бы уже вернулся, если бы был жив.

– Тебе можно не верить в это – у тебя два сына рядом. А у меня один Август остался. И тот далеко. Я живу мыслями о встрече с ним. Только это даёт мне силы жить.

– Да-да, конечно, я тебя понимаю, – поспешно сказал герр Хорст. Однако эта поспешность не прошла мимо фрау Эльзы. Она поняла, что он сказал это просто так, а в возвращение Августа не верит.

– Мы с тобой потеряли Лауру, – сказала она. – Но у нас остался Август. И наш долг перед Лаурой – найти его и вернуть на родину. И если я не успею это сделать, запомни: ты должен продолжать поиски.

С момента возвращения Курта из Сибири никто из семьи Линде уже не сомневался в возможности того, что Август жив. Повзрослевшие Марта и Генрих во всём поддерживали фрау Эльзу и помогали ей в поисках. Курт, знающий все советские инстанции и хорошо говорящий по-русски, писал запросы в СССР и готов был вылететь туда, если только появилась бы хоть малейшая надежда на то, что след Августа обнаружен. Но, увы!.. Никаких следов немецкого мальчика в СССР найти не могли.

* * *

Катарина Буэнос впервые попала в такую сложную жизненную ситуацию. Ей, единственной дочери самого богатого человека в мире, никогда не приходилось чего-то добиваться или выкарабкиваться из подобных обстоятельств. У неё всегда было всё. Её отец, мультимиллиардер Габриэль Буэнос, производил всё, начиная от иголок и сдобных булочек и заканчивая огромными океанскими танкерами. У них были дома в десятках городов самых стран мира. Она могла жить на любом континенте – ведь у них была собственная крыша над головой везде. Она всегда получала то, чего хотела. Но, наверное, оттого и была её жизнь скучна. Захотела – получила. Всё предсказуемо, никакой интриги. Даже радости от полученного она не испытывала, потому что заранее знала, что всё получит без проблем и борьбы. Никакого трепета, получит ли она желаемое или нет. В личной жизни у Катарины не складывалось. Она трижды побывала замужем, но всякий раз обнаруживала, что мужьям нужна не она, а её деньги. Ей так хотелось, чтоб её любили за то, что она вот такая, какая есть. Но мужей она начинала раздражать очень быстро после свадьбы, и она понимала, что женились они на ней ради денег её отца. По ночам миллиардерша плакала, кусая зубами подушку: почему её не любят? Её красоту, её фигуру, её безупречный вкус, её утончённые манеры, её эрудицию… Почему глядя на неё, все видят только мешок с деньгами? Ведь она обаятельная, милая, так жаждет любви… Но вокруг неё крутились только охотники за наследством. Никто из её бывших мужей не подарил ей настоящей любви. И расторгала она эти браки, не колеблясь, чтоб никому не пришло в голову стать вдовцом и заполучить папочкины миллионы.

Однажды от скуки Катарина пошла на отцовскую судоверфь. Побродила там, поболтала со служащими. И в одном из отделов увидела иностранца, который приехал в командировку по делам судостроения. Она выяснила, что зовут его Сергей Васильев, он из Москвы. Менее всего её интересовало, зачем этот русский приехал на фирму её отца. Своим женским глазом она сразу определила, что этот мужчина – то, что ей нужно. И поэтому она должна его непременно заполучить. Он сносно говорил по-английски. Она быстро наладила с ним контакт, выяснила, что он свободен (как будто если бы он оказался женат, это бы её остановило). К концу командировки они уже решили, что создадут семью. Но он не мог просто так остаться с ней. Сергей должен был вернуться в Москву, иначе его бы посчитали предателем и невозвращенцем. Это не приветствовалось на его родине, да он и сам не хотел этого. Как только срок командировки кончился, Сергей улетел в Москву, а Катарина стала, не торопясь, собираться на новое место жительства к суженому. Когда она, наконец, собрала чемоданы, сумочки и ридикюли и ступила на московскую землю, здесь её поджидал неприятный сюрприз. Хотя, честно говоря, трудно назвать сюрпризом то, что она узнала. Её любимый Сергей оказался в тюрьме по малопонятному ей обвинению. Катарина пыталась выяснить, что произошло за те дни, что она не виделась с Сергеем, но ей не дали свидания. В отчаянии она просила следователя принять её. Ей удалось попасть внутрь здания, которое было самым страшным на территории СССР и наводило ужас на граждан стран-членов НАТО. Это здание называлось тремя буквами: КГБ.

Беседа продолжалась много часов. Но пролетели они незаметно для Катарины. Только увидев темень за окнами, она поняла, что находится здесь более десяти часов. Разговор с ней вели несколько человек. Суть его сводилась к тому, что Сергей Васильев, находясь в командировке от имени советского государства, не имел права крутить роман с иностранной гражданкой, за это и наказан.

– Но почему?! Что в этом плохого? – через переводчика спрашивала она. – Мы же любим друг друга, мы хотим пожениться, это не просто роман и не блуд, это красивая любовь двух взрослых одиноких людей.

– Нет, у нас не принято такое, – отвечали ей.

Катарина никак не могла взять в толк, что же они такое противозаконное натворили, за что его посадили в каземат. Ей лишь бесстрастно отвечали, что он виновен и будет сидеть. Сидеть он будет долго, и ей, Катарине Буэнос, нет смысла его ждать, а надо возвращаться домой и начинать новую жизнь.

– Что я могу для него сделать? – спросила она. – Я могу заплатить, очень много заплатить. Я могу дать деньги на нужды тюрьмы. Я могу купить эту тюрьму!

Громкий хохот был ей ответом.

– Гражданочка, вы хотите купить КГБ? Вы не у себя в Америке, где всё и все продаются.

Катарина молчала. Она уже не знала, что она может сделать для освобождения Сергея. Но она должна его вытащить! Это первый человек, который лишь косвенно слышал о миллионах Габриэля Буэноса и видел в ней настоящую, живую Катарину, а не её наследство. И она понимала, что это, может быть, её единственный шанс в жизни. Разве можно его упустить? Катарина была готова на всё. Но все её слова разбивались о глухую стену неприятия. Катарина твёрдо решила не отступать и не уходить отсюда без Сергея. Ведь у неё так много денег, она может в любой стране мира купить всё, что угодно. И кого угодно. Но, как выяснилось, только не в СССР. Выкупить его не получалось. Но что-то ведь надо сделать! И тогда Катарина несмело произнесла:

– Может быть, я могу быть чем-то полезной вашему ведомству? Может быть, я могу вам оказать какую-нибудь услугу?

– Заметьте, – сказал один из собеседников, многозначительно подняв указательный палец, – вы сами это предложили.

Да, Катарина осознавала, что она сама предложила свои услуги КГБ. И она поняла, что попала в цель: именно этого от неё и ждали.

* * *

С небольшой сумкой на плече Петя Семешко шёл по своей улице. Сердце радовалось, когда он смотрел на знакомые домишки, видел соседей и знакомых. Все приветливо здоровались с ним, интересовались, как дела. Петя с улыбкой отвечал на приветствия, говорил, что у него всё хорошо. У него было замечательное настроение – студент приехал на каникулы. Впереди – отдых, встреча с родителями и приятелями. Вот, наконец, он дошёл до своего дома и толкнул калитку. Первой его увидела мама. Она поспешила из сада ему навстречу, вытирая руки фартуком.

– Петенька, сыночек! – обнимала она его и целовала. – Как мы соскучились! Наконец-то! Пантюша, иди скорей сюда! – позвала она мужа.

Из дома вышел Пантелей Прокофьевич. Увидев сына, он тоже заключил его в объятия.

– Ну, здравствуй, здравствуй, Петрушка! – приговаривал он. – Проходи в дом, докладывай, как у тебя дела, – улыбался он.

– Докладываю: третий курс Днепропетровского института инженеров железнодорожного транспорта окончил на отлично!

– А это что у тебя? – отец показал на значок на груди Пети.

– «Мастер спорта СССР», – с гордостью сказал он, – я чемпион Украины по велоспорту, вхожу в сборную Украины. В следующем году у нас Спартакиада народов СССР, буду там представлять Украину.

– Молодец, – похвалил Пантелей Прокофьевич. – Смотри, мать, какой у нас сын: красавец, отличник, чемпион! – и похлопал его по спине.

Катерина Савельевна орудовала на кухне, собираясь кормить своих мужчин. Она поддержала мужа, соглашаясь, что их сын самый красивый и самый умный, а перед глазами стояла картина сошедшего с рельс железнодорожного состава и убитая девушка – военврач немецкой медицинской службы. Почему и Катерина Савельевна и Пантелей Прокофьевич считали, что Петя – её сын? Ведь никаких доказательств тому не было. Но они рассуждали, что мальчик должен быть при матери, а других женщин возле санитарного эшелона они не видели. Поэтому супруги Семешко, не обсуждая это вслух, считали её матерью своего сына. И сегодня опять, как и все эти годы, Катерина Савельевна мысленно сказала той девушке, имени которой она даже не знала: «Спасибо, милая, за сына».

Обедать вышли на улицу, сели за стол под сенью раскидистого дерева. Отец не удержался, чтобы не спросить:

– А скажи, Петруша, есть ли у тебя задушевная подруга?

– Обижаешь, отец! Конечно, есть!

– А как её зовут? – осторожно спросила Катерина Савельевна.

– Нина. Ниночка, – ответил Петя.

– А карточка её у тебя есть? – спросил Пантелей Прокофьевич.

– Отец, ну что ты Петю в краску вгоняешь! Оставь его в покое, – сказала мать.

Но Петя достал фотоснимок и показал родителям. Он не мог не похвастаться невестой. Родители одобрили – девушка им понравилась. Правда, мать покачала головой.

– Она у тебя прямо как артистка. Уж больно она красивая, сынок, – сказала она. – Вдруг бросит тебя, уйдёт к другому?

– Да ты чего, мать? – вступился за сына отец. – А разве Петька наш хуже? Смотри, какой орёл! Пойдём-ка, сынок, пройдёмся, прогуляемся, – отцу не терпелось пройти по улицам родного городка, чтоб их видели вдвоём, все посмотрели, какой красавец сын вырос у Пантелея Семешко.

С гордостью идя по улицам, отец здоровался со знакомыми, показывая на сына, который был выше его на две головы и косая сажень в плечах.

– Вот, полюбуйтесь, мой сын, – говорил он им, не скрывая восторга, – ещё недавно тут с разбитыми коленками бегал, а теперь вот какой красавец! Орёл! Мы старимся, а они расцветают.

Все те, кого они встретили, с восхищением смотрели на Петю: он действительно был красив и статен, особенно в женских глазах. А значок «Мастер спорта СССР» вообще поднимал его на невиданную высоту.

– Чемпион Украины, – рассказывал отец, – поедет на Спартакиаду народов СССР представлять Украину.

Возвращаясь домой, у самой калитки встретили почтальоншу тётю Надю.

