Ирина Цветкова

СКИФСКАЯ ПЕКТОРАЛЬ

ПРОЛОГ

Лорд Норфолк давно ждал этого дня, но не знал, что всё будет именно так. Он не думал, что будет ходить целую ночь из угла в угол в своем кабинете, слушая грозу за окном и в нетерпении ожидая известий со второго этажа. Там, на втором этаже старинного родового замка Норфолков, появлялся на свет его сын. Вернее, он вот-вот должен был появиться, но там что-то затягивалось. Лорд Норфолк искоса поглядывал на ящик с шампанским, которым он заблаговременно запасся для этого события. Сегодня шампанское будет литься рекой. Все, кто находится в этих стенах, даже прислуга, будут отмечать вместе с ним рождение сына. Это великое событие – появление новой ветви лордов Норфолков – должно быть встречено с соответствующей помпезностью. Норфолки покинули Лондон и вернулись в свое родовое гнездо, хотя давно уже сложилось так, что бывали они тут лишь раз в году – на Рождество. Юный Норфолк должен увидеть свет именно здесь, где прожили свой век все поколения династии Норфолков.

Гром ударил с новой силой, и лорд, очнувшись от воспоминаний, подумал о том, что «это» слишком долго продолжается. А гроза не утихала. Молнии освещали кабинет Норфолка так, что не нужен был электрический свет. Окна словно поливали снаружи из брандспойта.

«Когда сын подрастет, я расскажу ему, какая гроза была в эту ночь», – подумал он. А может, эта ночная гроза – какой-то знак, символ чего-то еще неведомого? Да, когда впервые становишься отцом, всё почему-то имеет особый смысл, всё кажется необычным, всему придаешь значение и всё связываешь с единственным утверждением: твой ребенок будет особенным. А уж если впервые становишься отцом к сорока годам, когда уже седина в бакенбардах пробивается, то и вовсе трепетно смотришь на это событие.

Лорд окинул взглядом тома своей библиотеки: все эти знания, накопленные человечеством – для тебя, мой мальчик. На сотнях полок выстроились книжки в безупречном порядке. «Ты еще не родился, мой сын, а тебя уже ждут. Тебя ждут поколения Норфолков, уже ушедшие в землю, но оставившие тебе всё: этот замок, библиотеку, картины, да и много еще чего другого, но самое главное – своё доброе имя, которое и ты будешь носить. Они ничего не знали о тебе, но готовились к тому, что ты однажды придёшь, и потому оставили тебе в дар всё то, чем владела веками династия Норфолков. Я ещё расскажу тебе, сын, о твоих великих предках. Ты можешь гордиться своими предками, их славной историей. Тебе не придётся краснеть за них. Но помни: ты примешь эстафету из прошлого и понесёшь её в будущее…»

Новый удар грома сотряс ночь. Лорд подошел к окну, но кроме льющейся сверху воды ничего не увидел. «Я подарю тебе этот мир, малыш. И это прекрасно, что мы вместе с тобой будем в этом мире. Я помогу тебе познать его, – он покрутил огромный глобус, – тебе так много предстоит познать».

А со второго этажа по-прежнему никто не приносил долгожданной вести. Доктор Уотсон, который приехал вместе с ними из Лондона и жил здесь уже несколько дней, предупреждал, что «это» быстро не происходит.

– Не думайте, что стать отцом просто, – посмеивался он. – Вы должны помучаться, пожалуй, поболе, нежели леди Норфолк. И чем больше вам придется попереживать в эти минуты, тем дороже станет вам маленькое существо.

«Что ж, наверное, я начинаю паниковать без причины. Всё идет своим чередом, просто ожидание – жуткая вещь, время еле тянется и потому кажется, что всё происходит невероятно долго».

Для леди Норфолк время тоже тянулось медленно. Она чётко знала, что только появление сына способно растопить ледок, образовавшийся между супругами. Она давно поняла, что холод в их отношениях не может исчезнуть просто потому, что они – разные люди. Наверное, им не стоило быть вместе. Но раз уж судьба соединила их, то нужно искать ключик к сердцу мужа, а был этим золотым ключиком долгожданный сын, которого оба с нетерпением ждали, каждый по-своему. Тогда она, Нора, стала бы для своего мужа не просто леди Норфолк, а матерью его сына, что значительно сблизило их общими заботами и общими радостями.

А как всё хорошо начиналось в её жизни! Она оказалась из тех везунчиков, которые на старте вытаскивают счастливый лотерейный билет. Или нет, наоборот, она была тем лотерейным билетом, который вытащил в ее родном Йорке молодой приезжий режиссёр. К очередному юбилею Шекспира он ставил «Ромео и Джульетту». Его режиссёрский взгляд на пьесу был таков: юных, неискушённых в любви Ромео и Джульетту должны играть не профессиональные артисты, научившиеся лгать и на сцене и в жизни, а такие же юные и неискушённые. Они должны идти не от артистического опыта, а по наитию.

Режиссер пересмотрел тысячи школьников, в результате чего Нора получила роль Джульетты. Успех был оглушительным! О постановке писала вся столичная пресса. В 14 лет она уже давала автографы и старательно отвечала на вопросы репортеров. Будущее было предопределено. Огни рампы над сценой, цветы, аплодисменты, поклонники – все это закрутилось, словно в калейдоскопе. Нора играла все премьеры, все главные роли были её, она была лучшей и знала об этом. Она берегла себя для сцены, не курила, не брала в рот спиртного, о замужестве и не помышляла. Она всё время готовила себя к ещё большему триумфу, ей казалось, что она способна покорить мир своим талантом. Она жила тем, что главный театральный успех – впереди, что лучшая роль ещё не сыграна, что она ещё потрясёт зрителей новыми находками. И вдруг в один прекрасный день Нора поняла, что она уже не Джульетта. Джульетту играют другие девочки, совсем молоденькие. В этот день Нора сидела в своей гримерной, смотрела на себя в зеркало и видела в нем уставшую женщину с печальными глазами. И глядя на эту женщину в зеркале, Нора поняла, что она всего лишь актриса провинциального театра – и не более того. И ещё она поняла, что этой уставшей женщине уже не ждать принца на белом коне – пока она упивалась своим сценическим успехом, все принцы проехали мимо. Вот так, за один вечер, рушится жизнь, так проваливаются в тартарары все мечты, так уходит земля из-под ног, так понимаешь никчёмность своего существования и задаёшь себе вопрос: а зачем всё это было нужно? Снова и снова Нора вспоминала себя на сцене, потом смотрела на уставшую женщину в зеркале и задавала себе вопрос: почему? Почему всё сложилось именно так, а не иначе? Она искала, где же она допустила ошибку – и не находила. Она задавала себе вопрос, где она просчиталась, где оступилась – и не знала, что ответить самой себе. И хотя на её первенство в театре официально еще никто не покушался, она по-прежнему была примой, но юные Джульетты и Офелии уже наступали на пятки. А из зеркала смотрела на мир уставшая женщина… И этот вопрос, на который она не могла или не хотела искать ответа: почему?…

Несколько дней Нора выходила на сцену и работала только на мастерстве. Не было души, не было вдохновения, не было азарта – был просто труд, за который она получала зарплату, чтобы прокормить себя. Она начала молиться и уже подумывала уйти в монастырь. И вдруг после спектакля, когда она снимала грим с лица, вошел интеллигентный мужчина с большим букетом. Такие часто приходили к ней, и она заранее знала, что они будут говорить и как себя вести. Нора никогда не относилась серьезно к таким посетителям и, бывало, благосклонно приняв цветы и выслушав комплименты, выпроваживала их без церемоний. А в этот раз она терпеливо слушала его восхищения в свой адрес, его рассказ о том, что он посещает все спектакли с её участием, и вдруг… «Я хочу предложить вам руку и сердце. Будьте моей женой».

Нора подняла глаза в зеркало, словно советуясь с уставшей женщиной, некоторое время смотрела на нее безотрывно и ответила: «Да. Я согласна стать вашей женой». Вот так просто, без кокетства и жеманства, без приличествующего в таких случаях: «Я подумаю». Или хотя бы: «А как вас зовут?»

Так Нора из провинциальной актрисы превратилась в леди Норфолк. Но счастливой себя не почувствовала. Очень скоро после свадьбы Джек Норфолк стал отдаляться от неё. Да что там говорить – он просто потерял к ней интерес. Он понял, что тот образ, который создавала Нора на сцене – всего лишь миф, такой женщины не существует, есть Нора со своими взглядами на жизнь, со своими привычками, капризами, и это была совсем чужая, неизвестная для него женщина. А влюбился он в образ, придуманный, нереальный, сыгранный Норой.

Джек вернулся к своей прежней жизни, в которой не было Норы. А она страдала, не зная, как привлечь его к себе. На сцене всё так просто: там всё предопределено автором, стоит посмотреть в текст – и ты уже знаешь, что сказать партнеру и знаешь, что он тебе ответит. Можно заглянуть в конец пьесы – и опять же всё станет известно. В театре проще, там все разложено по полочкам, там нет проблем с партнером. Диалоги, монологи – все написано, а в жизни попробуй-ка сам до всего додуматься. Что и кому сказать, а чего ни при каких обстоятельствах не говорить, что делать, чего не делать… Но теперь у Норы будет козырь в руках – сын. Джек Норфолк безумно хотел сына. Ему даже в голову не приходило, что может родиться совсем не сын, а Нора боялась ему об этом напомнить. Все разговоры в семье были только о мальчике, словно кроме мальчиков вовсе никто не рождается. Джек настолько вдохновенно ждал сына, что заразил этим Нору. Она знала, что дочь не только не сблизит их, но отдалит ещё больше и, наверное, навсегда. И вот, наконец, девять месяцев ожидания позади, время тревог и волнений кончилось. Совсем скоро она возьмёт на руки сына, а Джек непременно придёт её поцеловать и тогда они станут настоящей, полноценной семьёй. У Джека не будет оснований избегать её, ведь она и мать, и нянька, и кормилица его сына…

– Леди Норфолк, я уже вижу головку ребенка. – Это врач Генри Уотсон. – Ещё несколько усилий с вашей стороны…

Да! Да! Нора сделает всё, чтобы приблизить миг прихода в этот мир своего сына… И вот уже ребёнок на руках Уотсона оповестил о своём появлении громким криком.

– Мой мальчик! – Нора сумела улыбнуться, хотя губы болели – несколько часов она кусала себе губы, чтобы не кричать от боли. – Мальчик мой, какой ты красивый! Дайте мне его! – она протянула руки к ребенку.

Доктор слегка замялся.

– Леди Норфолк, у вас девочка.

Казалось, Нора не услышала его.

– У вас дочь, леди Норфолк, – повторил Генри Уотсон.

Нора не верила своим ушам. Дочь?! Значит, не будет примирения с мужем? Значит, конец всем ожиданиям, всем надеждам, которые она лелеяла девять месяцев? Дочь?! Что скажет Джек, когда узнает? Это конец, конец всему. Их семья не будет счастливой, будет три несчастных человека. Дочь?!

– Возьмите её на руки, – доктор поднес новорождённую к матери.

– Нет! Уберите её от меня! Я не хочу её видеть!

– Леди Норфолк…

– Прочь! Прочь! – Нора швыряла подушки, со звоном падали медицинские инструменты, разбивались пузырьки с лекарствами. – Унесите её отсюда, я не хочу её видеть. Она мне не нужна. Несите её куда хотите, я её не возьму!

Доктору пришлось с ребенком ретироваться в другую комнату. Девочку спеленали, и Уотсон уже хотел было нести отцу отвергнутую матерью малышку, но посмотрел ей в глаза и что-то его остановило. Он решил не спешить, а прежде осмотреть новорожденную.

Лорд Норфолк пришел сам.

– Мне послышался шум, – начал он.

– У леди Норфолк был нервный припадок. Ей уже дали успокоительное, – Уотсон знал, что Джек Норфолк тоже ждал сына. – У вас родилась дочь. Леди Норфолк отказывается брать её на руки.

Доктор Уотсон перевёл дыхание, боясь поднять глаза на собеседника:

– Девочка родилась слепой…

Глава 1

Энрике с восторгом смотрел на свой новый «Мерседес». Он подумал о том, что если кто-то видит его сейчас со стороны, то, наверное, тоже любуется его новеньким четырёхколёсным чудом. А сам он, Энрике, замечательно смотрится вместе со своей машиной. Поэтому он не спешил, ходил вокруг машины, то стекло протрёт, то колесо проверит, то внутрь заглянет, будто ищет что-то. Ему хотелось, чтобы все смотрели на него и его авто.

Но, пожалуй, хватит. Пора ехать. Путь неблизкий, время терять не стоит. Энрике захлопнул дверцу и тронулся с места. «Мерседес» шёл легко, слушаясь руки хозяина. Энрике улыбнулся сам себе в зеркало, довольный покупкой. Этот «шестисотый» «Мерседес» будет украшением его гаража. Как модница подбирает туфли под цвет сумочки, так Энрике покупал машины на разные случаи жизни. У него уже были белый «Роллс-ройс», красный «Шевроле», «Вольво» цвета мокрого асфальта и вот, наконец, чёрный «Мерседес». Все классические цвета. Надо бы ещё цвета кофе с молоком, он видел такой автомобиль в Лондоне, и ему понравилось. Пожалуй, это будет «Тойота». Но это в будущем, а пока в его руках новая игрушка – «Мерседес». Нм нём он будет наносить визиты. Деловые поездки – «Вольво». «Роллс-ройс» – это для амурных дел. Пикники и путешествия – на «Шевроле». И разве кто-то упрекнёт его в расточительности, разве много у него автомобилей – ведь ни один не останется без дела.

Хорошо всё-таки ехать по трассе с ветерком! Энрике усмехнулся – он вспомнил своего покойного отца, который требовал, чтобы в родовое поместье они въезжали в экипаже. Традиции, видите ли. Двадцать поколений предков ездили в конном экипаже, а значит, и в ХХI веке Норфолки должны ездить домой только в экипаже. Энрике представил, как бы он сейчас тащился на кляче среди потока машин и чуть не рассмеялся. Ох, уж эти англичане с их любовью к традициям! Эта фраза «ох, уж эти англичане» прочно укоренилась в сознании Энрике, и он повторял её всякий раз, к месту и не к месту, но всегда вкладывая в одно это предложение всё то, что копилось в нём годами – раздражение, боль, горечь. Странно было слышать такое от англичанина. Но дело в том, что Энрике был англичанином лишь наполовину. Вторая его половина была испанской.

Энрике с неудовольствием глянул на себя в зеркало. «Опять я начинаю копаться в старых, давно ушедших днях моей жизни!» Он даже встряхнул головой, но они не уходили, его воспоминания. Его прошлое упорно преследовало его, ходило за ним, становясь настоящим и грозя стать будущим – будущей паранойей. Он хотел, но не мог избавиться от воспоминаний, они неизменно шагали в ногу с ним, заставляя снова и снова переживать то, что давно следовало бы забыть. А он не мог забыть, потому что считал, что в детстве сломали, разрушили его личность, и теперь он просто слабый, раздавленный обстоятельствами человек, у которого нет своего «я». И в этом виноваты его чопорные, надменные английские родственники.

…Энрике был сыном английского лорда Чарльза Норфолка от его второго брака с испанкой Марией Лурдес. Мать умерла, когда ему едва сравнялось полтора года, и мальчик рос с отцом и старшим братом Джеком. Джек был стопроцентным англичанином, потому что его матерью была англичанка, тоже, кстати, рано ушедшая из жизни. К тому же, у братьев была большая разница в возрасте – 18 лет. Пропасть, лежащая между ними, была огромна.

Энрике рос удивительно живым, любознательным, непоседливым мальчиком. Он не вписывался ни в какие рамки строгого английского воспитания. Для него не существовало никаких запретов. Если ему говорили «нельзя», то это лишь ещё больше подстёгивало его. Ему непременно нужно было обследовать внутренности всех чердаков, подвалов и сараев, особенно его привлекала одна всеми забытая ржавая дверь, покрытая паутиной, ключ от которой был потерян много лет назад. И напрасно бонны, няньки и гувернантки пытались убедить Энрике в том, что там, кроме крысиных нор, ничего нет. Он упорно пытался попасть туда, даже если при этом калечил пальцы и ломал ногти. Все его воспитательницы жаловались отцу, что Энрике неуправляем, что он не понимает обычных человеческих слов, что к этому ребёнку невозможно найти подход. И Энрике день за днём утверждал за собой такую репутацию. Например, как-то за обедом, когда объявили, что подан черепаховый суп, тут же забрался на стол и залез двумя руками в супницу – хотел поймать там черепашек. После того как его обожжённым рукам была оказана медицинская помощь и он отбыл наказание, то снова взялся за ловлю черепашек – он любил всё доводить до конца. На этот раз супница из столового сервиза, хранящаяся у Норфолков со времён королевы Виктории, превратилась во множество осколков.

Гувернантки не задерживались в доме Норфолков более полугода. И даже не потому, что их питомец не поддавался воспитанию, а потому, что он, озорничая, постоянно рисковал своей жизнью. Он запросто залезал на дерево, на крону, раскачивался на самой верхушке, доводя до прединфарктного состояния молоденькую няню, безуспешно пытающуюся уговорить его слезть не землю. А ещё он любил делать маленькие шарики из бумаги и засовывать их в розетку, а потом ножницами выковыривать их оттуда. Все взрослые, которые когда-либо находились возле Энрике рано или поздно начинали понимать, что этого ребёнка невозможно переубедить наказанием, запретом или, наоборот, поощрением. Он всегда делал то, что хотел и любое наказание или запрет могли лишь отсрочить задуманное, но не заставить отказаться от него вовсе. При этом он не понимал, за что его наказывают. Ему интересно было разобрать телевизор, чтобы увидеть человечков, которые появляются на экране, а когда получал нагоняй, то искренне удивлялся, почему взрослым неинтересно заглянуть внутрь телевизора и поймать там человечков. А уж тем более не понимал, за что его наказали – что плохого в том, что он хотел подружиться с телевизионными человечками?

Время шло. Наказания, упрёки, нехорошие эпитеты, которыми награждали Энрике, превращали его из шаловливого непоседы в оскаленного волчонка, постоянно глядящего исподлобья. Мало-помалу он и сам стал верить, что он исчадие ада, порождение злых сил, наказание семьи Норфолков, неизвестно зачем появившееся на свет. По отношению окружающих Энрике понимал, что он всем создаёт слишком много проблем и было бы несравненно лучше, если бы его, Энрике, вовсе не было. Он стал думать о смерти – это сразу бы решило все проблемы. Он уже не был ребёнком, он был в отроческих годах, и уже не делал что-либо импульсивно, он тщательно обдумывал все детали… И постоянное самокопание: почему он не такой, как все? Почему все другие дети любимы в семьях, с ними считаются, ими дорожат, а он, словно бельмо на глазу в своём доме: всем он мешает, всех раздражает, всё делает неправильно. И отец всегда недоволен им, сын никогда не слышал от него похвалы, а только упрёки и длинные нотации. Кем был отец для Энрике? Когда-то мальчик обожал его. Сэр Чарльз Норфолк редко бывал дома, в родовом замке, он постоянно находился в Лондоне, где заседал в Верхней палате парламента. Он был лордом, причём наследственным лордом, пэром, и очень гордился этим. Ведь он не из тех выскочек, которые после Акта 1958 года получают право по назначению монарха носить пожизненно этот титул, но без передачи его по наследству. И не из тех, которые после реформы 1963 года добровольно слагают с себя титул лорда, пренебрегая таким образом честью своих предков, когда-то заслугами и доблестью завоевавших этот титул и право вершить судьбу народа Великобритании. Таких «отказников» сэр Чарльз Норфолк просто презирал. Так же, как и не понимал присутствия в парламенте духовных пэров. Он считал, что епископы и архиепископы должны заниматься своим делом, весьма далёким от законотворчества. И только такие, как он, чьи деды и прадеды заседали в этих стенах в париках и мантиях, – только они могут считаться полнокровными лордами Великобритании.

Сэр Чарльз Норфолк был весьма и весьма занятым человеком. Ему не хватало времени на личную жизнь, которой у него и было по этой причине, но он имел двух сыновей.

Старший сын Джек никогда не доставлял ему никаких хлопот. С Джеком у сэра Чарльза не было никаких проблем или непонимания. Младший же, Энрике, – сущий чертёнок. Всякий раз, когда после долгого отсутствия лорд возвращался домой, чтобы провести выходные с семьёй, ему тут же докладывали обо всех проделках Энрике, о том, что он успел натворить. И поэтому, когда мальчик с радостью бежал к отцу, тот не только не принимал его в свои объятия, но тут же охлаждал его пыл строгим, назидательным тоном. В результате Энрике видел своего отца только раздражённым, только источающим гнев. Он уже не бежал навстречу отцу, а наоборот, старался где-нибудь укрыться, чтобы избежать отцовских нравоучений. Между ними образовалась дистанция, преодолеть которую никто не делал попытки – обоих она устраивала. Так и жили отец и сын год за годом – не пытаясь понять, заглянуть другому в душу, но держась на расстоянии друг от друга.

Джек, старший брат, серьёзный юноша, всегда уравновешенный, без всплесков эмоций, был любимцем отца и полной противоположностью Энрике. Все лучшие надежды лорд Норфолк связывал с Джеком. Когда пришла пора решать вопрос о будущей профессии, сэр Чарльз сказал своему первенцу:

– Придёт время, когда ты станешь заседать в Верхней палате парламента, ты будешь творить законы. А это значит, что ты должен изучать юриспруденцию.

Джек не спорил, хотя не лежала у него душа к нудным параграфам. Но он знал: так надо. Надо семье, надо Великобритании. В том его предназначение, чтобы продолжить семейное дело во имя Великобритании. И, не колеблясь, он последовал совету (или приказу?) отца. Но кроме предназначения у него было ещё призвание. Призванием этим была наука под названием «химия». Отец крайне не одобрял занятий химией, и потому Джек занимался опытами тайком от него. Лабораторию он устроил себе в замке, потому что отец редко там появлялся, живя постоянно в столице. В замке он нашёл старый подвал, куда вообще никто не спускался. Там хранились реактивы и проводились опыты. Всё бы хорошо, да только маленький братишка пронюхал об этой «подпольной» лаборатории и всё норовил туда заскочить. Это было опасно вдвойне: во-первых, маленькие ручонки Энрике никогда не оставались без дела и лезли везде, в том числе и к самым опасным кислотам и щелочам. Во-вторых, Джек боялся, чтобы Энрике не поставил в известность отца о его химических опытах. А потому он пресекал всякие попытки младшего брата проникнуть в его лабораторию. Тот, в свою очередь, делал всё, чтобы туда попасть. Джек очень скоро убедился, что ни уговоры, ни запреты, ни шлепки не действуют. Один раз он буквально выволок за шкирку младшего брата, а тот отбивался ногами, кусался, а потом долго и громко ревел под дверью. После такой отвратительной сцены Джек понял, что второй раз это не должно повториться. Когда Энрике вновь попытался проникнуть в лабораторию, Джек сунул в карман его курточки хрустящую денежную банкноту. С тех пор он поступал так каждый раз. Едва завидя мальчонку, он тут же лез в карман за откупом. Отныне отношения между братьями определялись количеством фунтов стерлингов. При этом Джек был возмущён тем, что вынужден был откупаться от мальчишки, а Энрике лишь растерянно теребил полученные бумажки, не понимая, зачем старший брат даёт ему их. Ведь его гораздо больше интересовали пузатые колбы, изящные пробирки, разноцветные шипящие, бурлящие жидкости, а в особенности, когда их смешать вместе – они так здорово меняют цвет и булькают!

Ему хотелось потрогать всё своими руками, самому попробовать слить в одну колбу много разных цветных водичек.

Один раз ему это удалось. Каким-то образом дверь подвала оказалась незапертой. Энрике осторожно вошёл, боясь, что Джек прогонит его. Но Джека в лаборатории не было. И тогда Энрике стал судорожно собирать с полок колбы с жидкостями. (Скорее, скорее, пока не пришёл брат). Он переливал их в одну большую колбу, которая, словно специально, стояла на столе. Одна пробирка с надписью «Н2SО4» выскользнула у него из рук и разбилась вдребезги, разлетевшись осколками и брызгами во все стороны. И тут же Энрике увидел, что на его одежде появились дырочки. Он видел, что брызги попали на его курточку и штанишки, но как-то сразу не понял, что именно эти капельки разъели ткань. Он доставал с верхней полки оставшиеся колбы и, не удержавшись на баррикаде из стульев, упал, зацепив стеклянные ёмкости, они тоже упали, разбились, что-то разлилось по полу. Энрике испугался, он понял, что дело приняло нешуточный оборот. Он представил, как ему придётся объясняться с Джеком – и сразу почему-то стало нехорошо на душе. Он решил поставить всё на место, но руки почему-то плохо его слушались, всё роняли, опять всё падало, билось, растекалось. Уже были залиты все бумаги Джека. И тут произошло самое страшное: появился огонь. Он быстро распространялся, охватывая всё вокруг. Энрике смертельно испугался, но выйти из комнаты уже не мог – путь ему преграждало пламя. К тому же, помимо запаха гари в воздухе стоял едкий запах разлитой химии. От него болела голова и каждый вдох словно ударял молотом по голове и разрывал лёгкие. Энрике громко плакал и кричал, но никто его не слышал. Последнее, что он видел – стена огня перед глазами…

Когда он очнулся, то не мог понять, почему ему так плохо. Постепенно воспоминания вернули его к произошедшему в подвале по его вине пожару. Энрике подумал, что ему сейчас лучше умереть, нежели выдержать разговор с братом. Но умереть ему не удалось, потому что предпосылок к этому не было. Провидение уберегло его от ожогов при пожаре, а отравление парами кислот хоть и было тяжёлым, но всё же здоровый организм быстро преодолел его. Энрике боялся увидеть Джека, боялся его взгляда и голоса, но, как оказалось, опасения были преждевременными. Джек вовсе не собирался говорить с ним. Ни на эту тему, ни на какую другую. Он перестал замечать младшего брата. Он не видел его даже тогда, когда тот стоял перед ним. Словно Энрике вообще не существовало или он находился в каком-то другом измерении, невидимом человеческому глазу. Так на долгие годы братья оказались в разных измерениях.

…В один из сумеречных ноябрьских дней лорд Норфолк приехал не один. С ним был гость. Энрике опять успел что-то натворить, теперь уж и не вспомнить, что именно, но тогда это было что-то из ряда вон выходящее, если отец позволил себе отчитать сына перед гостем. Это было неслыханно: допустить вытряхивание семейного грязного белья при постороннем человеке, но гнев отца был так велик, что он просто не смог держать его в себе. Он сурово отчитал Энрике, а потом, поняв, что не стоило этого делать в присутствии коллеги, добавил уже для этого господина, словно в оправдание:

– Мой сын так часто огорчает всех нас, что я уже и не знаю, какими методами укрощать его нрав.

Гость отложил газету:

– Помилуйте, Норфолк, но ведь мальчик – испанец! В нём ключом бьёт горячая южная кровь. И вовсе не надо пытаться укротить южный темперамент! Бороться с ним бесполезно, надо просто научиться сосуществованию холодного британского нрава и безудержно горячего испанского. Не подавление одного другим, а дипломатия, – гость многозначительно поднял вверх указательный палец.

Словно волшебным светом озарился сумрак наступающего вечера в кабинете Норфолка. В этот миг Энрике понял, что все унижения, которые он пережил, и все эпитеты, которыми его награждали, вовсе не были им заслужены – это результат полнейшей педагогической и психологической несостоятельности Норфолков. Они не принимали его таким, каков он есть – они пытались его переделать на свой лад, пытались измерять его поступки своей меркой, хотели сотворить из него личность по своему английскому стандарту. Но он уже был создан по другому стандарту – испанскому. Они не понимали, что он уже создан, что переделать ничего нельзя – и вновь и вновь упорно ломали его и подстраивали под свой стандарт. Почему-то Энрике представил такую картину: отец и брат пытаются засунуть его в коробку, едва он успевает высунуть голову из неё, как тут же его с двух сторон сразу запихивают назад. Именно так его «вписывали» в рамки классического британского воспитания. Из него хотели сделать безупречного английского джентльмена. Но не мог мальчик, рождённый испанкой, быть холодным, надменным и чопорным. Слишком много было в нём внутренней энергии, которую он выплёскивал направо и налево – за это его обвиняли в дурных манерах. А ведь можно было не ломать, не разрушать личность, просто сделать поправку на испанское происхождение. Но нет, оказалось, что Норфолкам легче растоптать достоинство маленького Энрике и заставить его поступать по принципу «надо так», чем принять его таким, каков он есть, но заслужить при этом неодобрение стаи (то бишь британского высшего общества).

В этот миг Энрике понял, что до последней своей клеточки он – испанец. И понял, что должен искать своих родственников, среди которых он уж точно не будет белой вороной. Он не помнил своей матери, но когда впервые увидел Кармен на сцене, ослепительную, зажигательную то понял, что его мать была именно такой: красивой, ослепительной и зажигательной.

И пришёл тот день, когда Энрике ступил на землю Испании. Он нашёл своих родичей – в Мадриде, Барселоне, Сарагосе. Их было много – дяди, тёти, кузены, кузины. Главой династии был дед – отец матери Энрике. Он был владельцем судоходной компании, крупным судопроизводителем, имел контрольный пакет акций в сталелитейном производстве, получал дивиденды в почтовой и страховой компаниях и даже контролировал телеканал. Он был магнатом. А начинал его отец, прадед Энрике, с пасеки, с нескольких ульев…

Энрике был сердечно встречен родственниками. Конечно же, сын английского лорда был принят в высшем обществе, его наперебой приглашали в лучшие дома. Он чувствовал неподдельный интерес к своей персоне, поэтому с головой окунулся в светскую жизнь. Мало-помалу он заметил, что внимание к нему остывает. Женщины уходили с другими. Как-то одна подвыпившая девица разоткровенничалась:

– Вы, Энрике, такой холодный, настоящий англичанин. Вы всё делаете ровно на столько, на сколько позволяют приличия. А мы – на столько, на сколько хватает души. Если смеёмся – то хохочем взахлёб, если любим – то страстно, до гробовой доски, до кинжала в сердце. Вы, английские джентльмены, этого не умеете. Вам этого не дано. У нас – широта души, у вас – узость рамок приличия.

Энрике был озадачен. Почему его воспринимают как англичанина? Неужели он действительно холоден и строг? Ведь он старался быть испанцем в Испании, старался стряхнуть с себя всё английское, но, тем не менее, здесь его видели англичанином. Тогда как в Англии он считался испанцем. Так кто же он? Где та пристань, в которой он сможет считаться своим? До каких пор ему быть чужаком в родной стае?

Точку в двухлетней испанской эпопее Энрике поставила смерть деда. Дед оставил после себя огромное состояние: недвижимость, ценные бумаги, астрономические счета в банках Европы и Америки и многое другое. Всё это он оставил своим многочисленным наследникам, справедливо разделив наследство между детьми и внуками. Каждый получил свою долю. Все, кроме Энрике. Ему дед оставил конверт с письмом. Вот что Энрике прочитал в нём: «Дорогой Энрике! Надеюсь, ты не обиделся на то, что я обошёл тебя в своём завещании. Я это сделал потому, что ты не нуждаешься в моих деньгах. У тебя достаточно обеспеченный отец, у которого вас только двое наследников – ты и твой брат, поэтому там ты получишь гораздо более солидный куш, нежели тебе мог выделить я, ведь у меня 14 наследников кроме тебя. Хотя я прекрасно понимаю, что ты ради этого и приехал в Испанию и воссоединился со своими родственниками – чтобы приумножить наследство. Ты хочешь получить средства и от отца и от меня, тогда как мои дети получат их только от меня. Им более не от кого ждать милости. Поэтому всё, что я заработал за свою жизнь, я оставлю им, ты же обращайся к своему отцу – пусть о твоём будущем заботится он.

Кроме того, хочу обратить твоё внимание ещё на одно обстоятельство, о котором такие, как ты, вряд ли когда-либо задумываются. Ты рождён в золотой колыбели – в блестящей аристократической семье, чьё богатство приумножалось веками. У тебя всегда было всё: питание, одежда, образование, крыша над головой в конце-концов – и всё только самое лучшее. Ты имел всё и не думал, откуда оно берётся. Всё это было изначально. Ты всё принимал как должное и потому придумывал себе другие проблемы. Если бы ты голодал, то думал бы не о конфликте с семьёй, а о том, как достать кусок хлеба. Ты обвинял отца в том, что он не понимает тебя, унижает твоё достоинство, но при этом ты совершенно не ценил того, что он обеспечил тебя всем. Ты не ставил это ему в заслугу, ты принимал это как должное. А вот мой отец получил в наследство от своего отца лишь несколько ульев да полуразваленную хижину. И я рос в этой хижине; сквозь щели я мог наблюдать за пасекой. Именно с этого началась та империя, которой я теперь владею. А для того, чтобы её создать, потребовался колоссальный труд, без сна и отдыха, без выходных и отпусков. Я знаю, что такое ложиться спать в 2 часа ночи, а в 4 утра уже начинать новый рабочий день. Огромный, кропотливый, каждодневный, ежечасный, ежеминутный труд – и так в течение многих лет. Вы, аристократы, не знаете, что это такое. Вы гордитесь своей голубой кровью, называете нас нуворишами и презираете нас. Забывая при этом, что у нас были разные стартовые возможности. Я родился в бедности, даже в нищете, твой отец – в роскоши. Он, если и приумножил состояние, то незначительно, я же вырос до небывалых высот. И, тем не менее, многие двери для меня закрыты, напыщенные аристократы не прощают мне моего низкого происхождения. И ты, сын аристократа, высшего сословия, явился ко мне, снизошёл до меня, чтобы получить часть моего потом и слезами нажитого состояния? Ты забываешь о том, что у меня есть четверо детей, которые всегда были рядом со мной, делили со мной мои неудачи и мои достижения. Вместе с ними я поднимался по ступеням успеха, вместе с ними, случалось, падал и вместе с ними вставал. Они были рядом, они поддерживали меня и давали силы для борьбы. Поэтому всё своё имущество я оставляю им, своим четырём детям, а также и моим внукам, которые тоже росли у меня на глазах, и все они продолжают теперь моё дело. У меня была ещё одна дочь – Мария, твоя мать. Она была самой кроткой и послушной из моих детей, однако проявила удивительную стойкость, когда собралась замуж за твоего отца. Ведь я был против этого брака. Я пригрозил лишить её наследства, если она поступит по-своему. И тогда она бросила мне в лицо, что никогда ни она, ни её дети не будут просить милостыню у меня. На том и расстались. Она рано умерла – исходя из этого, я думаю, что она не была счастлива. Вот и ты мечешься, не можешь найти своё место. Значит, я был прав: этот брак был обречён изначально. Он не принёс счастья никому. Опять же напоминаю слова твоей матери, что её дети не будут просить милостыню у меня. Фактически она от твоего имени отказалась от наследства.