– Прокопьич, держи письмо, – сказала она и протянула ему конверт.

Тот взял его, рассмотрел со всех сторон, даже на свет посмотрел и удовлетворённо крякнул.

– Да это же от братца моего троюродного, – сказал он. – Сколько лет вестей не было, ещё до войны виделись, и вот объявился, да ещё в наших краях.

Дома он внимательно прочитал письмо. Потом позвал Петю.

– Петруша, а поезжай-ка ты к нему в гости, – предложил он.

– А он разве меня пригласил? Ведь я его совсем не знаю.

– Наши матери были кузинами. Его мать вышла замуж в Москву. Виделись редко, переписка ещё реже была. Теперь он приехал на отдых на дачу под Ялтой, зовёт к себе в гости, но у меня ноги крутит да радикулит о себе напоминает. Боюсь я в дорогу трогаться. А ты съезди, познакомься с дядькой троюродным, он интересный человек.

– А как его зовут? Чем он занимается?

– Зовут его Альберт Иванович Кнабель. А вот чем занимается – не скажу. Не знаю. Где-то он в Москве в начальстве. За границей бывает. Может, тебя куда-нибудь возле себя пристроит.

– Нет, батя, я в начальство не хочу. Я свои тепловозы ни на что не променяю.

* * *

В комнате на даче в Ливадии находилось двое: Альберт Иванович Кнабель и Николай Егорович Борзов. Они говорили о волнующем их обоих деле.

– Альберт Иванович, почему ты до сих пор не начал операцию? – спрашивал Борзов. – Моя племянница давно готова, что ты тянешь?

– Не могу найти ей напарника, – ответил Кнабель.

– Как не можешь? Разве во всей разведшколе нельзя найти одного человека для этой операции?

– Получается, что нельзя. Тестировал всех, но результаты не радуют. Именно для этого дела не подошёл ни один. В чём-нибудь да проколются. А здесь нужна чёткая, безупречная память.

В это время Петя подходил к дому Кнабеля. Он смотрел на таблички, чтоб не ошибиться и вот уже у самого его дома перед ним, словно из-под земли, предстал молоденький солдатик.

– Стой! Куда? – ружьё в руках солдата говорило о том, что шутить он не намерен.

– Я к Альберту Ивановичу Кнабелю, – ответил Петя.

– А сам кто таков будешь?

– Я его племянник Пётр Семешко из Джанкоя, сын Пантелея Прокофьевича Семешко.

Солдатик крикнул кому-то, и снова из кустов вынырнул невидимый прежде другой солдат и пошёл докладывать о госте. Когда Пете разрешили войти, у него ещё дважды проверили документы, прежде сем пустить его к Кнабелю.

Войдя, он увидел двух мужчин. Не зная, кто из них его дядя, он поздоровался с обоими.

– Здравствуйте, – сказал он. – Я – Петя.

– Помню, помню, – заговорил один из присутствующих, и Петя понял, что он и есть его дядя. – Я приезжал сюда до войны, встречался с Пантелеем, видел и тебя. Тебе тогда года два было. Проходи, садись.

Он позвал кого-то из обслуги. Вошёл офицер. Кнабель сказал ему подавать обед. После сытного обеда он стал расспрашивать гостя, где он учится, чем увлекается, о чём мечтает. Петя честно рассказал, что он – отличник института инженеров железнодорожного транспорта, чемпион Украины, член сборной Украины по велоспорту, показал значок «Мастер спорта СССР». Рассказал даже, что пишет стихи. Говорил он это всё не столько для того, чтобы похвастаться собой, сколько для того, чтобы столичный родственник оценил, какого сына вырастил его троюродный брат Пантелей, сапожник из Джанкоя.

– Вот тебе и напарник для моей Элеоноры, – сказал второй из присутствующих мужчин.

Кнабель посмотрел на него, потом перевёл взгляд на Петю.

– Отличник, говоришь? А память у тебя хорошая?

– Не жалуюсь.

– А ну-ка, давай проверим.

Кнабель взял первую попавшуюся книгу из книжного шкафа и зачитал абзац из неё. Петя повторил слово в слово. Кнабель ещё несколько раз читал отрывки из книги, а Петя воспроизводил без единой ошибки. Тогда Кнабель стал диктовать ему двенадцатизначные цифры – Петя справился и с ними. Потом он перемножал в уме трёхзначные цифры. Потом повторял тексты на незнакомом ему языке.

Повернувшись к другу, Кнабель сказал:

– А ты прав. Это действительно то, что нам нужно.

Потом обратился к племяннику:

– Хочешь послужить Родине?

– Всегда готов, – ответил он.

– Тогда собирайся, поедешь в Москву, пройдёшь обучение и выполнишь одно деликатное поручение во имя Родины.

– А как же мой институт? И сборная…

– Не волнуйся, всё будет улажено. Вернёшься в свой институт и в сборную. Надо послужить Родине.

В столице Петя прошёл курсы в закрытой разведшколе и стал готовиться к заданию. Задача его состояла в том, чтобы в паре с Элеонорой Борзовой проехать по Америке, по разным её штатам. Они зубрили напамять адреса и какие-то коды. Как-то Петя спросил, что за цифры они заучивают. Не из праздного любопытства, просто, когда знаешь, что к чему, понимаешь, что означают эти пустые, безликие числа, легче их воспринимать и запоминать.

Но Альберт Иванович ответил ему:

– Если тебе не говорят сразу – значит, тебе это знать не положено. Поэтому не задавай вопросов. Всё, что тебе надо знать, тебе скажут. Остальное тебя не касается.

И добавил миролюбиво:

– Меньше знаешь – крепче спишь. Это в твоих же интересах.

Петя знал, что с ними должен ехать ещё один человек, но до последнего было неизвестно, кто же он. Эта особа должна была сопровождать Петю с Элеонорой в пути.

Перед самым отъездом их познакомили. Это была американская гражданка Катарина Буэнос. По легенде, она решила показать Америку своим русским знакомым, которые попросили её об этом. Путь был составлен так, что они должны были посетить все штаты, за исключением Аляски и Гавайев. Они должны были в каждом штате прийти по заученному заранее адресу и сказать переданный адресату код. У каждого был свой код. Никаких записей не позволялось – всё должно быть только в голове, чтобы на случай провала не было улик и они могли отделаться лишь депортацией. Они ехали по стране втроём: Катарина, Элеонора и Петя. Путешествовали в открытом автомобиле. Катарина помогала им ориентироваться и решала все бытовые вопросы, в том числе объяснялась с полицией, что, дескать, советские ребята жуть как хотели посмотреть Америку, она не могла им отказать.

На ночь останавливались в недорогих придорожных отелях. Петя, привыкший к роскошной маминой кухне – домашнему борщу с пампушками, голубцам и прочим деликатесам, давился гамбургерами и хот-догами, проклиная Мак-Дональдсы, куда их водила Катарина. Элеонора проще относилась к этому – бери, что дают, а Петя очень страдал. Катарина смеялась: она впервые видела людей, которые никогда прежде не ели гамбургеров. Её удивляло то, что их гамбургеры не приводят в восторг ребят из СССР.

Но помимо этого у них было главное дело. Приезжая в город, они с помощью Катарины находили нужный адрес и нужного человека, сообщали ему шифр. Постепенно Петя стал понимать, что эти люди либо резиденты советской разведки, либо члены коммунистической партии Америки. Цифровой шифр – это номер счёта в банке, куда им переводят деньги из СССР.

В поездках они подружились с Элеонорой и Катариной. С удивлением Петя спросил сидящую за рулём Катарину, что её, американскую гражданку, сподвигло на такую авантюру. Та засмеялась в ответ.

– Всё ради вас, мужчин. Даже такая богатая женщина, как я, вынуждена ради своего мужчины идти на подобные вещи.

Петя с Элеонорой ничего не поняли. Тогда Катарина намекнула, что имеет обязательства перед спецслужбами. Ей отдадут в её нежные ручки некоего мужчину, который запал ей в сердце, в обмен на те действия, которые она, собственно, и производит.

– Неужели этот мужчина стоит таких жертв? – удивилась Элеонора.

– Да, детка, этот человек стоит даже больших жертв, чем эта. Я так давно ждала именно такого мужчину… Я считаю, что я его таким образом выкупаю для себя.

Элеонора блестяще знала английский язык. Как оказалось, она была студенткой Университета дружбы народов имени Патриса Лумумбы. Узнав об этом, Петя изумился:

– А я думал, что там только негры учатся!

– Нет, – мягко улыбнулась Элеонора. – Как видишь, наших там тоже много.

Их миссия подходила к концу. Отход Пети и Элеоноры был заранее расписан, как по нотам. Перед расставанием в отеле Катарина обняла ребят, прижала к себе сразу обоих и сказала:

– Попрощаемся здесь. Я очень рада, что провела с вами столько времени. Вы были хорошими попутчиками, скрасили мне эти дни, которые для меня были не самыми лучшими – ведь я впервые в жизни делала то, что лично мне не было нужно. Желаю вам благополучно добраться домой, будьте здоровы и счастливы! И пусть у вас будет настоящая любовь – такая, как у меня, ради которой я пошла на всё.

Петя и Элеонора тоже сказали ей на прощание искренние слова. Минута расставания была тяжкой. Спазмы душили горло – ведь они действительно провели вместе много времени, ни разу не поссорившись, помогая друг другу и поддерживая.

Потом они вышли из припортового отеля и подъехали на машине туда, где можно было взять яхту напрокат. Петя заказал яхту, а потом они стали громко пререкаться с Катариной на глазах у изумлённых служащих.

– Я тебе говорю, ты не умеешь водить яхту, не справишься с ней в море! – на повышенных тонах говорила она.

– А я говорю, что справлюсь! Я умею водить яхту, и вообще, это не женское дело, не лезь, куда не надо! – отвечал Петя.

Элеонора с Петей взошли на борт яхты «Атланта» и отдали концы. Катарина помахала им с берега и вернулась в отель. Петя, прошедший подготовку по управлению всеми видами транспорта, сразу набрал скорость и направил яхту к нейтральным водам. Они неслись туда на всех парах. Там их должен был ждать советский военный корабль.

Наконец, они увидели эсминец «Стремительный», гордо стоящий среди океана. Они осторожно пришвартовались, моряки подняли их на борт, и эсминец дал полный ход. Яхта «Атланта» осталась сиротливо качаться на волнах…

На следующий день береговая охрана, ищущая пропавших путешественников, обнаружила пустую яхту. Следов пребывания людей на ней не было. Она была абсолютно пуста. Об этом и сообщили Катарине. Она, заламывая руки, вскричала:

– Я же ему говорила! Я же его предупреждала! Он совершенно не умеет водить яхту!..

* * *

Двое мужчин беседовали в строгом кабинете безо всяких излишеств.

– Сегодня они будут у нас. Я вызвал их потому, что им надо вручить государственные награды за выполнение задания.

– Они подписали бумаги о неразглашении?

– Обижаете, Нестор Петрович! С этого мы и начинали.

Тот, кого назвали Нестором Петровичем, подошёл к окну, держа руки за спиной.

– Надо бы нам их под присмотром держать, чтоб не болтали лишнего. Ведь они помнят адреса и шифры. Борзова – москвичка, с ней всё ясно, а Семешко откуда?

– Из Днепропетровского института инженеров железнодорожного транспорта.

– Предложите ему учиться в Москве. С дальнейшим получением здесь жилья. Их уникальная память должна быть под контролем.

Петя с Элеонорой приехали в комитет к одиннадцати часам утра, как их и вызывали. Их провели по ковровой дорожке в один из кабинетов и там скромно вручили ордена Трудового Красного Знамени в красных коробочках. Те не ожидали этого, растрогались.

– А вам, Пётр Семешко, мы предлагаем перевестись на учёбу в Москву, – сказали ему.

– Нет, я не могу, – отказался Петя, – я домой, на Украину. У меня там невеста.

– Так забирайте невесту и переезжайте сюда, – предложили ему.

– Нет. У меня там ещё родители, друзья, институт… Нет, нет, я домой.

Спустя время он понял, что был прав, уехав из-под контроля и затерявшись в провинции. Изредка они перезванивались по телефону с Элеонорой и обменивались поздравительными открытками к праздникам. Через год после этой истории он узнал, что Элеонора погибла, разбилась на машине. Она каждое утро ездила в университет на своей «Волге». Однажды у неё отказали тормоза… Случайностью это было или чьим-то злым умыслом, теперь уже никто никогда не узнает.

Катарина получила своего Сергея, вышла за него замуж. Но брак продлился всего четыре года. И Катарина Буэнос снова стала свободной женщиной, ищущей свою любовь.

* * *

Время шло. Фрау Эльза не теряла надежды. Подрастало уже новое поколение. У Курта был сын, у Генриха – сын и дочь. И только Марта, ставшая журналисткой, не радовала родственников потомством. Она жила с мужчиной, не оформляя с ним отношений.

Фрау Ангела и герр Вильгельм не могли понять, что же это такое, как это можно – это же распутство! В ответ Марта говорила, что теперь все так живут, не имея друг перед другом никаких обязательств, а ей надо делать карьеру, поэтому обзаводиться семьёй – это не для неё.

– Ты это брось, – решительно сказала ей фрау Эльза. – Я понимаю, у вас теперь всё по-новому, стариков не хотите слушать. Но если ты сейчас не заведёшь нормальную семью – мужа и детей, на старости лет окажешься, как я, приживалкой в чужой семье. Вопрос только в том, найдётся ли такая семья, которая возьмёт тебя к себе.

Именно эти слова и возымели действие. Марта, наконец, вышла замуж и родила сына. Фрау Эльза с болью смотрела на подрастающих мальчиков семьи Линде и вспоминала своего… Ведь он тоже мог быть среди них… Она мечтала, что он придёт и заберёт её с собой, они будут жить отдельно, она будет нянчить правнуков… Глядя на Марту и её сына Рольфа, она непременно вспоминала свою дочь и её ребёнка. Ведь Лаура так же могла растить своего сынишку у фрау Эльзы на глазах…

Она просила Марту активизировать свои журналистские связи для поисков Августа. Марта прилагала все усилия, какие только возможно, но все они оказывались тщетными. Следов Августа Линде не было нигде.

У Марты родился ещё один ребёнок – дочь Сабина. Фрау Эльза с удовольствием возилась с детьми, уделяла им много времени, хоть ей это уже было трудно. Она любила гулять с Мартой и её детьми. Они очень сблизились. Однажды, прогуливаясь под нежным весенним солнышком, фрау Эльза сказала:

– Я тебя очень прошу, Марта: когда меня не станет, не оставляй поисков Августа. Он жив, я знаю. У меня вся надежда на тебя. Курт и Генрих занимаются фабриками, а ты – журналистка, у тебя больше возможностей искать нашего мальчика.

– Что вы, тётушка Эльза! Мы скоро найдём его, и вы сможете прижать его к груди!

Фрау Эльза остановилась, взяла Марту за локоть и повернула её лицом к себе.

– Марта, обещай мне! Я знаю, что я уже не дождусь его. А ты обещай, что будешь его искать и вернёшь его в семью.

– Обещаю, тётушка, обещаю!

Годы брали своё. Фрау Эльза могла ходить, лишь держась за стену, стол, стул – ноги не слушались её. Сморщенные, измождённые руки дрожали и не могли удержать даже ложку. Она попрятала все зеркала – показывающееся там изборождённое морщинами лицо старухи пугало её, великую актрису, бывшую приму национальной оперы.

Наступил день, когда вся большая семья Линде собралась у постели фрау Эльзы. Она с трудом проговорила:

– Обещайте мне, что не оставите розыски Августа. Найдите его, прошу вас! Он должен быть здесь. Он – наш. Он должен вернуться к нам… к вам. Найдите его и приведите ко мне на могилу…

Она увидела себя на каком-то большом поле, а навстречу ей торопилась девушка в шинели военно-медицинской службы.

– Лаура, доченька, прости! Я не нашла его… Я обещала тебе, но не смогла его найти… Прости меня, окаянную, я так перед тобой виновата… Я не сдержала своей клятвы… Прости… прости…

– Бредит, – тихо сказал Генрих.

– Отходит, – констатировал Курт, который на своём веку перевидал много смертей.

Когда фрау Эльза закрыла глаза, родственникам осталось только сложить ей руки на груди…

* * *

Приятная предъюбилейная суета захватила Петра Пантелеевича. Не каждый день тебе исполняется пятьдесят, хочется сделать всё красиво и чтоб окружающим запомнилось это как большой светлый праздник.

Занимаясь грядущим юбилеем, с головой погрузившись в подготовку к нему, Пётр Пантелеевич ощущал какое-то беспокойство. Будто что-то где-то когда-то уже было связано с юбилеем, но он не мог ничего вспомнить. Какие-то смутные ассоциации грызли его изнутри, он мучительно пытался понять, что это и откуда такие ощущения, но у него ничего не выходило. ЭТО сидело слишком глубоко, выманить ЭТО наружу он никак не мог. Что-то такое неуловимое, неведомое это было, словно витало в воздухе. Пётр Пантелеевич за свою жизнь побывал на многих юбилеях друзей и знакомых, но это было нечто другое. И он никак не мог понять, что за ощущения его мучают. В конце концов, он сумел усилием воли прогнать от себя это наваждение.

В день юбилея зрительный зал Дворца культуры железнодорожников не мог вместить всех желающих поздравить Петра Пантелеевича. Раскрасневшийся, растроганный, юбиляр сидел на почётном месте и принимал поздравления. Приехал сам министр путей сообщения СССР, хорошо сказал о нём с трибуны, вручил ему поздравительный адрес и подарок – золотые часы с памятной гравировкой от министра. Выступали с поздравлениями от профсоюзов, от общества изобретателей и рационализаторов – у Петра Пантелеевича было запатентовано около двухсот изобретений и рационализаторских предложений, касающихся работы тепловоза, от союза писателей – перед юбилеем вышел его третий сборник стихов. Поздравляли коллеги с Одесско-Кишинёвской и с других железных дорог – Петра Семешко знали по всему Союзу как грамотного специалиста и порядочного человека. В этот день собралось много друзей и знакомых поздравить своего знаменитого коллегу. Слушая поздравления и те слова, которые о нём говорят, Пётр Пантелеевич периодически доставал платок и вытирал им лицо. Он не хотел показать всему честному народу, что у него наворачиваются слёзы. Если о нём так говорят – значит, он прожил жизнь не зря. Особенно ему было приятно, что всё это слышит его семья – жена Нина и сыновья Володя и Миша сидели в зале.

Горы цветов и подарков росли. Поздравления на сцене перемежались выступлениями артистов. Для юбиляра пели его любимые русские романсы, танцевали…

После окончания официальной части предстоял банкет в ресторане. Все подарки и цветы надо забирать с собой. Роскошных букетов было такое множество, что их невозможно было запихнуть в машину, не повредив их. Посоветовавшись с женой, часть подаренных цветов Пётр Пантелеевич раздал коллегам-женщинам и жёнам друзей. Затем все отправились в ресторан «Киев».

Там продолжились поздравления, тосты, пожелания… Танцевали медленные танцы по парам и быстрые одним большим кругом или выстраиваясь друг за дружкой, держа впереди стоящего за талию и лавируя между столиками – и всё это во главе с министром… Было здорово, весело и хотелось продолжать до утра. Но советские рестораны работали до 23-х часов. Пришлось расходиться – одним по домам, другим – по гостиничным номерам.

Вернувшись домой, семья Семешко долго не могла угомониться. Рассматривали подарки, расставляли цветы. Их было так много, что не хватало ваз. Ставили их в вёдра с водой, в тазики…

Наконец, Пётр Пантелеевич отправил всех спать, а сам остался на кухне. Выключив свет, он сидел в темноте, глядя в окно. Он был переполнен впечатлениями от прошедшего дня. Но что-то ещё просилось наружу, что-то такое, чего он понять и объяснить не мог.

Смятение охватывало Петра Пантелеевича – что-то где-то рядом, а он не может это ухватить. Он всматривался вдаль, в черноту окна, смотрел на уснувший город. Была непроглядная чёрная ночь, и лишь свет фонарей на городских магистралях разрезал её. До рези в глазах он всматривался в эту чёрную ночь с отблесками фонарей, словно хотел там что-то увидеть… И вдруг он вспомнил! Он увидел такую же чёрную ночь и вздыбленные горящие вагоны, своим пламенем освещающие ночное небо. Он увидел себя – маленького мальчика, бегущего от места крушения железнодорожного состава. Он бежит, падает, встаёт и снова бежит… Неужели это было?! Неужели это было с ним?!

У Петра Пантелеевича было несколько картин-воспоминаний, с которыми он не мог разобраться. Вернее, он не понимал: воспоминание ли это, или ему такое приснилось, пригрезилось или он сам придумал себе эти картины… Теперь, когда ясно всплыло в памяти ночное крушение эшелона, он понял, что те обрывочные воспоминания вовсе не грёзы и не фантазии, а самая настоящая явь, которая была в его жизни. Но когда? И где?

Жена Нина подошла сзади и обняла Петра Пантелеевича.

– Петенька, почему не ложишься? Идём спать, поздно уже.

– Подожди, Ниночка, сядь, – он взял её за руку и усадил рядом с собой. – Ты знаешь, по-моему, у меня была какая-то другая жизнь, но я не могу понять, где это было и когда это было…

– Петя, ты, наверное, много выпил сегодня, – умиротворённо ответила супруга. – Тебе надо отдохнуть, а утром всё пройдёт, станет легче.