Самое главное, что хочу тебе сказать: ты весь в обидах, безустанно копаешься в каких-то воспоминаниях, что-то анализируешь в своём мозгу – брось это немедленно. Иначе этот груз не даст тебе двигаться вперёд. Ты навсегда останешься в прошлом, не узнав настоящего. Глядя только в прошлое, тебе не увидеть будущего.

Тебе надо учиться. При деньгах твоего отца и моих ты мог бы выбрать любой университет мира, однако ты не имел никаких намерений в этом направлении, а потому я понял, что ты несерьёзен. Не желая учиться, ты показал, что не сможешь вести дела моей компании, а это опять аргумент в пользу моего решения не оставлять тебе наследства – ты просто не сможешь им разумно распорядиться…»

Далее следовал ещё ряд нравоучений, которые Энрике просто не стал читать. Слова деда поразили его в самое больное место. Он приехал в Испанию вовсе не ради богатого наследства, он хотел быть испанцем, хотел быть одним из Лурдесов, хотел почувствовать общность семьи, а его снова неправильно поняли и снова обвинили в том, о чём он и не помышлял.

Энрике вернулся на туманный Альбион. Он не был в восторге от своего возвращения, так как ожидал, что всё опять пойдёт по-прежнему. В какой-то мере это было так, но следовало учесть и то, что Энрике вернулся повзрослевшим, умудрённым некоторым жизненным опытом. Он стал старше. Он научился жизненные разочарования компенсировать любовными победами, обиды топить в вине, а комплекс неполноценности побеждать за игральным столом. И всё это он делал легко, игриво, поверхностно.

Отец настоял на том, чтобы Энрике учился. Для грамотного ведения дел семьи нужно было изучать финансы. Энрике хватило на один семестр. Он понял, что экономические науки так далеки от него, что ему никогда не осилить. Он перестал ходить в университет и продолжил более приятное времяпрепровождение. В обществе доступных девиц он чувствовал себя гораздо увереннее, чем в университетской аудитории. На фоне эрудированных однокурсников он выглядел довольно бледно, он чувствовал себя ничтожеством, и все подростковые комплексы тут же возвращались к нему. С девочками же он был королём. Правда, он никогда не задумывался, что именно их очаровывает в нём: он сам или то, что он – сын лорда Норфолка. Очевидно, всё же над ним, словно ореол, витал запах денег и женский пол слетался на него со всех сторон. Все хотели заполучить отпрыска древнего рода Норфолков. Одна дурёха даже заявила, что беременна от него и пригрозила устроить публичный скандал, если он не женится. Он обсмеял её и, утешившись с другой, забыл о ней. Она выбросилась с 7-го этажа. История попала в газеты. Её представили как невинного птенчика, попавшего в лапы безжалостному чудовищу Энрике.

Старый лорд узнал обо всём из газет. Негодованию его не было предела.

– Ты преступил все границы человечности и порядочности! – заявил он Энрике. – Для твоих поступков нет оправдания! Я устал от твоих выходок! Ты бездельник и шалопай!

Сэр Чарльз нервно расхаживал по кабинету. Эмоции распирали его, он едва сдерживал себя, чтобы не дать им выход – иначе он просто убил бы сына прямо тут, у себя в кабинете.

– Ты мог бы учиться в Итоне [1]! Но я не хочу краснеть за тебя. Ты с младых ногтей создал себе отвратительную репутацию и нисколько этим не смущаешься! Там учатся мальчики из приличных семей и преподают уважаемые люди, ты в два счёта опозорил бы семью перед ними. Там учатся сыновья моих коллег, и все они удивляются, почему я не отдал туда своего младшего сына. А потому, что мой сын не может находиться среди достойных людей! Мой сын – негодяй!

Лорд в гневе потрясал утренними газетами.

– Неужели я дожил до того, что мою фамилию склоняют в скандальной хронике?! И это сейчас, когда я стал лорд-канцлером!

– Отец, с каких пор ты начал читать жёлтую прессу?

– Не сметь! Не сметь!! – лорд побагровел от ярости. Он явно терял контроль над собой.

– Отец, ты не понимаешь – всё было совсем иначе. Я не имею никакого отношения к этой беременности и к этой смерти!

– Молчать, мерзавец! Я не желаю больше слушать тебя! Я не желаю больше видеть тебя! Ты опозорил нашу семью, втоптал в грязь доброе имя Норфолков. Ты с детства рос диким отщепенцем, словно бурьян. Ты доставлял мне одни только неприятности. А теперь на тебе ещё и смерть бедной девочки! Как ты мог довести её до самоубийства?

Энрике попытался что-то сказать, но отец опередил его:

– Вон!! Вон из моего дома! Вон из моей жизни! Ты больше не сын мне! Я проклинаю тебя! Будь ты проклят и убирайся прочь отсюда! И никогда, слышишь, никогда больше не возвращайся сюда, даже после моей смерти. Я не оставлю тебе ничего. Я вычёркиваю тебя из своей жизни. У меня больше нет сына по имени Энрике! Пошёл прочь!

Энрике опомнился только на пирсе. Стояла звёздная ночь, от реки шёл холод, а у него не оказалось даже пиджака. Он совсем промёрз в своей белой рубашке. Он ещё не осознал, что потерял всё. Он только понимал, что теперь, когда ему хочется согреться в тёплой постели горячим какао с молоком, ему некуда идти. Нигде его не ждут. Огни, горящие в ночи – чужие огни. Потому что там его не ждут. И небо в звёздах над ним – чужое. Потому что оно не согреет его. Чужое, враждебное небо…

…Энрике поднял голову и оглянулся вокруг. Он обнаружил, что давно съехал с трассы и стоял на обочине. Более того, оказывается, он рыдал от воспоминаний, уронив голову на руль. Он ещё некоторое время приходил в себя, а потом медленно тронулся с места. Он выехал на шоссе, набрал скорость. И вновь прошлое обступило его…

…У пирса стоял небольшой кораблик. С него доносились голоса. Кажется, они готовились к отплытию.

Энрике слушал плеск волн и пытался понять, что же всё-таки с ним произошло. Неужели это действительно было сегодня с ним – разъярённое лицо отца, гневные обвинения и позорное изгнание из родного дома. Энрике вновь и вновь перебирал в уме сегодняшний скандал – где была та грань, за которую не стоило заходить? Кто из них допустил ошибку, каких слов можно было избежать, где остановиться, чтобы не прийти к такому печальному финалу? В конце концов, Энрике пришёл к выводу, что всё это оказалось неслучайным, что отношения между отцом и сыном дошли до той критической точки кипения, за которой следует взрыв. Они оба слишком долго шли к этому – полнейшему разрыву отношений, и это обязательно должно было произойти: сегодня ли, завтра, послезавтра… Не случись сегодня, это обязательно бы произошло, ну, может, чуть позже. А Энрике теперь среди тех, о ком говорят: «ни пэр, ни мэр, ни сэр…» Он отныне никто. Без денег, без имущества, без работы, без родных, без крова над головой. Один…

На кораблике у пирса, как показалось Энрике, поднялась суматоха. Он стал прислушиваться, чтобы отвлечься от своих мыслей. Оказалось, что у одного моряка перитонит. Его увезла карета «Скорой помощи» с сиреной и мигалками. Набережная опустела. Стало светать. Вдали один за другим гасли огни световой рекламы.

Что ж, прощай, дом с колоннами в Уэст-Энде – престижнейшем районе Лондона. Прощай, фамильный замок Норфолков. Прощайте, отцовские денежки…

– Эй, парень! Ты кого-то ждёшь или тебе некуда идти? – внезапно окликнули его с судёнышка. При утреннем сумеречном свете Энрике разобрал его название: «Гибралтар».

Дальше было, как в кино. Или в романе. Ему предложили занять место заболевшего матроса. (Энрике даже показалось, что он где-то уже читал про такой поворот событий или видел на экране). Он стал моряком. Выбора у него не было. В одночасье он обрёл и стол, и ночлег, и заработок. Прохладным ранним утром он, вместо того, чтобы за домашним столом в тёплом халате принимать утренний кофе с булочками, уходил в своё первое плавание на борту «Гибралтара».

Они занимались рыбным промыслом для мелких торговцев рыбой. Никогда не заходили в порт, останавливались у набережной, продавали улов и снова уходили в море. Вскоре Энрике стал догадываться, что они возят не только рыбу, но и то, за что можно получить большой срок – наркотики. Поэтому они не заходили в порты и не были оборудованы новейшими достижениями техники – компьютерами и другими морскими приспособлениями: так легче остаться незамеченными, да и подозрений меньше. Кому придёт в голову искать наркотики на старом корыте?

Энрике научился определять путь по звёздам, прокладывать курс по карте, часами стоять у штурвала… Всё то, что на современных судах делают приборы, Энрике научился делать сам. И это был бесценный морской опыт, за которым стоят солёные морские мили, против которых диплом о высшем морском образовании – простая бумага. Но именно этой бумажки и не хватало Энрике для продвижения вперёд. А ему очень хотелось этого – особенно, когда хозяин назначил его капитаном «Гибралтара» вместо прежнего, спившегося. Энрике понимал, что теперь ответственность за все тёмные делишки лежат на нём как на капитане. Хотя он вовсе ими не занимался и даже как бы не знал о них – это делали другие. Но он-то капитан, с него спросили бы в первую очередь. Он не хотел сесть в тюрьму за чужие грехи. Поэтому Энрике поставил себе цель: любой ценой стать настоящим моряком. Настоящим – это значит получить диплом и плавать на большом океанском лайнере. К тому времени Энрике стал завзятым морским волком. Он полюбил море. Он полюбил себя: не всегда бритого, уверенного в себе мужчину, стоящего у штурвала, над картой, с биноклем и твёрдой рукой ведущего послушный ему корабль. Ушли прочь комплексы. Забылись семейные обиды. Вот он, Энрике Рочестер, состоявшийся, достойный человек. Он нашёл своё дело, в котором мог применить свои знания, свой ум, свои руки, своё умение. Он гордился собой. Он был занят настоящим мужским делом. Только бы не попасть за решётку… И в уголовную хронику…

И пришёл тот день, когда Энрике в белом кителе, сверкая нашивками, впервые ступил на борт 6-палубного пассажирского лайнера «Скандинавия» в качестве 4-го штурмана. Он ходил по палубам и улыбался сам себе, оставляя за собой восхищенные взгляды пассажиров. Или это ему только казалось?

За годы разлуки с родным домом он ни разу туда не заглянул и ни разу не возникало у него желания увидеть отца или брата. Все новости о них он узнавал из светской хроники, когда возвращался после плавания в Англию. Так он узнал о смерти отца (и ничто не шевельнулось в нём), о том, что Джек Рочестер стал лордом Норфолком, о женитьбе брата на какой-то артисточке, о рождении у них слепой дочери и последовавшим за этим разводом. Газеты писали, что ребёнок остался с отцом. Энрике понял, что Джеку пришлось пережить тяжёлую драму, и это чуть растопило ледок, пролегавший между братьями. Энрике сочувствовал брату, но желания увидеть его не имел.

В один из приходов в порт приписки он купил газету, где большими буквами было написано: «Лорд Норфолк обречён». В статье говорилось о том, что Джек тяжело болен – у него неоперабельная опухоль мозга и дни его сочтены. После долгих раздумий и колебаний Энрике решил навестить брата.

Встреча состоялась в родовом поместье Норфолк-холле – колыбели всех Норфолков. Джек заметно постарел. Возраст или болезнь умерили его пыл. Он уже не был столь категоричен в суждениях и оценках. Он был согласен, что прежде надо дорожить близкими людьми, а уже потом судить или не судить их поступки. И для того, чтобы это понять, ему надо было оказаться на краю могилы!

– Наверное, мы были слишком строги с тобой. Да что там «наверное» – не наверное, а точно. Но так воспитывали нас, так мы и пытались воспитать тебя. Ладно, хватит о прошлом. Ты, я вижу, многого добился, – он кивнул на мундир Энрике.

– Второй помощник капитана океанского пассажирского лайнера «Скандинавия», – с улыбкой отрекомендовался Энрике, а про себя подумал: «Как легко тебе сказать: «хватит о прошлом». Я бы тоже хотел научиться так легко отгонять от себя мысли о прошлом, только куда же я от них убегу? Моё прошлое всегда со мной – унижения, оскорбления, упрёки, которые я легко получал от вас. Изгнание из дома – это тоже моё прошлое. Куда мне от него убежать? Смогу ли я когда-нибудь забыть об этом?»

Вслух он ничего не сказал. Только потому, что знал о диагнозе брата.

– А семья есть? – спросил Джек.

– Нет, пока не обзавёлся, – ответил Энрике. Он очень хотел добавить, что после родительской семьи ему вовсе не хочется заводить свою собственную. Как он будет воспитывать своих детей? Так же, как его – прививать детям надменное хладнокровие? Это исключено. А по-другому он не умел – просто не знал, как.

– А я был женат. Правда, очень неудачно. Она появилась в моей жизни и исчезла. Она не оставила никакого следа после себя – я имею в виду воспоминания – ни хорошего, ни плохого. Словно её и не было в моей жизни. Но у нас с ней дочь… Она родилась… как тебе сказать… незрячей. А Нора её не приняла. Не захотела. Я так и не понял эту женщину. Почему она не приняла своего же ребёнка? Я не смог простить ей этого, и мы расстались. Весьма, кстати, безболезненно. А девочка – чудо! Ей сейчас 8 лет. Ты её увидишь. Такая милая щебетушка! С самого дня её рождения у меня одно желание: защитить её, уберечь от этого жестокого мира, от недобрых людей, от тьмы, в которой она пребывает. Первое время я носил её на руках, боясь доверить нянькам, мне всё казалось, что они её упустят, уронят, вывернут ей ручки при переодевании… Как каждый родитель, я считаю, что моя дочь самая лучшая из всех малышей, рождённых в этом мире, самая красивая, самая умная, но – слепая… И я ничем не мог помочь ей. Каким только медицинским светилам я её не показывал, и все они были бессильны. Врождённая катаракта – помутнение хрусталика… Они утешали меня только тем, что медицина сейчас движется вперёд гигантскими шагами и, возможно, придёт время, когда моей дочурке можно будет вернуть зрение. Дай Бог тебе никогда не узнать, каково горе отца, видящего своего ребёнка слепым. Я не могу ей объяснить, что такое солнце, небо, горы, звёзды, океан, лес… Я не теряю надежды, я верю, что дочь будет видеть, у меня есть средства на любую дорогостоящую операцию. Но мне не хватило времени… Я болен и обречён. Я потребовал от врачей правды – ради дочери – чтобы знать, на что я могу рассчитывать. У меня остаётся 2–3 месяца. И каков будет конец, никто не знает. Меня может ждать паралич, безумие. Девочка остаётся совершенно одна… Я не успел дать ей то, чего она заслуживает – вот, кстати, аргумент в пользу того, что обзаводиться детьми надо как можно раньше. Да, так вот, мне бы не хотелось, чтобы дочь после моей смерти отправили к матери – та давно замужем, есть дети, и никогда, ни разу она не сочла нужным поинтересоваться нашей дочерью. Она её не любит, и я не хочу, чтобы дочь отвергли второй раз. Теперь, когда она всё понимает, это будет для неё страшным ударом. Она знает, что любима, она избалована отцовской любовью – и вдруг оказаться в семействе матери нежеланным подкидышем… Я очень рад, что ты приехал сюда. Если ты не возражаешь, я назначу тебя в завещании опекуном дочери. Но ты должен неустанно заботиться о ней, а самое главное – помнить о том, что ей надо вернуть зрение. В этой папке я собираю все сообщения прессы о достижениях в области офтальмологии, о новых именах в этой области. Не оставляю без внимания каждое такое сообщение – пишу в клиники, о которых идёт речь. Пока тщетно… Но ты должен продолжить собирать эту папку. Я верю – однажды к нам придёт удача. А-а, вот и наша Дюймовочка!

Энрике оглянулся. Няня ввела девочку в кабинет. Это действительно была очень красивая девочка с правильными чертами и совершенными пропорциями лица. Лицо обрамляли светлые локоны. И только голубые глаза, спокойно и неподвижно смотрящие куда-то вдаль… Нет, эти глаза не смотрели – они просто были. У Энрике дрогнуло сердце. Он понял желание брата защищать и оберегать девочку. Ведь она могла легко сделать шаг в пропасть, в водопад, в клетку с тиграми, в бушующее пламя. Она была совершенно беззащитна.

– Это моя Кэт, – Джек подошёл к девочке и обнял её. – Доченька, к нам приехал мой младший брат Энрике, он твой родной дядя.

Дня через два сэр Джек Норфолк зачитал Энрике новое завещание. Всё имущество Норфолков он оставлял Кэт, а Энрике становился опекуном и законным представителем её интересов. В случае прозрения Кэт он теряет эти права. В случае смерти Кэт всё движимое и недвижимое имущество должно быть продано с молотка и вырученные средства распределены среди благотворительных организаций для слепых. Энрике по этому завещинию не получал ни пенса.

– Помимо вышесказанного, я хочу добавить, что твоё опекунство никак не помешает тебе в твоей морской карьере, – сказал Джек. – Кэт после моей смерти будет в специальном учебном заведении для таких детей… – он запнулся. – Там их учат жить в этом мире без зрения. Она бы и сейчас там находилась, но я хочу, чтобы она в мои последние дни была рядом со мной. А ты можешь продолжать плавать. Главное – заботиться о ней, когда она окончательно вернётся домой. Ну и конечно – вести дела семьи. От её имени.

После тяжкого молчания Энрике заговорил:

– Объясни мне, брат, почему ты решил, что в случае смерти Кэт имущество должно быть продано, а деньги розданы чужим людям? Ведь есть ещё я. А я тоже Норфолк. Хотя по закону первородства я никогда не буду лордом Норфолком, но я один из вас. Так почему же достояние Норфолков – чужим, а не мне?

– Ну, во-первых, потому, что при этом условии ты будешь беречь мою девочку. Если не убережёшь, то останешься ни с чем. Надеюсь, ты меня понимаешь. Ну, а во-вторых – думаю, ты помнишь волю отца. Ведь он отрёкся и проклял тебя, лишил наследства, он не хотел, чтобы ты что-то получил от Норфолков.

Энрике больно ударила эта прямота. И он, чтоб больнее ужалить, ответил брату с той же прямотой:

– Отец проклял меня, а слепое потомство появилось у тебя… И рак мозга у тебя, а не у меня.

Он наслаждался произведённым эффектом, а потом, чувствуя, что инициатива перешла в его руки, сказал:

– В завещании есть слабое место. Если Кэт станет зрячей, я потеряю все права, которые ты мне даёшь. Ты поставил такие условия, при которых мне выгодно, чтобы она оставалась слепой. Ты должен выделить мою долю наследства, иначе я не буду таскаться по клиникам с твоей дочерью. Я просто оставлю всё, как есть. Так мне будет спокойнее.

– Да, я подумаю над этим… – обескураженно ответил Джек, ещё не пришедший в себя о предыдущих слов.

Энрике ушёл в очередной рейс, а когда вернулся, то всё было уже кончено. Джек покоился в семейном склепе Норфолков. Кэт находилась в частном пансионе для слепых детей. Завещание осталось в том виде, в каком оно было составлено. Джек его не изменил. Не успел или не захотел…

– Что ж, ты сам сделал выбор для своей дочери, – сказал Энрике, помешивая кочергой золу в камине, которая прежде была папкой с вырезками об успехах офтальмологии и медицинскими документами племянницы. На будущем Кэт был поставлен крест. Энрике не хотел лишаться своего материального базиса, а потому Кэт суждено было до конца своих дней оставаться во тьме.

В правильности своих поступков он убедился спустя несколько месяцев, когда его морская карьера потерпела полный крах. Его карьера оборвалась на самом взлёте, на пике. Он уже был старшим штурманом пассажирского лайнера, ему оставалась одна ступенька, один шаг до того, чтобы стать хозяином капитанского мостика «Скандинавии». Он уже считался на судне вторым человеком после капитана, но это лишь один из промежуточных этапов на пути к цели. А цель – капитанские нашивки. Он должен пройти весь путь и достичь вершины, чтобы доказать всем и себе самому, что он вовсе не дрянь и ничтожество, каковым его считали в собственной семье. Он – Личность, рождённая выполнить своё предназначение. Всё в его карьере шло ровно и гладко, и оставалась лишь одна ступенька… Кто бы мог подумать, что тот тщедушный мужичонка, который, будучи пассажиром первого класса, позволял себе разгуливать по палубе в пижаме, тапочках и панаме из газеты и которому Энрике весьма дерзко ответил на его замечания и глупые придирки – он оказался большим чиновником при Кабинете Министров, да ещё к тому же особой, вхожей в королевскую семью. Он подал жалобу на Энрике куда-то в высокие инстанции. Когда «Скандинавия» стояла на якоре, на борт прибыли три чинуши, чтобы побеседовать с Энрике по поводу написанного на него доноса. И надо же было явиться этим канцелярским крысам именно в тот день, когда Энрике немного выпил. Нет, он вообще-то не пил, тем более на борту. А тогда его словно бес попутал. Словом, проверяющие увидели в стельку пьяного старшего помощника капитана. В те же дни телевидение крутило записи ареста наркокурьеров с маленького рыболовного сейнера «Гибралтар». И хотя за прошествием времени доказать ничего было нельзя, всё же в послужном списке Энрике значился «Гибралтар»… Он был когда-то капитаном злосчастной развалюхи…

Энрике уволили. Без компенсации, без выходного пособия, с позорной записью в личном деле. Так бесславно закончилась его карьера.

Оставшись без гроша за душой, он понимал, что существует только как опекун своей племянницы. Ему нужно было иметь собственные средства к существованию. Путь к этому был один – жениться на богатой женщине. Найти богатую женщину гораздо сложнее, чем просто женщину. Но Энрике находил, ухаживал, очаровывал их своим обаянием и родовым поместьем. Он не говорил, что владеет всем этим его слепая племянница, а он лишь её опекун. Зато он рассказывал о своих морских странствиях. Казалось, нет на свете женщины, которая устоит, останется равнодушной к мужским доблестям. Но ни одна из дочерей Евы не осталась с ним. Они уходили, оставляя его в недоумении: почему? Да просто никто не хочет иметь рядом с собой человека с неустойчивой психикой с явными признаками неврастении…

И вот недавно он познакомился с молодой прелестной американкой. Её очарование было столь велико, что она в 20-летнем возрасте сумела обаять дедушку-миллионера весьма и весьма преклонных годов. И дело даже не в том, что она стала его женой, а в том, что когда новобрачный отправился в мир иной, то оказалось, что все свои миллионы он завещал ей, своей юной супруге, пятой по счёту. Другие наследники – дети от предыдущих четырёх браков – не получили из отцовского дома даже чайной ложки. Именно поэтому Джессике Рэй и пришлось покинуть Штаты – она боялась преследований своих обозлённых пасынков и падчериц, у которых, кстати, дети уже были старше её самой. Всё это обобранное ею семейство, словно многоглавый огнедышащий дракон, шло за ней по пятам, находя её дома, в отеле, в баре… Она стала бояться телефонов, которые будили её посреди ночи, пугалась теней и случайных прохожих. Она робела от нечаянных взглядов, которые ловила на себе; ей казалось, что сзади кто-то наводит на неё прицел, она резко оборачивалась и, не видя никого, снова чувствовала себя на мушке и снова оглядывалась. И только приехав на туманный Альбион, она вновь стала прежней Джессикой. А Энрике, глядя на неё, говорил себе, что именно такая женщина ему нужна: молодая, красивая, весёлая, богатая. Ведь не все богатые женщины, которые ему попадались, были молодыми и красивыми. В Джессике сходилось всё, что было ему нужно. И он готов был драться за неё до конца.

О деньгах они не говорили. Энрике не признавался, что юридически не владеет ничем и не спрашивал Джессику о её капитале. Так было проще. Зато он узнал, что нужно ей для счастья. Она сообщила, что очень хочет иметь детей. Со старичком-миллионером это было невозможно. Он уже не был способен к деторождению. Но теперь, когда Джессика обеспечила себе будущее, ей нужен здоровый, красивый муж, чтобы завести здоровое потомство. Пока молодая вдова весело щебетала, Энрике думал: «Не упущу вдовушку. Она будет моей. Любой ценой!»

Джессика хотела осмотреть его родовой замок. Энрике, конечно же, пригласил её в гости. Он обязательно покажет ей английскую старину. Но там – Кэт, родившаяся слепой. Если Джессика узнает, она ни за что не выйдет замуж за Энрике. Ведь она так мечтала о детях – здоровых и полноценных. А если она узнает, что в его роду рождались слепые, то сбежит от него, как от чумы. Поэтому Энрике решил на время спрятать Кэт. Для этого он и ехал сейчас в поместье.

Он уже видел вдали знакомые башенки Норфолк-холла. Ещё немного – и он будет дома. Энрике повернул направо и направил машину мимо ухоженных зелёных лужаек и аллей. Въехав в ворота, он остановился у дверей своего замка, вышел из машины и подошёл к огромной клумбе перед входом. Он выбирал цветы для Кэт. Розы колючие, вот, пожалуй, пионы можно. Он сорвал пять ярко-бордовых цветков и направился в дом.

– Дядя, это ты? – послышался девичий голосок.

– Да, Кэт, это я, – ответил Энрике. – Устал с дороги, – зачем-то сказал он, хотя никакой усталости не чувствовал. Наверное, ему хотелось, чтобы его пожалели.

Кэт была уже взрослой, 19-летней девушкой. Детская её красота ещё больше расцвела и теперь её не тронутое косметикой лицо было абсолютным совершенством. Куда там голливудским звёздам! Воистину, если Господь отнимает что-то одно, то щедро вознаграждает другим. Но красота её была абсолютно не востребована, и вообще была ей совершенно не нужна, ведь её никто не видел в этих стенах, да и сама Кэт не знала, как она восхитительно красива. А если бы и знала, то что бы от этого изменилось в её тёмном мире?

Одежду для Кэт покупал Энрике. Он мало что понимал в женской моде, к тому же, рассудив, что племяннице всё равно ходить некуда, женихов завлекать нет необходимости, он приобретал для неё вещи на дешёвых распродажах. Ему было всё равно, что брать, лишь бы самое дешёвое. Поэтому то, в чём ходила Кэт, справедливо можно было назвать рубищем. Но даже оно её не портило. Она была бы совершенством даже в нищенских лохмотьях.

Кэт встретила его полуулыбкой. Энрике наклонился, поцеловал племянницу в лоб, отдал цветы, позволил ей поцеловать себя.

– Когда в этом доме обед? – игриво спросил он, хотя прекрасно знал, что обед уже готов и ему нужно только дать распоряжение. Но вначале он принял душ, переоделся, потом пошёл в столовую. Там они с Кэт обедали, а он всё думал о том, как наиболее безболезненно (для себя) выпроводить Кэт из дома на время пребывания здесь Джессики. Никогда ещё Кэт не была таким препятствием для счастья Энрике, как сейчас. Нет, никакой враждебности он не испытывал к ней. Наоборот, Энрике ценил в ней то, что она принадлежала к тому типу женщин, которых называют «хорошим парнем». Она не сходила с ума от золотых побрякушек, не требовала новых нарядов или, тем паче, каких-нибудь умопомрачительных сервизов. Кэт была не из тех женщин, которые за кусок тряпки или за дурацкие черепки готовы отдать душу. Зато ей можно рассказать и о футбольном матче, и о том, что наставил рога мистеру Питкинсу, и о том, как напился до чёртиков (если «чёртиками» можно назвать драку в пивбаре и рвоту в общественном туалете). Кэт была благодарным слушателем, она не перебивала его, не осуждала, не произносила нравоучительных слов. Она принимала его таким, каков он есть. Ведь кроме Энрике у неё никого не было…

– Знаешь, Кэт, – начал он, – я вот тут на досуге много думал. О нас с тобой, о нашей семье. О том, что нас всего двое. Вряд ли это можно назвать нормальной ситуацией…

– Женись, – кратко ответила Кэт.

– С женитьбой я успею. Сейчас я не об этом. – Энрике вдохнул побольше воздуха. – Ты знаешь, что жива твоя мать. У неё другая семья, но, тем не менее, вы – мать и дочь. Все эти годы у вас не было никаких отношений. А время идёт – и это не в вашу пользу…

– Она никогда не хотела меня видеть. И я её не хочу, – резко ответила Кэт.

– Сейчас не хочешь. А когда-нибудь придёт момент – она будет тебе нужна, ты кинешься к ней – а её уже нет. И тогда ты пожалеешь о том, что столько лет вы потратили впустую, а ведь можно было сблизиться и общаться.

– Нет, не хочу! – Кэт давала понять, что говорить на эту тему она более не желает.

Но Энрике стоял на своём.

– У меня есть адрес твоей матери. Я не прощу себе, если вы не встретитесь. Я давно хотел поговорить с тобой, но опасался, что ты ещё недостаточно взрослая. Теперь мне кажется, что ты готова к встрече с матерью. Ты должна узнать её, узнать своих братьев и сестёр. И тогда мы будем обедать за этим огромным столом уже не вдвоём. Нас будет много, мы будем…

– Хватит, дядя, – Кэт хотела встать, но Энрике удержал её.

– Подожди, мы ещё попьём кофе у камина.

Кэт крайне редко теряла самообладание, обычно она была до крайности добродушна и великодушна, но вот сейчас Энрике увидел, что ещё немного – и Кэт взорвётся. Поэтому дал ей время успокоиться. Пока они пили кофе, он болтал о всяких пустяках, сам же при этом не сводил глаз с лица Кэт, поджидая момент, когда вновь можно будет вернуться к взрывоопасной теме. Энрике не собирался отступать. Завтра здесь будет Джессика. Он вспомнил покойного брата и подумал: «Ты хотел наказать меня, а наказал свою дочь. Мне придется ущемить её интересы ради своих собственных». При этом он не испытал никаких угрызений совести, а только злорадство: «Ты сам поставил меня в такие условия…» Его совесть чиста. Его вынудили бороться за свои права, вместо того, чтобы отдать то, что и так принадлежало ему по праву рождения. И теперь ему надо драться за место под солнцем, за каждый дюйм этого самого места под солнцем. Даже если придётся слегка подвинуть племянницу. Тем более что у неё и так всё есть. И, тем более, что ей всё это ни к чему по причине её слепоты.

– Знаешь, Кэт, – снова начал Энрике, – я ведь виделся с твоей матерью. Это она просила меня о встрече с тобой. – Он бессовестно врал, но в его ситуации все средства были хороши. – Сама она не хочет возвращаться в этот дом, слишком тяжелы воспоминания. Но она ждёт тебя у себя дома. И не только она, а и вся её семья.

– Хорошо, я подумаю, – холодно ответила Кэт. Она вовсе не собиралась думать о поездке к матери, а произнесла эти слова только лишь для того, чтобы прекратить разговор. Но не таков был Энрике.

– Она ждёт тебя сегодня. Мы говорили с ней по телефону, она рыдала в трубку, умоляла отпустить тебя к ней сегодня же. Она больше не может ждать. Я пообещал…

– Дядя, как ты мог? Как ты мог решить всё без меня? – от возмущения Кэт не находила слов. – Я никуда не поеду!

Она только сейчас поняла, что дело приняло нешуточный оборот. Она никуда не намеревалась ехать, но чувствовала, что Энрике чуть не силой готов вытолкать её из дома. Кэт просто не знал, что она должна сказать дяде, чтобы он изменил своё решение. Она растерялась и молчала. А Энрике пошёл в наступление.

– Ты же не хочешь ставить меня в дурацкое положение? Ведь я дал слово! Кем я буду, если не сдержу его? Ты не можешь меня подвести!

– Ты не мог за меня решать! Только я сама могу решать, встречаться мне с моей матерью или нет.

Кэт ещё надеялась на то, что сможет отговорить дядю от безумной, на её взгляд, затеи. Но её надежды были совершенно напрасны, ибо Энрике давно всё продумал, и изменить что-либо в его планах могла только смерть. Джессика, Джессика, любимая, завтра ты будешь здесь и ты не должна встретить эту слепую девушку.

– Наш водитель отвезёт тебя, это совсем недалеко, если ехать очень быстро, то не пройдёт и пяти часов, как ты будешь в материнских объятиях. Водитель готов. Пойдём!

Энрике взял племянницу под руку и повёл к выходу.

– Погостишь у матери, а потом вернёшься. А может, тебе там так понравится, что и останешься у неё.

Не давая Кэт опомниться, не давая ей вставить и слова, он подвёл её к машине и едва ли не запихнул туда. А перед этим успел на прощание поцеловать её в щёчку. (И при этом подумать: «Поцелуй Иуды»).