– Нет, Нина, ты послушай! – Пётр Пантелеевич был взволнован. – У меня давно в мозгу крутятся некие картины. Будто я в большом зоопарке, бегаю от клетки к клетке с разными зверями… То вдруг кафе, где я не мог выбрать себе пирожное, потому что они все были красивые и мне хотелось всего сразу. А потом сидел на улице за столиком и хотел дёрнуть за косу девчонку за соседним столиком. Странно, я чувствую, что кто-то со мной был и в зоопарке и в кафе, но не могу вспомнить, кто. Лица не вижу… Девчонку за соседним столиком помню, а кто сидел со мной рядом – не помню. Витрины с пирожными помню, а с кем был – не помню. Ещё помню, что с кем-то мы идём вдоль моря, разговариваем, я кидаю камушки в воду, хочу, чтоб они подскакивали несколько раз по поверхности, но у меня ничего не выходит. Я не мог понять, откуда это в моей памяти, в моём мозгу, я даже считал, что это мои детские фантазии, что это то несбыточное, о чём я мечтал в детстве и нафантазировал себе сам то, чего не мог получить. Так было до сегодняшнего дня. И вот сейчас я вспомнил ещё один эпизод: ночное крушение железнодорожного эшелона, вагоны сходят с путей, вздымаются вверх, вокруг крики о помощи, стоны, всё горит, люди выпадают из окон громоздящихся друг на друга вагонов… Я бегу, кричу от ужаса, падаю, встаю и снова бегу… И это не фантазия, это точно со мной было, я в этом уверен. Я даже помню, что у меня лоб был перебинтован.

– Это вполне могло быть во время войны, – логически рассуждала Нина Захаровна, – на твоих глазах произошло крушение поезда. Вдоль моря ты мог ходить и в Крыму…

– Нет-нет! – категорически возразил Пётр Пантелеевич. – Это другое. В Джанкое никогда не было такого роскошного зверинца. И кафе такого не было. У меня была какая-то другая жизнь, о которой я ничего не помню. Ещё какой-то госпиталь вспоминаю, но почему я там был среди раненых?… Одно имя у меня всё время крутится в голове – Лаура. Но кто это, я не знаю. В моей жизни не было никого с таким именем.

Нина Захаровна не знала, что сказать. Слишком неожиданно для неё было всё услышанное.

– Съезди к матери, – ответила она. – Может, расскажет тебе что-нибудь, откроет какие-нибудь семейные тайны.

Честно говоря, не очень-то она и верила в подобное. Их семейная жизнь была стабильной, муж никогда не преподносил неприятных сюрпризов, и она привыкла, что у них всегда всё хорошо, без неожиданностей, потайных мыслей и подводных течений. И вдруг нечто такое, что может полностью перевернуть их жизнь! Её Петя может оказаться вовсе не Петей, а… Нет, нет, этого не может быть!

* * *

Пётр Пантелеевич поехал в Джанкой к матери. Отец умер четыре года назад, а Катерина Савельевна, несмотря на плохое зрение и отказывающиеся слушаться ноги, ещё бодрилась. Все попытки сына забрать её к себе она решительно пресекала. Она хотела быть хозяйкой в своём доме, где каждая вещь находится на своём месте, куда её поместила Катерина Савельевна. А в Петиной семье свои законы, и это правильно, там она будет чувствовать себя лишней. К тому же, дома вышел на крыльцо – и вот тебе сад и огород, иди, собирай всё, что душа пожелает. А у Пети – третий этаж (это вообще извращение какое-то!), а за овощами и фруктами надо на рынок идти. И холодного погреба у них нет, где можно было бы продукты долго хранить. Вообщем, не хотела она на старости лет уезжать из родного дома. Поэтому Пете приходилось самому ездить к ней, проведывать и помогать ей. Приезжал он и с семьёй, чем неимоверно радовал старушку. Но сыновья подрастали, у них появилась своя жизнь, и всё труднее стало им вчетвером вырываться в гости к бабушке Кате. Теперь он чаще всего ездил один, у всех был свой график работы, выходных и отпусков, и они не совпадали.

Вот и сейчас Пётр Пантелеевич ехал к матери. Он хотел, чтобы она была на юбилее, ему очень её не хватало, но она уже боялась трогаться в путь из-за возраста. Он вёз ей, как всегда, подарки, угощения, а сам думал лишь о том, что бередило его душу. Он пытался разбудить свою память, давал команду мозгу, но в ответ из глубин подсознания шёл только непонятный шёпот: «Забудь, забудь, забудь…»

Катерина Савельевна, встретив сына у калитки, с радостью обняла его своими иссохшимися руками. Пётр Пантелеевич заметил, какая она стала маленькая и худенькая. Не выпуская его рук из своих, она привела его к столу.

– Мой руки с дороги, – сказала она, – и сейчас я буду тебя кормить.

Ароматы кухни сводили с ума. Мамин борщ, мамины котлеты были самыми вкусными, никогда он ничего подобного не пробовал. Мать подливала ему добавки, подкладывала котлетки и не разрешала ему говорить, пока не поест.

После трапезы Пётр Пантелеевич решился. Он рассказал матери о видениях, которые преследуют его. О зоопарке, кафе, море, госпитале и крушении поезда. Они, эти видения, мучали его, превращаясь в кошмар.

– Мама, расскажи мне, что было в нашей жизни, чего я не знаю? Мы жили в другом городе? Я чувствую, что у меня была совсем другая жизнь, не здесь, где-то в другом месте, но почему я не могу вспомнить и почему вы с отцом никогда об этом не говорили?

У Катерины Савельевны сжалось сердце. Как она хотела избежать этого разговора! Они с мужем много лет ждали его и боялись. Она так надеялась, что скоро покинет этот мир и ей не придётся раскрывать сыну тайну! Теперь, когда её супруг уже в лучшем из миров, ей придётся одной всё объяснять. Она всю жизнь готовилась к этому разговору, подбирала слова, составляла речь. И всё же Петя застал её врасплох. Она растерялась, понимая, что в решающий момент забыла все слова, подготовленные ею к подобной беседе. Из памяти испарились все её аргументы.

– Видишь ли, Петя, – заговорила она после долгого молчания, судорожно подыскивая слова, – понимаешь, Петя… дело в том, что… Тебе, наверное, надо было всё рассказать давно, но мы с отцом не решались. Дело в том, что тогда, после крушения поезда… мы нашли тебя одного, все вокруг были мёртвые. Мы взяли тебя, потому что ты бы погиб один, не выжил.

Пётр Пантелеевич непонимающе смотрел на неё.

– Дело в том, что у нас был сыночек Петенька, он умер… Мы его похоронили в селе. Ехали оттуда и вдруг тебя увидели. А вы с ним – одно лицо. Мы с отцом всё время удивлялись, как так можно быть похожими. Только наш маленький был, худосочный, а ты – крепенький, ухоженный. Мы и взяли тебя. Как мы могли не взять? Так ты и жил под именем нашего Пети.

– Так я вам неродной сын? – потрясённо спросил Пётр Пантелеевич.

Мать кивнула. И продолжила:

– Когда мы ехали мимо места крушения, подошли к погибшим. Там были все мужчины и только одна женщина. Молоденькая совсем девушка… Мы с отцом почему-то решили, что это твоя мать… То есть не почему-то, а потому, что ребёнок должен быть при матери. И ещё мы подумали, что если тебя взяли с собой в такую опасную поездку, значит, тебя не с кем было оставить. Наверное, у тебя никого не было из родственников, раз тебя не оставили дома… Поэтому мы тебя и взяли… – Катерина Савельевна словно оправдывалась за свой поступок.

Пётр Пантелеевич не мог поверить услышанному. Нужно было время, чтобы привыкнуть к тому, что он только что узнал. Он нервно шагал по комнате. Потом достал семейный фотоальбом.

– Значит, на моих ранних детских фотографиях вовсе не я? – спросил он, рассматривая довоенные снимки маленького карапуза и своих родителей с мальчиком на руках – те самые, которые он считал своими.

– Да, – ответила Катерина Савельевна. – Это наш Петя. А ты очень похож на него, у тебя, наверное, в детстве были такие же.

Пётр Пантелеевич замолчал. Как же теперь жить, зная, что ты вовсе не Пётр Пантелеевич Семешко, у тебя совсем другое имя, которого ты не знаешь, но ты всю жизнь прожил под чужим именем и шёл не своей дорогой.

Он сидел, низко опустив голову. Но мать ещё не всё сказала. Она колебалась – говорить или нет, но всё же решила, что раз уж пошёл такой разговор, то надо выкладывать всё начистоту.

– Немчик ты у нас, Петруша, – сказала она.

– Что? – не поняв, вскинул голову он.

– Тот эшелон… ну, который… который сошёл с рельс… он был немецким… Ты первое время по-немецки лопотал, пока не перешёл на русский…

Ну, это уже слишком! Столько новостей сразу! Петру Пантелеевичу стало трудно дышать. Он ослабил галстук, расстегнул верхнюю пуговицу сорочки. Подошёл к окну и задумался. Выходит, он немец? Как же так? Ведь он был патриотом своей Родины, он очень любил свою страну, свой народ. А как он болел за наших спортсменов! Как он гордился победами советской сборной на Олимпиадах! А теперь получается, что вся его любовь к Родине и гордость за её достижения – это фальшь? Раз он немец, значит, он должен любить другую Родину?… Да какой же он немец, если прожил здесь всю свою сознательную жизнь и другой Родины не знал? Нет, всё-таки немец, ведь оттуда, из Германии, его корни, его предки, его гены…

Катерина Савельевна незаметно подошла к нему сзади и взяла его за локоть.

– Не мытарь себя, Петенька, – говорила она, понимая, что сейчас происходит в душе воспитанного ею сына. Она давно готовила эти слова для него: – не рви себя пополам, не дели на немца и русского, не пытайся выбрать одно и отречься от другого. Германия и Советский Союз – это два твоих крыла. Без любого из них ты не смог бы лететь. Смотри, каким достойным и уважаемым человеком ты стал, сколько людей пришли тебя поздравить с юбилеем, как тебя все любят и уважают. У тебя две Родины, обе они и помогли тебе стать тем, кем ты есть сейчас. Не надо выбирать, какая из них лучше, какой народ ближе – у тебя две Родины и два братских народа.

Пётр Пантелеевич обернулся и, наклонившись, обнял мать.

– Почему же ты мне раньше ничего не говорила?

– Чтобы не было тебе неприятностей, сынок, – ответила она. – Шибко мы за тебя боялись, чтоб тебе это не повредило.

– Ну что ты, мама, такое говоришь? Что бы со мной могло произойти? Чем это могло мне повредить?

– Ой, не скажи! Из лётного-то училища тебя отчислили. А почему?…

* * *

Пётр Пантелеевич приехал с матерью в Ивановку. Она не была здесь с того самого дня, как они с мужем похоронили тут своего маленького Петеньку. Взяв другого мальчика вместо него, они решили не показывать его односельчанам и вообще держать произошедшее в тайне. Поэтому сюда, где умер их сын, они больше никогда не приезжали, а в Джанкое, где никто не знал о смерти их родного сына, нового Петю, как ни в чём не бывало, приняли за их ребёнка, ведь мальчики были очень похожи и ни у кого даже тени сомнений не появилось за все эти годы.

С трудом Катерина Савельевна нашла заброшенную детскую могилку на сельском кладбище. Потом Пётр Пантелеевич отвёл её домой. Из их дома за прошедшие 45 лет выветрилась жизнь. Дом стоял пустой. Никто в нём не жил, но все вещи стояли на своих местах, словно хозяева только вчера ушли отсюда.

– А я думала, всё тут давно разграблено, разбито, – приговаривала Катерина Савельевна, гладя вещи, мебель, стены.

О том, что здесь много лет никто не жил, напоминал затхлый запах сырости. Пётр Пантелеевич раскрыл окно для проветривания. Разложил на столе съестные припасы, взятые с собой.

– Мама, садись, поешь, а я схожу могилку поправлю.

Он нашёл в сарае необходимые орудия труда, инструменты и вернулся на кладбище. Смастерил столик, лавочку, привёл в порядок могильный холмик. Потом сел на свою свежеструганную лавку и задумался.

– Вот как, значит, получается, – произнёс он после долгого молчания, – выходит, Пётр Пантелеевич Семешко – это ты. Я прожил твою жизнь. А кто тогда я? Где моя жизнь? Не знаю… У меня твоё имя, твои родители, твоё детство, твоя судьба… Я жил вместо тебя. Своё имя и свою судьбу я где-то потерял во время войны. Ничего о себе не знаю. Всё, что я знал о себе – оказывается, это всё твоё. Нет, ты не переживай, я не уронил твоё имя в грязь, я достойно пронёс по жизни твоё имя. Твоё имя всегда звучало гордо. Но прости, я не знал, что оно – твоё, а не моё… Имя не моё, судьба не моя, страна не моя… Теперь мне надо искать всё своё. Но ты не волнуйся, я тебя не подведу, от тебя не отрекусь. А к лету обязательно поставлю тебе памятник, тёзка!

* * *

Петру Пантелеевичу не давали покоя слова матери о его отчислении из лётного училища. Для него это было тогда тяжёлым ударом, морально-психологической травмой, но как только он начал учиться в институте инженеров железнодорожного транспорта, прошла хандра и наступила новая жизнь. Ведь он, как оказалось, любил железную дорогу не меньше неба, а поезда – не меньше самолётов. Оглядываясь на пройденный путь, он ни на секунду не жалел, что его жизнь прошла на железной дороге. Две с лишним сотни изобретений свидетельствовали о том, что не зря он посвятил свою жизнь тепловозам и электровозам. Когда его приглашали выступить перед молодёжью, он упоённо говорил о технике, о локомотивах, о рельсах и шпалах…

Но был тяжелейший момент в его жизни, сейчас, правда, почти забытый, но он был. Это было, когда он вышел с небольшим чемоданчиком из ворот лётного училища. Ему предстояло вернуться домой, в Ивановку, объяснить родителям и другим окружающим, что произошло, найти в себе силы жить дальше и искать для себя новую дорогу в жизни. Да, всё давно отболело и отошло в прошлое. Но КАК оно тогда болело! И КАК тогда казалось, что всё, конец, дальше жизни нет, уже ничего не будет в его жизни… Тогда казалось, что это непосильная ноша для него, он не сможет этого пережить. Смог. Пережил. И очень доволен тем, как всё сложилось в его жизни. Но, тем не менее, он должен знать, что же тогда произошло, что явилось истинной причиной его отчисления из училища.

Пётр Пантелеевич стал искать тех сотрудников училища, которые могли бы пролить свет на тайну. К сожалению, оказалось, что генерал-майора Шапошникова, бывшего в то время начальником училища, давно нет в живых. Сказались военные ранения…

Не застал Семешко и военного врача Германа Ивановича Буркова. Уж он-то как раз мог знать больше других. Но, увы!..

Почти не надеясь, Пётр Пантелеевич дал запрос в адресный стол на Синельникова. И вот в его руках прямоугольный листочек с адресом Игоря Ильича Синельникова. С замиранием сердца Семешко подошёл к старой «хрущёвке». Нашёл подъезд, этаж, квартиру. Нажал на кнопку звонка. Дверь открыл старик, в котором он с трудом узнал бывшего особиста.

– Вам кого? – спросил старик, глядя на него бесцветными глазами.

– Игорь Ильич, вы меня не узнаёте? Я бывший ваш курсант Пётр Семешко.

Старик долго смотрел на него, потом сделал гостю жест рукой, чтобы тот проходил в квартиру.

Войдя, Пётр Пантелеевич осмотрелся. Жильё Синельникова было по-стариковски аскетично. Мало мебели, мало вещей, очень чисто. На спинке стула висел его военный китель с наградами.

– Живу один, вдовец, – объяснил хозяин. – Жду своей очереди. Плохо одному. Хочу к жене, да вот не берут пока туда… Ты чего пришёл-то?

– Игорь Ильич! У меня к вам вопросик один есть. Много лет прошло, сейчас, наверное, уже можно, не кривя душой, сказать правду. И вы и я уже ушли из того училища, бояться нечего. Скажите мне честно: за что меня тогда отчислили из училища?

– Ты же знаешь – по медицинским показаниям.

– Игорь Ильич! Мы оба с вами знаем, что это не так, – Семешко хитро сощурился: – Или вы хотите сказать, что вам об этом ничего не известно?

Синельников засмеялся и, грозя пальцем, ответил:

– А ты, Петя, шутник. Хочешь сказать, что я мог чего-то не знать в своём училище? Нет, дорогой, я должен был знать всё о каждом из вас. И потому я знаю о том, почему тебя отчислили из училища.

Сделав многозначительную паузу, он игриво продолжил:

– Так ты, говоришь, хочешь знать, за что тебя исключили из лётного училища? Неужели сам не догадываешься?

– Если б догадывался, то не пришёл бы к вам.

– Да, Петя, история тогда с тобой интересная приключилась. Нашли мы твоего двойника. Фамилия, имя, отчество, дата рождения – всё совпадает. Даже родители у вас общие. Только вот твой двойник скончался в нежном возрасте. И такое было подозрение, что ты – вовсе не ты, а другой человек, который взял имя умершего ребёнка.

– Откуда вы всё это узнали?

– Да был я там, Петя, был! Был на твоей могиле! Сельсовет предоставил мне справку, что Семешко Пётр Пантелеевич, рождённый 12 февраля 1938 года в Ивановке и умерший там же 28 августа 1942 года, похоронен на Ивановском сельском кладбище. При этом назывались его родители – те же, которые указаны в твоём личном деле. Отсюда следует, что либо ты мёртв и лежишь на сельском погосте, либо… либо ты не Пётр Семешко.

– А почему вы мне тогда всё это не рассказали?

– Да потому, Петя, что не было у нас зацепки, чтоб назвать тебя самозванцем. Документы у тебя в порядке были, сам ты был безупречен во всех отношениях, но, тем не менее, могилу твою я видел и должен был как-то реагировать. Давай-ка лучше чайку попьём.

– Нет, спасибо, я не хочу, – отказался Семешко, но хозяин всё же налил в чайник воды из-под крана и поставил его на плиту греться.

– Ты, Петя, не переживай, что так вышло. Из твоих однокашников уж больше половины в живых нет. Кто на испытаниях новых самолётов разбился, кто в Афганистане… Ты-то как? Чем занимаешься? Как твоя жизнь сложилась?

– Я – инженер-железнодорожник. У меня всё хорошо. Всё замечательно. Не могу сказать, что обижен на судьбу. Всё у меня хорошо сложилось. Грамоты почётные имею, свидетельства об изобретениях и даже книжки опубликовал. Медали на соревнованиях завоёвывал, в газетах обо мне писали. Но то, что я пережил, когда меня исключили из училища – врагу такого не пожелаю.

– Эх, Петя, Петя! Часто мы сами не знаем, что нам в жизни надо. Считай, тебя судьба отвела в сторону. И видишь, как у тебя всё замечательно сложилось. А мог бы в молодости разбиться на самолёте – и всё… А так – вон какую красивую жизнь прожил. Так что не гневи судьбу, не ругай никого, что вышло так, а не по-другому. Это был перст судьбы!

– Ладно, уговорили, – улыбнулся Семешко. Он посмотрел на китель хозяина квартиры и спросил: – Так вы полковник? А как же вы… Шапошникову приказывали?… Ведь он генерал-майор?…

– Чему ты удивляешься? Страна ведь какая у нас была, мы же всё вон как держали, – он показал кулак, – наше ведомство над всеми главным было. Потому и порядок был. А теперь что делается? Ты видишь, что происходит в стране? Хозяина нет, чтобы порядок навёл. Помяни моё слово: добром это не кончится. Мне-то что, мне умирать пора, а вам ещё жить. Мы державу в порядке держали, а вот вы до чего довели! Когда меня уже не будет, ты ещё вспомнишь мои слова на руинах нашей Родины…

Пётр Пантелеевич даже представить себе не мог, насколько провидческими окажутся слова Синельникова.

* * *

Прошло десять лет. За окном была уже другая страна. Для Петра Пантелеевича многое в ней было чуждо и неприемлемо. Но ему теперь всё равно – он стал пенсионером. Нынче о трудовой копейке ему заботиться не надо, он заработал себе на достойную старость. За городом он построил себе трёхэтажный коттедж с лебединым озером. Начал строить ещё при СССР, хорошо, что вложил туда все свои сбережения, а то бы всё пропало. Приходилось вкладывать новые и новые средства, так как дом требовал постоянных вливаний. Он оборудовал «птичий двор», где было много несушек – всегда к столу свежие яйца, была корова – молоко, сметана, сливки. Завёл пасеку с ульями, освоил профессию пчеловода. Был небольшой участок земли, где можно было посадить кое-что из корнеплодов, овощей, рос фруктовый сад, а перед домом расположилось озеро, куда они с женой запустили лебедей.

Большой дом было сложно обставить. Но за несколько лет Семешко справился и с этим. Все комнаты были роскошно обставлены мебелью, везде ковры. Пётр Пантелеевич купил компьютер, научился на нём работать.