Шофёру он сунул адрес и тихонько сказал:

– Доставишь леди по адресу и сразу же возвращайся. Ни при каких обстоятельствах не привози её назад.

Он радостно помахал вслед отъезжающему «Мерседесу», потом спохватился, что Кэт всё равно этого не видит и опустил руку. Он был чрезвычайно доволен, что всё произошло именно так, как ему хотелось. Ему дела не было до того, что сейчас происходит в салоне его «Мерседеса». Может, Кэт плачет, рыдает, может, у неё истерика или, наоборот, тихое остолбенение от всего происшедшего за последние несколько минут. Об этом Энрике не думал. «Может, они и правда поладят, – нашёл он аргумент для очистки совести. – Потом ещё мне спасибо скажут».

На этой оптимистической для него ноте он вернулся в дом, чтобы начинать готовиться к приёму Джессики.

Свершилось то, чего так боялся сэр Джек Норфолк: его любимая дочь была отослана из родного дома к отвергнувшей её матери.

Бывшая леди Норфолк, в новом замужестве миссис Вильям Бринкуорт, с утра была не в духе. День с самого начала не задался. Мало того, что кофе в постель подали с опозданием на две с половиной минуты, так ещё и уровень кофе в чашке не доходил до золотой каёмочки. Но самое страшное даже не это. Когда миссис Бринкуорт попробовала кофе, то от возмущения чуть не выплюнула его. Сахара и сливок в чашке было больше, чем самого кофе.

– Я знаю, что вы все хотите меня извести! Но не думайте, что я глупее кого-то из вас! Если ещё раз подсунешь мне такую отраву, – высказывалась она горничной, – то сама и будешь её пить.

– Помилуйте, но я делала кофе как обычно, – чуть ли не со слезами на глазах оправдывалась та, – я всегда кладу ложечку сахара…

– Поди прочь. Твоя глупость мне и так давно известна.

Вот с такого неприятного инцидента начался этот день. Настроение было испорчено. Миссис Бринкуорт не стала выходить ни к завтраку, ни к обеду. Перевязав голову, она лежала в постели, вздыхала, охала, но никто из домочадцев не зашёл к ней. Тогда она вызвала прислугу и спросила:

– Где мои дети?

– В колледжах, мэм. Начался новый учебный семестр, и ваши дети приступили к занятиям.

– А где мой муж?

– Мистер Бринкуорт ушёл в мужской клуб.

Нора поняла, что её представление окончилось, так и не начавшись – зрителей дома не было. Придётся подниматься с кровати. Но ей хотелось ещё поворчать.

– Ушёл в мужской клуб? Тоже мне, Чарльз Диккенс нашёлся!

За прислугой уже захлопнулась дверь, а Нора всё ещё стояла посреди комнаты и соображала, правильно ли сказала. «Чарльз Диккенс? Или Чарльз Дарвин? Который из них написал «Записки Пиквикского клуба»? Ведь я артистка, я играла классический репертуар, я должна знать литературу. Не могла же я ошибиться и опозориться перед прислугой».

Ход её умозаключений прервало трюмо. Оно весьма кстати попало в её поле зрения, и она вспомнила о том, что каждый день должна уделять внимание своей внешности. Едва она уселась перед зеркалом, как настроение упало ещё ниже. По её глубокому убеждению, если ежедневно по несколько часов накладывать кремы и маски, то кожа обязательно станет такой, как в 20 лет. Однако, несмотря на все усилия, она никак не могла достичь желаемого результата. И потому всякий раз, когда Нора Бринкуорт подходила к зеркалу, её охватывало состояние, близкое к озверению. Неужели всё даром: её усилия, баночки, тюбики… Снова и снова она накладывала маски, которые ненадолго освежали лицо, а потом возвращались морщины, дряблая кожа, второй подбородок… Если бы Нора иногда заглядывала в метрическое свидетельство и вслух читала дату своего рождения, то, наверное, давно бы успокоилась и не рвала сердце. Ведь ещё во времена первого замужества она была не первой молодости, а что уж говорить о нынешнем дне! Но она не хотела вспоминать о возрасте и потому требовала от себя невозможного.

Вот в такой пренеприятный момент, когда Нора, нервно сжимая кулаки, пересчитывала морщины, к ней вошла прислуга и сообщила, что внизу её ждёт девушка.

– Я никого не звала на сегодня. Зачем её впустили? Я не буду её принимать.

– Но… но… её привезли и сказали, что это ваша дочь… Она совсем слепая… А её шофёр уже уехал…

– Что?! – ярость волной девятибалльного шторма захлестнула её. – Они посмели привезти её сюда?

Больше всего Нора боялась, чтобы о её дочери из прошлой жизни не узнали дети. Она не хотела, чтобы её детям стало известно о том, что у них есть сестра, и что эта сестра слепая, и что она, мать, покинула её в младенчестве и с тех пор ни разу не вспомнила о ней. Мысль о том, что в любой момент может вернуться муж, подняла её из кресла и понесла вперёд. «Эти глупые гусыни, – подумала она о служанках, – наверное, уже сплетничают. Они, как всегда, ничего не поймут да ещё своего добавят, а потом всё это преподнесут моей семье».

Путаясь в складках одежды, она приближалась к лестнице, ведущей на первый этаж. Гнев переполнял её. Как смели вмешаться в её жизнь без её на то согласия? А если ОНА будет о чём-то просить? Скорее, скорее выгнать эту попрошайку.

И вот миссис Бринкуорт уже у лестницы. Нет, вниз она спускаться не будет, лишь опустится на 2–3 ступеньки. Она скажет прекрасный монолог, достойный Шекспира. Надо только встать чуть левее, вполоборота, так на её лицо будет лучше падать освещение. И куда эти дурищи подевались, вечно, когда они нужны, их нет. «Наверное, где-то под дверями подслушивают», – успокоила она себя. Ей так сейчас нужны зрители!

Ну держись, Вильям Шекспир! Сейчас отставная театральная актриса Нора Бринкуорт скажет свой монолог! После него ты, старина Вильям, просто жалкий рифмоплёт по сравнению с ней.

Нора внизу увидела девушку, которая была довольно плохо одета. Плохо не в том смысле, что бедно, а в том, что безвкусно. Это всё, что Нора мысленно отметила про себя о гостье.

– И ты посмела ко мне явиться? – трагическим голосом начала она. – После того, как ты разбила мою жизнь? – В эту фразу Нора вложила наибольший драматизм. Актриса сделала паузу, длинную паузу, как учил её режиссёр, но вдруг спохватилась, что Кэт может воспользоваться ею, чтобы начать о чём-то просить и потому Нора поспешно оборвала паузу и стала говорить, боясь, чтобы Кэт не вставила слово.

– Из-за тебя я потеряла мужа. А ведь ради него я оставила сцену. Знаешь ли ты, что значит иметь успех на сцене и добровольно отречься от него? Впрочем, что я говорю, откуда тебе знать об этом. Ведь ты не знаешь, что значит выходить на освещённую сцену перед полным залом людей и играть для них самозабвенно и самоотречённо. И весь зал, все люди смотрят только на меня, и восхищаются мною и трепещут от моей игры. Разве ты знаешь, как это бывает, когда зал рукоплещет – мне, когда море цветов – мне, когда поклонники толпой у входа ждут – меня. Разве ты знаешь, как дают автографы, как позируют перед камерами? Разве у тебя когда-нибудь брали интервью? Нет, ты этого ничего не знаешь. А у меня это было, я всё это имела – и пожертвовала всем ради семейного счастья. Ради твоего отца! – тут оратор явно покривила душой, ведь ушла она из театра не ради мужа, а потому что почувствовала, что исчерпала себя как актриса. – Я заплатила судьбе большую дань, я отдала всё это в обмен на возможность быть рядом с твоим отцом, я могла быть счастлива, я имела право на счастье – и что же?! Родилась ты и перечеркнула все мои надежды на счастливую семейную жизнь.

Нора увидела, что Кэт неуверенно двинулась с места, руками ища стенку – опору для себя, чтобы с её помощью найти дверь и уйти из этого дома. У Норы в запасе была ещё долгая речь, но, поняв, что Кэт может уйти, не дослушав, она сбилась, ища главное, что должна сказать нахалке, вломившейся в её дом, потеряла нить рассуждений и на несколько секунд замолчала. Этим моментом воспользовалась невесть откуда выпорхнувшая служанка и помогла Кэт подойти к двери.

– У меня четверо детей в новом браке, – снова заговорила Нора. – Слышишь, четверо: два сына и две дочери. И все они абсолютно нормальные. Слепых среди них нет! А ты…

Кэт не дослушала. Она вышла на улицу, и голос женщины потонул в звуках улицы. Мимо проносились машины, куда-то спешили прохожие. И только Кэт некуда было спешить. Придерживаясь рукой за стену дома, осторожно ступая по асфальту, чтобы не попасть на ступеньку или на бордюр, подавив в себе все чувства, кроме страха быть сбитой машиной, Кэт пошла по улице. Она сама не знала, куда и зачем. Она просто шла…

Глава 2

Татьяна вышла на крыльцо редакции. Яркое утреннее солнце ослепило её. Таким прекрасным началом дня погода нечасто балует лондонцев, которые больше привыкли к туманам.

«Вот и замечательно, – подумала она. – Сегодняшний день должен быть особенным во всех отношениях».

Она всё ещё стояла на крыльце, рассеянно провожая глазами проезжающие машины. Итак, впереди у неё целый день свободы. Без встреч, презентаций, интервью, без телефонных звонков, треска факсов и мерцания экрана компьютера. Когда редактор сказал, что даёт ей сегодня выходной, она почти бежала по коридору, а теперь, выйдя на улицу, стоит и не знает, куда ей идти. Она привыкла весь свой день, всё своё время отдавать работе, а теперь просто не могла придумать, как ей убить целый день.

Вчера в газете вышло её интервью с принцессой Монако Каролиной. Тираж увеличили в пять раз, но до полудня он весь был распродан. Вчера весь день и сегодня утром звонили благодарные и восхищённые читатели, в том числе и очень высокопоставленные. Татьяна чувствовала себя именинницей. Редактор, сверкая, как начищенный русский самовар, и едва не прослезясь от умиления, сообщил ей, что, сознавая, как она работает на износ, отпускает её сегодня на целый день. Наверное, Татьяне действительно надо отдохнуть, потому что она уже забыла, что это такое – отдых.

Ещё не приняв решения, как провести этот день, Татьяна не спеша пошла вперёд, куда глаза глядят. Привыкнув видеть родной город только из окна транспорта, она вспоминала давно забытые ощущения от пеших прогулок. Когда-то она любила ходить пешком, хотя, конечно, живя в таком мегаполисе как Лондон, невозможно передвигаться без помощи четырёх колёс, но только так, идя по лондонскому тротуару и чувствуя вокруг себя чьи-то плечи и локти, только так можно ощутить себя гражданкой этого города. Когда ты идёшь в толпе, одна из многих, и рядом идут такие же, как ты, и ты – одна из них, только так чувствуешь общность с этим городом, с этой нацией. И она, Татьяна Боброва, русская по происхождению, потомок великих русских князей Бобровых, тоже одна из них. Она тоже жительница Лондона, этого прекрасного города. Когда-то давно, много лет назад её дед Егор Бобров малолетним ребёнком был вывезен из бушующей России после гибели родителей. Это было в 1918 году. Лондон принял русских беглецов и позволил им пустить здесь свои корни. Хотя произошло это вопреки воле самих эмигрантов: они не собирались надолго обосновываться на берегах Темзы, они надеялись вскоре уехать назад, в Россию. Казалось, отбушует пламя большевизма, всё вернётся на круги своя, виновных накажут и можно будет вернуться к родным очагам, разрушенным и поруганным, но – своим. Сколько русских сердец билось, живя этой надеждой в Лондоне, Париже, Нью-Йорке, Буэнос-Айресе, Шанхае, Мельбурне… Но ничего подобного не произошло.

И вот теперь Татьяна Боброва, хоть и русская по происхождению, хоть и носящая русское имя, хоть и говорящая в семье по-русски (по настоянию родителей), идёт по Лондону, своему родному городу, где она родилась и выросла, и чувствует себя стопроцентной англичанкой. Да, наверное, у неё есть основания так считать: она типичная преуспевающая молодая женщина западноевропейского образца, делающая карьеру, и в свои 26 лет добившаяся весьма и весьма солидных успехов на своём поприще, а именно – в журналистике. Татьяна из тех, кто смело идёт вперёд, не оглядываясь назад, опровергая авторитеты, опрокидывая клише. Она и её брат Владимир, тоже журналист, не хотели смотреть в прошлое, копаться в чужих воспоминаниях и жить чужими грёзами. Они – англичане, подданные британской королевы. Они выросли на этой земле, они говорят на этом языке, их будущее связано только с этой страной. А Россия – это что-то далёкое, чужое и злобное, где плохо обошлись с их предками, где у них отняли всё и где никому из них никогда не бывать. Даже их родители там не были, а потому нелепыми казались их разговоры о русских корнях. Всё, что было раньше – перечёркнуто, забыто, а сейчас – жизнь, где всё заново: родословная, биография, карьера. Татьяна и Владимир уже не бредят возвращением на историческую родину, как их предки, они строят жизнь здесь. Это поколение уверенно пишет свою новую родословную на британской земле.

Таня направилась к площади Трафальгар-сквер. Там можно будет посидеть на лавочке, никуда не торопясь, подумать о чём-нибудь без лихорадочной спешки, найти новую тему для статьи. Тут она сама себя одёрнула: на сегодня о работе надо забыть.

Глянув на проезжую часть, где длинной вереницей выстроились машины, она подумала, что тем, кто застрял в пробке, придется там торчать, возможно, не один час. А она идёт свободно куда хочет – вот преимущества пешехода.

Татьяна купила булку с изюмом и села на ближайшую скамейку. Вокруг ходили и ворковали нахохленные голуби. Очевидно, они чувствовали себя важными персонами. Они напомнили Татьяне надутых чиновников, которые ходят, заложив руки за спину и выпятив брюшко. Она улыбнулась своим мыслям и стала крошить булочку голубям. Для них ведь она её и купила.

Мельком глянула на часы. Всего 10 часов утра, а она уже устала отдыхать. Впереди целый день, который надо чем-то заполнить. Жаль, что Владимир уехал, тогда бы этот день не был бы таким бесконечно длинным и бессмысленным. Они всегда были родственными душами, но отнюдь не только по родству. Отсутствие старшего брата Таня переносила очень тяжело. Был бы он сейчас здесь, она бы не мучалась в поиске занятий на весь день. Хорошо всё-таки иметь любимую работу, которая поглощает тебя всю целиком, которая для тебя – смысл жизни. Вот один день выпал из общего ряда и она просто не может ничего себе придумать для времяпрепровождения. Любимое дело, называемое скучным словом «работа», поглощало её всю целиком. Это и работа, и хобби, и досуг.

Итак, что же ей сегодня делать? Надо провести этот день так, чтобы он запомнился. Значит, он не должен быть таким, как все обычные дни. Поэтому она не пойдёт ни в музей, ни в театр, ни в какое другое людное место – этого достаточно бывает в её профессии, когда ей надо взять интервью или написать о вернисаже или премьере.

Был ещё один внутренний червячок, который грыз её изнутри, но она старалась отмахнуться от этих мыслей и забыть. Её мать умерла несколько месяцев назад, и отец постоянно упрекал Татьяну за то, что она не бывает на кладбище. Конечно же, она чувствовала свою вину и обещала обязательно сходить к маме, но знала, что не пойдёт. Нет, когда-нибудь она обязательно пойдёт, но не сейчас. Кладбища наводили на неё ужас. Когда она шла по кладбищенским аллеям мимо аккуратных ухоженных могил, она, стараясь не подымать на них глаза, думала о том, что ведь и она когда-нибудь будет вот так же лежать в земле, придавленная сверху могильной плитой. Нет-нет, это же невозможно – она, Татьяна Боброва, красивая, жизнерадостная, одна из лучших журналисток страны, она, которая так любит жизнь и так радуется каждому новому дню, приносящему новые встречи, новые успехи – не может быть, чтобы и у неё был такой же финал. Нет, она не умрёт, она не может умереть, как все эти люди, ведь она не такая, как они. Она особенная, у неё особый внутренний мир, у неё талант, она столько всего видела и столько знает, что это просто не должно пропасть даром, кончиться вместе с ней, уйти под землю. Разве это будет справедливо? Иначе зачем тогда она стремится быть лучшей, идёт вперёд, самосовершенствуется, если всё равно лежать ей под могильной плитой так же, как и тем, кто никогда ни к чему не стремился или пьянствовал всю жизнь. Когда Татьяна окидывала глазом необозримые площади, занятые кладбищами, когда читала могильные таблички, то думала о том, что все эти люди когда-то были живы, ходили по земле, любили, страдали (или же сами строили кому-то козни), играли в казино, посещали театры и магазины, путешествовали на пароходах, ездили в кэбах, учились и учили в университетах, делали научные открытия, спорили в парламенте, возводили города и дворцы, писали книги… И все они, жившие когда-то, лежат сейчас под могильными плитами. Все ушли в землю. И те, кто живёт сейчас, беспечно расхаживает по улицам, ездит в авто и метро, сидит в ресторанах и библиотеках, смотрит телевизор и не отходит от компьютера, яростно пикируется в прессе, пишет диссертации, ходит на вечеринки, на балы и приёмы, лечит людей и защищает их в суде, равно как и те, кого лечат и защищают – все они тоже уйдут в землю. Татьяна представляла планету пустой. Все они, все те, кто живы сейчас, все они будут лежать здесь ровными рядами. А по земле уже будут ходить другие люди, другое поколение, которых ещё никто не знает. А от этих, нынешних, останутся только имена на памятниках да фотографии. А потом те, другие, новые, снесут кладбища, потому что им нужно будет строить здесь новые дома или собирать урожай. И тогда вообще ничего не останется…

Всего этого Татьяна отцу не говорила. Только кивала головой и обещала «в следующий раз». Но и сегодня она не пойдёт на кладбище. В следующий раз. «Сейчас я пойду домой, – решила Татьяна, – и буду наслаждаться безделием». Она легко поднялась и направилась к метро. По журналистской привычке она отметила про себя, что лондонское метро старейшее в мире, открыто в 1863 году и сама не заметила, как начала мысленно составлять репортаж о метро.

Татьяна вошла в свою квартиру и словно впервые увидела её. Она привыкла видеть её при электрическом свете, когда чуть ли не за полночь возвращалась с работы, или утром, когда лихорадочно металась между кофеваркой, утюгом, телевизором с последними новостями и ванной. Чтобы утюг не перегрелся, а кофе не убежал, чтоб успеть «почистить пёрышки» и не пропустить последние события, ей приходилось в усиленном ритме курсировать по квартире, что, ну скажем так, не всегда способствовало порядку в ней. Окончив сборы на работу, она принималась за наведение порядка, потому что не могла уйти, оставив вещи не на своих местах. Судорожно стараясь всё успеть и ничего не забыть, хватала и расставляла вещи, бежала к двери, потом возвращалась, вспомнив, что забыла поставить кофейную чашечку на блюдце, а кофейник закрыть крышкой, потом снова бежала к двери и снова возвращалась в поисках ключей. Перерыв обе комнаты и кухню, найдя их на журнальном столике и снова приведя всё в порядок, она тютелька в тютельку, минута в минуту выходила из дома. Она никогда никуда не опаздывала. В этом Татьяна была педантом. И когда она, не торопясь и с достоинством шла на работу, никому и в голову прийти не могло, что минуту назад она ещё бегала по комнатам.

Татьяна чуть ли не с удивлением разглядывала свои апартаменты, которые казались ей сейчас совсем другими, чем она привыкла их видеть. Никакого следа утренней спешки или вечерней усталости. Тихо, уютно, спокойно, чисто. Тикают часы. Каждая вещь на своём месте. Порядок – это главное, что ценила Татьяна во всём.

«Я так редко бываю дома, – подумала Татьяна. – А здесь, оказывается, так мило, в моём гнёздышке».

Она полулегла на диване, подперевшись подушками и укрывшись любимым клетчатым пледом, и достала купленный по дороге женский журнал. Она терпеть не могла слезливых женских романов, такое же отношение у неё было и к женским журналам, но вот сегодня она изменила своим убеждениям и купила только потому, что на обложке красовался Рики Мартин – любимец женщин всей планеты. В номере было интервью с ним, а Татьяну всегда интересовала Личность. Она собирала все интервью и публикации о знаменитых людях. Её всегда интересовало, КАК становятся Личностями.

Она начала смотреть журнал, как всегда, с конца. Реклама косметики, рецепты блюд, любовная история, уход за малышом… «Как предупредить рак молочной железы…» Татьяна некоторое время смотрела на статью и рисунок к ней, а потом с ужасом отбросила журнал. Это не для неё. Это для других женщин. Для других и про других, у которых бывает рак и которые умирают от него. С ней ничего подобного произойти не может. С ней вообще ничего плохого произойти не может. Болезнь, несчастный случай, смерть – это у других, это с другими случается. Только не с ней. У неё всё отлично – здоровье, карьера, будущее. И так будет всегда.

Она прислушалась к тишине. Тиканье настенных часов настраивало на мерный лад. Скучно… Татьяна подумала о том, что редактор сегодня не поощрил её, а наказал.

И вдруг ей пришла в голову отличная мысль. Она вскочила с дивана и, едва попав в тапочки, побежала на кухню. Она будет печь пирожные и объедаться ими! Она давно мечтала поесть вволю тортов и пирожных, да так, чтобы крема побольше, но всё как-то не получалось. Татьяна нисколько не боялась за свою фигуру. Во-первых, её талия была идеальна и не давала повода волноваться. Во-вторых, Татьяна была свободна от подобных предрассудков и совершенно спокойно относилась к увеличению веса. Она считала, что переживать из-за каких-то лишних граммов, по крайней мере, неразумно. Главное, чтоб суть человека оставалась прежней, а то, что он будет покупать одежду на 1–2 размера больше – кого это волнует? (Все эти измышления носили чисто теоретический характер, и неизвестно, как бы себя повела Татьяна, если бы обнаружила однажды лишние сантиметры на своей талии).

Татьяна, предвкушая давно желанное удовольствие, доставала продукты, необходимые для выпечки. Единственное, чему она научилась от матери – это стряпать. Приготовление всех остальных блюд оставалось для неё тайной за семью печатями. А тесто и кремы она стала готовить, ещё будучи подростком. Она обожала торты, но маме недосуг было ежедневно ими заниматься. И тогда Татьяна стала делать их сама. Что самое интересное – у неё получилось с первой попытки. Принцип «первый блин комом» здесь не сработал. Она помнила те удивительные ощущения, когда она в фартуке, вся в муке, колдовала на кухне и чувствовала себя кормилицей семьи, хозяйкой, от которой зависит настроение и внутренний комфорт родителей и брата. Но постепенно её литературные интересы взяли верх над кулинарными, и она совсем забросила кухню, променяв её на письменный стол. Так она больше ничему «кухонному» и не научилась, но иногда, на досуге позволяла себе полакомиться. А так как свободного времени давно не случалось, то и лакомиться приходилось в основном в кафе. А в кафе съесть больше одного пирожного для леди вроде как и неприлично…

У Татьяны был дар к кулинарии. Она делала торты в виде плетёной корзины с ягодами – и всё из крема. Или лесная поляна: с пеньками, мухоморами и ёжиком, спрятавшимся под листьями – один носик торчит.

Сегодня Татьяна сделает что-нибудь попроще. Чтобы не тратить лишнее время. В умелых руках дело быстро спорится. Вскоре на кухонном столе выросли ряды пирожных. Сунув в духовку последнюю партию, Татьяна уже предвкушала удовольствие, как вдруг услышала звук лифта и шаги на лестничной клетке. Соседняя дверь впустила кого-то и захлопнулась. Лидия! Татьяна обрадовалась. Вот это действительно сюрприз! Живя рядом, подруги детства не виделись месяцами. У Татьяны такая суматошная работа, что домой она приходила только поспать, а Лидия работала медсестрой в больнице, смены выпадали то на день, то на ночь, то на сутки. Обе девушки чрезвычайно ответственно относились к своим обязанностям и даже дома не переставали думать одна о своих репортажах, другая – о своих больных. Это не оставляло времени на бесцельное времяпрепровождение и пустую болтовню. А уж сегодня они наговорятся вволю и весьма кстати будут её кондитерские изделия.

Она аккуратно сложила во вьетнамскую корзину пирожные, достала бутылку шампанского. Подумав, взяла два фужера и салфетки. У Лидии фужеры мутные, она их не вытирала (а, может, и не мыла). Абсолютная аккуратистка, Татьяна не терпела неопрятности, но Лидии прощала. Лидия была для неё в некотором роде образцом служения своему делу и верности своей мечте. С детства она мечтала стать врачом, но из-за финансовых проблем не смогла дальше учиться, став лишь медицинской сестрой. Но, несмотря на это, она покупала учебники для студентов-медиков и сама дома училась по ним. Она осваивала самостоятельно медицинскую науку, не теряя надежды стать врачом. В любое свободное время она сидела над этими книгами. Ей было жаль тратить жизнь на такие пустяки, как вымывание фужеров. И Татьяна её понимала, потому что сама была так же фанатично предана своему делу.

– Давай выпьем за нас. За то, чтоб у нас всё было хорошо – так, как мы задумали, – сказала Татьяна. – Пусть всё сбудется.

Лидия молча приняла тост. Она как-то всё больше молчала, а Татьяна говорила. Сама не отдавая себе отчёта в этом, Татьяна говорила, чтобы не возникло неловкого молчания. Она не замечала или не хотела замечать, что Лидия давно ушла в себя, и Татьяна ничего не знает о ней. Лидия оградила себя молчанием. Зато Татьяна рассказывала о себе всё, не замечая возникшей ситуации. Ей просто было хорошо с подругой, хорошо в этой неуютной комнате, где всё безвкусно, но есть Лидия и полки с книгами по педиатрии и офтальмологии, эндокринологии и травматологии, об акушерстве и гинекологии, по инфекционным болезням и кардиологии… Вот мать Тереза – она ведь тоже не заботилась об удобствах и уюте для себя. Она любила всё человечество. И Лидия хочет быть полезной людям. Она тоже хочет избавлять людей от страданий. А создавать уют – этого ей не дано. Тем более что родители её не научили аккуратности.

Лидия тоже была из русских эмигрантов, но другой волны – тех, что появились после второй мировой войны. Они были освобождены войсками союзников из концлагеря под Дюссельдорфом в Германии. Не захотев возвращаться в сталинский Советский Союз, они двинулись на запад и вскоре обосновались в Лондоне.

Отец Лидии был горьким пьяницей. Он пропивал из дома всё, вплоть до оконных занавесок. Мать Лидии, вечно плачущая, несчастная, измученная женщина, боящаяся кулаков мужа, никак не решалась уйти от него. Все вокруг жалели её, помогали, чем могли, зная, что муж выносит из дома всё и денег у них никогда нет. Таня, глядя на эту женщину, больше всего боялась однажды стать вот такой униженной, жалкой бедолагой горемычной. Алкоголик-муж не вызывал у Татьяны такого презрения, как его жена – терпящая, прощающая, а ради чего? Жизнь одна, и она слишком коротка, чтобы тратить её на хронического алкоголика.

Так как родители были заняты своими проблемами, то Лидия была предоставлена самой себе чуть ли не с младенческого возраста. В детстве, случалось, она выходила на улицу в гольфах разного цвета и мятом платье, напяленном шиворот-навыворот или задом-наперёд. Подрастая, она училась обслуживать себя, сама готовила, если находила дома продукты, стирала и гладила. Правда, всё получалось у неё невкусно и некрасиво. Но Лидию это не смущало. Ведь у неё всё в будущем, и это главное – то, что ждёт её впереди. А досадные бытовые неурядицы – это мелочи. Это не главное. Если обращать на них внимание, никогда не доберёшься до самого важного в жизни.

Татьяна выросла совсем в другой семье, где взаимопонимание и взаимоуважение были основой существования этой семьи. Её отец Николай Бобров был культурным, интеллигентным, но нерешительным человеком. Наверное, это и мешало ему стабильно вести свои дела. Маятник судьбы раскачивал семью Бобровых в разные стороны. Он забрасывал их то в район высшей британской аристократии Риджентспарк, то в скромную 2-комнатную квартирку без удобств на восточной окраине Лондона. То несколько отпускных сезонов подряд Бобровы проводили на пляжах Италии, Испании, Франции, то, случалось, на ужин у них не было ничего, кроме чая. Но семья была маленькой сплочённой ячейкой, и это позволяло им довольно быстро выбираться из неудач и снова оказываться на гребне волны.

Татьяна и Лидия познакомились ещё будучи детьми, когда Бобровы в очередной раз обанкротились. Глава семьи куда-то не туда вложил инвестиции, и в результате семья оказалась в деревянном двухэтажном доме, где жило много семей. Семья Лидии Козиной была самой громкой, потому что там постоянно дрались, рыдали, жаловались на судьбу и обвиняли друг друга. И всё это продолжалось бесконечно, ежедневно, еженощно, никто не менял линии поведения, никто не пытался что-то изменить в этом безумии. Никто не пытался остановиться и спросить себя: почему мы так живём?

Для Тани соседские скандалы были потрясением и откровением. Она не знала, что бывают такие семьи. Она видела, как её родители относятся друг к другу и к ним, детям. Она знал, что ею дорожат и отец, и мать, и старший брат – и не могла представить себе, что Лидия, такая же девочка, как она, не нужна своим родителям, которые заняты исключительно собой. И, опять же, заняты собой не в смысле личной жизни или карьеры, а в смысле пьяных драк и семейных скандалов. Таня была очень привязана к своим родным и не могла представить, что у другого ребёнка этого может не быть.

Она наблюдала за жизнью Козиных, и Лидия, с её стойкостью и запасом прочности, вызывала у неё восхищение. Жить в таких условиях, когда оставалось одно желание: чтобы пьяный отец перестал скандалить и драться и уснул, и поскорее самой лечь спать, потому что завтра рано вставать в школу – и не сломаться, верить в будущее и упрямо идти навстречу своей мечте. Это может только сильный человек.

Вскоре Бобровы уехали из того дома, который остался в их памяти лишь кошмарным воспоминанием. Но Татьяна не хотела рвать связь с Лидией. За прошедшие годы они то теряли друг друга из виду, то вновь находили. Когда Лидия сказала, что уже достаточно сильна финансово, чтобы жить отдельно от родителей, Татьяна полностью одобрила это решение и договорилась с хозяином того дома, где снимала квартиру, чтобы поселить сюда Лидию. Так они опять оказались в соседних квартирах. Татьяна была рада такому повороту событий. Она уже обожглась с неверными подругами, пустоголовыми болтушками, которые сплетничали, двуличничали, предавали.

В Лидии не было лукавства, ехидства, лицемерия. Она никогда никого не обсуждала и не осуждала. Именно поэтому Татьяна считала её самым надёжным другом, который никогда не подведёт и не нанесёт удара в спину. Правда, при всём при этом Лидия была неуклюжая, неловкая, нескладная, безвкусная – но такой её создал Господь. Татьяна принимала её и любила такой, какая она есть, не пытаясь что-то изменить в ней – ведь это неблагодарная затея.

Других подруг у Лидии не было. Таня понимала это по-своему: не каждый может разглядеть в ком-то внутреннюю красоту, а не только внешний лоск. А то, что она не умеет шикарно одеваться в ногу с модой и варит невкусные супы – так ведь её никто и не учил, как правильно это делать.

Со временем Лидия всё больше замыкалась в себе и своей медицине. При том, что всё, что бы она ни делала, у неё выходило скверно, оказалось, что профессию она выбрала правильно. Со своими обязанностями она справлялась блестяще и потому не без оснований считала, что способна на большее. Стать врачом было её единственной мечтой и целью в жизни.

– Как поживает Володя? – наконец-то спросила Лидия.

Таня смутилась. Она знала, что её брат нравится Лидии. И он об этом знал. Он очень уважал подругу сестры, но как женщина она его не интересовала.

– Он уехал в Альпы, на горный курорт. Катается там на лыжах. У него творческий кризис. Он ушёл из газеты, понял, что о спорте больше писать не может, а другого пока ничего не нашёл. – Всё это Таня произнесла как можно более безразличным тоном, чтобы не задеть чувств подруги.

У Лидии никогда не было ни одного мужчины. У неё не было даже лёгкого флирта. Никто даже в шутку с ней не заигрывал. Лидия убеждала себя и подругу, что никакие мужчины ей триста лет не нужны, ей главное сделать карьеру. Чтобы не обидеть, Таня вслух соглашалась с ней, а сама вспоминала те времена, когда они были ещё школьницами, и Лидия признавалась, что хочет стать роковой женщиной, из-за которой мужчины сходят с ума, стреляются на дуэлях, бросают к её ногам цветы, драгоценности и остатки рассудка, а женщины чтоб безумно завидовали и скрежетали зубами от злости. Не сложилось…

– А как ваш дедушка? – вежливо поинтересовалась Лидия. Дедушка мало её интересовал, просто она удачно завершила тему. Сделала вид, что интересуется не только Владимиром, а всеми родственниками. Таня со всей своей проницательностью не заметила этой уловки. Она безгранично верила в то, что у Лидии на уме не может быть ничего иного, чем то, что она говорит вслух. И потому стала подробно рассказывать про дедушку, не замечая, что Лидия её почти не слушает.