По вечерам, сидя с женой у лебединого озера, они с улыбкой говорили, что стали помещиками. Их такая жизнь устраивала. Они достойно прожили жизнь и заслужили спокойную старость. Вырастили двух сыновей, которые, в отличие от родителей, с воодушевлением восприняли реалии новой жизни. Володя открыл туристическое агентство, Миша – большой супермаркет. Оба, понятное дело, не бедствовали, помогали родителям, большие суммы давали на строительство и благоустройство загородного дома. Одно огорчало родителей: их сыновья строили свою жизнь по-новому, по-капиталистически. Это значит, что они не торопились обзаводиться семьями, все силы отдавая бизнесу. Им постоянно не хватало времени и сил на личную жизнь, а их родители так ждали внуков…

Пётр Пантелеевич, узнав историю своего появления в семье Семешко, так и не смог продолжить поиски самого себя. Он не знал ни своего настоящего имени, ни родного города, ни того, кто мог его ждать в Германии. Он не помнил даже немецкого языка. Он попытался было записаться в организацию этнических немцев, живущих на Украине «Wiedergeburt», ходил на собрания, где пели песни на немецком языке и танцевали народные танцы. Он рассказал там свою историю, просил передать её в Германию – вдруг там кто-то его ищет? Но то ли ему не поверили, то ли сыграло роль то, что он не мог назвать ни имени, ни фамилии, ни города, и потому сам не знал, кого он ищет – вообщем, его обращение не имело успеха. Прошло время, ответа не было. Никто его не искал. Хотя, может, и искали, но человека с конкретным именем и прошлым, а Пётр Пантелеевич ничего этого не помнил. Он перестал ходить в немецкое общество. Хотя иногда где-то в сердце покалывало – а всё ли он сделал для поиска своих немецких родственников? Ему казалось, что не всё. Но что он мог ещё сделать?… Всё, что было в его силах, он сделал. Всё остальное – выше его возможностей.

В тот вечер Нина Захаровна уехала в город по делам и осталась ночевать в городской квартире. Сыновья, занятые бизнесом, редко приезжали сюда. Пётр Пантелеевич остался дома один. Сегодня по телевизору транслировали футбольный матч ЦСКА – «Локомотив». Это были две его любимые команды. За «Локомотив» он болел по долгу службы, поскольку это была команда железнодорожников. А за ЦСКА он болел по зову сердца. Обе команды сильные, обе любимые, матч должен быть интересным.

В предвкушении телевизионной встречи с любимыми футболистами он приготовил себе ужин, принёс его на подносе в гостиную, поставил на стол перед телевизором. Достал из холодильника пиво. Знатный предстоял ему сегодня вечер!

На первых же минутах игры пошли острые моменты у ворот. У Петра Пантелеевича перехватывало дыхание, когда он видел, как мяч летел в пяти сантиметрах от ворот.

– Ах ты, чёрт! – невольно сжимались кулаки. И в этот момент кто-то настойчиво позвонил в дверь. Ему так не хотелось отрываться от экрана! Он бросил взгляд в окно – стояла кромешная тьма. Кого несёт в такую ночь? Звонок повторился. Пётр Пантелеевич, стараясь не отрывать глаз от экрана, нехотя поднялся и направился к двери.

– Кто там? – на всякий случай спросил он.

– Откройте, милиция! – прозвучал требовательный голос. Семешко открыл дверь. И в тот же момент был сбит с ног. Оказавшись на полу, он увидел капитана Поликарпенко – сотрудника районного отделения милиции, а с ним бритоголовых накачанных братков с битами в руках.

– Давайте, ребята, – скомандовал он, и они сразу стали выносить вещи из дома. Мебель, вещи, ковры, компьютер, телевизор, холодильник…

– Говори, сволочь, где деньги? – прокричал Поликарпенко. – Деньги где, отвечай! Доллары где? Драгоценности?… Сейф у тебя где, гад? Давайте-ка, ребята, отходите его хорошенько, пусть у него язык развяжется.

Бритоголовые с толстыми цепями на бычьих шеях били его битами, железными прутами арматуры… Добивали ногами. Он уже не чувствовал боли, видел только, что всё перед ним заливается кровью.

Из дома выносили даже ношеную одежду и продукты из холодильника. Забрали всех кур, увели корову и машину из гаража со всеми запчастями. Поликарпенко лично обошёл весь дом, проверяя, не осталось ли что. Сняли люстры.

– Что с этим? – спросил он, показывая на тело Петра Пантелеевича.

– Готов, – ответил один из банды.

– Заканчивайте – коротко скомандовал Поликарпенко.

Братки прошлись по всем комнатам, облили все стены и пол бензином. Уходя, чиркнули спичкой. Всё мгновенно занялось пламенем.

Уже отъехав на приличное расстояние, они с восхищением смотрели на горящий столб огня в ночи.

– Хорошо горит, – удовлетворённо сказал Поликарпенко. – Молодцы, ребята, классно сегодня поработали.

* * *

Утром Нина Захаровна ехала в пригородном автобусе. Там только и разговоров было, что о нападении на чей-то дом и страшный пожар. У неё не было никакого предчувствия. И только подъехав к своему дому, она поняла, что сгорел её дом. С криком она бросилась искать мужа. Она увидела его лежащим на улице недалеко от входа. Она кинулась к нему, окровавленному, в обуглившейся, закопченной одежде… Он был жив. Оказывается, спортивная закалка, природная выносливость и жажда жизни сделали своё дело. Очнувшись в горящем доме недалеко от дверей, он усилием воли заставил себя переползти через порог и отползти как можно дальше от пожара. Этим он спас себе жизнь.

Врачи «Скорой помощи», увозившие его, ничего не обещали жене. Тем более не обещали лечащие врачи в больнице. Обширная политравма: разрывы внутренних органов, внутренние кровоизлияния, переломы костей, ожоги…

– Посмотрим, каковы его внутренние резервы, – сказал врач реанимации, – если организм будет бороться за жизнь, надежда есть.

Ожог дыхательных путей не давал ему возможности свободно дышать. Петра Пантелеевича подключили к разным трубочкам и системам. В реанимацию никого не пускали. Жена и сыновья ждали развязки в коридоре. Нина Захаровна молилась: «Господи, оставь мне его…»

Мощный организм выстоял, не поддался болезни. После долгих дней беспамятства Пётр Пантелеевич очнулся. С того дня он пошёл на поправку. У врачей не оставалось сомнений в том, что они вырвали его из лап смерти, но каковы будут последствия травмы, как это скажется на его здоровье, сказать не мог никто.

Следователи взяли его показания о том злосчастном вечере. Семешко всё рассказал, как было, назвал фамилию Поликарпенко. Тот на следующий день прибежал к нему в палату.

– Да как ты смеешь на меня поклёп возводить? – громко кричал он, чтоб его слышали все больные, медперсонал и посетители. – Да я бандитов брал, я простреленный весь! Да я на тебя в суд подам за клевету! Попробуй доказать свои измышления – не докажешь!

Потом он наклонился к Семешко и уже только для него тихо произнёс:

– Урою, гада! Запомни: не жить тебе, если лишнее варнякать будешь.

Вскоре Поликарпенко пошёл на повышение, побыл недолго в областном управлении внутренних дел, а затем его перевели в Киев. Он стал недосягаем. Пётр Пантелеевич так и не смог добиться наказания виновных. Дело закрыли, осталось только пепелище вместо их загородного дома.

Выйдя из больницы, Семешко долго ходил с палочкой. Часто болела голова. Он уже не мог поехать за город на свежий воздух. Сидел в городской квартире, в бетонной клетке. Было много свободного времени. Что-то делать по дому он почти не мог – быстро уставал. Читать тоже было трудно – болела голова. Врачи советовали первое время беречь себя, не перенапрягаться, а потом организм окрепнет и всё вернётся в свою колею.

Петру Пантелеевичу оставалось только целыми днями думать, размышлять, вспоминать. Он всё думал о своих немецких корнях, о том, что надо бы попробовать поискать кого-нибудь. Но кого искать, если он сам не знает, кого он может искать? Если не знает ни имени собственного, ни фамилии?

Наступил ХХI век. О нём так много говорили, так давно его ждали. Украина, которая вместе с независимостью рухнула в пучину невиданной для себя разрухи и нищеты, судорожно пыталась выкарабкаться, но все её попытки были безуспешными.

Пётра Пантелеевича радовало только одно: он забывал о травме. Головные боли почти оставили его, он подолгу ходил пешком. Долгие пешеходные прогулки доставляли ему удовольствие, сердце работало безупречно, ноги, как в молодости, готовы были шагать и шагать. Во время ежедневных прогулок голова его была свободна, он думал о своей жизни, пытался хоть что-то вспомнить. Он тщетно давал команду своему подсознанию: оно крепко держало свои тайны.

Однажды после двухчасовой прогулки он зашёл в магазин купить кефиру, а затем направился домой. Переходя дорогу от магазина к дому по пешеходной «зебре», он вдруг застыл посреди дороги. Его словно ледяным душем окатило: Август! Он вспомнил своё имя! Он – Август!

Он даже не обратил внимания на несущиеся на него автомобили, на крики прохожих, на скрежет тормозов и визг резины по асфальту. Очнувшись, он пошёл дальше, ему что-то кричали в спину, а он, ничего не слыша, шёл, и душа его пела: Август!

Дома он сразу же поделился новостью с женой. До вечера он ходил по квартире, не находя себе места. Ну вот узнал он, что он – Август, и что дальше? Надо как-то применить это, куда-то обратиться, сообщить, послать запрос. Но ведь он всего лишь вспомнил имя – и больше ничего. Что это даст? Да ничего. Фактически это никак его не приблизило к разгадке своего происхождения. Как не знал ничего о себе, так и дальше не знает. Но ведь он вспомнил имя! Это толчок, это знак, его надо использовать. Но как?

Нина Захаровна, глядя на мужа, который метался из угла в угол, боялась что-либо сказать ему. Она не знала, что надо говорить в таких случаях. И надо ли что-то вообще говорить – жизнь прожита, чего ещё искать, кого ждать?

Чтобы отвлечь супруга, она включила телевизор. Там шла программа «Ищу тебя». Нина Захаровна хотела дальше пультом пощёлкать, выяснить, что идёт по другим каналам, но Пётр Пантелеевич остановил её. Он послушал ведущих и гостей студии, а когда началась реклама, он сказал:

– Ниночка, вот туда я и напишу! Не зря я сегодня вспомнил, что я – Август…

* * *

Всё семейство собралось на 80-летний юбилей Курта Линде. Теперь он был старейшиной в этой семье. К нему пришли несколько поколений членов семьи Линде. Курт с радостью взирал на большой семейный стол, собравший всех чад и домочадцев.

Появилось совсем юное поколение, пешком под этот самый стол топающее. Давно так не собиралась вместе большая семья Линде. У Курта даже подрагивали губы от мысли, что все дети, племянники, внуки и внучатые племянники отложили в сторону дела и заботы и приехали сюда, в его дом, чтобы поздравить его с днём рождения. И не просто пришли, а принесли подарки, цветы и сказали ему много хороших слов. Курт рассказал молодым о своей жизни и о самой её тяжёлой части – войне и сибирском плену. Ведь больше им неоткуда об этом узнать – нынче молодёжь стала равнодушной и этим никто не интересуется. Слово за слово – и разговор перешёл на Августа. Только Курт, Генрих и Марта помнили маленького кудрявого мальчика, которого всей семьёй проводили с перрона железнодорожного вокзала летом 1942 года. Все остальные члены семьи знали Августа только понаслышке, он был для них всего лишь семейной легендой. Поэтому сейчас говорили только они – Марта, Курт и Генрих. Все остальные притихли, слушая старших представителей семьи.