– Жив-здоров наш дедушка Егор. Хотя ему 87 лет. Живёт один за городом. Я давно его не видела, с ним только папа поддерживает отношения. У него тяжёлый характер. Мы с Володей несколько лет с ним не общаемся…

Дед Егор, тот самый великий князь Егор Бобров, дальний родственник русского императора, в пятилетнем возрасте вывезенный из беснующейся России, был высоким, сухим, желчным стариком. Он был немногословен, почти всегда молчал, но если открывал рот, то только затем, чтобы осыпать кого-то бранью. Таким, во всяком случае, знали его внуки. В детстве, когда Таню и Володю родители привозили к деду, он грубо и бесцеремонно делал замечания им и невестке, а сына своего просто-таки распекал на все корки. Ругал за безволие, за слабохарактерность, неумение вести дела и содержать семью должным образом. Николай не возражал и всегда униженно соглашался. Он и его жена никогда не спорили с дедом и не разрешали детям перечить ему. Детям не нравились грубые придирки деда, но прежде всего они не могли простить ему того, что он у них на глазах унижает их родителей. Володя дерзил в ответ, но отец тут же пресекал эти поползновения. Он объяснял детям, что у него травмированная психика, у него на глазах убили родителей, а потом ему тяжёлым трудом в чужой стране пришлось всего добиваться. Да, это всё младшие Бобровы понимали, но зачем же срывать зло на своих близких?

Они так и не нашли общего языка с дедом. Они не простили ему грубости и желания быть судиёй. Внуки перестали ездить к злому старику.

У деда Егора была прекрасная усадьба, в которой он жил один. Когда несколько лет назад Николай решил отойти от дел, у них была замечательная возможность воссоединиться и жить вместе. Но этого не произошло. Николай с женой купили небольшой домик в пригороде. И даже теперь, когда Николай Бобров овдовел и два стареющих мужчины, отец и сын, могли бы поселиться вместе, они этого делать не стали. Дед был тяжёлым человеком, и даже в такой огромной усадьбе, как у него, им было тесно вдвоём.

– …Слушай, Лида, – осторожно начала Таня, – такие кровати, как у тебя, уже немодны. Может, походим вместе по мебельным магазинам, поищем что-нибудь посовременнее?

Таня имела в виду огромную металлическую кровать с проваленной сеткой, занимавшую полкомнаты. На таких спали, наверное, ещё во времена Чарли Чаплина. Вся она была в ажурных металлических завихрениях, переплетениях и набалдашниках. А вдруг у Лидии случится мужчина, и предложить ему такое ложе…

В ответ Лидия пожала плечами и сказала, что кровать её вполне устраивает.

– Хорошо, давай выпьем за личное счастье. А то что-то нам не везёт с этим.

Они чокнулись, Таня пригубила шампанское и снова заговорила:

– У нас в отделе новостей появился такой красавчик! Голубоглазый брюнет. Фигура – Аполлон! Как зовут, ещё не знаю.

Она и сама не знала, зачем это болтает. Она чувствовала, что всё время заполняет паузу. Чтобы только не молчать, перескакивает с одного на другое. Лидия почти не участвует в разговоре. «Ей не о чем говорить, – Таня тут же нашла для неё оправдание. – Личной жизни у неё нет, друзей нет, она никуда не ходит. Не будет же она рассказывать про своих больных – у кого какая температура и кому какие уколы прописали».

А Тане всегда было что рассказать. Она приходила в эту квартиру и выкладывала подруге все свои сердечные тайны. Знакомство, безумная страсть, охлаждение, расставание. По одной и той же схеме складывались все её романы. Что-то у неё не получалось.

Первое её аутодафе произошло в 18 лет. Её бой-френду было 24 года, он работал в банке у отца в Сити. Он казался Тане необыкновенно взрослым, серьёзным и умным. Роман был бурным, страстным, испепеляющим. Татьяна летала на крыльях. Она была самым счастливым человеком на земле. Она уже засматривалась в магазинах на свадебные наряды. Когда её Ромео один раз не пришёл, она сразу не поняла, что её бросили. Ведь так не бывает, чтоб ещё вчера целовал и клялся в любви, а сегодня разлюбил. Да и разве возможно, чтоб её, ЕЁ, бросили? Это с другими бывает, которые влюбляются не в тех, кого надо. И в глупых душещипательных романах, когда автору нужно выжать слезу из читателя. Но с ней-то этого не может произойти! Ведь он её так любил!

Тем не менее, её действительно бросили. Оставили, покинули, забыли, разлюбили. Каждый её новый роман завершался именно так. И каждый раз Таня приходила зализывать раны к Лидии. Ей становилось легче оттого, что её выслушали. Правда, Таня испытывала чувство неловкости: она рассказывает Лидии о неудачном романе, ища сочувствия, а ведь у той вообще ничего не было. Она не знает, что такое мужские руки, мужское дыхание у лица… Так что ещё неизвестно, кто кого должен жалеть.

– Да, я как-то видела тебя с одной женщиной, – вспомнила Таня, – она случайно не сектантка?

– С чего ты взяла? – вскинулась Лидия.

– Я писала о них. Бывала в сектах. Так что эти пустые глазницы, этот кроткий фанатизм мне хорошо известен.

– Нет, ты ошибаешься. Никаких связей с сектантами у меня нет, – спокойно ответила Лидия.

– Если я ошибаюсь, то очень рада. Будь осторожна в выборе друзей.

«Лидия очень одинока, – подумала Таня. – Она легко может попасть на удочку к сектантам. Они ведь и ищут одиноких, неуверенных в себе, обиженных жизнью».

Она разлила в бокалы оставшееся шампанское:

– Давай выпьем, знаешь за что? За то, чтобы через много лет в музее мадам Тюссо выставили наши фигуры: меня, лучшую журналистку Великобритании ХХI века и тебя, будущую Флоренс Найтингейл [2]. С твоим характером ты добьёшься многого и обязательно прославишься в медицине!

Наконец-то на лице Лидии появилась улыбка. Впервые за весь вечер. Таня осталась довольна тем, что смогла поднять настроение подруге. И вместе с тем упоминание о восковых скульптурах вызвало какие-то ассоциации. Как будто она забыла что-то очень важное. И вдруг она вспомнила!

– Как же я могла забыть! Я же хотела встретиться…

Таня просто-таки разозлилась на саму себя. Так бездарно потерять день и забыть о главном!

– На днях я застряла в пробке, – начала она объяснять Лидии, – и увидела на Тауэрском мосту художника, который рисовал девушку. Она сидела на парапете на фоне восходящего солнца, Темзы, нашего города. Ветер едва касался её распущенных волос, а сама она, необыкновенно красивая, неподвижно смотрела куда-то вдаль. Я сидела в машине, у меня было достаточно времени наблюдать за этой парой. Иногда она что-то говорила художнику. А взгляд оставался тем же неподвижным. Она смотрела в никуда. Так долго невозможно позировать. Хоть на минуту, но она бы отвела глаза. Я поняла, что девушка слепа. Я писала о слепых, я знаю этот взгляд. На следующий день я снова проезжала мимо, и они снова сидели на том же месте. Я обязательно должна с ними встретиться и написать о них. Тут может получиться интересный материал. Только бы они завтра ещё были там!

Глава 3

Владимир Бобров в номере инсбрукского отеля «Гольден Эпфель» пребывал в отличном расположении духа. После очередной бессонной ночи на него вдруг нашло прозрение, и он понял, как должен поступить в создавшейся ситуации.

Владимир брился в ванной перед зеркалом, настроение было хорошим и он даже подмигнул своему изображению. Сегодняшний день станет точкой отсчёта в его новой жизни.

Три недели назад Владимир приехал сюда совершенно опустошённый. Он приехал, чтобы найти здесь себя нового. В 32 года это сделать нелегко. Особенно, если достиг многого, а потом вдруг понял, что всё надо начинать сначала.

Он много писал о спорте. Он побывал на восьми Олимпийских Играх – летних и зимних, сотнях чемпионатах мира, а уж о первенствах Европы и своей страны и говорить нечего – они вовсе не подлежат счёту. Он с азартом писал о спорте и спортсменах. Спортивные соревнования – это некий детективный сюжет, в котором ждут победителя. А ещё сама личность спортсмена – там такие перипетии и драмы!.. Выиграть хотят все. Но выигрывает один…

Как он краток – миг победы! Это только миг, но как долог путь к нему – годы тренировок, годы пота, слёз и крови. Да-да. Именно крови, потому что ни один спортсмен не обходится без травм. Ломают руки, ноги, рвут сухожилия… И всё это ради нескольких минут на пьедестале, ради нескольких минут триумфа. А потом снова – месяцы, годы тренировок, снова пот и кровь… Всё это снова, чтобы доказать, что победа не была случайной, что ты действительно лучший из лучших. А толпа любит сегодняшних кумиров. Вчерашние кумиры с их прошлыми заслугами её не интересуют. И поэтому надо каждый раз доказывать свою состоятельность. Кем ты был вчера, уже никто не помнит. Покажи, какой ты сегодня. А вперёд уже рвутся новые, молодые да ранние, они ещё в пелёнках были, когда ты уже зарабатывал травмы. И теперь они рвутся к победе, норовя тебя обогнать. Ты должен доказать, что ты лучше их. А если не сможешь – никто не помянет твои былые заслуги. Ты – герой вчерашнего дня, ты забыт, и все жертвы, принесённые на алтарь спорта, никто не оценит. Таков спорт. За это Владимир и любил его.

А как он входил в ложу прессы! Сколько было в нём достоинства и самолюбования: ведь он первый видит то, о чём потом расскажет миллионам читателей.

Голы, очки, секунды – всё это держалось в его памяти, словно в компьютере. Разбуди его среди ночи, и он расскажет, сколько акселей и ритбергеров прыгала Дениз Бильман; какой дебют разыграли Карпов с Каспаровым в 18-й партии на матче за звание чемпиона мира в 1984 году; он мог рассказать о том, как покоряли секунды на стометровке в мужских и женских стартах; в каком раунде Кличко отправил в нокаут Салливана и сколько шайб наколотила сборная СССР на любом из чемпионатов мира по хоккею.

И всё время что-то новое: новые старты, новые рекорды, новые имена.

Всё шло прекрасно. Владимир был доволен всем: собой, своей работой, карьерой, поездками, соревнованиями, своими публикациями… И вдруг в какой-то момент он увидел, что всё это в его жизни уже было. Были поездки на чемпионаты мира, Европы, на Олимпийские Игры, были его репортажи оттуда. Всё это уже было, и всё, что он делает – он лишь повторяет то, что уже когда-то делал. Он едет на соревнования и пишет о них. А это уже было год назад, два, три, пять, восемь… Меняются лишь фамилии призёров. Владимир как бы оглянулся вокруг и понял, что ему уже неинтересно. Он всё видел, везде побывал, обо всём написал. И всё, что он продолжает дальше делать – уже не ново для него. Профессионального роста нет. Всё это было, было, было… Владимир попробовал написать книгу о спорте, достал свои блокноты, записные книжки разных лет, но, перечитав написанное, понял, что получается самоплагиат. Он уже писал об этом в газете, а теперь переписывает у самого себя в книгу. А это уже неинтересно. Он не мог больше оставаться спортивным журналистом. Он ушёл из газеты, но что делать дальше – не знал. И тогда оказалось, что права была его сестра Татьяна, с которой они спорили, бывало, чуть не до хрипоты. Таня, тоже журналистка, писала и об экономических проблемах страны, и о международном положении, и проблемах просвещения и о рождаемости. Могла написать фельетон, литературную критику или статью о проблемах взаимоотношений полов.

Владимир считал, что нельзя так разбрасываться, надо совершенствоваться в какой-то одной отрасли, например, в экономике или в политике. Или в спорте, как он. Чтобы писать о чём-то, надо досконально знать предмет. А знать всё невозможно. Именно поэтому и надо избрать для себя какую-то одну тему и быть в ней асом. А Таня говорила, что если ей пишется, если у неё получается, то почему бы и не писать обо всём. И ещё говорила, что, ограничивая себя одной темой, журналист ограничивает свой кругозор и ставит под вопрос свою профессиональную пригодность. Владимир говорил ей, что достаточно одного неточного слова или неверно осмысленного факта – и она может красиво сесть в лужу перед миллионами читателей. Вот у него – голы, очки, секунды, победители, призёры, – всё ясно, есть пресс-релиз, тут не ошибёшься. На что сестра ему отвечала:

– Если журналист исчерпает себя, то его дальнейшая судьба зависит от его подготовленности по другим темам. Если он достаточно разбирается в иных сферах, то переход будет безболезненным. А если он зациклен на чём-то одном, то в зрелом возрасте трудно будет перестраиваться. Для такого журналиста это будет большой драмой, если не сказать – крахом.

Владимир не соглашался. С чего вдруг репортёр должен исчерпать себя? На то он и репортёр, чтобы каждый день начинать с чистого листа бумаги перед собой и нового репортажа. А вот теперь оказалось, что Таня была права. Он полный банкрот. О спорте он писать уже не будет. Писать о чём-то другом он не имел морального права, так как понимал, что недостаточно хорошо разбирается во всех нюансах и подводных течениях. О спорте он знал всё и потому писал о нём. Здесь он был абсолютный профессионал. Он мог анализировать, давать оценки. Может ли он писать о чём-то ещё, не зная предмет досконально? Нет, не может. Что он должен делать? Он может только писать, и больше ничего не умеет. Сейчас, наверное, лучше всего хотя бы на время отойти от журналистики, от суеты этой профессии, написать дома, в одиночестве, книгу. Но о чём? До него и так много написано, много сказано…

У Владимира Боброва началась депрессия. Он зашёл в тупик, из которого не видел выхода. Он знал, что выход где-то есть, но где – не видел, не чувствовал, не знал. Таким он и приехал сюда. Случайное совпадение: когда-то много лет назад, он мальчиком смотрел трансляции отсюда, из тирольской столицы зимних Игр 76-го года. Тогда он и «заболел» спортом. Он стал не только болельщиком, но и спортсменом. Он попробовал себя в командных видах спорта, но ему хотелось делать победу своими руками, добывать её самому, своим потом и кровью, не завися от чьей-то ошибки. И если допустил ошибку, то расплачиваться самому, не подводя других. Поэтому он ушёл в лыжный спорт. Занимался слаломом, прыжками с трамплина. Но потом его мать, увидев эти соревнования по телевизору, запретила ему рисковать. Он перешёл на лыжные гонки и биатлон. Появились серьёзные успехи, но тут встал вопрос о выборе профессии. Владимир писал стихи и собирался связать свою жизнь с литературной деятельностью. Карьера спортсмена недолгая, а профессию надо иметь на всю жизнь. Спортсмен и литератор боролись в нём. В конце концов, он решил стать спортивным журналистом. Оставил спорт и сосредоточился на учёбе. И ни разу не пожалел об этом. Всё шло замечательно вплоть до нынешнего года. Вплоть до творческого кризиса.

Но вот теперь, кажется, и он позади. Он понял это после сегодняшней бессонной ночи, когда с трёхдневной щетиной ходил из угла в угол по комнате. Потом в полной апатии Владимир прилёг на диван и прикрыл глаза рукой. Он лежал с закрытыми глазами, думая о том, что даже любимые горы и лыжи не могут ему помочь. Горы и лыжи… Лыжи и горы… Кажется, чего-то не хватало в этой картине. Горы и лыжи… и вдруг он подскочил, словно ужаленный. Люди! Вот кого не хватает – людей! Он целыми днями сидел в углу маленького кафе с маленькой чашечкой кофе, отгородившись газетой от всего мира.

К чёрту джентльменские условности, отныне он сам будет заговаривать и знакомиться с людьми. Только в общении его спасение. Безо всяких околичностей Владимир Бобров будет представляться литератором, ищущим сюжет. Главное – попасть на интересного собеседника, чтобы услышать какую-нибудь потрясающую историю. Ведь жизнь может подкинуть такой сюжет, который и не снился ни одному писателю. Лучше всего знакомиться со старичками и старушками, у них позади прожитая жизнь, Вторая мировая война, они могут рассказать немало любопытного. Особенно интересными бывают женские судьбы. А если из нескольких женских рассказов сделать один, то может получиться Великий Английский Роман. Любовь, война, страх за близких, становление личности… Да сколько можно почерпнуть разных нюансов и поворотов судьбы из женских историй! Особенно у тех старушек, которые помнят не только Вторую мировую, но и Первую. Ведь есть и такие. Тут вообще и смена эпох, и кладезь мудрости, и встречи с расставаниями.

Жаль только, что старушки, помнящие Первую мировую войну, редко посещают горнолыжные курорты…

Владимир так и не нашёл себе старушки в собеседницы. В австрийских Альпах встречались всё больше молодые, весёлые люди, которые приезжали отдыхать компаниями или парочками. Будь Владимир более общительным, как, например, его сестра Татьяна, он бы непременно сошёлся бы с ними. Но у него не было стадного чувства, а постоянное стремление к уединению и прирождённая скромность не пускали его в весёлые компании. Вот если бы Татьяна была здесь, она бы уже со всеми подружилась, всех со всеми перезнакомила и без комплексов садилась бы за любой столик. Она бы всем рассказала, что её брат – гениальный писатель, и если граждане хотят обессмертить свои жизненные перипетии, любовные драмы и амурные похождения, то пусть поспешат к нему, к Мэтру, пока он ещё здесь. К нему бы в очередь стояли…

Татьяны не было рядом. Владимир был один. А потому сам выбирал стратегию и тактику своего поведения. Выбрав одинокую фигурку вот этого молодого мужчины, он решился подойти, предварительно осведомившись, не ждёт ли он кого. Незнакомец ответил, что никого не ждёт и жестом показал, что можно сесть.

– Владимир Бобров, литератор, – представился Владимир своему собеседнику – безупречному в манерах молодому человеку. – Совмещаю здесь отдых с поиском сюжетов для будущих произведений. Я, знаете ли, взял себе в привычку приставать к людям, – улыбнулся он, – в надежде услышать что-нибудь достойное писательского пера. Согласитесь, сколько заслуживающего внимания случается в жизни и остаётся неузнанным.

– Вы говорите по-английски, – услышал он в ответ, – а имя и фамилия у вас русские. Вы из России?

– Мои предки из России. А я родился и вырос в Лондоне. Так что я, наверное, уже англичанин.

– Жаль. А то я думал, что встретил земляка. Я, правда, не из России – с Украины. Всё это бывший Советский Союз. Но вы, наверное, от родственников наслышаны о нашей стране. Они, наверное, вспоминают о своей жизни на родине.

– Нет, вы знаете, мы слишком далеки и географически и духовно от исторической родины. В нашей семье только дед помнит Россию, воспоминания у него не самые радужные, но особых подробностей не знаю – мы с ним почти не контактируем. У него сложный характер.

Незнакомец вежливо улыбнулся.

– Понимаю, – кивнул он. – Семейные дела. А я ещё не представился? Александр Беляев, предприниматель из Херсона. Это город на Днепре. А ваши предки где жили?

Владимир неуверенно двинул плечами.

– Вроде бы в Петербурге. Но у них было поместье, где-то на юге. Последнее время они жили там.

– Случайно, не в Херсонской губернии? Это был юг Российской империи.

Владимир опять пожал плечами.

– Не знаю, – беспомощно ответил он и впервые в жизни почувствовал себя неловко оттого, что никогда не интересовался историей своей семьи.

Разговор незаметно перешёл в другое русло. Беляев рассказывал о том, как живёт его страна после распада Советского Союза. Картина была мрачной, удручающей. Это обстоятельство, а также то, что Владимира ни в коей мере не интересовала политика, да и экономическое положение слаборазвитых стран тоже, наводило на него уныние. Он слушал лишь из вежливости. Когда он почувствовал, что едва сдерживает зевоту, Беляев перешёл на русский язык:

– По-русски-то вы хоть говорите?

– Да, конечно, – ответил Владимир на русском языке. А далее на чистейшем русском стал болтать о каких-то пустяках, обо всякой ерунде, лишь бы не возвращаться к политике. Он уже понял, что Беляев ничего интересного ему не скажет, а значит, пора прощаться, чтобы не тратить время даром. Только вот никак ему не приходило на ум, чем же закончить разговор, как подвести его к финалу.

– Я рад, что вы знаете язык, – сказал Беляев и задумался. – Знаете, Владимир, а ведь я смогу вам помочь. Я дам вам маленькую зацепку для сюжета, а вы уж используйте её, как сумеете. Если, конечно, вас это заинтересует.

Владимир приготовился слушать, но как-то больше из вежливости.

– Я ведь не всегда был «купи-продай». Моя основная специальность – археолог. Но нашей нынешней Украине не нужны археологи, и не только они… Пришлось переквалифицироваться в торгаши. Купеческое сословие у нас нынче одно из немногих, кто может выжить. Да и то не все. Таких, как я, которые в Альпы ездят – единицы, большинство – прозябает… Извините, я отвлёкся. Так вот, я – археолог. У нас на Херсонщине много скифских курганов, в том числе и самый большой в мире скифский курган Огуз. Он находится в 3 километрах от села Нижние Серогозы. В конце ХIХ века, до начала раскопок Огуз достигал 24 метра в высоту, более 120 метров в диаметре, а по окружности – 380 метров. Окружал его высокий насыпной вал, а между курганом и валом был ров глубиной до 5 метров, – Александр Беляев говорил так, словно находился на научной конференции и слушала его многочисленная аудитория, состоящая из почтенных профессоров и седовласых академиков. На самом деле перед ним сидел один Владимир Бобров, ещё не решивший, нужны ли ему эти сведения. Но Беляеву очень нравилось рассказывать о том, что он знал, вспоминать об оставленной им любимой профессии и, забыв о маленьком альпийском кафе, о том, что он ныне предприниматель, он вдохновенно говорил и говорил, блестя глазами, находясь далеко отсюда, в степном таврийском селении:

– Огуз – это царский скифский курган, самый большой по объёму насыпного грунта. Это усыпальница одного из самых могучих царей Скифии. Имя его неизвестно. Датировано IV веком до нашей эры. Первый этап раскопок производился в 1891-94 годах археологом Веселовским. Экспедиция проложила траншею шириной 21 метр, прорезавшую курган с юга на север. Оказалось, что склеп неоднократно ограблен ещё в древние времена. Нашли много ценных вещей, но, как потом оказалось, это была лишь микроскопическая доля Огуза. Веселовский окончил работы и уехал.

Осенью 1901 года дождями подмыло одну из стен раскопок, она обвалилась, и взору изумлённых граждан предстало невиданное изобилие золотых античных вещей. Крестьяне бросились их собирать; весть об этом разнеслась далеко, начались массовые грабежи кургана. Власти не принимали мер. Археологическая комиссия обратилась к Таврическому губернатору с просьбой установить охрану и конфисковать награбленное. Весной 1902 года прибыл археолог Рот. Часть украденного скупили, но большинство сокровищ ушли в неизвестном направлении. Денег на раскопки Рот не получил, но ему удалось проложить одну траншею в юго-западной части кургана. Здесь нашли ещё одну могилу, разграбленную ещё в древности. Те давние грабители из этой могилы пробили ход к центральной и ограбили её. Рот нашёл в грабительском ходу сотни массивных изделий из золота и серебра.

В 1979-81 годах раскопками занималась Таврическая экспедиция Института археологии Академии наук Украины под руководством Болтрика. Полностью раскопали насыпь. Выявили ритуальную дорожку, ведущую к каменному склепу центральной могилы. В северной части нашли ещё одну могилу. Нашли очень много ценных вещей – и с точки зрения исторической, и с точки зрения их стоимости. Во время раскопок один из наёмных рабочих похитил часть экспонатов и продал. Покупателя арестовали за пределами Украины. Оба были осуждены. Но все ли сокровища вернули? Опять могли исчезнуть ценные экспонаты.

После окончания раскопок решено было восстановить насыпь в первозданном виде. Бульдозеры работали несколько месяцев, но курган был восстановлен лишь наполовину. Болтрик подсчитал, что при возведении кургана в IV веке до н. э. люди отработали 100 тысяч человеко-дней.

Вы заметили, Владимир, – продолжал он, – что я не рассказывал о тех находках, которые были найдены на раскопках? Я сделал это умышленно. Сокровища кургана Огуз хранятся в Эрмитаже и Киево-Печерской лавре. Вы их там можете увидеть. О них написаны тома, вы всё можете прочитать. Есть множество иллюстрированных каталогов, фотоальбомов… Все найденные сокровища описаны, изучены, сфотографированы, известны всему миру. Но меня как учёного интересуют сокровища, которые не были найдены, то есть те, которые были похищены во время многочисленных грабежей кургана. Вот это я и предлагаю вам, писателю, – исчезнувшие сокровища царского скифского кургана Огуз.

Беляев попал в самую точку. Владимир понял, что нашёл именно то, что искал. Он будет писать об этом. Это его тема.

– Мы не знаем, – продолжал Беляев, – кто грабил могилы, куда всё это ушло и главное – что именно было украдено. В связи с этим я дам вам ещё одну сюжетную нить. В 1971 году возле города Марганец Никопольского района Днепропетровской области производились раскопки царского скифского кургана, который получил название «Толстая могила». Руководил работами Борис Мозолевский, археолог и поэт. Там оказалось две гробницы, в которых были женщина и ребёнок, 4 слуг, 7 коней в богатой сбруе. Центральная могила была разграблена. Среди оставшихся вещей: оружие, посуда, 600 золотых украшений. И среди них была пектораль – большой круглый золотой нагрудник с высокохудожественным изображением сцен борьбы животных и сюжетов из жизни людей. Эта пектораль оказалась уникальной находкой, впервые в мировой истории найденной в скифских курганах. Она поистине бесценна. Курган Толстая Могила датируется IV веком до н. э. – так же, как и Огуз. По времени они совпадают, а значит, вполне вероятно, что в Огузе тоже могла быть пектораль, а может, и не одна. Ведь в Огузе более богатое захоронение. Поиски исчезнувшей пекторали – возьмётесь ли вы писать об этом? Может, её там и не было, но для вас как для писателя тут непочатый край работы.

– Я могу ответить однозначно, – твёрдо сказал Владимир, – я буду писать об этом. Но мне нужно время, надо всё обдумать.

Он чувствовал, что в голове уже закрутились некие винтики. Ему надо было остаться одному, чтобы хорошенько всё обдумать.

Боясь быть поспешным и казаться неучтивым, он ещё некоторое время посидел за столиком, а потом, извинившись, встал:

– Мне нужно идти. Я должен позвонить в Лондон.

– Подружке?

– Сестрёнке!

Владимир быстрым шагом шёл в гостиницу. Всё то, что он только что узнал от случайного собеседника, переполняло его, и он, словно боясь расплескать чашу по дороге, торопился донести всё услышанное до бумаги, не забыв ни одну деталь.

«Богатейший материал! Здесь почва для любого романа: приключенческого, авантюрного, исторического, детективного, да и любовного тоже». Мозг уже работал, воображение показывало ему картинки будущего романа: раскопки кургана, сияющие драгоценности, положительные и отрицательные персонажи… Можно написать книгу о поисках сокровищ, о научной экспедиции в таврические степи, что-нибудь в стиле Жюля Верна; можно что-то приключенческо-авантюрное наподобие Дюма-отца или детектив – убийство ради сокровищ скифских курганов. Нет, лучше несколько убийств, а пектораль тем временем переходит из рук в руки, множа число жертв. Расследованием займётся английский журналист. А можно написать большой исторический роман о тех событиях, которые происходили в IV веке до н. э. Об образе жизни скифов, о скифских войнах, о великой любви скифского царя к прекрасной скифянке…

Владимир почти физически ощутил непреодолимое желание немедленно сесть за письменный стол и начать работать. В пальцах как будто появился зуд, они просили дела, они уже хотели действовать. Настоящая, полноценная работа будет, конечно же, только после того, как он засядет за книги по истории скифов, после того, как он досконально изучит всё, что известно науке о скифах. А пока надо успеть запечатлеть те мысли, ассоциации, образы, которые возникли у него, чтобы не потерять их в текучке дней и событий, пока не утратили они свою свежесть. Да, Владимир обязательно сегодня, сейчас засядет за рукопись, но прежде надо позвонить Тане. Со времени отъезда из Лондона он не давал о себе знать и ничего не знал о ней. Причиной была депрессия, а теперь, когда жизнь осветилась волшебным светом, когда он увидел перспективу для своего творчества, когда его распирало от эмоций, он должен поговорить с сестрой, поделиться своими замыслами и помыслами, услышать её мнение.

Сестра занимала особое положение в жизни Владимира. Когда-то давно, много лет назад родители сообщили ему, что скоро подарят сестричку. Малыш поднял на них свои голубые глаза и серьёзно сказал:

– Не надо сестричку. Подарите мне лучше новую машинку.

И тогда отец и мать поняли, что мальчика, который до шести лет рос единственным ребёнком в семье, надо готовить к появлению нового члена семьи. Родители засели за книги. Они не потратили время даром. С тех пор, как в доме послышался голос новорождённой, Володя всегда был рядом. Он, старший брат, чувствовал на себе великую ответственность за жизнь маленькой девочки. А та, в свою очередь, едва научившись различать лица близких людей, отдавала предпочтение ему – ведь дети всегда тянутся к детям. Только у него хватало времени и терпения сидеть около малышки и засовывать ей в рот ложку с кашей или супом. И когда Таня делала первые шаги, она дала ручонку не папе, не маме, а брату. Соседские кумушки умильно смотрели вслед детям Бобровых и сокрушались, что их собственные дети так не могут. Подрастая, Таня и Володя всё больше чувствовали потребность друг в друге. И окружающие как само собой разумеющееся воспринимали то, что Таня сидит в спортзале во время тренировки брата или на стадионе, когда он со сверстниками играл в футбол. С разбитыми коленками и с плохими оценками она бежала к нему. Только вот любовные раны Таня шла зализывать к своей подруге Лидии. Ей неловко было посвящать брата в свои любовные коллизии. Но он всё равно знал, что она всегда остаётся одна, хотя и не затрагивал эту тему.

Став людьми одной профессии, брат и сестра ещё больше сблизились. У них появилось гораздо больше общих тем для разговоров. И если Таня раньше беспрекословно слушалась брата, подчиняясь его авторитету, то теперь она начала яростно с ним спорить, отстаивая свою точку зрения, и частенько оказывалась права. Читая Танины материалы, Владимир иногда ловил себя на мысли, что он так бы не смог написать. Значит, Таня как журналистка стала сильнее его?

– Ты сам виноват – ты ограничил себя рамками спорта, и эти рамки не дают тебе расти дальше, – говорила ему Таня.

Он слушал её и иногда в её словах чувствовал мудрость опытной пожившей женщины. И видел возле себя уже не младшую сестрёнку, нуждающуюся в его заботе и опеке, а более опытного коллегу. Они делились написанным, иногда соглашались, иногда спорили, но не скрывали друг от друга того, что считали существенным, обсуждали свои проблемы, советовались, обменивались мнениями. И вот сейчас она нужна Владимиру. Он должен ей рассказать о золоте скифов, о том, что буде писать.

В гостиничном номере Владимир торопливо набирал знакомые цифры и больше всего боялся, что не застанет Татьяну дома. Но вот уже послышался родной голосок:

– Да, я слушаю. Володя! Наконец-то! Разве можно так надолго исчезать! Рассказывай, где ты и как ты.

И Владимир начал взахлёб рассказывать о случайном собеседнике в альпийском горном кафе, о скифских курганах, о сокровищах этих курганов и о своём будущем романе.

– Я буду писать о таинственной скифской пекторали, похищенной из царского скифского кургана. Её ищут археологи всего мира. Можно перемежать сцены античности и современности.

Владимир испытывал необыкновенный душевный подъём. Он чувствовал, что поймал журавля в небе, да что там журавля – жар-птицу, и уже никуда не отпустит её. Он говорил и говорил, зная, что Таня слушает его не только как сестра, а и как профессиональный литератор. Ему нужно было её одобрение.

– Володя, это замечательно! Я рада за тебя. Но это только первые устные наброски, а впереди предстоит долгая, трудоёмкая работа.

– Да, я понимаю. И я готов, засучив рукава, работать день и ночь. Игра стоит свеч. А теперь рассказывай, как ты жила эти три недели, что у тебя нового?

– Наконец-то ты заинтересовался и мной! А то я думала, что ты целый вечер будешь рассказывать мне о своих скифах и даже не спросишь обо мне. – Таня сделала паузу. – У меня действительно есть новости. У меня сейчас живёт девушка. Её зовут Кэт, она абсолютно слепа. Её надо показать специалисту, чтобы поставить диагноз, а потом сделать операцию. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вернуть ей зрение.

– А почему эта девушка живёт у тебя? Откуда она? Где её родственники?

– Она мне сказала, что у неё нет ни дома, ни родственников. Вернее, она сказала, что они, родственники, её предали. Ей негде жить.

– Как ты с ней познакомилась? И, наверное, всё же надо искать родственников, – Владимиру явно не нравилась эта история. – А если тебя обвинят в похищении?

– Я встретила Кэт на улице. Она позировала художнику. У него она и жила, но, сам понимаешь, это было не очень удобно, и она с радостью согласилась перейти ко мне, когда я ей это предложила.

Насчёт радости Таня преувеличила. Кэт восприняла предложение о переселении как ещё один нежданный и неизбежный поворот судьбы.

– Ты привела в дом неизвестного человека с улицы?

Владимир не знал, как отреагировать на этот поступок: поднять её на смех или строго отчитать. Но так как ни то, ни другое не было принято в их отношениях, он промолчал.

– Володя, ты не представляешь, что это за девушка! Она такая милая, нежная, трепетная! Она необыкновенная! Я ею просто очарована. Когда ты её увидишь, она обязательно тебе понравится. Она не может не понравиться.

Телефонная трубка немного помолчала, потом снова заговорила Таниным голосом:

– Я была бы счастлива, если бы она стала моей невесткой… А пока что надо её обследовать. Я хочу выяснить, кто у нас в стране лучший офтальмолог. Надо показать ему Кэт, а потом сделать операцию. Если этого не смогут в нашей стране, я выйду в Интернет. Я вложу все свои сбережения, а если их не хватит – обращусь в Красный Крест. Главное – прооперировать её, а послеоперационный уход мы обеспечим сами. Ты же знаешь – за стенкой живёт Лидия, она прекрасно выхаживает больных, у неё дома много медицинской литературы, она может делать уколы и ставить системы. Она согласилась нам помогать.