– Шестьдесят один год назад он уехал, – сказал Генрих. – Мы ищем его шесть десятков лет. И всё безрезультатно.

– Мы обещали тётушке Эльзе, – говорила Марта. – Мы сделали всё, что могли, но так и не нашли его.

– Вполне возможно, что он жив, – вставил Курт, – как и говорила тётушка Эльза. Но живёт под другим именем и понятия не имеет, что он – Август Линде и что мы его ищем. А в этом случае все наши поиски никогда не приведут к успеху.

– Мы ни на минуту не прекращали поиски, – продолжила Марта. – За шестьдесят лет мы обогатили почтовое ведомство, покупая марки и конверты. Но Августа так и не нашли.

После паузы Генрих сказал:

– Мы сделали всё, что могли. Писали в какие только возможно ведомства и инстанции. Безрезультатно. Мы помним ребёнка, а он уже старик. Если мы не нашли его за шестьдесят лет, то теперь, когда каждая минута может стать последней в его и нашей жизни, теперь и вовсе нет смысла продолжать розыски.

Чувствуя, что таким решением они предают и отрекаются от него и нарушают слово, данное тётушке Эльзе, Марта произнесла:

– Мы искали его все эти годы. Мы держали клятву, данную тётушке – мы искали, но мы не нашли. Пожалуй, продолжать поиски далее смысла нет…

Воцарилось молчание. Потом Курт и Генрих согласились, что пора прекращать поиск. После шестидесяти лет безуспешных поисков писать новые запросы бессмысленно.

С тяжёлым сердцем все пришли к общему решению – розыск прекратить. Даже малыши за столом примолкли, понимая, что взрослые говорят о чём-то серьёзном. Значит, Август Линде так никогда и не войдёт в их дом, не сядет за этот стол среди своего многочисленного семейства и не придёт на могилу своей бабушки, которая так ждала его и вопреки всему и всем верила, что он жив…

Внезапно зазвонил телефон. В образовавшейся тишине звонок был, как лавина в горах. Мая, дочь Генриха, сидела ближе всех к аппарату. Она взяла трубку. Послушав невидимого собеседника, она подняла глаза на смотревших на неё родственников.

– Это по поводу Августа. Они говорят, что, кажется, нашли его…

* * *

Пётр Пантелеевич плохо помнил, как всё произошло. Его пригласили в студию рассказать о себе, о том, кого он ищет. Он поехал в Москву с женой. За время записи программы он сообщил те скудные сведения, которые сохранились в его памяти. Он надеялся, что его выпущенные в эфир слова со временем помогут найти кого-нибудь в Германии, если кто-нибудь там остался жив. Закончив говорить, Семешко удовлетворённо представил, что его теперь увидят во многих странах, кто-то кому-то расскажет, те – ещё кому-нибудь, и так молва о его поисках разойдётся среди людей. Глядишь, кто-нибудь да откликнется.

Но ведущий Игорь Владимирович сразу сказал, что у них есть одна интересная плёнка из Германии. На большом экране Пётр Пантелеевич увидел аккуратные немецкие домишки, зазвучала знакомая немецкая мелодия. Камера показала опрятные улицы и старинные кварталы. Потом появились какие-то незнакомые люди и стали рассказывать через переводчика. Что они ищут своего родственника Августа Линде.

– В июле 1942 года он уехал с родителями в направлении Украины. Ему было около пяти лет. С тех пор мы его не видели. В сентябре 1942 года пришло сообщение о гибели семьи Линде – Августа и его родителей в железнодорожной катастрофе под Джанкоем. Но потом к нам приехал очевидец крушения и сказал, что маленького Августа среди погибших не было. Живым его тоже не нашли. Мы надеемся, что он каким-то образом выжил, может быть, его взял к себе кто-то из местных жителей. Мы ищем и ждём его вот уже шестьдесят лет.

«Надо же, какие бывают совпадения: я из Джанкоя ищу родственников в Германии, а из Германии ищут в Джанкое», – подумал Пётр Пантелеевич, ещё не понимая, что они, эти незнакомые люди на экране говорят о нём. Тем временем они показали на весь экран фотографию маленького мальчика в матросском костюмчике, в штанишках до колен. У Семешко остановилось дыхание. Он узнал себя. Вернее, он увидел поразительное сходство этого ребёнка с Петей Семешко, которого он знал лишь по фотографиям, каковые долгие годы считал своими детскими снимками.

– Пётр Пантелеевич, ну вы поняли теперь, что они ищут вас? – спросил ведущий Игорь Владимирович. – Ведь вы и есть Август Линде, которого семья ищет вот уже более шестидесяти лет!

В горле запершило. Пётр Пантелеевич давно ждал этой минуты, а когда она пришла, не знал, что сказать, что делать, как себя вести. Он машинально стал поправлять запонки, потом воротник сорочки.

– Ваши родственники приехали за вами, – продолжал Игорь Владимирович. – Ну что же вы сидите? Встречайте их!

Взволнованный Пётр Пантелеевич, а может, уже Август Линде встал со своего места и пошёл с палочкой навстречу своим немецким родственникам. Семья отправила в Москву сына Марты Рольфа и дочь Генриха Маю. Семешко не знал, кем приходятся ему эти незнакомые люди, и всё же целовал их, не скрывая слёз. Те по-немецки сдержанно обнялись, поприветствовали его, но он заметил, что и у них дрожат губы.

…Вечером в гостинице они попытались о чём-то поговорить, но это у них плохо получалось. Семешко не говорил по-немецки, а немцы не знали русского. Переводчик, который пришёл с ними с телепрограммы, побыл с ними недолго. Он помог им договориться о поездке в Германию. Оказывается, сотрудники программы «Ищу тебя» заранее позаботились о визе для супругов Семешко, а Пётр Пантелеевич благоразумно прихватил загранпаспорта. Но Нина Захаровна проявила чудеса деликатности, отказавшись от поездки.

– Петя, ты должен ехать один, – твёрдо сказала она, – дай Бог, выпадет случай, я съезжу в другой раз. А сейчас тебе надо самому побыть в своей новой семье, разобраться в воспоминаниях и наладить отношения с родными.

Когда переводчик ушёл, оказалось, что общаться они не могут, они только угощали друг друга разными деликатесами. Утром был поезд на Берлин. Пётр Пантелеевич не представлял, как он поедет в купе с родственниками, которые совершенно не знают русского, а он – немецкого. Правда, Рольф сразу через переводчика предупредил, что им надо только добраться до Гамбурга, а там один из членов семьи прекрасно владеет русским языком.

Семешко не мог поверить в реальность происходящего. Казалось, это не с ним происходит. Простившись на перроне с женой, он вошёл в купе с Рольфом и Маей. Поезд тронулся, Москва убегала назад, а они, семья Линде, ехали на запад. Его ожидала волнительная встреча, воспоминания, рассказы, фотографии… Как-то это всё быстро случилось, он ещё не успел привыкнуть к мысли, что он уже нашёл свою семью. Ещё немного – и он узнает о себе всё, а также о своих родителях, о детстве и о том, почему он оказался в Джанкое. Как заманчиво – вернуться в своё потерянное прошлое! Обрести себя и своих близких…

С сожалением понимая, что в дороге ему не придётся поговорить с Рольфом и Маей, он переоделся в домашнюю одежду, расположился на своей полке и до самого Берлина сидел у окна. Только когда они собирались трапезничать, садились за общий столик в купе, доставали продукты, тогда Пётр Пантелеевич несмело начинал ощущать, что всё-таки они – одна семья.

В Берлине они сделали пересадку и направились в Гамбург. По мере приближения к месту назначения у Петра Пантелеевича кадык всё чаще ходил ходуном. Как же так? Неужели это сейчас произойдёт? Неужели он встретит людей, у которых одна с ним кровь и плоть и которые искали его шестьдесят лет?… Боже мой, неужели?…

Подходя к перрону, состав замедлял ход. Наконец, он остановился. Проводник открыл дверь. Пётр Пантелеевич увидел возле своего вагона группу людей. Как только они с Рольфом и Маей ступили на немецкую землю, эти люди сразу окружили их и начались объятия, возгласы… Он понял, что это и есть его родственники. Они что-то ему говорили, но он не понимал.

– Поехали домой, Август, – сказал один из них на чистейшем русском языке. – Мы так давно тебя искали, нам об очень многом надо рассказать друг другу…

* * *

Старые фотоснимки веером лежали перед ним. Он уже узнавал на них себя, а рядом с собой видел других, неизвестных ему людей.

– Вот твои родители, – показала ему Марта.

– Как их звали? – спросил Август.

– Пауль – твой отец и мой старший брат, – сказал Курт. – А это Лаура, твоя мать.

Так вот кто носил это имя! Август много лет мучался, пытаясь понять, кто такая Лаура. Это имя, пожалуй, единственное, что он помнил из своей далёкой детской жизни. Но ответа он не находил. Он не знал, кем была Лаура в его жизни и была ли она вообще или же это навеяно его неуёмной фантазией. И вот теперь он держит в дрожащих руках фотографии и жадно вглядывается в лица своих оставшихся молодыми родителей. К горлу подступало что-то, мешающее дышать. Почему всё случилось именно так, а не иначе? Почему его родители умерли молодыми, а он всю жизнь прожил вдали от родины и от родных, даже не подозревая, что изначально ему была уготована совсем другая судьба? Он должен был жить в другом городе, в другой стране, в другой семье, должен был говорить на другом языке, работать в другом месте, вести совсем иной образ жизни…

Август Линде рассматривал фотоснимки своих родственников, попутно же ему объясняли, кто есть кто.

– Где это снято? – спросил Август, глядя на себя, трёхлетнего, на фоне красивого старинного готического костёла. – Это было здесь, в Гамбурге?

– Нет, – ответила Марта. – Тогда наша семья жила в Кёнигсберге.

Кёнигсберг! Словно молнией пронзило мозг Августа. Это же нынешний Калининград! Ведь он мог побывать там, на родине, особенно учитывая его железнодорожную судьбу. Железная дорога уводила его во все концы Советского союза; где он только не побывал, а вот в Калининграде не довелось ему быть.

Он отодвинул в сторону старые фотографии. Ему нужно было время, чтобы осознать всё, что он узнал, разложить по полочкам все те сведения, которые он только что получил.

– А знаешь, кто это? – Марта вытащила из кипы фотокарточек одну и показала её Августу. Он долго внимательно на неё смотрел, потом покачал головой. Эта женщина, очень яркая, потрясающая, похоже, актриса, была ему незнакома.

– Нет, я не знаю её, – ответил он.

– Это знаменитая оперная певица Эльза Грюневальд, – сказала Марта. – Её знала вся Германия. К тому же, она твоя родная бабушка. Она мать Лауры, твоей матери.

Когда Курт закончил переводить, Август внимательнее вгляделся в её лицо. Нет, он её не помнил.

– Она оставалась с тобой, когда твои родители уехали на Восточный фронт. Потом Лаура приехала в отпуск и увезла тебя с собой. Когда пришла весть о вашей гибели, фрау Эльза одна верила в то, что ты жив. К ней пришёл солдат, который подтвердил, что тебя не было среди погибших. Она искала тебя, не переставая, до последнего своего дня. И умирая, просила найти тебя и привести на её могилу. Неужели ты её не помнишь? – спросила Марта.

Август отрицательно покачал головой. Несмотря на все свои усилия, он не мог её вспомнить. Он чувствовал себя виноватым, но – увы!..

– А ведь она только о тебе и говорила, – заговорил Генрих. – Она была очень одинока, кроме тебя и Лауры у неё никого не было. Она жила с нами, в нашей семье, и бесконечно писала запросы в разные международные инстанции. У нас сохранились стопки писем за шестьдесят лет, ответы на запросы. Все они отрицательные. Никто, нигде и никогда не мог найти твоих следов. Мы, честно говоря, не очень-то верили в эту авантюру, а фрау Эльза наперекор всему и всем верила. Благодаря её настойчивости и неустанным попыткам идея поиска жила в нашей семье, потом Курт, которого тоже считали погибшим, вернулся домой, он был в плену в Советском Союзе. С его возвращением мы все поверили, что невозможное возможно и тоже стали верить и ждать. Когда фрау Эльза умирала, она взяла с нас слово, что мы продолжим поиски. Мы сдержали слово, ты с нами. Только жаль, что фрау Эльза этого не видит…

Август пытался выудить из памяти обрывки детских воспоминаний: зоопарк, кафе, море… Он понимал, что она должна быть там где-то рядом. Но он не видел её. Она ускользала от него. Он не мог ничего вспомнить, связанного с фрау Эльзой. Как же так: она до самой смерти его искала и жила только этой надеждой, а он за всю жизнь ни разу её не вспомнил. Он никогда не вспоминал о ней и даже сейчас, держа в руках её фото, он совершенно не припоминал даже образа своей бабушки. Ни на миг, ни на секунду память не возвращала ему фрау Эльзу.

– Красивая женщина, – выдавил наконец он. Больше Август ничего не мог сказать. В груди щемило. Он понимал, что нельзя забывать родных, тем более тех, кто тебя растил, любил и всегда ждал. Но что он мог сделать?

– А какая это была певица! – вдохновенно заговорили наперебой его немецкие родственники. – Её знала и любила вся Германия. У неё был уникальный голос. Таких сейчас нет.

Август растерянно перебирал фотоснимки Эльзы Грюневальд. Он не мог вспомнить ничего, абсолютно ничего…

– А ты знаешь, когда ты родился? Свою точную дату рождения? – спросил Курт.

– В документах у меня записана дата рождения того мальчика Пети, чьё имя я ношу, – ответил Август.

– Ты родился в Кёнигсберге 19 августа 1937 года, – сообщил ему Курт.

Оказывается, Август на полгода старше, чем записано у него в паспорте. Постепенно перед ним открывались страницы совсем другой жизни, которая изначально была уготована ему, но украдена у него злодейкой-судьбой.

Пришёл черёд ему рассказывать о том, как он прожил эти шестьдесят лет в другой стране. Август Линде, он же Пётр Пантелеевич, предвидя такую исповедь, предусмотрительно захватил с собой почётные грамоты и дипломы за победы на соревнованиях и за успехи в труде, за изобретательство и рационализаторство. Он привёз свои поэтические сборники, и государственные награды, а также газеты, где о нём писали то как о спортсмене, то как о передовике производства, то как о выдающемся изобретателе, то как о поэте. Он рассказывал о прожитой жизни год за годом, демонстрировал свои достижения, фотографии с семьёй и в кругу друзей и коллег и понимал, что ни секунды из своей жизни он не променяет ни на какую другую, пусть более сытую, соблазнительную, обеспеченную. Жаль только, что все связи с родными людьми были оборваны…

Слушая его рассказ, рассматривая документы, семья Линде восхищённо смотрела на него.

– Как ты у нас разносторонне одарён! – произнесла наконец Марта. – Ты талантлив в самых разных сферах жизни. Жаль только, что все твои таланты достались чужой стране… А насколько ярче и полнее ты мог бы раскрыться здесь, на своей родной земле!

– Нет, – покачал головой Август, – не думаю, что мог бы здесь добиться большего, чем там. Да может, и вообще не смог бы здесь ничего сделать. Всё-таки там были созданы все условия для трудящегося человека. Я прожил замечательную жизнь, достиг всего, о чём только мог мечтать. Мне есть что вспомнить. Я счастливо прожил жизнь. Меня окружали замечательные люди. Я доволен своей судьбой и ни на что бы её не променял. Жалею лишь об одном: что прожил эту жизнь без вас…

* * *

Тишина стояла такая, что, казалось, слышно, как колышутся травинки. Родственники привели Августа на кладбище. Он даже не заметил, как они исчезли, оставив его одного у могильной плиты. Он читал надпись на могиле: «Эльза Грюневальд», видел даты жизни и ещё какие-то слова от скорбящих родственников и только теперь явственно начинал понимать, что такое родная кровь. Всеми клеточками своего тела он чувствовал, что здесь лежит родной человек. Всю свою жизнь он чего-то добивался, куда-то шёл, думая, что делает это ради своей семьи, ради своего дела и своего профессионального роста, а оказывается, вся эта суета была ради того, чтоб в конце пути прийти сюда. Вся его жизнь была дорогой сюда. Его давно здесь ждут. Если бы он смог прийти раньше и застал бабушку живой, то услышал бы много радостных и счастливых слов. А сейчас только оглушительная тишина, от которой звенело в ушах…

– Ну здравствуй, бабушка, – вымолвил наконец он.

Молчание было ему ответом. Понимая, что ответа ему не дождаться, он стал говорить сам. Он рассказывал о своей жизни, начиная со своего отъезда от перрона в Кёнигсберге. О той ночи в огнях пожаров, когда с рельс сошёл железнодорожный состав, когда, полыхая, санитарные вагоны, словно обезумев, вставали дыбом, круша и ломая всё вокруг, калеча и умертвляя всё живое – та ночь разделила его жизнь на две части. Рассказывал о том, как рос в Джанкое, учился в Днепропетровске, жил в Херсоне, ездил в командировки по всему необъятному Советскому Союзу. Говорил о том, как он интересно жил, с какими достойными людьми обитал и работал. Говорил о том, что у него в жизни сбылось всё, о чём мечталось, он счастлив в своей судьбе и ему не о чем жалеть в прожитом – жалеет лишь о непрожитом, о том, что он жил вдали от родных и так никогда и не увидел бабушку, которая после гибели единственной дочери жила только им одним.

Август говорил и говорил. Ответом ему было безмолвие, лишь изредка ветерок качал ветви деревьев и слышен был шелест листьев. Слушая молчание, Август почувствовал боль слева в груди. Слишком сильна оказалась эмоциональная нагрузка за последние дни.

Да, он мог бы быть ненаглядным внуком своей бабушки, её баловнем и любимцем. Он мог быть любимчиком всей семьи Линде. В конце концов, он был сыном молодой четы хирургов Лауры и Пауля Линде, их счастьем. Всё могло быть по-другому в жизни этих людей, если б не война. Чья-то злая воля вычеркнула одних из списка живых, других сделала несчастными из-за этого. Что же это за законы такие, что позволяют манипулировать судьбами целых народов, ведь после той войны столько горя на земле осталось… А прошедших лет не возвратить и близких, ушедших за грань, не вернуть. И не достучаться туда, не докричаться…

Август почувствовал, как ветер ерошит ему волосы. Наверное, бабушкина рука так бы гладила его по голове. Ему казалось, что она здесь, рядом с ним. И девушка в шинели военврача, которую он видел в семейном фотоальбоме Линде – его мать Лаура – тоже здесь. И элегантный молодой человек с фотоснимка – его отец Пауль – и он тут. Словно все они на него смотрят, но сказать ничего не могут. Сегодня говорить может только он, Август.

– Знайте: я достойно жил, вам не пришлось бы краснеть за меня… Досадно, что нас так рано разлучили. Мы могли быть вместе, мы нужны были друг другу, ведь мы – семья. Но вскоре мы с вами встретимся и уж тогда-то мы навсегда будем рядом и никогда не расстанемся. Ждите меня, я скоро к вам приду…

Как давно это было! В зверинце маленький немецкий мальчик в матросском костюмчике восторженно перебегал от одной клетки со зверями к другой, оглядываясь и зовя бабушку посмотреть на них. Потом, будучи абсолютно счастлив в тот день, он сидел за столиком кафе-кондитерской, поглощая мороженое и пирожное. А потом он ходил по берегу Балтийского моря, выискивая янтарь и учась правильно бросать камушки в воду, чтобы они несколько раз подпрыгивали по воде.

А тот мальчик, который ловил стрекоз и наблюдал за жизнью муравьёв – это тоже был он. И тот, который, не разбирая дороги, в ужасе бежал от места страшной железнодорожной катастрофы, от криков и стонов, от огня, от вздыбленных, взбесившихся вагонов – это тоже был он.

Как давно всё это было! И этот седой пожилой человек с палочкой, сидящий у могилы своей бабушки – это тоже он. Он, Август Линде, этнический немец, рождённый в третьем рейхе, рождённый для служения своему народу, рождённый для счастья, он, как и весь немецкий народ, был брошен своими безумными предводителями в беспощадную мясорубку войны. Тех безумцев уже давно нет на свете, а горе, которое они посеяли, до сих пор бродит по земле. Никогда не вернуть тех, кто не дожив, не долюбив, сгорел в топке войны. И ничего не изменить в судьбах, искалеченных войной.

Август Линде, он же Пётр Пантелеевич Семешко, не сожалел о прожитой жизни. Но всем ли, опалённым войной, так повезло? И всем ли, как ему, повезло вернуться к своим истокам, встретить тех, кого они потеряли в самом начале пути?

Теперь у него много дел впереди. Он должен поехать в Калининград, пройти по зоопарку, как тогда, найти свой дом и кондитерскую герра Штойбера, где он был так счастлив. Он должен обязательно прогуляться по берегу Балтийского моря, попытаться бросить камушек в воду – вдруг получится на этот раз, и поискать кусочки янтаря. А главное, Август Линде должен побывать на вокзале, на том перроне, откуда 61 год назад начался его путь в другую жизнь…

Content

Ирина Цветкова
Рождённый в Третьем рейхе