Владимир знал: если сестра что-нибудь задумает, то ничто в мире не заставит её отступить от своего плана.

– А если окажется, что этой девушке операция не поможет? Или если операция пройдёт неудачно – что тогда?

– В любом случае Кэт останется у меня, – твёрдо сказала Таня. – Я взяла её под свою опёку и ни за что не брошу.

Владимир не знал, как ему реагировать. С одной стороны, не очень-то ему всё это нравилось. Много непонятного для него. С другой стороны, ему импонировала позиция сестры, её твёрдость. К тому же, он не хотел её обижать.

– Хорошо, Танюша. Я пока не тороплюсь домой. Буду кататься на лыжах и обдумывать концепцию своего произведения. В лондонской суете это вряд ли удастся. Поэтому пока не буду покидать Альпы. Здесь чудесно! Я буду звонить и узнавать, как ваши дела. Передавай привет очаровательной таинственной незнакомке. – Владимир хотел сказать на прощание что-нибудь тёплое, как-то поддержать сестру в её стремлении помочь Кэт. – Я сегодня же куплю бутылку шампанского, настоящего, французского, из Шампани, и когда прелестная Кэт снимет повязку с глаз и увидит мир – мы поднимем бокалы за это!

Глава 4

Таня возвращалась с работы на такси. Путь удлиняли многочисленные пробки в час-пик, где в бездействии теряли время тысячи людей. Таня уже научилась в такие моменты отключаться от действительности, погружаться в себя и думать о своём – о своих репортажах, о своих взаимоотношениях с людьми и вообще о жизни. Может, и неплохо иметь такое время для раздумий – разве в хаосе современной жизни можно выкроить минуту для философских размышлений. Татьяна давно убедилась, что для неё это просто-таки благо. Она любила пофилософствовать вообще и по отдельным проблемам в частности. Иногда вот так, в автомобильных пробках ей приходили в голову отличные идеи или способы решения каких-то проблем. Так что как только транспорт на улице начинал замедлять ход, а потом и вовсе останавливался, Таня, в отличие от других, не проклинала дороги, машины, большой город, нерасторопных полицейских, приезжих и т. д. и т. п., а уходила в свой мир, где не было места дорожно-транспортным проблемам.

Так было всегда, но только не сегодня. Сегодня она торопилась домой. Сегодня Кэт можно снимать повязку с глаз. Сегодня Кэт увидит мир! Мир, в котором прожила 19 лет и которого совершенно не знает. А что значит для человека, жившего в темноте, вдруг увидеть мир! Она знала предметы наощупь, а теперь увидит всё наяву, в разноцветье красок. Наверное, это будет потрясением для неё. «Придётся ей рассказывать, – подумала Таня, – что это солнце, это деревья, а качаются они потому, что ветер их колышет, это дома, а это люди ходят». Знакомые предметы обихода она, наверное, будет узнавать, сначала ощупав их. Ведь она так привыкла их воспринимать. «Сняв с глаз повязку, первой Кэт увидит меня. Интересно, как она меня воспримет? Понравлюсь ли я ей? Может быть, она представляет меня совсем иначе. А может ли она вообще что-либо представлять, если она никогда ничего не видела?»

Татьяна размышляла, стараясь отогнать от себя самую страшную мысль. Ведь ко всему, о чём она думала, должна добавляться приставка «если». Если операция прошла успешно. Если же операция окажется неудачной и Кэт, сняв повязку, снова ничего не увидит, то трудно себе представить, какова будет моральная травма несчастной девочки и как она на это отреагирует. Татьяне даже в голову не приходило, что ей делать в таком случае, как себя вести и какие слова говорить. Она старалась не думать о таком исходе и, будучи сама оптимисткой, настраивала Кэт только на благоприятный результат. А вот сейчас, когда оставалось несколько часов до решающего момента, Татьяне стало не по себе. Она поняла, что взяла на себя слишком большую ответственность. Если операция окажется неэффективной, Кэт получит тяжёлое моральное потрясение и тогда уже вся вина будет возложена на неё, на Татьяну Боброву. И никуда она не денется от сознания своей вины, ведь именно она втянула Кэт в эту авантюру с операцией, убеждая, что Кэт обязательно прозреет…

Татьяна глянула в окно. Вечерело. «Пожалуй, мы снимем повязку завтра, при дневном свете. Негоже впервые увидеть мир в сумерках. Ведь Кэт запомнит этот миг прозрения на всю жизнь», – подумала она. Всё-таки лучше было ехать домой на метро. Хоть там и давка, и масса неудобств, а вышло бы быстрее, чем торчать в пробке.

Но зато такси подвезло её прямо к подъезду. Поднимаясь, Татьяна нащупала в сумочке ключ. Два-три дня назад у неё случилась досадная неприятность: она обнаружила, что потеряла ключ от квартиры. Тогда ей пришлось идти к Лидии, у неё она оставила свой запасной, чтобы та могла навещать Кэт в её отсутствие. Вчера они сделали новый ключ. Правда, где-то в уголке сознания промелькнуло, что надо бы сменить замок, ведь это могла быть и кража ключа. Но замок – это потом, сейчас надо решать проблемы с Кэт. Татьяна почувствовала, что сердце забилось чаще, а по телу пробежала нервная дрожь. «Я ей скажу, что снятие повязки отложим на завтра, – подумала она, – я ей всё объясню. Только бы Кэт согласилась! А если она захочет сегодня?» Татьяна поняла, что сама очень боится предстоящего действа, и потому готова всячески оттягивать его. Кэт, наверное, хочет поскорей видеть всё вокруг своими собственными глазами, а Татьяна уже чуть ли не физически ощутила груз ответственности на своих плечах. Как он давил, Боже, как он давил! И зачем только она ввязалась в эту историю! Да нет же, всё будет хорошо, ведь оперировал профессор…

Непослушными от волнения пальцами Таня открыла дверь. В квартире было темно. «Значит, Лидия ещё не заходила», – подумала она. Обычно Лидия включала свет, а Кэт этого никогда не делала, она могла сидеть и без света.

– Кэт, привет! Где ты? Как у тебя настроение? – Таня в темноте искала выключатель, и, споткнувшись обо что-то, едва не упала. – Ты готова…

Лампочка зажглась, и Татьяна увидела, ЧТО лежит у неё под ногами. Это была Кэт… Неподвижная Кэт в луже крови с кухонным ножом в сердце… И тут сознание Татьяны как бы раздвоилось. Одна Татьяна закричала, упала на колени возле Кэт, другая словно со стороны наблюдала за ней: «Чего ты кричишь? Ты же не боишься ни мышей, ни лягушек, ни мафии – чего же ты сейчас кричишь? Ведь это происходит не с тобой. С тобой просто не может произойти ничего подобного. Чей-то дурной сон тебе видится наяву, это не ты стоишь на коленях возле бездыханного тела…»

Татьяна, которая склонилась над Кэт, видела нож в её груди и думала, что может спасти её, если вытащит нож. И хотя в мозгу билась мысль: «Не бери его! Не бери его!» – она знала, что не надо его трогать, что в плохих детективах случайные свидетели берут в руки орудие убийства и тогда на них падает подозрение, она всё-таки вынула его. Она держала окровавленный нож и не понимала, зачем его взяла и зачем он в её руках.

– Кэт, боже мой, Кэт, отзовись! Покажи, что ты жива!

Другая Татьяна, которая наблюдала, цинично ухмыльнулась: «Зря ты схватила нож. Теперь на тебя всех собак повесят. Испугалась? Да не переживай, это же не твой сон. Всё будет хорошо. Это всё происходит не с тобой».

– Кэт, Кэт! – обезумев, звала Татьяна, которая сидела на полу.

«Не рви сердце, – отвечала ей та, что наблюдала со стороны. – Скоро это наваждение пройдёт, и ты увидишь, что всё это тебе приснилось, показалось, померещилось. Ты будешь потом долго смеяться над этой историей».

Татьяна, сидящая на полу, чувствовала, что надо что-то делать, куда-то бежать, кого-то звать, но у неё совершенно не было сил подняться. Когда она почувствовала, как чьи-то сильные руки её поднимают и увидела полицейскую форму, то почти не испугалась. «Это всё не со мной. Это не меня ведут сквозь толпу, – думала она, щуря глаза от ярких вспышек фото– и телекамер. – Надо же, сколько полицейских машин с мигалками понаехало, наверное, со всего Лондона собрались. Что я здесь делаю?»

Вторая Татьяна сочувственно смотрела ей вслед…

В аэропорту Хитроу Владимир ожидал багаж и нетерпеливо бросал взгляды на толпу встречающих. Он искал Татьяну и не видел её. «Наверное, она где-то за колонной. Или за тем толстым дядькой». Но её не было. Вот уже чемоданы в руках. Он вышел к встречающим. Кругом люди целовались, обнимались после разлуки, шуршали целлофановые упаковки цветов, а Тани нигде не было. «Неужели она опаздывает? – подумал Владимир. – Такого за ней не наблюдалось. Хотя, наверное, она попала в пробку, нервничает где-то на дороге». Владимир отошёл в сторонку и стал ждать. «Она должна с минуты на минуту прийти. Если я уйду, мы можем разминуться». Он пытливо смотрел на людей, надеясь увидеть сестру – вот-вот она должна вынырнуть из этого потока.

Он привёз из Австрии множество подарков ей и её загадочной подруге Кэт. Таня столько нарассказывала по телефону про неё, что он чувствовал себя обязанным оказать внимание и ей. В его багаже приехали сувениры, безделушки, куколки в национальных тирольских нарядах, разная бижутерия – пригоршнями на двоих, ещё он купил по лёгкому шарфику (не знал, правда, с чем их надо носить и какой цвет нужен), кофточки разные и книги-путеводители по Австрии с фотоальбомами. Владимир уже предвкушал, сколько радости будет сегодня у девчонок – рассматривание подарков, примерка, охи, ахи, а потом они все вместе будут смотреть фотоальбомы про Альпы, Вену, Зальцбург, Инсбрук. Он расскажет, как ветер свистел в ушах, как приземлился на мягкий снег… Да, ведь есть ещё бутылка шампанского! Они договаривались открыть её в честь Кэт, когда она увидит мир собственными глазами. На сегодняшний день это уже должно свершиться. Если всё прошло удачно, то Кэт сегодня будет вместе с ними рассматривать фото тирольской столицы и свои подарки…

Владимир глянул на часы. Он уже сорок минут ждал Татьяну. После некоторых колебаний он решил больше не ждать. Он неторопливо пошёл, с надеждой вглядываясь в лица людей и ища среди них одно, родное.

«Наверное, она просто не смогла приехать в аэропорт. Какое-нибудь задание редакции, или Кэт…» Он внезапно остановился, потому что вдруг увидел её лицо. Потом ещё одно и ещё… Он повернулся в другую сторону и снова увидел красивое лицо сестры с грустными глазами. Её фото были вывешены в газетных киосках. «Тайм», «Гардиан», «Обсервер», «Санди таймс», «Дейли телеграф энд морниниг стар», «Санди-телеграф», «Дейлиэкспресс»… И везде Татьяна… Ещё не веря собственным глазам, он сделал несколько шагов к одному из киосков. Заголовки били наотмашь. «Известная журналистка подозревается в убийстве», «Перо репортёра и нож убийцы», «Смрадная изнанка изысканной леди»…

Владимир подошёл ещё ближе и попытался читать, но ничего не получалось, Строчки разбегались в разные стороны, и он никак не мог собрать их вместе. Он не мог сосредоточиться. «Что произошло? Что же, в конце концов, произошло?» Он снова и снова пробегал глазами газетные строки, но до сознания они не доходили. Немалое время понадобилось Владимиру, чтоб выяснить, что в квартире Татьяны обнаружена убитой неизвестная девушка. Убита кухонным ножом, принадлежащим хозяйке квартиры. В момент ареста этот нож находился в руках подозреваемой. Кроме отпечатков Бобровой, других отпечатков на орудии убийства не обнаружено. Для следствия однозначно существует лишь одна подозреваемая – Татьяна Боброва: её застали на месте преступления с орудием убийства в руках. Личность убитой выясняется.

Бульварная пресса изощрялась по-своему. «У убитой девушки была повязка на глазах, – ехидничал автор статьи, – очевидно, девушки играли в какую-то игру. Убитая проиграла…»

Владимир оглянулся вокруг. Что-то надо делать. Надо спасать Татьяну. Ну и в историю же она попала! Да ещё эти чёртовы чемоданы в руках!

Ему пришлось съездить домой, он швырнул там чемоданы, потом бросился в Скотланд-Ярд, говорил с какими-то людьми, мелькали лица, кабинеты, бумаги, а в мозгу пульсировало: «Она выдержит. Она не сломается. Она не из тех, не из слабохарактерных. Она выйдет отсюда с гордо поднятой головой».

Словно сквозь пелену тумана послышался отрезвляющий голос:

– Боюсь, что у вашей сестры очень большие неприятности. Все улики против неё. Труп – в её квартире, на ноже – её отпечатки. Из такой ситуации сложно выкрутиться. Она может отсюда не выйти. Ей нужен хороший адвокат. Очень хороший адвокат. Просто адвокат ей не поможет.

Владимиру дали понять, что не может быть и речи о залоге – слишком тяжелы улики. Или же залог будет заоблачно высок, нереален.

…Владимир шёл на встречу с сестрой, продолжая думать о том, что она выдержит любые испытания, выпавшие на её долю, а эти стены не смогут её сломить. «Она так любит жизнь…» В какой-то момент ему показалось, что он сам не верит в то, в чём себя убеждает. Да-да, он пытается убедить себя в том, во что не верит.

И вот наконец Владимир в комнате для свиданий. Сейчас сюда должны привести Татьяну. Ему нужно не показывать свою озабоченность. Надо надеть маску непринуждённости, нужно улыбаться, говорить… А что говорить? Что можно сказать человеку, сидящему в тюрьме?

Медленно текли минуты ожидания. Татьяны всё не было. Владимир даже немного потренировался изображать на лице благодушие. Но это только для перестраховки. Татьяна – сильная личность, она и его поддержит, чтобы он не переживал за неё.

Дверь открылась, и вошёл охранник с какой-то другой женщиной. Это женщина подходила к столику, где сидел Владимир, и он уже хотел было сказать охраннику, что тот привёл ему чужую женщину вместо сестры, как вдруг слова застряли у него в горле. Это действительно была Татьяна. Но другая Татьяна, не та, которую он знал и любил. Не та, которую он оставил, уезжая в Альпы. Не та, которая читала ему свои статьи и весело болтала с ним по телефону. Не та…

Она не села, а обречённо опустилась на стул. С таким обречением, наверное, кладут голову на плаху. Ей было всё равно куда, зачем и к кому её привели. Владимир смотрел на сестру, забыв все слова, которые для неё приготовил. Ему нужно было привыкнуть к ней, новой, той, какой она стала. И найти уже другие слова.

– Танюша, – начал он. – Я уже всё знаю. Ты не переживай. У тебя есть я, есть отец. Мы тебя вытащим отсюда, мы сделаем всё, чтобы освободить тебя.

Татьяна молчала. Владимир подумал, что она не услышала. После некоторого молчания он хотел повторить, но Татьяна заговорила сама.

– Ты не представляешь весь ужас того дня. В тот день мы должны были снимать послеоперационную повязку. Это был решающий день после всех наших усилий. Кэт должна была увидеть свет. А вместо этого я нашла её мёртвой… ты не представляешь, как это было страшно! – она закрыла лицо руками и затрясла головой, словно отгоняя от себя видения того вечера. – Я до конца жизни этого не забуду! Эта картина будет всегда стоять перед глазами. Кэт, милая, добрая, чистая девочка, лежала мёртвая в луже крови в моей квартире! У какого подонка могла подняться рука на эту беззащитную слепую девочку?

Владимир смотрел на сестру и не узнавал её. Все черты лица, жесты, манеры были другими. Во всём виделась обречённость и страдание. Даже волосы её бессильно свисали, не пытаясь быть причёской. Такой он её ещё не знал. Владимиру нужно было время, чтобы привыкнуть к новому облику, к новой Татьяне.

«Она переживает из-за смерти Кэт, – подумал он. – Жуткая картина убийства стоит у неё перед глазами. В этом сейчас её боль. Но она ещё не осознала свою трагедию. Думая о Кэт, она не думает о себе. А её положение совершенно незавидное».

– Всё произошло так быстро и внезапно, – снова заговорила Татьяна. – Один миг – и я оказалась по другую сторону… Я ещё не знаю, где я и зачем я здесь… Я сейчас ни о чём не думаю. Вообще не думаю… Сегодня утром проснулась и вижу: у моего лица лежит чья-то рука, сжатая в кулак. Лежу и смотрю на неё, даже не пытаясь помыслить, кто положил руку на мою постель и зачем. Просто смотрю и всё. Потом вдруг понимаю, что это моя собственная рука. Володя, мы с тобой сейчас находимся в разных мирах. Тебе меня не понять. Ты не был здесь. Мне сейчас очень плохо. Извини, я пойду.

Татьяна встала и пошла к выходу. У дверей она оглянулась, и у Владимира сжалось сердце. На него смотрели глаза затравленного зверёныша, который утратил способность не только сопротивляться, но даже огрызаться.

Она ушла, а Владимир всё ещё продолжал сидеть. Он не узнал сестру в этой сломленной женщине. «Она на грани безумия, – подумал он. – Надо срочно что-то делать. Надо что-то предпринимать…» В ушах звучали слова, наставительно произнесённые кем-то из скотланд-ярдовских клерков, когда он сегодня бегал с бумажками по кабинетам, добиваясь свидания:

– Похвально ваше желание выгородить сестру, но я тридцать лет работаю с уголовным миром. Поверьте мне – это женское преступление.

«Они уже повесили ярлык, – подумал Владимир. – Тем труднее будет бороться. Но я приму вызов. И на алтарь победы положу всё. Всё!»

Огни вечернего Лондона… Сентиментальный Владимир Бобров при других обстоятельствах после долгой разлуки с родным городом сел бы писать стихи. Он написал бы о возвращении на Родину, о том, как, стоя на коленях, целовал бы родную землю, жадно пил воздух родины и любовался переливами огней британской столицы. Он воспел бы её красоту с высоты птичьего полёта: её магистрали, мосты, дворцы, залитые иллюминацией… Но это в другое время. Не сейчас. А сейчас он устало толкнул дверь почти безлюдного кафе.

– Мне, пожалуйста, самого крепкого кофе в самой большой чашке, какая у вас есть, – заказал он.

Он хотел было пошутить насчёт пивной кружки, но передумал. Эта шутка была бы неудачной. Как и весь его сегодняшний день. Да, это, пожалуй, самый неудачный день в его жизни. Сегодня рано утром, ещё затемно, почти ночью, он выехал из номера инсбрукской гостиницы. Потом перелёт, аэропорт Хитроу, ошеломляющее известие об аресте Татьяны, Скотланд-Ярд, тюрьма… Оттуда Владимир поспешил в коллегию адвокатов. Ему назвали фамилию лучшего адвоката по уголовным делам. Фамилия имела явно иудейские корни – Катцельман. А сам он был сытым, гладким, кругленьким. Владимир изложил ему суть дела. Сын Израиля глубокомысленно свёл брови, произвёл томительную паузу, а потом изрёк:

– Я читал об этом убийстве в газетах. Судя по уликам, дело это проигрышное. Впрочем, я могу взяться, были б ваши денежки.

На листике из блокнота Катцельман написал сумму требуемого гонорара и небрежным жестом бросил посетителю.

– За такие деньги я сделаю максимально возможное, – сказал он.

Владимир поймал бумажку и не смог сразу понять, сколько тот хочет. От нулей рябило в глазах, они прыгали перед ним, отказываясь встать в один ряд. Владимир обратил изумлённый взгляд на Катцельмана:

– Вы не ошиблись? Вы именно столько хотите за своё участие в деле?

– Дело вашей сестры уже почти проиграно. Все улики против неё, к тому же пресса постаралась, создала определённое общественное мнение. Так что здесь надо копать личность убитой, кто и что за ней стоит, а нам даже фамилия её неизвестна. Возможно участие третьего лица или лиц. Надо устанавливать их существование и причастность к убийству. Как видите, работы – непочатый край, а у меня гора других дел. Я не благотворительный фонд, бесплатно работать не буду. Итак, решайте, согласны ли вы на мои условия?

– Вам нужен ответ немедленно? – спросил изрядно растерявшийся Владимир. – Или вы дадите мне время съездить к отцу, чтобы мы могли вместе подумать над вашим предложением?

– Думайте, – равнодушно ответил тот.

Владимир не располагал сейчас такими деньгами. После увольнения из редакции он третий месяц жил на сбережения, которые порядком подтаяли. К тому же, он собирался писать книгу, а это ещё несколько месяцев, которые надо прожить, не имея постоянного источника существования. «Можно продать машину, – думал он. – Но подержанное авто не покроет таких расходов».

Он сидел над чашкой кофе, смотрел внутрь, словно хотел там что-то увидеть. «А поможет ли вообще адвокат? Может, взять детектива из хорошего агентства? Он будет рыскать в поисках убийцы, тогда как у адвоката задача проще: всего лишь отмазаться от обвинения или смягчить его». Он отпил кофе и снова стал смотреть в чашку. «Детектив или адвокат? Да, пожалуй, и детективное агентство возьмёт не меньше, у них аппаратура, агентура и тому подобное, всё надо оплатить. Может, взять частного детектива?»

Он сделал ещё несколько глотков. «А может, попробовать самому?» – мелькнула шальная мыслишка, от которой самому стало смешно.

И всё же через некоторое время, отодвинув чашку, Владимир достал свою записную книжку и ручку. Судорожно вспоминая прочитанные детективы, на одном листочке он написал: «Случайное убийство». На другом – «Преднамеренное убийство.

Итак, случайное убийство. Зная, что Татьяна живёт одна и в это время она на работе, в квартиру мог проникнуть вор. Неожиданно он встретил Кэт и убил её как нежеланного свидетеля. Это вполне возможно, но здесь никаких ниточек, за которые можно потянуть, нет. Пожалуй, теорию случайного убийства надо пока отложить. Подумаем о преднамеренном убийстве. Владимир знал из рассказов сестры, что Кэт была отвергнута родственниками. По каким причинам – неизвестно. Татьяна не расспрашивала Кэт о подробностях, считая, что та сама расскажет, если посчитает нужным. В графе «преднамеренное убийство» появился первый пункт: семья. Далее. По какой причине от неё отказались родные? Может, она попала в плохую компанию? Пьянствовала или торговала собой? И какой-нибудь сутенёр нашёл её? Владимир аккуратно записал: 2.друзья. Следом появилось: 3. долг. 4. месть. 5. опасный свидетель.

«Но мы ничего не знаем о ней, – с горечью подумал он. – Как только будет установлена её личность и известны подробности её жизни, сразу же можно будет проверить все версии и ненужные откинуть. И тогда поиск сузится. А пока надо ехать к отцу, не откладывая это в долгий ящик».

Николай Бобров жил в милом загородном домике, окружённом ухоженным садом с красивыми высокорастущими цветами. Этот дом при покупке выбирала его жена, ныне покойная, и за цветами ухаживала тоже она. Теперь у них уже не было той заботы и той любви, но они продолжали цвести вольно и буйно, вопреки всему плохому, что происходит в мире. Гладиолусы, георгины, пионы, словно в почётном карауле стояли по сторонам, когда Владимир приходил по дорожке, вымощенной кирпичом, к дверям отцовского дома. Сейчас они стояли поникшие – не их сезон.

Он позвонил, и дверь незамедлительно открылась. На пороге стоял отец в праздничном костюме, весь напомаженный, благоухающий дорогим одеколоном, словно куда-то собирался или кого-то ждал. Без лишних слов отец и сын обнялись и прошли в гостиную.

– Ну, рассказывай, – сказал отец, – когда вернулся, каковы дальнейшие планы?

– Вернулся вчера, – ответил Владимир. – В планах написание книги. Есть хороший материал. Только вот появились обстоятельства, которые отодвигают книгу на второй план…

Возникло неловкое молчание, в котором оба думали об одном и том же, и каждый ждал, что другой первым прервёт это молчание.

– Таня арестована, – сказал наконец Владимир. – Её обвиняют в убийстве.

– Да знаю я, – нервно отмахнулся Николай Бобров. – Об этом уже во всех газетах написали. Прославилась!

Владимир недоумённо посмотрел на отца. Он не ожидал такой его реакции.

– Может, мы чайку попьём? – сказал он, чтоб как-то сгладить возникшее напряжение.

– Да-да, конечно, я сейчас заварю мой любимый «Седой граф» с бергамотом, – ответил отец и ушёл на кухню.

Владимир, оставшись один, оглядел комнату. Чисто и уютно – всё, как при маме. Нигде ни пылинки. Все вещи на прежних местах. Словно она вышла на минутку в булочную, а не ушла отсюда навсегда. И всё же, всё же что-то неуловимо изменилось, что-то такое, что зримо не присутствовало, а ощущалось лишь шестым чувством.

– Вот и чаёк, – сказал отец, внося красивый поднос с чайником, двумя чашками, сахарницей, лимоном, розетками с вареньем. Он не очень ловкими движениями стал переставлять всё это с подноса на стол.

– Давай лучше я, – сказал Владимир, боясь, что отец что-нибудь опрокинет или разобьёт. – У меня лучше получится, – всё-таки Владимир всю жизнь был холостяком и обслуживал себя сам, а отец привык, что всё подаёт ему жена, и вот теперь, перешагнувшему за шестьдесят, ему приходится учиться всё делать самому, а руки никак не слушаются: нет-нет, да и выронят что-то.

Отец с радостью закивал головой и, освободившись от обременительных обязанностей, пошёл снова на кухню. На этот раз за булочками.

– Вот эти – с корицей, а эти с маком, – сказал он, вернувшись. – Варенье: малиновое, вишнёвое, абрикосовое, а это из крыжовника. Ещё мама варила. Вы не приезжаете, есть его некому. Клубничное, правда, закончилось.

Владимир разрезал булочку вдоль и на белоснежную сдобу положил две чайных ложки абрикосового варенья. Сироп потёк, он поднёс руку к чашке с чаем. Всё это он делал сосредоточенно, придавая значение каждой мелочи. Он тянул время, оттягивая серьёзный разговор, потому что уже понял: обычных слов будет недостаточно, надо готовить проникновенную речь, чтобы отец изменил тон по отношению к своей попавшей в беду дочери.

Чаепитие длилось, казалось, вечно. Сопровождалось оно беседой о разнице между зимой в Альпах и в Лондоне. О смоге, который стал меньше докучать лондонцам, чем во времена Конана Дойля: после перехода отопления с печного на паровое выбросов в атмосферу стало меньше, а, следовательно, знаменитые лондонские туманы реже посещают столицу, давая людям возможность радоваться солнечным дням.

– На месте правительства я бы законодательно ограничил эксплуатацию автомобилей в мегаполисах, – горячился Николай Егорович. – Чтобы не повторился кошмар 52-го года, тогда от смога умерли тысячи… Ты этого не помнишь, тебя ещё на свете не было. А в шестьдесят втором мы вообще одели противогазы! Почему людей против их воли заставляют дышать выхлопами машин? А дети?! Что их ждёт при такой экологии?

Владимир смотрел на отца так, словно видел его впервые. Таким он его не знал. Он не знал, что отец может разводить демагогию в то время, как его любимая дочь находится в тюрьме по страшному, нелепому обвинению в убийстве. И вместо того, чтобы броситься спасать её или хотя бы облегчить участь, он преспокойно пьёт чай с булочками и вареньем, тщательно соскабливая его со дна розетки, и рассуждает о судьбах человечества.

– Папа, – сказал Владимир, – давай поговорим о главном.

Он отставил чашку в сторону.

– Таня в тюрьме. Нужен хороший адвокат. А для этого нужны деньги. Большие деньги. У меня таких нет. Я могу внести только часть. Ты же знаешь, я уволился и живу на сбережения.

– Ты хочешь, чтобы я оплатил адвоката? А она со мной советовалась, когда привела в дом незнакомую девицу с улицу? – в голосе его зазвучал металл.

– Папа, прошу тебя, не время сейчас для пустых разговоров. Нужно действовать.

– Да как она могла! – вконец распалился Николай Бобров. – Как можно было взять в свою квартиру человека, даже не зная, из какой она семьи? Не зная ничего об этом человеке? А если эта девчонка из банды? И вовсе не слепая, а прикидывалась только, скрываясь от дружков?

– Но ведь ей сделали операцию на глазах!

– Тебя не было в Лондоне! Ты ничего не знаешь. И я не знаю. И никто не знает.

Николай Бобров уже большими шагами ходил по комнате и говорил громче обычного.

– И они таки нашли её, эти дружки, в квартире твоей сестры. И избавились от неё, а подставили твою сестру. Очень даже удобно им вышло. А кто виноват? Сама Татьяна и виновата, потому что нужно думать, прежде чем принимать решения. Такие решения!

– Отец! Почему ты не веришь собственной дочери? Если она поступила так, то у неё были основания поступить именно так, а не иначе.

– Основания?! Ты почитай, что пишут в газетах! Что они были лесбиянками! Может быть, это было основанием для её решения? Позор! Так прославиться! А если дед Егор узнает?

– Да дед Егор с 60-х годов не читает газет! И телевизор не смотрит, говорит, что там всё врут! И вообще – причём здесь дед Егор? Татьяне нужна помощь!

– Ей должны были назначить государственного адвоката, когда арестовали.

– У неё есть официальный адвокат. Читал я протоколы допросов с его участием. Лучше вообще не иметь адвоката, чем иметь такого! Я удивляюсь твоему равнодушию: твой ребёнок находится среди убийц, воровок, проституток, а тебе всё равно! Ты не хочешь помочь! Этого я не ожидал от тебя. Я не знал тебя таким. Наверное, я вообще тебя не знал.

Владимир встал, разрываемый двумя чувствами: порывом немедленно уйти и желанием бросить в лицо родному отцу страшные, горькие, обидные слова. Такие слова, которые сын вообще не должен говорить отцу.

В свою очередь, Николай Бобров, чувствуя, что обстановка накаляется, хотел смягчить, а по сути, усугубил положение:

– Таня была младшей в семье, всеобщей любимицей, избалованной, не знающей отказа ни в чём. Она привыкла удовлетворять свои желания и капризы. Захотелось ей поиграть в благотворительность – очередной её каприз. Только игры-то кончились, детство прошло, началась жизнь. А жизнь – жестокая штука, она не прощает, когда её превращают в игру. Таня жила легко, играючи – и в этом была её ошибка. А за ошибки надо платить.

– Я многое мог бы тебе возразить по поводу твоего восприятия собственной дочери, но сейчас не время! Потом, когда всё кончится, ты будешь ей высказывать свои упрёки, совершенно, кстати, несправедливые, но в данный момент мы должны сделать всё, слышишь, всё! чтобы Таня там не осталась.

Николай бросил взгляд на часы и уже с явным раздражением стал говорить:

– Да я просто потрясён случившимся – моя дочь в тюрьме! Почему? Я пытаюсь понять, в чём мои родительские просчёты и не могу найти ответа. Мы с мамой учили вас только хорошему. Мы прививали вам хорошие навыки, держали вас в разумной строгости, учили, как жить в этом мире, чтобы окружающим было хорошо рядом с вами. Больше всего мы с мамой хотели видеть вас достойными, уважаемыми в обществе людьми. Мы учили вас уважать людей, быть открытыми, не делать подлостей… И что же в результате? Всё, что мы с мамой могли дать вам, своим детям – мы дали. Мы отдали вам всю свою родительскую любовь, заботу. Наши дети казались нам совершенно особенными – это свойство всех родителей. Мы очень любили вас и вложили в вас всю свою душу, но в то же время мы чувствовали и ответственность за то, каких граждан мы готовим для общества. И именно потому я не могу теперь понять, почему моя дочь оказалась среди убийц и воров.

Он опять мимолётно глянул на часы и продолжил:

– Мы учили вас честности, благородству, гордости за своё имя. Мы учили вас жить с открытой душой. Так почему же теперь я должен прятать глаза от соседей и знакомых? Почему моя дочка в тюрьме с клеймом убийцы? В чём моя ошибка? Ведь не учили мы вас плохому. Я снова и снова повторяю: мы учили вас только хорошему. И я не виноват, что Таня не смогла разумно распорядиться самостоятельностью в своей взрослой жизни. Не виноват. Это был её выбор…

– А я тебе скажу, что ты всё-таки виноват. Да, вы учили нас жить с открытой душой. Но при этом не говорили, что в эту открытую душу кто-то обязательно плюнет. Вы говорили, что надо жить честно, благородно, поступать по-справедливости, но не сказали, что другие могут поступать подло. Говорили, что нельзя воровать, но не говорили, что другие-то воруют. Нас воспитывали так, словно готовили к жизни в каком-то идеальном мире. А когда мы попали в реальную жизнь, то поняли, насколько не готовы к ней. Ни я, ни Таня не можем ответить грубостью на грубость, хамством на хамство, подлостью на подлость. Не можем, потому что нас так воспитали. Нас учили, что с людьми надо вести себя вежливо, доброжелательно, корректно, но не сказали, что планету населяют разные люди, в том числе и те, которые не знакомы с правилами хорошего тона, которых не учили тому, чему всю жизнь учили нас. Когда какого-нибудь наглеца надо поставить на место, я боюсь его обидеть, и в результате всегда остаюсь в дураках. Вот оно, ваше воспитание. Вы сделали нас беззащитными, уязвимыми. В детстве вы учили нас быть со взрослыми вежливыми, на улице объяснить, как пройти куда-либо, помочь перейти дорогу старушке, донести сумки. А когда я вырос, то узнал, что другие родители категорически запрещают своим детям разговаривать с незнакомыми на улице, а, тем более, идти с ними. Так они оберегали детей от беды. А почему же вы внушали нам, что мы должны провожать кого-то на нужную улицу? Выходит, вы заботились не о нас, а о незнакомцах, каждый из которых мог оказаться маньяком-извращенцем. Но ты об этом не думал, тебе нужна была показная вежливость – ради чего? Ради незнакомых людей? Ради своего имиджа? Ради того, чтобы каким-то прохожим было приятно пообщаться с твоими детьми? Ты никогда не думал об оборотной стороне своего воспитания. Как-то, когда Таня была маленькая, мы ходили с ней в парк. На обратном пути обнаружили, что забыли куклу на скамейке. Вернулись – её уже нет. Таня горько плакала. Она твёрдо знала, что нельзя брать потерянные или забытые кем-то вещи – человек спохватится, вернётся за своей пропажей и очень расстроится, если не найдёт её. Так её учили родители. И она не понимала, почему кто-то взял её куклу.

– Я никогда не беру чужих вещей, – всхлипывала она, – почему же мою Сандру унесли? Они же знали, что я вернусь за ней, буду искать её.

Что я должен был сказать своей сестре? Вы внушили ей, что она не должна брать чужого, но не подготовили к тому, что у неё могут взять, не моргнув глазом. Вы учили её доброте, состраданию и милосердию, но при этом не говорили, что добрые поступки могут иметь плохие последствия. Твоя дочь поступила так, как её учили – протянула руку помощи тому, кто в ней нуждался, этой слепой девушке, которая волей судьбы оказалась на улице. И теперь та осуждаешь её за то, чему сам и научил? А как же она должна была поступить? Пройти мимо? Я знаю свою сестру – она никогда бы этого не сделала. А если бы и сделала – оставила человека в беде – то раскаивалась бы потом в этом всю свою жизнь. Так в чём же ты её обвиняешь? В том, что она поступила так, как ты её научил? – Владимир начал нервничать и оттого повторяться.

– Знаешь, Володя, давай-ка мы в другой раз об этом поговорим, – сказал отец, опять глянув на часы. – Ты ведь ещё приедешь ко мне…

Владимир опешил.

– Ты куда-то торопишься? Неужели сейчас есть что-то более важное, чем то, о чём мы говорим?

– Да… Я… – Николай Бобров терялся, не зная, куда деть свои пухлые руки. – Мне… надо уходить… В химчистку.

– Что?! В химчистку?! – Владимир совсем растерялся. Не потому, что отец собирался уходить, а потому, что увидел – его родной отец способен на предательство. Иногда равнодушие равнозначно предательству. Владимир смотрел в глаза отцу, а тот засуетился, подавая ему пальто:

– Мы ещё поговорим с тобой об этом. На днях встретимся…

В это время зазвучала мелодия венского вальса – так работал дверной звонок в доме Бобровых. Николай тут же открыл дверь. На крыльце стояла дама бальзаковского возраста в старомодном пальто и шляпе.

– Добрый день, – сказала она, входя в дом.

«Так вот в чём дело, – подумал Владимир. – Теперь ему и впрямь не до собственных детей. Он, как влюблённый парубок, ждал женщину, а я ему про тюрьму…»

Николай стоял меж сыном и дамой пунцовый, словно подросток, пойманный родителями на разглядывании неприличных картинок. Он просто-таки кожей чувствовал неловкость ситуации, когда он представлял подругу своему уже взрослому сыну.

– Познакомьтесь, – наконец хрипло выдавил он из себя. – Это мой сын Владимир. А это – миссис Коллинз, вдова директора школы.

– Очень приятно, – сказал Владимир и пожал протянутую руку. Впрочем, он не понял – руку ему подали для рукопожатия или для поцелуя. – Теперь я вижу, что у вас действительно мало времени, – проговорил он, обернувшись к отцу.

– Простите, не поняла вас, – сказала дама, смущённо теребя перчатки. Она и впрямь была миловидна для своих лет, эта миссис Коллинз. Чувствуя себя не в своей тарелке, она стала искать что-то в сумочке, висящей у неё на руке чуть ли не у самого локтя. Такие сумочки носили, наверное, ещё в 40-х годах.

– Ведь вы же идёте в химчистку, – с плохо скрытой иронией сказал Владимир.

Он уходил из отцовского дома и слышал за спиной: «Володя, позвони! Слышишь, обязательно мне позвони». Да, забавно видеть собственного отца в роли влюблённого Ромео. Особенно когда он сам стесняется своей роли, краснея и бледнея от одной только мысли, что сын может что-то подозревать. «Конспираторы! – подумал Владимир. – Ведут себя, как дети». У отца теперь в голове одна любовь. На влюблённого надежды мало. Значит, Владимиру всё-таки придётся решать все проблемы самому. Самое тяжёлое в этой ситуации – знать, что за твоей спиной никого нет. Нет надёжного тыла, нет поддержки. Но что делать, если у них с Татьяной действительно больше никого нет в этом городе, в этой стране, в этом мире. Никого… Кроме деда Егора.

Глава 5

Владимир шёл быстрой походкой по улице, хотя сам не знал, куда идёт и что будет предпринимать. Хотелось выпить кофе. Сегодня утром он узнал, что следствие установило имя погибшей девушки. Ею оказалась Кэт Рочестер из графства Кент. Она – дочь лорда Норфолка, бывшего лорд-канцлера палаты лордов, ныне покойного. Эта девушка действительно была слепа от рождения. Некоторое время назад она исчезла из дома при невыясненных обстоятельствах.

Ага, вот и кафе. Владимир заказал кофе. Ему подали чашечку ароматного напитка, и он опять углубился в свои мысли. Итак, с момента исчезновения Кэт из дома до её встречи с Татьяной прошло несколько месяцев и что происходило с ней за это время – неизвестно. В любом случае, надо ехать в её дом и начинать распутывать клубок оттуда. В кармане лежал адрес, по которому раньше жила Кэт. Из родственников у неё в том доме остался дядя по отцу – Энрике Рочестер. Странное имя, не английское. Хотя что тут странного – у Владимира тоже не английское имя и фамилия, но это не мешает ему быть англичанином.

Надо ехать туда. Ниточка идёт оттуда, и поиск надо начинать с родового поместья. Ну, допустим, явится он к этому Энрике: «Здрасьте! Я – брат подозреваемой в убийстве. Помогите мне снять обвинение с сестры, она невиновна». Абсурд. Захочет ли вообще с ним говорить родственник убитой девушки?

Владимир допил кофе и вышел из кафе. Самое трудное – установить контакт с этим дядей. Убита его племянница. Конечно же, ему известно имя подозреваемой. Как только Владимир назовёт себя, его могут просто вышвырнуть из дома. Хотя нет, британский аристократ так не поступит. Его просто не пустят в дом. Или скажут ему несколько хлёстких фраз, после которых Владимир сам больше никогда не захочет переступать этот порог. Что же собой представляет этот Энрике? Вдруг Владимиру пришла в голову отличная идея. «Поеду-ка я в Библиотеку Британского музея, покопаюсь в старых газетах. В светской хронике обязательно должно быть что-то про эту семью».

Почтенная тишина огромного библиотечного зала, нарушаемая лишь шелестом переворачиваемых страниц… Владимир поднял голову. Он уже прочитал всё, что было написано о семействе лордов. Он знал всё, что хотел знать, можно уходить. Но он не спешил. Вокруг сидели седовласые профессора, безусые студенты, дамы разных возрастов. И длинные, бесконечные ряды книг… «Раз уж я здесь, надо воспользоваться моментом», – подумал Владимир.

Он вернул молоденькой библиотекарше прочитанные материалы и тихонько, боясь нарушить библиотечную тишину, сказал:

– Мисс, меня интересуют скифские курганы юга Украины, в частности, курган Огуз и его сокровища. Если можно – всё, что у вас есть о скифах. Особенно это касается каталогов и фотоальбомов.

Владимиру принесли целую гору литературы. Он начал с альбомов. Он листал страницы, с каждой из них всё более поражаясь искусству античных мастеров. Женские украшения, предметы быта, посуда, оружие: все сплошь из драгоценных металлов – золота, серебра, бронзы – были непревзойдёнными образцами ювелирного искусства. На некоторых из них изображение античных богов и героев легенд можно рассмотреть лишь с помощью увеличительного стекла. Благо, что в альбомах рядом с общим фото давалось увеличенное изображение наиболее интересных частей изделия.

Владимир достал ручку, записную книжку и стал заносить туда наиболее важные и интересные сведения. Он старался писать кратко, лаконично, как на лекции в университете.

«Херсонская область заселена в позднем палеолите (10 тыс. лет назад). Скифы – кочевые ираноязычные племена (VII в. до н. э.) вытеснили киммерийцев, живших там до этого. Херсонские степи входили в состав Скифского государственного объединения, сложившегося в VI в. до н. э., достигшего расцвета в IV в. до н. э. Административный центр скифского государства находился на месте нынешнего Каменского поселения Запорожской обл. Во главе стояли цари, обладающие деспотичной властью. По свидетельству Геродота (V в. до н. э.) существовало три категории скифов: скифы-кочевники, скифы-земледельцы и царские скифы. В III в. до н. э. начался упадок Скифского государства. Нижнее Приднепровье вошло в состав новообразованного государства Малая Скифия, центр которого Неаполь находился в Крыму (Неаполь-Скифский, ныне г. Симферополь). В это время появились новые кочевники – ираноязычные сарматы. Скифо-сарматский период. Переход от враждебных к миролюбивым взаимоотношениям. Ускорился переход кочевников к оседлому образу жизни, укрепление связей с юго-западным фракийским миром. Скифская, сарматская, греческая, римская, фракийская – сплетение культур. В степи из лесостепных районов проникает оседлое земледельческое славянское население зарубицкой и черняховской культур (II–VI вв.). Носители черняховской культуры входили в состав антских племён. На территории Херсонской области обнаружены погребения готов, гуннов, аваров, кочевников, половцев.

Нижние Серогозы основаны в 1812 г. выходцами из Харьковской губернии государственными крестьянами. В 1833 г. – 274 двора и 1120 чел. Известны курганами с погребениями эпохи бронзы (II тысячелетие до н. э.), скифов (VI и IV–III вв. до н. э.), сарматов (III–II вв. до н. э.) и кочевников (XI–XIII вв. до н. э.). Курганы Херсонской области: Херсонский, Козел, Огуз, Деев, Малолепетихский, Верхнерогачикский, Мордвиновские, Любимовские, Красноперекопские. Ни один курган до конца не изучен. Самые большие надежды связывались с боковыми могилами, т. к. они, в отличие от центральных, оказывались неограбленными. Материалы кургана Огуз являются ярким подтверждением широких связей скифов с античным миром.

Конструкция склепа кургана Огуз и принцип его строительства чисто греческие. Ни в одном кургане скифской знати Нижнего Приднепровья такого сооружения не встречается. Предположительно, для его строительства приглашали греческих мастеров. Под центром насыпи квадратная яма 16,3х16,3 м, глубиной 6,4 м. На дне ямы в центре 6,4х6,4 м и находится могила. Стены и перекрытия – уступчатые, из хорошо обтёсанных блоков, которые крепились массивными железными скрепами.

С южного бока в склеп вёл коридор 34 м длиной и шириной около 2 м. На расстоянии 4 м от входа лежал «часовой» (у него были копьё, сагайдак со стрелами), слуги в нишах, выкопанных в стенах ямы (найдено два перстня из серебра, ожерелья, бронзовые зеркала, серёжки).

На северной части ещё одна могила. Входной колодец овальной формы, глубиной 5,7 м вёл к трапециевидной погребальной камере. Она была разграблена ещё в древности, но экспедиция Болтрика, открывшая могилу, нашла там много гравированных костяных пластинок от деревянного саркофага, более 6 тыс. золотых вещей (многие из них уникальны по своей художественной ценности), бронзовые украшения конной сбруи, две амфоры.

Под юго-западной частью насыпи найдено погребение воина-лучника с конём. Рядом с культовой дорожкой, ведущей из-за границ кургана к центральному погребению ещё одна конская могила, в ней останки четырёх коней, а к ним – золотые уздечковые наборы и украшения, исполненные на наивысшем художественном уровне.

На западной части – скромное захоронение воина-лучника со стрелами (возможно, пленного)».

Записав исторические сведения, Владимир решил описать хотя бы часть сокровищ, найденных в Огузе. Ведь о них надо будет рассказывать в романе. Он рассматривал цветные иллюстрации и аккуратно писал:

«Сокровища, найденные экспедицией Рота: скульптурная головка оленя, налобники с изображением головы льва, зверей, птиц, детали конского убора, бляшки разных размеров с изображением маски человека, пуговки с петелькой на обороте, розетки с 6 и 8 лепестками, треугольники с пуансонным орнаментом, фигурные бляшки с растительным орнаментом и др., бляшки в виде летящего орла и спящей львицы – всё вышеперечисленное из чистого золота.

Серебро: налобник – львица готовится к прыжку; 4 фигурные пластинки – рельефное изображение головы львицы; нащёчники с тем же изображением; кроме того, олень с ветвистыми рогами; сзади лапами друг к другу лежат два льва с открытыми пастями; фалар с изображением конских голов; уздечковый набор: налобник с головой грифона, 4 большие серебряные в золоте свастикоподобные бляшки с головами 4 коней, необычные нащёчники этого убора, которые не имеют аналогий во всём скифском искусстве: серебряные, покрытые золотой фольгой с 3 человеческими фигурами, хорошо видна лишь правая женская фигура в профиль – босая, в длинном платке с короткими рукавами, согнутая в локте левая рука лежит на животе.

Сокровища, найденные экспедицией Болтрика (всего более 6 тыс. золотых вещей): подвески в виде головок негров, лежащих львов, головы баранов, штампованные бляшки с изображением Афины, танцующих Менад, грифонов, зайцев, разные розетки и др. Особый интерес представляют золотые серёжки в виде объёмного изображения сфинксов. Также найдены бронзовые позолоченные уздечковые бляхи с изображением головы Геракла или Аполлона».

Закончив описание сокровищ Огуза, Владимир с сожалением листал альбомы с фотографиями скифских сокровищ, найденных в других курганах. Они не имели отношения к Огузу, но среди них были настолько интересные, что ему никак не хотелось обойти их вниманием. В конце концов, он помнил слова Беляева о том, что множество сокровищ ушло из Огуза в неизвестном направлении ещё до начала его изучения, и никто из учёного мира не решится с точностью утверждать, что именно там было, а чего не было. Такие вещи могли быть и в Огузе. Владимир решил описать наиболее достойные экспонаты других курганов с тем, чтобы потом, в книге, объявить их пропавшими из кургана Огуз.

«Херсонский курган (в 3 км на север от г. Херсона). В 1896 г. два местных жителя копали курган, нашли бронзовую ручку зеркала: женская фигурка (богиня) – стройная фигура в облегающем платье до пят, с правого плеча под левую руку идёт собранная сзади накидка, подчёркивающая талию, и вольно спадает вдоль правого бедра. Из-под головного убора спадают волосы на плечи. В правой руке сидит сирена. Левой рукой придерживает чуть приподнятое платье. На плечах божества – две собаки, над головой – ажурная композиция: два льва раздирают быка. Верхняя часть зеркала украшает бегущая собака. По исполнению принадлежит к ионийской художественной школе. Эту статуэтку купил лесопромышленник Э.Шульц за 1 рубль.

Кроме того, найдены сосуды: килик, канфар, лекиф.

Деев курган, высота 4 м, находился в 3 км на юг от Огуза на участке крестьянина Деева. В 1891 г. копал Веселовский, но нашли мало. В 1896 г. крестьяне увидели, что в обвале задней стенки открылась нетронутая могила знатной скифянки. Найдены (всё из золота): бляшка с головой Медузы Горгоны; пластинка с профилем фантастического зверя гиппокампа с головой собаки, крыльями и хвостом, загнутым в трубочку; шедевр скифо-античного прикладного искусства – ожерелье, сложенное из двойных полукругов украшенных гравировкой, которая чередуется с фигурными бляшками, обрамлёнными сканью, края украшены цветами, а в центре – уточки, в другом – цветок, который складывается из 3-, 4-лепестковой чашечки, рядом ещё одна розетка, от фигурных бляшек и двойных полушарий свисают жёлудеподобные подвески; парадный головной убор – обойма со свисающими каплевидными подвесками, украшенные изысканным растительным орнаментом, узкая лента с миндалевидными подвесками; 24 бляшки в виде танцующих вакханок, некоторые из них с мечом в руке. Кроме того, рядом захоронение воина с 52 бронзовыми наконечниками от стрел, серебряное блюдо, амфоры».

Владимир с удовлетворением закрыл блокнот. Осталось только найти фотографию скифской пекторали – той самой, единственной в мире.

И вот, наконец, он увидел её. Это действительно было то искусство, которое поражает, потрясает, изумляет. Круглое золотое нагрудное украшение имело два ряда с изображением охоты и борьбы животных, были там и фигурки людей. Между этими двумя рядами был сплошной золотой ряд с художественным орнаментом, цветами, лепестками, птичками. Всё это было выполнено с абсолютной филигранной точностью и чистотой; на всех миниатюрных фигурках хорошо были видны напряжённые мышцы, морщинки на лице, складки на одежде, каждая волосинка. Потрясают правдоподобием звери в прыжке или на бегу. «Это какую же надо было иметь технику, чтобы сотворить такое чудо!» – подумал Владимир. А может, главное – это руки, создающие чудо?

Итак, скифская пектораль – сокровище кургана Толстая Могила, где похоронены женщина и ребёнок. Огуз – царское захоронение. Здесь можно придумать такую историю: доблестный скифский царь храбро сражается на войне, разбивает всех своих врагов, возвращается с победой, но никто его не встречает. Все его соплеменники убиты. В том числе и любимая жена с сынишкой… Нет, это слишком просто. Лучше так: великий царь Скифии правит мудро и справедливо, но его жена не может родить ему детей, к тому же, она обладает отвратительным характером. Своими мелочными придирками, скандалами отравляет ему жизнь. И тогда он влюбляется в прелестную юную скифянку, трепетную, как лань, и прекрасную, как само солнце. Она подарила ему ребёнка. Они счастливы, они без ума друг от друга. Но коварная Ксантиппа [3] не может позволить им быть счастливыми. Она подносит чашу с ядом возлюбленной своего мужу и ребёнку… Вернувшийся царь безутешен. Дорогой подарок вёз он любимой – золотую пектораль, которую заказал самому искусному ювелиру Скифии, пектораль, равной которой нет и не будет в этом мире. Обливаясь слезами, царь одел на мёртвое тело свой подарок… Прекрасная история, но и у царя тоже должна оказаться пектораль в его гробнице, которую потом похитили и разыскивали по всему белому свету. Кстати, кто там правил у скифов в IV в. до н. э.? «Самой неординарной исторической личностью в истории древнего мира в IV в. до н. э. был скифский царь Атей. Он был единовластным царём скифского государства, простирающегося от Азовского моря до Дуная. Учитывая, что все скифские цари находились в районе Нижнего Днепра, пребывание Атея на территории современной Херсонской области не вызывает сомнений. Дата рождения его не установлена, дата смерти – конец весны или начало лета 339 г. до н. э. Из произведений греческого автора II в. до н. э. Лукиана известно, что Атей погиб в бою с Филиппом Македонским (отцом Александра Македонского) возле речки Истр в возрасте более 90 лет», – аккуратно записал Владимир и довольно потёр руки. Кое-что для романа уже есть! И тут словно кто-то шепнул ему: «Какие скифы! Твоя единственная любимая сестра в беде, она нуждается в твоей помощи, а ты теряешь время в этой библиотеке!»

Владимир мгновенно перенёсся из древности в сегодняшний день. Да, действительно, скифы – потом, а сейчас главное – Таня. Он вернул все книги и вышел на улицу. Надо ехать в поместье. Сегодня. Сейчас же. Владимир возьмёт такси и поедет в Норфолк-холл. Нельзя терять ни минуты. Это отчётливо осознавал он, вольно идущий по земле в любом направлении, вдыхающий пьянящий воздух свободы и помнящий о том, что его сестра сейчас где-то в душной камере каземата меряет шагами маленькое пространство, отторгающее её стенами от жизни. Каждый день, каждый час удлиняют эту безмерную пытку пребывания в тюрьме.

Надо, надо спешить. Романы отложим на будущее, когда всё образуется. А сейчас все помыслы, все усилия на то, чтобы вырвать Таню оттуда. Все мысли теперь о ней. И лишь где-то в глубине сознания промелькнуло, что надо бы съездить к деду Егору – всё-таки у них земли были где-то на юге, может быть, даже в Херсонской области. Он может что-то знать о курганах и сокровищах. И про Таню ему надо рассказать – может, дед сделает для неё то, чего не сделал отец.

Владимир подъехал к Норфолк-холлу в кромешной тьме, поэтому не смог рассмотреть его снаружи. Он не думал, что дорога займёт так много времени – было уже поздно и, наверное, невежливо наносить визит в такое время. Но, отпустив таксиста, Владимир понял, что выбора у него нет. Он остался один, в незнакомой местности и впереди целая ночь. Ему ничего не оставалось делать, как постучать в двери дома. Тем более что из газет он уже знал, что хозяин Норфолк-холла, Энрике, человек без особых претензий и церемоний. Ему открыли дверь и впустили в дом, несмотря на позднее время. Пожилой дворецкий пошёл звать хозяина, а Владимир, впервые попавший в старинный родовой замок, удачно осовремененный, подумал про себя: «Повезло же кому-то родиться в таком замке! В этих стенах, наверное, водятся настоящие английские привидения». Большой, красиво обставленный, с широкой лестницей на второй этаж, устланной ковровой дорожкой, а над лестницей – портреты в рост прежних хозяев замка, по которым можно изучать династию Норфолков. Тут были усатые и безусые лорды, строго и с достоинством взирающие на Владимира, были дамы с вуалью и без неё, взгляд их с таинственной поволокой уводящий в мир грёз…

– И кто это к нам пожаловал? – услышал Владимир чей-то заплетающийся голос. Он оглянулся и увидел Энрике. Тот был абсолютно пьян.

– Предками моими интересуетесь? – язвительно сказал Энрике, заметив, что гость рассматривал картины. Он попытался что-то собезьянничать жестами, но ноги плохо его держали, и он рухнул в близстоящее кресло. – Я могу вам их подарить. Всех! – он яростно махнул рукой. – Забирайте! Всех отсюда забирайте! Уносите их отсюда, чтоб и духу их тут не было!

Владимир молчал.

– Они предали меня. И я их отдаю. Всё равно они здесь больше не нужны. Они больше не будут здесь висеть. Сюда скоро придёт другой хозяин и выкинет их отсюда так же, как выкидывают сейчас меня. Только им всё равно, они – нарисованные, а я – живой. И что мне теперь делать, куда идти, как жить? – Пьяный Энрике стал плакать.

– Я живой! А они меня предали! Я ещё не умер, а все ведут себя так, словно меня уже нет. Словно никого из Норфолков уже нет. А я есть! Но меня выгонят отсюда и заберут поместье. У меня заберут всё: поместье, имя, честь, достоинство, веру и надежду. И всё это устроила моя семья: мой отец и мой брат. Они так хотели, чтоб по завещанию после племянницы я здесь не получил ни-че-го! Отец оставил всё моему брату, а брат – своей дочери. А теперь всё уходит в чужие руки. А я – никто. Я есть, и меня как бы нет. Наверное, я – живой труп. А может, я действительно умер, только не знаю об этом? Я похож на мертвеца? Да, наверное, меня уже нет. Пришла повестка: во вторник в 10 утра придут описывать имущество. А потом всё это продадут, а меня выгонят. И тут, в родовом замке Норфолков, будут жить чужие люди, а я, сын лорда Норфолка, прямой их потомок, – он показал на картины, – буду жить на улице, в картонной коробке… Почему они меня предали?

Владимир молча слушал монолог. Ему не приходилось раньше беседовать с пьяными, не входило это в его планы и на этот раз. Но, тем не менее, он вынужден был говорить с Энрике, несмотря на его состояние.

– Расскажите мне о Кэт. Как она оказалась в Лондоне?

– Она уехала к своей матери. Шофёр отвёз её в тот дом. Больше мне ничего не известно. Я не знаю, как она оказалась в Лондоне и в той квартире… А вы, собственно, кто такой? – только теперь спохватился Энрике.

– Меня зовут Владимир Бобров. Я брат Татьяны Бобровой, в её квартире и произошла вся эта трагедия, – Владимир сделал паузу, ожидая реакции Энрике на упоминание имени сестры – тот мог просто-напросто выгнать его сейчас из дома, ведь Татьяна на всю Англию объявлена убийцей. Но Энрике молчал, и Владимир продолжил: – Мою сестру обвиняют в убийстве. Меня тогда не было в стране. Я ничего не знаю о происшедшем. Я хочу докопаться до истины.

– Копай, дружище, – махнул своей пьяной головой Энрике. – И поспеши, у тебя мало времени: сегодня пятница, – он глянул на старинные напольные часы, – через 43 минуты уже будет суббота. А во вторник опишут имущество… И мне уже ничего не будет принадлежать. И тебе копать больше не разрешат…

«Для этого человека счёт пошёл уже на минуты, – подумал Владимир. – Его можно понять. Он навсегда прощается с родным домом, где родился, вырос, мечтал здесь растить детей и здесь же умереть». Несмотря на то, что Владимир отчаянно не любил пьяных, он почувствовал симпатию к этому человеку. Изрядная порция алкоголя не только не добавила ему агрессивности, но и не заглушила в нём некоторого миролюбия… и боли. Отчаянной боли, идущей откуда-то издалека, может быть, из детства или юности.

– У нас трое суток, – заключил Владимир. – За это время надо суметь что-то найти. Для начала скажите: есть ли у вас враги, которые желали бы смерти вашей племяннице?

– Нет, – отрицательно покачал головой Энрике.

– А что вы сами думаете об этом преступлении?

– Ничего.

– То есть никаких подозрений у вас нет?

– Нет.

– А я могу… ну, допустим… посмотреть какие-нибудь бумаги вашей семьи, документы – это может помочь расследованию.

– Иди, читай всё, что хочешь, пока я здесь. А потом замок со всеми бумагами выставят на аукцион, и всякие денежные мешки будут торговаться за эти стены. И будут продавать мой замок как памятник старины не в фунтах стерлингов, а в гинеях. Вульгарные фунты здесь не пройдут. Только аристократические гинеи – всё-таки в них 105 пенсов, а не 100, как в фунтах. Наследие Норфолков заслуживает того, чтоб его продать за гинеи… Слышите? – Энрике обратился к картинам с предками. – Зря вы совершали подвиги во имя британской короны. Зря выстроили этот замок для потомков. Нашёлся такой потомок по имени Джек Норфолк, который распорядился в своём завещании продать ваше фамильное достояние с торгов. И теперь всё уйдёт в чужие бессовестные руки, а ваш прямой потомок… – Энрике опять начал плакать. – У меня будут дети. Они не смогут жить здесь. Что же вы смотрите и молчите? – теперь уже разъярился он. – Ну скажите же что-нибудь! Как вам это нравится? Для того вы строили ваш замок, чтобы мои дети, ваши потомки, не могли жить в нём?

Владимир терпеливо ждал, когда Энрике сделает паузу. Дождавшись, он поспешил вставить своё слово:

– Может быть, вы подскажете мне, куда следует пройти, чтобы ознакомиться с бумагами?

Энрике словно не услышал:

– Они собираются торговать замком Норфолков! Это всё равно, что торговать нашей фамильной честью, нашим именем! – и снова он обратился к портретам: – Спрячьте своё достоинство! Ведь ваш склеп тоже снесут. Нужны ли будут новому хозяину, какому-нибудь нуворишу, ваши истлевшие кости? Вас тоже выкинут отсюда – и ваши кости, и ваши портреты. И ничего здесь не останется от Норфолков, как будто и не было такой династии… Идём, я покажу тебе кабинет, – неожиданно сказал он Владимиру.

Они вдвоём прошли в кабинет.

– Бери, смотри всё, что тебе угодно, – Энрике выдвигал ящик за ящиком массивного письменного стола. – И это, и вот это, и вот ещё. Вот сколько макулатуры накопилось! Всё к твоим услугам.

Действительно, Владимиру предстояло перелопатить большое количество документов, каждый из которых надо внимательно прочитать и осмыслить. Только надо отослать пьяного Энрике.

– Энрике, вы, наверное, устали, – дипломатично начал Владимир, – вам надо отдохнуть, поспать несколько часов. А завтра утром, на свежую голову, мы вместе обсудим все наши проблемы.

– Да, я, пожалуй, пойду, – не стал возражать Энрике и удалился нетвёрдой походкой.

Владимир остался один. На столе горела настольная лампа, она освещала только пространство стола, а всё остальное оставалось в загадочном полумраке. Виднелись лишь бесконечные стеллажи книг, огромный глобус, контуры картин на стенах, очертания чьих-то бюстов…

В это миг на пороге появился вышколенный слуга.

– Сэр, что вам подать на ужин? Сэр Энрике распорядился подать вам ужин в кабинет.

– Нет, что вы, не надо, спасибо, – ответил Владимир. – Хотя я что-нибудь бы выпил.

– К вашим услугам: коньяк, виски, водка, глинтвейн, вино красное, белое…

Это заставило улыбнуться Владимира.

– Нет, дружище, мы друг друга не так поняли. Я был спортсменом и потому спиртное не пью никогда. Спортивный режим вошёл в привычку на всю жизнь. Я имел в виду «выпить» – это кофе, чай или сок.

– Вам кофе чёрный или с молоком?

– С молоком.

– К кофе подать бутерброды или сдобу?

– Всё равно.

Через несколько минут перед Владимиром стоял поднос с кофейником и чашкой, бутерброды с колбасой и стакан апельсинового сока. Энрике поднял слугу с постели среди ночи, чтобы тот обслужил человека, сестра которого… «А этот парень – славный малый», – подумал Владимир. У него возник порыв чем-то помочь Энрике, чтобы у него не отняли замок – наследство пращуров, но он прекрасно понимал, что реально ничем помочь не может: завещание имеет силу закона.

Кто-то, вероятно, Энрике, уже рылся в ящиках письменного стола, так как все документы лежали в хаотичном беспорядке. Он стал перебирать кипы бумаг и с удивлением обнаружил, что всё это хранилось не один век. Вот уж поистине английская черта – любовь к старине и традициям! Владимир, всю жизнь проживший в Англии, но, будучи русским, всякий раз удивлялся таким проявлениям национального характера. Тут скрупулёзно собирались и хранились самые разные бумажки, которые любой другой человек, не являющийся британцем, выкинул бы ещё в позапрошлом веке. Тут были письма (в том числе и амурные), счета самых разных свойств (самым крупным оказался счёт за шляпки) прогоревшие акции, чьи-то неоплаченные векселя, договора, записки, расписки, книжки для записи пари… На этом материале можно было написать целый роман, о чём и подумал Владимир. «После скифов возьмусь за архив Норфолков. Это будет моя следующая книга».

Он внимательно перечитывал каждую бумажку. Вскоре он понял, что старое читать не имеет смысла – времени слишком мало, надо смотреть только то, что написано не позднее середины ХХ века. Он с сожалением откладывал в сторону старые бумаги, ведь они не касались его дела, а они так интересны! Но нельзя сейчас тратить драгоценное время на то, что не имеет отношения к делу. Владимир убирал в сторону всё старое, внимательно перечитывая только современное. В основном это были деловые письма. Он сосредоточенно читал каждое из них, пытаясь найти какую-то зацепку неприязни, раздора, угрозы – и не находил. Никаких осложнений в делах у Норфолков, у их партнёров – всё чинно, благородно, письма написаны в блестящем эпистолярном жанре, никто никого не упрекает, все друг друга благодарят и желают всего наилучшего. Никаких поводов для зависти, ненависти, преследования. Значит, это ложная тропинка. Искать надо не здесь. А где же? Вот на этот вопрос Владимир не знал ответа. Он стал просто перекладывать бумажки из одной стопки в другую. Ему попалось несколько фотографий. Он узнал Энрике, старших Норфолков (по фото в газетах), некоторые люди были вообще ему неизвестны, а одна фотография надолго привлекла его внимание. На обороте было написано: «Кэт, 17 лет».

Так вот она какая, эта загадочная Кэт. Наконец-то он увидел, кого приняла в свой дом его сестра и из-за кого так пострадала. Кэт действительно была очень красива, её лицо было словно выточено скульптором – настолько совершенны были все черты. Красиво ниспадали волосы на плечи. А глаза смотрели куда-то вдаль, в далёкую необъятную даль, словно видели то, чего не дано увидеть простым смертным.

Владимир долго смотрел на неё, а потом поставил фото перед собой, оперев его на старинную чернильницу. Он смотрел на это лицо и думал о том, что такая женщина могла его заинтересовать. Он брал какие-то документы, читал их, а потом вновь смотрел на Кэт. Да, ради этой женщины можно было совершать подвиги и делать глупости. Почему они не успели встретиться? Приехал бы он раньше на один день…

Очередным документом, попавшим в его руки, оказалось завещание, написанное сэром Джеком Норфолком. Он уже знал от Энрике об этом завещании. Владимир внимательно перечитал его и ничего нового не увидел. Лорд оставил всё своё имущество своей дочери Кэт, а в случае её смерти завещал всю недвижимость с внутренним содержимым продать с аукциона и вырученные средства вместе со всеми банковскими вкладами Норфолков распределить среди благотворительных обществ для слепых; при этом он полностью проигнорировал младшего брата Энрике. Это очень несправедливо, но такова была последняя воля покойного. Владимир ещё несколько раз пробежал глазами завещание. Что-то ему не нравилось. Может, разгадка убийства Кэт кроется в этом завещании? Ведь там есть строчка: «в случае смерти моей дочери Кэт…» Кто-то хотел её смерти? Но кто? Если бы сэр Джек Норфолк указал имя следующего наследника, который бы получил все права на наследство после смерти девушки, то можно было подозревать кого-то конкретно. Но ведь там указано, что всё продать, а деньги раздать благотворительным организациям, даже не указано, каким именно. Можно ли подозревать здесь кого-либо?

Абсолютно невозможно.

Владимир откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Он представил, как происходит продажа замка на аукционе, затем вносят деньги, банк получает перечисленные средства и выдаёт чеки благотворительным обществам. Можно ли вычислить в этой цепочке убийцу? Ещё раз: аукцион, банк, благотворители… Владимир почувствовал, что именно здесь кроется разгадка, но пока не видел её. Ведь заранее нельзя предугадать, как пройдут торги, кто окажется покупателем, сколько выручат за усадьбу, каким именно организациям выделят деньги за замок Норфолков. Ну-ка ещё раз: аукцион, банк, благотворители… Нет, не так быстро. Попробуем представить всё медленно и в деталях: идёт аукцион, потенциальные покупатели торгуются, поднимают цену… Стоп! Кто торгуется? Кто поднимает цену? А тот, кто хочет завладеть замком и для этого убил Кэт, зная, что по завещанию после её смерти замок будет выставлен на аукцион! Неужели это и есть истина? Но ведь родовые замки время от времени продаются их владельцами, так что если кто-то хочет жить в фамильном замке с гербом, ему не обязательно убивать хозяйку, можно купить замок, не совершая преступления. Значит, убийцам нужен непременно этот, и никакой другой. И значит, тому должна быть причина. Что-то в этом поместье есть такое, чего нет в других. Что здесь может быть? Нефтяная скважина? Залежи алмазов? Клад, зарытый в парке каким-нибудь пиратом? А может, кто-то из Норфолков насолил кому-то или перешёл дорогу и теперь им решили отомстить, присвоив их имущество? Нет, изучив архив Норфолков, Владимир с уверенностью мог сказать, что вражды у них ни с кем не было. Со всеми, с кем велась переписка, у них ровные, уважительные отношения. Значит, причина не в этом. Причина в самом поместье. Что в нём было такое, что привлекло чужие взоры, что заставило пойти на убийство ради обладания им? В этом мог помочь только Энрике, он мог что-нибудь подсказать, но он спал беспробудным сном…

– Башка раскалывается, – пожаловался Энрике. – перебрал вчера малость. Пойду-ка рассольчика выпью, а потом поговорим.

Вернувшись, он выглядел гораздо лучше и был готов слушать своего гостя. Владимир высказал все свои умозаключения, которые пришли ему в голову за ночь. Энрике слушал, пытаясь пригладить свои всклокоченные вихры.

– Подумайте, Энрике, что есть у вас такое в этом замке, ради чего пока что неизвестные нам люди пошли на убийство?

– А чёрт его знает… Ой, извини, – сказал Энрике, громко икнув.

– Может, какие-то вещи тут есть? Может, чем-нибудь ваш отец особо дорожил?

Энрике пожал плечами.

– Поймите, я чувствую, что в этом замке действительно что-то есть, чего убийцы не могли заполучить иначе, как только вместе с замком. Или «оно» неотделимо от поместья, или они просто не знают, где искать. Подумайте, может, какие-то реликвии, коллекции у вас есть?

– Да полно всяких коллекций: и монеты старинные, и ружья, и марки, и антиквариат всякий. Но это можно найти в каждой аристократической и даже в каждой интеллигентной семье. Этим никого не удивишь. Ничего тут особенного нет.

– Может, на территории парка что-то закопано?

Энрике задумался, потом покачал головой.

– Вряд ли. Никогда не видел, чтобы в парке что-то копали. А вообще, я не знаю. Да и за три дня мы не успеем перекопать весь парк.

– Пройдитесь мысленно по всем помещениям замка. Везде ли вы бывали? Может, в стенах что-то замуровано? Подвалы, чердаки, подсобки какие-нибудь? Комнаты слуг?

Энрике опять задумался. В детстве он обследовал всё, что только было доступно. Кроме… он вдруг ясно вспомнил, как он, маленький, пытается своим детскими пальчиками открыть дверь в подвале, ржавую, с облупившейся краской, покрытую паутиной и толстым слоем пыли. Ключей от двери нет, они давно потеряны неизвестно кем, а он хочет непременно попасть туда. Молоденькая няня, едва не плача, уговаривает его уйти, говоря, что за этой дверью живут огромные крысы, которые съедят его, но это только подстёгивает любопытство: надо обязательно увидеть крыс, которые едят маленьких мальчиков… В конце концов, его, ревущего, уносят оттуда с окровавленными пальцами, а он, отбиваясь ногами, пытается вырваться, чтобы добраться всё-таки до крыс. Ему очень хотелось знать: сколько их и какие они – наверное, очень большие, если едят мальчиков, и какие у них крысята. В тот же день главную дверь, ведущую в подвалы, надёжно закрыли. В том подвале он больше никогда не был и таинственную дверь не видел.

– В правом крыле подвала есть дверь, от которой нет ключа, – сказал Энрике. – Я никогда не был за той дверью. Вскрыть её можно только автогеном.

– Откроем? – спросил Владимир.

– Откроем, – ответил Энрике.

Он вызвал кого-то из своих людей и приказал вскрыть дверь в подвале.

– Готово, – вернулся слуга. – Там даже лампочка есть.

Они спустились в подвал. В ноздри ударил затхлый воздух непроветриваемого помещения, с лица то и дело приходилось снимать паутину. Они подошли наконец к вырезанной двери. Тускло горела лампочка под потолком, покрытая слоем пыли. Комната, не очень большая, была пуста, лишь в углу стояли нагромождённые друг на друга то ли ящики, то ли коробки. Энрике первый вошёл в помещение и приблизился к коробкам.

– Какие-то железяки, – разочарованно сказал он. – Наверное, водопроводчик оставил.

В этот момент погасла лампочка, не выдержавшая напряжения после многолетнего бездействия.

– А-а, чёрт! – выругался Энрике. – Пойду, принесу фонарик.

Он ушёл, а Владимир, ожидая его, решил сам заглянуть в коробки. Он сунул руку в верхнюю коробку, которая не была накрыта крышкой. Многолетний пласт пыли спрессовался в единое целое и казался какой-то пушистой, ворсистой тканью. Владимир снял верхний слой пыли, словно накидку, и взял наощупь первую попавшуюся железку. В темноте он стал ощупывать её, не веря в свою догадку. Неужели?…

Вернулся Энрике с мощным фонариком в руках.

– Энрике, посветите сюда, – взволнованным голосом сказал Владимир.

Луч света осветил его ладони. В руках его была золотая скифская пектораль…

Глава 6

Утренние газеты наперебой смаковали главную новость дня: наследство лорда Норфолка. Когда-то он был слишком заметной фигурой в политике, да и во всей жизни страны, и теперь журналисты, каждый на свой лад, обсуждали вчерашнюю продажу поместья, недоумевали, возмущались или, наоборот, одобряли то обстоятельство, что при продаже замка не продавался баронский титул его хозяев.

Владимир вчера был там. Он сел в конце зала, чтоб держать в поле зрения тех, кто будет держать торг. Так они договорились с Энрике. В конце концов, когда ставки взлетят, кто-то один должен привлечь внимание Владимира – тот, кто будет торговаться до последнего. Тот, кто до такой степени хочет завладеть поместьем, что мог убить человека. Хотя, скорее всего, в зале будет не он, а подставное лицо. Но если после поехать за ним, то можно узнать, кто он. Это может оказаться ниточкой. Так можно начать распутывать клубок.

Неожиданностей не произошло. Всё шло, как и ожидалось. Газеты давали подробный отчёт о ходе аукциона, о том, как с астрономическим возрастанием цены количество желающих приобрести замок уменьшалось, пока их не осталось двое. Один из них постоянно говорил с кем-то по мобильному телефону. Другой – бородатый, в тёмных очках, безучастно поднимал цену, а первый тут же советовался по мобильному и набрасывал ещё тысчонку-другую. Бородатый даёт ещё десять тысяч, «мобильный» – тысячу. Чувствовалось, что он уже выдыхается. И вот трагический момент – он не успел заявить свою цену, или уже понял, что дальше не может вести торг. Молоточек ведущего взлетел:

– Раз, два, три! Продано! – и опустился, означая конец всей процедуре. Торг выиграл бородач, пожелавший остаться неизвестным. Так и сообщила вся пресса. Но Владимир знал имя купившего Норфолк-холл. Это был Энрике.

Да, это был он, наследник династии Норфолков. Когда совершенно случайно в замке были обнаружены сокровища скифских курганов, Энрике, не медля, предложил их музеям – отечественным и зарубежным – на продажу. Раритеты были немедленно выкуплены за баснословные деньги. Это и позволило Энрике участвовать в торге за собственный дом и выиграть его.

После аукциона Владимир, не выпуская из виду человека с мобильным телефоном, поехал вслед за ним. Они доехали до окраины Лондона, там он остановился на маленькой улочке, оставил машину и вошёл в дом. Владимир тоже вышел из машины и подошёл к дому. Это явно был частный дом, а не какая-нибудь штаб-квартира: на окнах вышитые занавесочки, цветы в горшках. На стене дома был написан адрес и имя владельца. Владимир аккуратно записал адрес и имя: Джордж Смит.

Вечером бумажку с адресом он отдал Энрике. Спросил на всякий случай:

– Знакомо ли вашей семье имя – Джордж Смит? Может, он бывал у вас дома? Или слышали о нём от отца?

Энрике пожал плечами.

– Никогда не слышал.

– Поройтесь в бумагах, старых письмах. А, скорее всего, он всего лишь чья-то шестёрка. Главное, что мы теперь знаем, с чего начинать. Вернее, с кого начинать. И хотя мы многого ещё не знаем: как и когда попало золото скифов в ваш дом и как об этом узнал убийца, но мы выйдем на него. Один удар он сегодня уже получил: замок, а с ним и золото скифов, ускользнули из его рук. Очевидно, он попытается вновь что-то предпринять. Он ещё заявит о себе. Ведь он не знает, что скифского золота там уже нет.

Они помолчали. Энрике перечитывал бумажку с адресом, которую ему дал Владимир.

– Вы завтра улаживайте юридические формальности со своей покупкой, – сказал Владимир, – а я поеду к своему деду. Он из русских эмигрантов, они жили где-то на юге России, может, он что-то знает о скифских курганах и о золоте скифов.

Владимир отложил газеты и стал собираться. Сегодня он сделает то, чего не делал уже много лет: поедет к деду Егору. Сама мысль об этом навевала волнение и трепет. Впечатления детства обычно оказывают сильное влияние на дальнейшее восприятие человеком событий, людей, характеров. С детства он запомнил деда неуживчивым, злым стариком, от которого никогда не услышишь доброго слова, который всегда недоволен и которой умеет только браниться. А если он не захочет говорить с Владимиром, вообще не захочет его видеть? Если начнёт вспоминать старые обиды? Если будет высказывать свои старческие претензии? Тогда не получится никакого разговора и придётся уехать, не солоно хлебавши.

«В конце концов, я должен это сделать. Я должен поехать к родному деду и попытаться наладить с ним контакт. Даже если эта встреча будет последней, если он не захочет меня видеть, я должен пойти ему навстречу. Он мой дед. Я его внук. У нас с ним одна кровь, одни гены, одна фамилия. Я его продолжение, а он моё начало…»

…Владимир, прежде чем войти, долго осматривал громадный дом деда. Дом давно требовал ремонта, краска поблекла, штукатурка местами вывалилась целыми кусками. В 87 лет, наверное, уже не до внешнего лоска жилища. Вдруг он подумал, что дед Егор уже вполне может быть лежачим больным, требующим неотлучного присутствия сиделки. «Почему я все эти годы не приезжал, пока он был здоров? – кольнула его совесть. – Ведь я и сегодня мог не приехать. Дела меня привели сюда, а не сердце». И уже переполненный раскаянием, он нажал кнопку звонка. Дверь долго не открывалась (или ему так показалось?). Потом неожиданно распахнулась, и он увидел деда Егора. В старческих глазах его, когда-то голубых, а теперь бесцветных, промелькнули поочерёдно недоумение, изумление, радость.

– Володя?! Володя, ты? Заходи же скорей! Вот это сюрприз! Вот уж не думал, не гадал!

Они оба не знали, как себя вести. Годы, которые они провели, не видя друг друга, пролегли между ними и не давали возможности свободно общаться. Наконец, дед Егор на правах старшего и хозяина дома обнял и прижал внука к своей груди.

– Даже если ты сейчас скажешь, что пришёл меня убить, я всё равно отвечу, что рад тебя видеть.

Объятия деда были крепкими. Старость ещё не взяла его за горло своей костлявой лапой.

– Идём, идём же скорее! Посидим за одним столом, я полюбуюсь на тебя, какой у меня внук вырос! – засуетился дед Егор.

Владимир шёл вслед за ним. Внутри дом представлял собой не менее плачевное состояние, чем снаружи. Холостяцкое жильё, где живёт одинокий мужчина, редко бывает уютным.

– Я ведь всю свою челядь разогнал, – рассказывал дед. – У меня сейчас никого нет. Живу один. Раз в неделю приходит женщина из местных, моет полы, стирает, готовит кое-что, я ей плачу. А постоянных никого не держу.

Владимир с интересом смотрел на деда Егора. Раньше тот никогда не страдал многословием, не выказывал чувств, стараясь отгородиться ото всех своей грубостью. Сейчас от этого не осталось и следа. Он не скрывал радости, глядя на внука с улыбкой – никогда раньше Владимир не видел деда Егора улыбающимся.

– Когда-нибудь у тебя тоже будут внуки, они будут сидеть возле тебя и ты будешь ими гордиться. Тогда ты вспомнишь этот день и поймёшь мои чувства.

Владимиру, конечно, было лестно сознавать, что появление его персоны вызывает такую откровенную радость у деда Егора, но в то же время он недоумевал: что за метаморфоза произошла со стариком? Ведь они с Таней потому и не общались с ним, что он был груб, не улыбался, никогда ими не интересовался, всё общение с внуками сводилось к резким нападкам и ругани. Таня в детстве ужасно боялась деда, он был для неё олицетворением того страшного злого дядьки, которым пугают непослушных детей. Каждая поездка к деду сопровождалась слезами, а если он ещё делал ей какое-нибудь замечание в своей обычной беспардонно-грубой манере, у неё от ужаса перехватывало дыхание, она теряла дар речи. Ни отец, ни мать никогда не вступались за своих детей, считая, что в воспитании главное – единство требований взрослых. Если один из взрослых отругал или наказал, остальные, заботясь о его авторитете, должны поддержать, пусть даже молча. При этом не учитывалось, прав он или нет, заслуживает ребёнок такого нагоняя или нет. Главное – единство и согласованность взрослых. Однако Володя, маленький джентльмен и старший брат, не разделял такую точку зрения. Ему было жаль младшую сестрёнку, он всегда заступался за неё, причём в той же манере, что и дед. Он грубил, глядя исподлобья на обидчика, и тут же его одёргивали родители. Все его попытки восстановить справедливость они пресекали на корню. В результате у всех было испорченное настроение, каждый считал себя несправедливо обиженным, а виновником всему оказывался дед с его характером, в котором напрочь отсутствовала дипломатия, хотя бы на семейном уровне.

Так было раньше. А теперь Владимир видел перед собой словно переродившегося человека.

– Я дожил до таких лет – мне уже 87 – может быть, для того, чтобы осмыслить всю свою предыдущую жизнь. С высоты своих лет я отчётливо вижу собственные ошибки… Давай-ка чайник поставим. У меня в холодильнике кое-какие деликатесы есть, так что мы сейчас перекусим. Давно мы не сидели за столом по-семейному.

Дед Егор стал готовить стол, выставлять свои съестные припасы, причём категорически запретил Владимиру помогать ему. Было видно, что всё, что он делает, доставляет ему удовольствие.

– Нам, старикам, много ли надо? Нам надо выговориться, мы хотим рассказать о себе. Нам нужен слушатель. Человек, который слушает – это всё, что нужно старикам. А рассказать есть о чём за долгую жизнь. Мы можем бесконечно рассказывать свои истории, можем одно и то же повторять по многу раз. Все мы становимся разговорчивыми к старости. Иногда кажется, что твои воспоминания уникальны, что ты можешь потрясти мир своим рассказом. Обидно сознавать, что тебя ждёт холодная яма, где все воспоминания погаснут вместе с тобой. А нужны ли они кому-то – воспоминания стариков?… Да, так ты, наверное, по делу приехал?

– Вообще-то да, – ответил Владимир, обескураженный таким длинным речитативом деда. Он ещё думал над его словами, но резкий поворот в разговоре заставил его встрепенуться. – Таня попала в беду. Кто ей может помочь, как не родственники?

Владимиру очень не хотелось в который раз пересказывать все эти неприятности, но дед сейчас начнёт расспрашивать и надо отвечать ему. Если он дед и если от него ждут помощи, он имеет право знать всю правду о случившемся. Однако Владимир ошибался. Деду уже было всё известно.

– Так, значит, это правда? – помрачнел дед Егор. – Да, я знаю, моя домработница принесла мне газету, там всё было написано. Честно говоря, мне не хотелось верить, что речь идёт о моей внучке. Я подумал, что это однофамилица. Вчера говорил по телефону с Николаем, он ничего не сказал, я и решил, что это действительно не наша Таня. Я и спрашивать у него потому ничего не стал. А ведь он отец, он должен был сказать! Почему он промолчал?

– Он до сих пор тебя боится. Не знаю только: он боится твоего гнева или боится тебя расстроить. А, может, и то, и другое.

– Он меня боится! – горько усмехнулся дед. – А дочь свою потерять он не боится? Надо спасать девчонку. Чем я могу помочь?

– Нужны деньги на адвоката. Много денег. У меня сейчас таких нет.

– Я дам столько, сколько будет нужно, – твёрдо сказал дед. – Завтра же сниму со счёта в банке, в следующий раз приедешь и заберёшь. Я по старинке получаю, в банке. Эти пластиковые карточки не внушают доверия. На старости лет трудно менять привычки.

– Ну вот, опять ты о старости! Я же чувствую, что душа твоя молода.

– Да, душой-то мы все молоды, и потому не хочется признавать, что у тебя уже дряблое тело. Только груз прожитых лет давит. Так вот и живём воспоминаниями. Тем более что память наша стариковская такова, что я не помню, что было со мной вчера, но отчётливо помню счастливые дни своего детства. Помню не только события, помню звуки, запахи… Помню так, словно это было вчера. И мне так хочется рассказать о себе всем, мне кажется это очень интересным, да только кому это всё надо? Кто будет меня слушать? Кому сейчас интересно, что происходило в России в начале ХХ века? А я помню, как красиво было в Петербурге… Мы жили в большом доме на Невском проспекте. Помню красивую внутреннюю обстановку дома, какая была мебель! А огромные танцевальные залы! У нас часто проходили званые вечера…

…Маленькому Егорушке не разрешали присутствовать там, где собираются взрослые. Няня уводила мальчика в его спальню на втором этаже. Там он прибегал к маленькой хитрости: он быстро «засыпал», а когда няня уходила, он в ночной рубашке бежал к окну, чтобы наблюдать за приездом гостей. Фонари достаточно хорошо освещали улицу и парадный подъезд князей Бобровых. К дому то и дело подъезжали кареты: прежде откуда-то из темноты раздавалось цоканье лошадиных копыт по булыжной мостовой, потом возле крыльца останавливалась карета. Из неё выходили стройные, подтянутые офицеры в орденах или галантные кавалеры во фраках с бабочками, они подавали руку своим дамам в соболях и горностаях. Маленький Егорушка Бобров, наблюдая сверху за происходящим, отчаянно завидовал им, которым предстояло войти в ярко освещённый зал и вальсировать под музыку, сверкая бриллиантами и орденами. Когда-нибудь он непременно вот так же привезёт свою даму, поможет ей выйти. Он обязательно будет военным – как папа, как оба деда, как его дяди. Грудь его будет в орденах, на плечах – эполеты… В то время уже началась автомобильная эра, но во всех снах, мечтах и грёзах на протяжении восьми десятков лет перед Егором Бобровым явственно стояла именно эта картина: сначала доносящиеся откуда-то издалека звуки приближающегося экипажа, топот конских копыт по мостовой, и фонарь, освещающий пространство перед крыльцом, куда по булыжной мостовой въезжает экипаж…

Он был маленьким голубоглазым мальчиком со светлыми локонами, которые никак не хотели подчиняться расчёске, а ложились по-своему, непокорными завивающимися прядями. Среди всей своей родни он был самым младшим. Старшие кузены снисходительно ухмылялись, тётушки и кузины души не чаяли в маленьком ангелочке. Родственники собирались обычно в день именин кого-нибудь из членов семьи. Но если на взрослые именины могли приехать без детей, то уж на детские – Егорушкины – именины собиралась вся семья: многочисленные дяди, тёти, кузины, кузены… Все мужчины были военными. Многих Егор Бобров уже не помнил. Даже лица его родителей ускользали от него. Но зато он помнит, как отмечали его тезоименитство – 8 января по старому стилю. Ещё не улеглась суматоха предыдущих праздников, ещё витает в воздухе радостное возбуждение от прошедших Рождества и Нового года, ещё стоит нарядная ёлка с разноцветными игрушками и шарами, в которых смешно отражаются детские мордашки, а по комнатам разносится еловый запах; пёстрые кружочки конфетти рассыпаны по всему дому, а ленточки серпантина путаются под ногами – и наступают Егорушкины именины. Одни за другими приезжают дядюшки и тётушки со своими чадами. Старших кузенов он уже не помнил, они сидели не за детским столом, а наравне со взрослыми. Он запомнил двоюродного брата Степана, перешагнувшего в отрочество. Говорили, что ему по семейной традиции прямая дорога в юнкера. Пушок и юношеский румянец соседствовали на лице Степана.

Ещё была двоюродная сестра Полина. Она уже готовилась к светской жизни. Нежное создание, стесняющееся самой себя. Её готовили к тому, чтобы вывозить в свет, на балы, а она краснела даже от взгляда, брошенного на неё. Каждый комплимент, любой оказанный ей знак внимания заставлял её заливаться краской, она тут же начинала поправлять складки на своём платье. При такой стыдливости Полине трудно было находиться в обществе, и потому она всячески избегала пребывания среди людей, стараясь уединиться. Заботливые тётушки извлекали её из укромных уголков с мягкими укорами:

– Полиночка, ну нельзя же быть такой скромницей! Скоро вас начнут вывозить на балы, вы начнёте светскую жизнь. На вас должны обращать внимание кавалеры, вам надо выходить замуж, а вы прячетесь!

От слов о кавалерах и замужестве Полина краснела ещё больше и не знала, куда девать руки. Зато её родная сестрица Лизонька, моложе её на два года, презрительно фыркала и снисходительно смотрела на старшую сестру. Вот придёт её время, она-то покажет, как надо укрощать и подчинять себе мужчин!

Дмитрий, ещё один двоюродный брат, всегда был чересчур серьёзен и не расставался с книгами. Он читал всегда, даже за столом. Потому и испортил зрение, носил очки.

Сашенька была старше Егорушки года на два-три. Их, как самых младших и наиболее близких по возрасту, часто оставляли вместе, но Сашенька совершенно игнорировала Егора. В ней уже жила взрослая женщина. Она примеряла нарды и драгоценности своей матери, а если удавалось, то и тётушек. Вместо того чтобы зубрить французские глаголы, она красила губы, пудрила щёки, надевала бусы, туфли на высоком каблуке и выходила в таком виде. Перевоспитанию она не поддавалась. Детские игры и игрушки её не интересовали. Она стыдилась своих детских платьиц, и если ей не удавалось нарядиться во что-то взрослое, то могла из любой занавески без иголок и ниток соорудить себе что-нибудь вполне благопристойное.

Егорушка с благоговением смотрел на Сашеньку. Она в его глазах была такой взрослой, такой самостоятельной в решениях и независимой от чьих-либо суждений, что вызывала уважение. Хотя и доставалось ей и за помаду, и за мамины туфли, и за ожерелья.

– Да, – вздыхали тётушки. – Это не Полина. Эта девица далеко пойдёт…

Егорушке больше нравилось, когда внимание сосредотачивалось на нём. Конечно же, в день именин все говорили только о нём.

– За Егорушку – будущего офицера, за новую ветвь нашей династии!

Все одобрительно поддержали тост. Лишь одна тётя Вера возразила:

– А почему вы решаете, что Егорушке быть офицером? А может, он не захочет в армию? Может, мой крестник станет учёным или писателем?

Тётя Вера, единственная из всех родственников Егорушки и по материнской и по отцовской линии, была замужем не за военным. Она вышла замуж за инженера Путиловского завода. В своё время этот брак вызвал большой переполох среди родственников, которым даже в голову не приходило, что женщина может выйти замуж за гражданское лицо. Со временем все смирились с этим мезальянсом, но всё же считали союз дочери царского генерала и инженера-путиловца отклонением от нормы. Вот и сейчас её замечание вызвало бурную дискуссию. Мужчины, все в военных формах, запальчиво доказывали, что мальчик из военной династии должен служить Отечеству, в этом его долг, его призвание, его счастие. Жёны горячо поддерживали их. Они тоже растили сыновей для службы Родине.

Тётя Вера, у которой не было своих детей, отдавала всю свою любовь племянникам. Поэтому хотела уберечь мальчиков от трудностей походной жизни. Егорушка мало что понимал в разговорах взрослых, да и не прислушивался особо. Ему гораздо интереснее было рассматривать камушки на пальцах, в ушах, на груди у женщин. Лучи света падали на гранёные бока камушков, они отбрасывали разноцветные блики. Это было так интересно! Как солнечные зайчики. Блеск бриллиантов, рубинов, изумрудов – солнечные зайчики его детства…

Больше никогда вся семья не собиралась вместе. Что-то происходило за стенами дома на Невском. По улицам шастали грубые, грязные, плохо одетые вооружённые люди. Столица теряла свой лоск. Взрослые всё время тревожно говорили о чём-то. Многие их знакомые стали покидать город, неудачно переименованный в Петроград.

Егорушка с маменькой, оставив имущество и уволив прислугу, тоже уехали в своё имение под Мелитополем. Отец ещё находился в строю, но его ждали со дня на день. Сейчас, по прошествии восьми с лишним десятков, лет у Егора стёрлись в памяти черты его родителей. Он уже не помнил их лиц. Он знал, что они были молоды и красивы той особой дворянской красотой: осанкой, достоинством, воспитанием. Даже в повороте головы было княжеское благородство. У матери были очень длинные волосы. Она их заплетала в толстую косу, которую укладывала вокруг головы.

В тот год маменька недомогала. Она больше лежала. У Егорушки тоже были свои проблемы. Его, как и многих дворянских детей, воспитывали по системе какого-то немца, коей предписывалось мальчиков до 5 лет наряжать в платья. А так как ему в этом году исполнилось 5 лет, то пришла пора переходить на одежду, более подобающую мужскому полу. Он долго не мог привыкнуть к штанишкам, они вызывали у него дискомфорт. К тому же, он прислушивался к речи здешних людей. Они говорили не так, как он привык слышать в Питере. Маменька объяснила ему, что здесь, в Малороссии, говорят на украинском языке, а то и на смеси двух языков. Много слов было похожих, но много и совсем непонятных. Особенно запомнилась ему фраза, выкрикнутая кем-то из женщин со двора: «Дывысь, куды лизэшь, бисова дытына!» Зато готовили здесь лучше. Местные кухарки варили борщ с пампушками, галушки, вареники – в Питере не только не было таких блюд, там даже названий таких не слышали.

Егорушке хотелось общаться с детьми, но ему не разрешалось. Он мог только наблюдать со стороны за жизнью сельских детей. Те могли бегать, прыгать, кричать, сидеть на дереве – и никто им не делал замечаний. А ему чуть что, всегда напоминали:

– Егор Степанович, вы же князь! Вам не пристало брать пример с шантрапы.

Мальчик тяжело вздыхал и уходил. А ведь как ему хотелось вот так же побегать с босоногими мальчишками, поваляться в траве, поесть немытых абрикос прямо на дереве!..

У них был большой белый дом с колоннами. Перед домом, на зелёной лужайке обычно ставили стол с самоваром и всякими плюшками-ватрушками. Маменька поднималась к чаепитию. И вот однажды утром Егорушка увидел, что на поляне за столом маменька сидит не одна. С ней рядом мужчина в полурасстёгнутом военном кителе. Это же папенька! Не помня себя, Егорушка вылетел из дома через три ступеньки и кинулся отцу на шею. Тот усадил сына к себе на колени.

– Ух, какой уже большой! Вырос! – и обратился к жене: – Ну, что, Надюша, скажем ему? – и снова к сыну: – Ты кого больше хочешь – братика или сестричку?

Егорушка неопределённо пожал плечами. Он никогда не задумывался об этом. Ему было всё равно.

– Скоро купим тебе кого-нибудь. А, может, аист принесёт, – засмеялся отец.

Потом они опять заговорили о чём-то волнующем их, а Егорушка держал в руках большие ладони отца, изучая каждый бугорок на них, каждую линию…

Вечером он уснул в родительской спальне на руках у отца.

– Отнеси его в кроватку, – тихонько сказала княгиня Боброва.

– Подожди, пусть побудет ещё с нами, – ответил молодой князь. – Соскучился я по нему. Ты не представляешь, Надюша, как мне не хватало в полку этого мальчишки!

Они сидели впотьмах, без света, и только луна, светившая в окно, позволяла им смотреть на своего сына.

– Знаешь, я видел кровь, грязь, смерть. А теперь держу на руках своего спящего ребёнка и слушаю его дыхание. За один миг этой жизни можно отдать всю предыдущую.

– Он у нас ангелочек, – сказала мать, убирая прядь волос со лба малыша. – Смотри, какой он у нас красивый… А какие у него длинные реснички…

– И совсем скоро у нас их будет двое…

Потом отец перенёс Егорушку в детскую, уложил в кроватку, укрыл, немного постоял над ним и ушёл. Ночь вступала в свои права. Ночь полнолуния… Огромная жёлтая луна заглядывала в окно детской комнаты, где крепко спал, разметав кулачки, маленький мальчик с белыми кудряшками.

Уснуло село, умолкли собаки, наступила полная тишина. Спал большой белый дом с колоннами. Он ещё не знал, что это была его последняя ночь…

… Егорушка спросонья ничего не мог понять. Вокруг крик, плач, стон. Дом был охвачен пламенем. Языки гигантского костра уходили в чёрное небо, рассыпаясь искрами; дым мешал дышать, пробиваясь в лёгкие. Отец выхватил его из кроватки и сумел вынести сквозь стену огня на улицу. Маменька кинулась к ним.

– Живы? Оба? – она крепко прижала к себе Егорушку. Все они едва успели выскочить из горящего дома, оставшись в одном исподнем, и теперь обречённо смотрели, как горит их дом вместе с бесценными фолиантами, с полотнами эпохи Возрождения, венецианскими зеркалами, мебелью ХVIII века, музыкальными инструментами итальянских мастеров…

Князь Бобров стал пересчитывать людей, которые жили в доме. Из прислуги спаслись все. Бобровы не сразу обратили внимание на толпу любопытных, с радостью взирающую на горящий барский дом. Под их одобрительные возгласы догорала усадьба.

– Что, господа кровопийцы, и ваше время пришло? – прогнусавил один из них. – Вот вам гнев народный: по всей стране барские усадьбы горят.

– Так это вы подожгли мой дом? – хладнокровно спросил князь Бобров.

– Ха-ха-ха, а князь-то в подштанниках! – послышался чей-то пьяный голос.

Егорушка почувствовал какой-то неприятный запах. Этот запах потом преследовал его всю жизнь. Он снова услышал такой запах, когда через десяток лет устроился на свою первую работу – грузчиком в порту. Это была смесь запахов перегара, гнилых зубов, пота, немытого тела, нестиранного белья, грязных носков…

Блики от догоравшей усадьбы временами хорошо освещали этих людей, и мальчик увидел в их руках лопаты, вилы, топоры. Эти страшные люди грубо разговаривали с его отцом, и Егорушка хотел было испугаться, но посмотрел на отца, спокойно и уверенно чувствующего себя, и страх ушёл. Если рядом его папенька, бравый офицер, благородный князь, то бояться нечего. Он сумеет защитить свою семью. Тем более что он спокоен, значит, опасности нет. Рядом папа, рядом мама – так чего же бояться? Егорушка воспрянул духом.

– Царя Николашку шлёпнули вместе со всеми выродками, – выкрикнул кто-то из толпы, – так чего нам на ихни рожи смотреть? Порубить их, покрошить в капусту!

– Сват мой приехал из Москвы, сказал – у них там всех графьёв да князёв уже передавили. А мы своих куда бережём? Мало они за наш счёт пожили? На нашей шее посидели? Гляньте на наших детей и на ихнего барчука: морда холёная, весь в кружевах…

– Да повесить их всех! Верёвку давай!

Верёвки не нашлось. Но обстановка продолжала накаляться. Орущая толпа, хорошо подпитанная алкоголем и поддерживаемая круглым диском луны (в полнолуние обостряются все психические отклонения), сужала кольцо вокруг Бобровых. Все уже кричали в один голос; нельзя было разобрать, кто именно что кричит, но все жаждали расправы.

– Мыкола! Врежь ему!

– Спокойно! Успокойтесь! – князь Бобров до последней минуты старался остаться благородным дворянином. Но это были его последние слова, потому что в тот же миг ему в живот вонзились вилы. Мужик, их державший, прежде чем вынуть их, с удовольствием провернул их вокруг своей оси и только потом вытащил. Вместе с вилами на траву шлёпнулось что-то ещё, кроваво-красное. В это время послышался стон. Егорушка оглянулся на мать. Она медленно оседала по дереву, к которому прислонилась. Под ней была лужа крови.

– Мужики, она ж беременная! Не трожьте её! – послышались бабьи голоса. – Она родить должна!

Но запах первой крови уже опьянил некоторые и без того пьяные головы.

– Шо?! Ещё будет барчуков рожать на наши шеи! Не бывать тому! Не будем больше кормить бездельников!

Маменька уже лежала на земле, когда над ней несколько раз вознёсся и опустился топор…

– Ироды-ы-ы! Ироды проклятые, шо ж вы натворили! – какая-то пожилая женщина выбилась из толпы. – Позаливали зенки, так спали б дома! А вы, бабы, куда смотрели? Пьяных своих мужиков дома держать надо! Грех какой на душу взяли, а!

Нападавшие в замешательстве отступали назад. Бабы разбирали своих мужиков и уводили домой. Через несколько минут всё пространство, где только что бесчинствовала толпа, было пусто. Егорушка остался один. Уже кончилась ночь, она перешла в серый рассвет, и жуткая картина стала видна ещё более явственно. Перед ним – мёртвые родители, сзади – чёрный, обгоревший остов дома. Он остался один на один с этим. Ему некуда было идти. Он не знал, что надо делать. Он сел на землю, подтянул коленки к лицу, обхватил их руками и сидел так долго-долго. Егорушка смотрел на папу, на маму, и ему казалось, что это игра, они вот-вот со смехом поднимутся, отряхнутся и они все вместе пойдут домой. Но они не вставали. Ему хотелось домой, но он оглядывался и видел обгоревшие развалины. После бессонной ночи хотелось спать, хотелось в свою постельку с детской кружевной подушечкой, на которой няня вышила львёнка. Он оглядывался и видел, что нет ни дома, ни постели, ни подушечки со львёнком. Ему хотелось есть, и он даже сказал тихонько, куда-то себе в коленки:

– Мама, папа, вставайте, я кушать хочу.

Но родители не встали. Он хотел заплакать, но боялся нарушить тишину и потому подавлял в себе слёзы.

Ни одна живая душа не появилась с ним рядом в этот день. Место страшной казни все обходили десятой дорогой. Только голос пьяной молодки послышался: «Глянь, а барчук-то кишки батькины сторожит…» – и тут же на полуслове оборвался. Видно, её увели.

А Егорушка снова и снова оглядывался назад. Ему казалось, что это видение – чёрные развалины – должно исчезнуть, а вместо них должен стоять их белый дом с колоннами. Он даже закрывал глаза, надеясь открыть их и увидеть всё так, как было, по-прежнему. Но он открывал их и снова видел всё ту же страшную картину.

Солнце давно перевалило за полдень, а Егорушка всё сидел на том же месте, не меняя позы. Больше всего ему сейчас хотелось его подушечку со львёнком. Но она осталась в том доме. Нет, она не ОСТАЛАСЬ, она СГОРЕЛА. День клонился к вечеру. Надвигалась ночь. Мальчику предстояло опять провести её здесь. Ему стало страшно. Он начал потихоньку хныкать, хлюпать носом, потом уже по-настоящему плакать. Но опять же – тихонько. Плакал, уткнувшись носом в коленки, от страха, от голода, от безысходности, от ужаса последней ночи…

– Вставай, пошли со мной, – кто-то тронул его за плечо. Егорушка поднял голову. Перед ним стояла женщина средних лет. Это была безмужняя селянка Анна Литвиненко. – Идём, борщика поешь.

Так он стал жить в сельской хате. Мужа Анны забрали ещё в 1914 году на фронт, и с тех пор – ни единой весточки. Она не знала, вдова она или нет. Детей у неё не было. К Егорушке относилась хорошо, только огорчало её, что мальчик не хочет говорить. Он молчал, не разговаривал ни с кем. Он целыми днями сидел лицом к двери, ожидая, что вот-вот в неё войдут папа и мама. Он не верил в события той страшной ночи. Это был просто сон. Плохой, кошмарный сон. Они живы, они ищут его и однажды они войдут в эти двери…

И однажды, в нескончаемый осенний дождь, дверь действительно открылась и в неё вошла… тётя Вера. Да-да, та самая, что предрекала Егорушке будущее учёного или поэта. Но это была уже не та блистательная дама из светского салона. Строгое платье под горло, как у сельской учительницы, никаких украшений. Она замерла на пороге, потом крикнула кому-то:

– Витя, это он! Мы нашли его!

Следом вошёл её муж. Они обнимали Егорушку, тискали его, прижимали, осыпали поцелуями…

– Ну, улыбнись же, малыш, – сквозь слёзы просила тётя Вера.

Но Егорушка не улыбался. Он разучился это делать после той ночи…

– Мы одни уцелели. Никого больше не осталось из нашей семьи. Всех большевики расстреляли. Даже детей не пожалели. И Полинку, и Сашеньку, и Лизоньку. А Димочка с книгой пошёл на расстрел. Когда начали стрелять, он очки потерял… Степан уже воевал, погиб в бою…

Расстреляли всех родственников за то, что князья, за то, что служили в царской армии. Тётя Вера осталась жива только потому, что муж её не был офицером. Вот так и решился сам собой вопрос о том, правильно ли она сделала, выйдя замуж за инженера.

Потом они долго ехали, были вокзалы, пересадки, толпы людей, говорящих на незнакомом языке… В конце концов, оказались в Лондоне. Денег у них не было. Все сбережения остались в российских банках, которые после революции попали в руки восставшей черни. Здесь пришлось начинать всё с нуля. Дядя Витя после долгих поисков работы сумел устроиться шофёром на такси. Это было нелегко – надо было хорошо знать город и язык.

Егорушка рос, он был замкнут, никогда не улыбался, не общался со сверстниками. Он ушёл в себя и неизменным оставался его взгляд: он смотрел куда-то вдаль, словно видел там что-то. А видел он ту ночь, когда плясали языки пламени, освещая озверевшие лица… Эта картина всегда стояла у него перед глазами. Он не мог забыть об этом ни дома, ни в школе, ни днём, ни ночью. И одна мысль буравила мозг: «Я должен уничтожить этих ублюдков, убить, разорвать на куски собственными руками…» Он хорошо помнил эти лица, он узнал бы их из миллионов. Тётя Вера внимательно следила за племянником. Она всё понимала. Поэтому, когда он смотрел в окно в непроглядную даль и у него вдруг начинали ходить желваки на скулах, а руки непроизвольно сжимались в кулаки, она подходила к нему, обнимала его и говорила: «Не надо, Егорушка. Ты русский аристократ, ты не имеешь права опускаться до таких низменных чувств, как злоба и месть. Бог всех рассудит, он всем воздаст по заслугам…» Но после той ночи Егорушка стал атеистом и материалистом. Если Бог есть, разве он мог допустить ТАКОЕ?

Потом умер дядя Витя, и Егорушке пришлось в 16 лет идти зарабатывать на жизнь. Начинал он грузчиком в порту…

Годы шли, а мысли о кровавой вендетте не оставляли его. Он уже был близок к той грани, за которой идея-фикс превращается в диагноз. Ему даже в голову не приходило, что, возможно, его обидчиков давно нет в живых. Они могли попасть в жернова сталинской мясорубки и по доносу соседа, кума или свата замолчать навеки в подвалах НКВД или сгинуть в необъятных просторах Сибири, куда высылали раскулаченных крестьян с семьями, предварительно отобрав у них всё до нитки. Могли умереть от голода 1933 года на Украине, или же встретить немецкую пулю на Второй мировой. Он хотел мстить призракам, чьи души уже давно покинули эту землю. Но Егор не думал об этом. Оно жаждал мести, он готовился к ней, он жил почти в походных условиях, не обзаводясь ни семьёй, ни имуществом – для того, чтобы в любой момент можно было выехать на родину. Вот только она освободится от большевиков и можно будет отправляться…

Ему было далеко за 30, когда он женился на русской девушке. Родился сын Николай. Семья отягощала его, к тому же супруга не разделяла его стремлений. Без сожалений он вскоре расстался с ней, правда, к сыну всегда приходил, от отцовских обязанностей не отказывался. Вот так и прошла жизнь.

Дед Егор неспешно рассказывал Владимиру о своём прошлом.

– И вот сижу теперь в свои 87 лет один, как перст. Времени много, вспоминаю, думаю обо всём целыми днями. И вот только теперь, в старости, пришла ко мне мудрость. Правильно в Библии говорится: если тебя ударили по одной щеке, подставь другую. Это, конечно, не в буквальном смысле надо понимать, тут смысл в том, чтобы не отвечать ударом на удар, злом на зло, потому что зло надо гасить сразу, не давая ему разгореться в большой пожар. Тот, кто отвечает ударом на удар, сам становится сеятелем зла, а за это неминуемо следует расплата. Вот я всю жизнь мечтал о мести, а в результате оказалось, что жизнь прошла мимо меня. Я сам у себя украл жизнь. Вот это и кара за дурные мысли. У тех убийц, наверное, уже и косточки истлели в земле, а я всё вынашивал планы отмщения… Вместо того, чтобы получать радость от жизни, радоваться своей молодости… А вот сейчас сижу и думаю: где мои двадцать, тридцать, сорок лет? Почему я так бездарно растратил их? Вернуть бы мне те годы! Я бы женщинами увлёкся, – с улыбкой сказал дед Егор. – По ресторанам бы их водил. В казино ходил бы, – совсем уж рассмеялся он.

Владимира удивило упоминание о Библии. Он знал, что дед Егор был яростным атеистом. Он хотел спросить, в чём причина такого пересмотра мировоззрения, но не хотел перебивать, а когда дед закончил говорить, то он уж и забыл об этом.

– А ещё я понял свою ошибку в отношениях с вами, моими внуками. Дело в том, что я просто не умею общаться с детьми. Я сам вырос без родителей, своего сына не растил, а только навещал. Вообщем, не знал, как детей воспитывают. Когда вы приезжали, мне хотелось поговорить с вами, пообщаться, что-то своё вам рассказать. Но не знал, как подступиться. Не было у меня подхода к детям. Вот и начинал придираться, замечания делать. Думал, что с этого можно начинать разговор. А оказывается, всё не так. Вы уж простите меня, дурака старого…

– Да что ты, дедуля, – Владимир взял старческую морщинистую руку. – Не надо так говорить. Мы тоже виноваты – никогда не интересовались тобой. Мы ничего не знали о тебе. Но теперь это в прошлом. Отныне всё будет по-другому. Я буду к тебе часто приезжать, а когда Таня вернётся, то и она тебя будет навещать. Если хочешь – переезжай ко мне. Там ты будешь не один. А Тане я обязательно расскажу о нашем разговоре. Она будет рада, что мы, наконец, нашли общий язык. Это надо было сделать давно, но лучше поздно, чем никогда. А теперь я ещё вот что хотел спросить у тебя: где было наше поместье? Не в Херсонской области?

– Мелитопольский уезд Таврической губернии, – ответил дед Егор.

– Жаль… Я сейчас занимаюсь скифскими курганами, меня интересует курган Огуз в Нижних Серогозах Херсонской области.

– По современному административному делению Нижние Серогозы относятся к Херсонской области, – сказал дед, немигающим взглядом глядя на внука. – А до революции Нижние Серогозы входили в Мелитопольский уезд Таврической губернии. Именно там, в Нижних Серогозах, находилось имение князей Бобровых. На их землях и находился курган Огуз.

Владимир утратил дар речи. Он смотрел на деда и думал: «Неужели всё так просто? Или, наоборот, всё так сложно? Если бы у нас не было многолетнего отчуждения, я бы знал об этом, давно знал. А вот ведь как получается – деду 87 лет, мог бы и не успеть… Мог бы так никогда и не узнать».

– Мне об этом перед смертью рассказала тётя Вера. Если курган был на нашей земле, то и сокровища из него принадлежат нам, – говорил дед.

«Значит, скифское золото в доме Энрике, которое он продал, чтобы выкупить свой замок – моё?!» Ему самому было трудно привыкнуть к этой мысли, оттого он не стал пока говорить об этом деду.

– Я хотел вернуть себе сокровища, но при сталинском железном занавесе это было невозможно. Когда началась вторая мировая война, появилась такая возможность. С одной стороны, война, неразбериха – тут проще свои дела делать. А с другой стороны – всякие проверки на дорогах в оккупированных странах, попробуй-ка сначала незаметно раскопать курган, а потом провезти золото через всю Европу, через Ла-Манш… И тут я познакомился с одним шотландцем. Чистейшей воды авантюрист! Он такие дела в одиночку прокручивал! Обедал в ресторанах бесплатно, ювелиры доверяли ему драгоценности, которых он не возвращал, получал деньги в банке, не имея там счёта… Прямо Вольф Мессинг какой-то. Он умел создать себе образ некоей таинственной особы, которая ещё не может назвать своё имя, но при этом имеет весьма и весьма значительный вес и значение. У него была очень сильная воля. Он умел подчинять себе людей, оставаясь при этом в их глазах милейшим, честнейшим, любезнейшим человеком. Ему удавалось всё. Не было ни одного прокола. Скорее всего, он владел элементами гипноза. Удача просто сама шла к нему в руки. Ему просто везло, удивительно везло. И я понял, что это тот самый шанс. Этот аферист пройдёт огонь, воду и медные трубы и достанет всё, что надо, хоть у чёрта на рогах. Мне пришлось заплатить ему очень и очень солидные деньги – и это только задаток. Я тогда уже крепко стоял на ногах, мог себе это позволить. Через несколько месяцев это самый Гарри Макбрайт вернулся. Позвонил, сказал, что привёз 16 ящиков античного золота и серебра, но закопал их где-то в Шотландии, в какой-то одному ему ведомой пещере. И ещё сказал, что если я хочу заполучить всё это, должен заплатить ему довольно кругленькую сумму, во много раз превышающую ту, которую я ему уже заплатил и ту, о которой мы договаривались по завершению дела. Он сказал, что моего задатка ему не только не хватило, но он ещё и вложил свои деньги. Приходилось платить немцам за разрешение копать курган, платить начальнику лагеря военнопленных за использование их труда, потом, пока вёз через всю Европу, откупался от любопытных военных, полицейских и прочих постов. Вообщем, мы назначили встречу, чтобы всё обсудить. Я увидел его с другой стороны улицы, он приехал на машине с откидным верхом, с ним рядом сидел ещё какой-то человек. А ещё шла война, немцы бомбили Лондон, и как раз в этот момент объявили воздушную тревогу. Все люди побежали в бомбоубежище, а Гарри, увидев меня, помахал рукой и хотел выйти из машины. И в этот момент где-то рядом разорвалась бомба. Гарри и его спутник были убиты наповал. На моих глазах… Так закончился путь этого баловня судьбы. Ему всегда безумно везло, наверное, его ангел-хранитель, зная, что времени ему отпущено мало, хорошо заботился о нём. А я потерял даже саму надежду когда-нибудь найти скифское золото. Только Гарри знал, где оно спрятано, а с его смертью ниточка оборвалась. Вместе с ним погиб, как установила полиция, его отец, Генри Макбрайт. Он служил управляющим в одном доме…

– В доме лорда Норфолка, – то ли спросил, то ли констатировал факт Владимир.

– Верно! А ты откуда знаешь? – изумился дед.

– Я бывал у них в доме, слышал эту фамилию.

Владимир не сказал правды и презирал себя за это. Но он не готов был сказать деду, что его золото найдено и продано. Если сокровища найдены в доме Энрике – значит, это его собственность? Но ведь это наследство семьи Бобровых! Нужно время, чтобы разобраться в этой дилемме. «Пока не буду ничего говорить старику, а то расстроится». Надо самому попытаться понять, осознать, может быть, посоветоваться с юристом. Хотя что тут советоваться: золото продано, деньги вложены в чужую недвижимость. Нет ни золота, ни денег. Нет, лучше всего сейчас перевести разговор на другую тему.

– Ты с моим отцом встречаешься? – спросил Владимир.

– Да, он приезжает. Часто перезваниваемся. У Николая есть несколько дежурных вопросов, которые он мне задаёт всякий раз. В основном его интересует моё самочувствие. А поговорить с ним, вот как сейчас с тобой, у нас не получается. Хоть он и мой сын, хоть мы и всегда поддерживали связь друг с другом, но мы чужие по духу. Он пошёл не в нашу породу, а в материнскую. Он и внешне в свою мать – невысокий, пухленький, и характером слаб и нерешителен, как она. Дел вести не умеет. Сколько я ему внушал, что нельзя всё до последнего гроша вкладывать в какое-то одно дело – и всё без толку. Он не только рисковал благополучием своей семьи всякий раз, как наслушается рекламы, но и реально терял всё. Сколько раз я выручал его из таких передряг!

– Так это ты помогал нам подниматься, когда мы оказывались чуть ли не на дне?

– Конечно! А кто же ещё? Что было бы с вами, если б не я! Николай слабохарактерный. И Ольга, жена его, ваша мать – тоже. А вот вы, мои внуки – вы уже Бобровы! Наша кровь! Поэтому я вас и любил больше, чем своего сына. Вы с Татьяной напоминаете мне моих родителей. Вы на них похожи. Хотя вы уже стали старше них. Моему отцу, когда его убили, было 25 лет, матери – 23. И совсем никому это не интересно… Это только моя боль. Никого она больше не трогает. Каждый занят своей жизнью, своими проблемами, никого не интересует драма, которая разыгралась больше восьми десятилетий назад очень далеко отсюда. Никто не хочет слушать стариков, а ведь сколько мы можем рассказать о пережитом – ни в одной книге вы такого не прочитаете. И мы уходим, унося с собой свой внутренний мир, свои большие и маленькие трагедии…

– Дедуля, мы напишем о тебе книгу. Роман! Так что ты должен ещё долго жить, чтобы мне всё успеть рассказать. О себе и о своей родословной. Мир узнает о тебе. И о той ночи… Мы заставим содрогнуться обывателей, они будут рыдать над нашей книгой.

Похоже, деду понравилась эта идея. Но он как будто хотел ещё что-то сказать и не решался. Вернее, не знал, как начать.

– Это хорошо. А то ведь до сегодняшнего дня мне некому и слова было сказать. Одна девочка, правда, которая приходит ко мне уколы делать, вот она и слушает меня всегда.

– Уколы? Ты болен?

– Нет. Дело в том, что я… Хожу в церковь… я уверовал… а они заботятся обо мне. Делают уколы – витамины там разные… Поддерживают меня.

– Ты ходишь в церковь? – изумлению Владимира не было предела. – И в какой же церкви прописывают уколы?

– Эта церковь называется «Братство людей». Там очень милые люди собрались.

– Это не церковь, это секта! – вскричал Владимир. Он всё понял – мошенники обрабатывают одинокого старика, чтобы…

– Нет, не секта, а церковь! – с обидой сказал дед. – Никогда больше не называй это сектой! Эти люди не любят, когда их называют сектой! Это церковь! Так вот, они заботятся о моём здоровье – как я уже говорил, вводят витамины. Я даже стал лучше себя чувствовать. И видя такую бескорыстную их любовь к ближнему, в частности, ко мне, а в то же время полное безразличие моих внуков, я… я полностью отписал в своём завещании «Братству» и этот дом, и все свои деньги, и ценные бумаги.

– Всё ясно, – спокойно сказал Владимир. – А теперь подумай: после того, как ты им всё отписал, разве будут они о тебе заботиться? Теперь им нужен не ты, а твоё имущество.

– Что ты! Да как ты можешь такое говорить? Даже думать так не смей! Ведь ты не знаешь этих людей – они такие милые, приветливые, услужливые, они так любят ближних!

– А ты уверен, что тебе колют именно витамины?

– Я вижу, Владимир, тебя задела информация о том, что я завещал всё церкви, – официальным тоном заговорил дед Егор. – Так вот, чтобы ты больше не говорил плохого о моих братьях и сёстрах, я твёрдо тебе обещаю, что перепишу завещание, оформлю всё на тебя и на Таню. Что касается нашей договорённости насчёт адвоката – я выполню своё обещание. Оставь мне свои банковские данные, я переведу тебе необходимую сумму.

– Ты уверен, что тебе вводят витамины? – повторил свой вопрос Владимир.

– Ну, конечно! У меня даже использованные ампулки остались, если не брезгуешь порыться в мусоре, то пожалуйста.

Владимир осторожно открыл пакет с мусором. Сверху лежали пустые стеклянные ампулы с отбитыми концами. Он пересмотрел каждую из них. На них действительно стояли названия витаминов: А, В1, В6, В12, С, алоэ…

– Вот видишь, – торжествующе сказал дед. – А ещё вот что они дали мне для внутреннего употребления, – и он показал два пузырька с жидкостью. На одном из них было написано «настойка женьшеня», на другой – «элеутерококк».

Владимир открыл, понюхал. Ничего подозрительного он не обнаружил, но всё же безжалостно вылил всё в раковину, а бутылочки бросил в мусор.

– Я куплю тебе всё сам, – сказал он деду. – И запомни: ничего больше не бери от этих людей. Мы сами о тебе будем заботиться.

Видя, что дед пытается что-то возразить, он опередил его:

– Посуди сам: они уже получили от тебя всё, что хотели получить. Но только на бумаге. А чтоб реально взять всё в свои руки, им надо избавиться от тебя. Ты осознаёшь опасность? Поэтому больше никаких уколов! Пообещай мне, дедуля, твёрдо пообещай, что ни единого укола ты больше не примешь. И вообще, надо тебя забрать к нам. Будешь жить у нас. У Тани есть подруга, она работает в госпитале, так вот она прекрасно делает уколы. Так что не волнуйся, твоё здоровье будет в надёжных руках. Я готов забрать тебя уже сегодня.

– Да я вообще-то не думал о переезде, – несколько обескуражено ответил дед. – В любом случае, надо закончить денежные дела, мой банк находится здесь. Я сделаю перевод на твоё имя. А там видно будет, – уклончиво сказал он. – Может, я и вправду решусь переехать, хоть на старости лет пожить возле любимых внуков.

За круглым столом четверо изысканных джентльменов играли в бридж и вели неспешную беседу.

– Как там наши старички поживают?

– Хорошо поживают. Один за другим пишут нам завещания.

– Вы контролируете? Они действительно отписывают всё нашей церкви?

– Всё под контролем, шеф! Все как один.

– Ну, так и продолжайте. Какова судьба тех, кто уже составил завещание?

– Увы! Они почему-то покидают нас и уходят в мир иной.

– Ай-яй-яй! Как печально! Но что поделаешь – возраст. И как давно умер последний прихожанин?

– Два месяца назад одна старушка умерла.

– Ну что ж, достаточный срок, пора убирать следующего. Давайте брать по возрасту. Чем старее умерший, тем меньше подозрений. Может, его и вскрывать не будут. Кто у нас самый старший?

– Я как раз сегодня просматривал списки. Есть такой Егор Бобров. С его стороны всё в порядке: всё подписано и заверено нотариусом. Можно убирать.

– Что за фамилия? – поморщился тот, что был ведущим в беседе. – Он что, не англичанин?

– Славянин какой-то. Русский, кажется. Да какое это имеет значение? Усадьба у него хорошая.

– Он там такой клоповник развёл! В дом войти страшно. Скоро кирпичи будут на голову падать.

– Так в чём дело? Почему его до сих пор не убрали? Чего ждали – пока доведёт свою усадьбу до такого состояния, что его денежного наследства не хватит потом на ремонт? Ведь продавать усадьбу надо так, чтоб она имела товарный вид. Нам что, ещё деньги других клиентов придётся вкладывать, чтоб её отремонтировать и продать?

– А кто сказал, что её собираются продавать? Место тихое, хорошее. Меня всё устраивает. Я семью туда перевезу и буду жить.

– Ладно, я не против. Что у нас с молодёжью?

– Негусто. У этих другое на уме. У кого любовь, у кого – карьера, у кого – рок-музыка. А кто-то колется или пьёт без просвета.

– Плохо, плохо работаете. Ищите перспективную молодёжь. И из бедных семей тоже не брезгуйте. Мы сможем оплатить обучение, а потом он или она по гроб жизни нам должны будут. Станут директором банка или президентом компании – и потекут к нам денежки рекой. А если ставленник попадёт в правительство, то мы и вовсе мировую политику вершить будем. Работайте, ищите: обиженных, растерявшихся, преданных близкими людьми, разочаровавшихся в любви – всех подбирайте. В их сегодняшней слабости наша сила завтра. И главное – благотворительность. Средств не жалеть. И не дай Бог узнаю, что воруете благотворительные деньги. Ведь это тот крючок, на который ловится наша рыбка. Кто там из новеньких?

– Профессор из Оксфорда. Но он настоящий сумасшедший. Его уволили с работы из-за этого. Он фанатик. Молится, как якутский шаман.

– Ничего, пусть шаманит. Для толпы фанатиков, для стада это то, что нужно. Пусть кричит, рвёт на себе волосы, их это только подстегнёт. Есть ещё новенькие?

– Да. Библиотекарша, которую муж бросил; почтальон, всю жизнь выпивавший и наконец осознавший свой грех; две домработницы; жена фермера, сбежавшая с любовником, а теперь её и любовник бросил и фермер назад не берёт.

– Ну, это статисты. Толку от них нет, но для количества они нужны. Хотя, – после некоторого размышления сказал главный, – жена фермера перспективна. Мужа надо обработать. Воссоединить их, вовлечь к нам, ну, а затем оставить их без фермы – дело времени. Да и домработницы – чьи они? Через них выйти на хозяев, надо полагать, они люди обеспеченные…

В это время в комнату вошёл молодой человек с мобильным телефоном в руке.

– Извините, что прерываю. Позвонил наш агент, сказал, что к старику Боброву приезжал внук, пробыл у него почти шесть часов.

– Чёрт возьми! – рассвирепел главный. – Почему не убрали его до сих пор? Ждёте, когда он ваши денежки родственничкам отдаст? Вспомните, сколько вы его обрабатывали, а теперь всё насмарку? Приехал внук, поплакал на дедовой груди, тот и побежит теперь переписывать завещание. Ему уколы делают?

– Делают.

– Так в чём дело? Почему он до сих пор жив?

– Мы же не можем возбуждать подозрений у других стариков. Все наблюдают за развитием событий. Что же – только начали уколы, и тут же клиент умирает? Надо показать всем, что мы заботимся, что уколы – безвредны. Промашка, конечно, вышла с этим Бобровым…

– Так уберите его сегодня же, немедленно! Пока он не успел переделать завещание. Джон, вызывай свою девку, пусть сейчас же едет к нему.

Егор Степанович Бобров после отъезда внука испытывал необыкновенный душевный подъём. Словно молодая кровь влилась в старое тело. Много ли надо было старику – родные объятия, понимание, поддержка. Сколько лет он этого ждал! Думал, что этого уж и не дождаться ему на своём веку. А вот поди ж ты – внук Володя оказался умнее своего деда, смог после стольких лет отчуждения найти общий язык со стариком. «Какой милый мальчик – мой внук», – подумал дед Егор. Теперь Таня. Вляпалась она в историю, конечно, хуже не придумаешь. Но ничего. Егор Бобров костьми ляжет, но добьётся освобождения невиновной из тюрьмы.

Раздался звонок в дверь. Всё ещё раздумывая о том, что он может успеть сделать хорошего для внуков, дед Егор пошёл открывать.

– Мистер Боброфф, это я, – раздался знакомый голосок. – Я пришла сделать вам укольчик.

Хозяин не мог не впустить в дом девушку.

– Милая, я, пожалуй, откажусь отныне от ваших услуг, – сказал он.

– Почему? – искренне огорчилась гостья.

– Мой внук нашёл мне другую сестру милосердия и взял с меня обещание больше не делать уколов. Я пообещал ему.

– Разве я плохо выполняла свои обязанности?

– Нет-нет, что вы! Просто отныне мы будем жить по-другому. Мы в корне изменим жизнь, а в ваших услугах более не нуждаемся.

– Я приехала сюда специально ради вас…

– Я вам заплачу.

– Да нет, я не о том. Что я теперь скажу своему шефу? – вконец расстроилась девушка. – Ведь я не выполнила его поручения.

– А вы не говорите. Или скажите, что вкололи мне всё, что надо.

– Я не умею врать, – простодушно сказала она.

Эти слова, а также её голубые глаза, молящие о понимании, поколебали стойкость деда Егора.

– Раз уж я пришла сюда, давайте я сегодня сделаю вам укольчик и, клянусь, это будет последний. Больше вы меня здесь не увидите.

– Но я обещал внуку…

– В последний раз!

И Бобров не устоял перед натиском голубых глаз. Он покорно обнажил руку, дал найти вену. Когда жидкость из шприца стала перетекать в тело, ему вдруг стало очень жарко, словно он горел в пламени костра, так жарко, что он хотел выдернуть шприц из вены, но у него мгновенно потемнело в глазах. А потом словно всё осветилось вокруг, и он увидел большой белый дом с колоннами, на лужайке перед домом стоял стол с самоваром и плюшками, а за столом сидели мужчина в полурасстёгнутом кителе и женщина с толстой косой, уложенной вокруг головы. Его папа и мама. Он ясно увидел их лица, полузабытые за долгие годы. А ещё он увидел себя – маленького мальчика с кудрявыми локонами в белоснежном костюмчике. Он стоял у черты, которую почему-то очень боялся переступить.

Родители, увидев его, обрадовались и заулыбались.

– Егорушка! – позвала мама. – Наконец-то! Мы так давно тебя ждём. Уж самовар простыл. Иди скорее к нам, – и она протянула к нему руки.

Отец тоже звал и манил рукой. Они звали его, и он хотел к ним, но боялся переступить границу. А потом он подумал, как он соскучился по ним, как нужны они ему сейчас и разве может он, встретив их после многих лет разлуки, не пойти к ним. И он оставил колебания. Он перешагнул черту и, протянув руки, побежал по зелёной лужайке навстречу папе и маме…

Глава 7

Снова та же унылая комната для свиданий. Владимир пришёл к сестре и сегодня он с удовлетворением отметил, что её состояние улучшилось. Очевидно, за прошедшие дни она свыклась со своим положением и принимала его как данность. Она оживилась и разговорилась.

– Знаешь, у меня осталось воспоминание детства, – сказала она. – Я была совсем маленькая, на дворе стояла осень, и папа повёл меня гулять. Он сам одевал меня на прогулку, мамы, наверное, дома не было, так вот он напялил на меня сразу все мои свитера и кофты, которые нашёл в шкафу. Пальтишко еле застегнулось. Я была похожа на колобок. Пришли мы с ним в парк, а он встретил своего знакомого и, усадив меня на скамейку, стал о чём-то с ним говорить, забыв обо мне. Я долго ждала, а когда мне надоело, я хотела спрыгнуть с лавочки и подойти к нему. Но так как я была абсолютно круглая и неуклюжая, не смогла спрыгнуть, а вместо этого упала и покатилась по жухлой осенней листве. Я катилась, а перед глазами мелькали то жёлтые прелые листья у самого лица, то голубое бездонное небо, уходящее вдаль, в бесконечность. То небо, то листья, то небо, то листья… Я даже помню запах этих листьев. И помню эти ощущения, когда после необъятной небесной шири вдруг натыкаешься на твёрдую землю с мокрыми листьями. И понимаешь – вот оно и есть твоё. А потом – снова небо и воспаряешь, кажется, то, что было перед этим – какое-то минутное наваждение, которое проходит, а остаётся только вот это небо. И как только ты успеваешь об этом подумать, снова оказываешься носом у земли. Вот так и теперь – мне кажется, что я куда-то качусь, а перед глазами всё мелькает, мелькает… Тогда меня поднял с земли папа, а сейчас где те сильные руки, которые вырвут меня отсюда? Ладно, давай о чём-нибудь другом, – Таня попробовала улыбнуться. – Знаешь, ко мне сюда приходила Лидия. Она принесла целую корзину всякой снеди. Всё, конечно, из супермаркета, но сказала, что какой-то пирог испекла сама. То, что она испекла, было непонятно что, абсолютно несъедобное, пришлось выкинуть. Но она же старалась… Она такая милая и смешная, – тут уже Таня, вспомнив подругу, улыбнулась по-настоящему, от души. – Она настоящий друг. Ко мне никто сюда не приходит, даже из редакции. Все отвернулись. А она пришла. Знаешь, Володя, я тебя очень хочу попросить: пригласи Лидию на ужин куда-нибудь в ресторан. Она так одинока, у неё никого нет. Ей не с кем провести время. У неё совсем нет личной жизни. Подари ей хоть один вечер.

– Танюша, проси меня о чём угодно, только не об этом!

– Но ведь она пришла сюда, в тюрьму. Наверное, ей тоже пришлось переступить через себя. Сходи с ней в ресторан, и мы будем квиты.

– А если она неправильно поймёт? Если она расценит это приглашение как начало романа?

– Если ты будешь соответствующим образом вести себя, она всё правильно поймёт.

– Ну, сестрица, ты пользуешься тем, что я не могу тебе ни в чём отказать. Это удар ниже пояса.

– Да ладно тебе капризничать. Сходить в ресторан куда приятнее, чем в тюрьму. Зайди сегодня к ней домой. Хотя её редко можно дома застать. Скорее Лидию можно найти на работе. Ты ведь знаешь, где она работает?

Владимир понимал, что он не в силах противостоять бурному натиску. Лидия вовсе не являлась женщиной его мечты, и перспектива пообщаться с ней целый вечер его не радовала.

Но разве это сейчас главное? Надо думать о серьёзных вещах.

– Таня, я ездил к деду Егору.

Он увидел в её глазах сначала непонимание, а потом – тот детский ужас, с которым она всегда смотрела на старика.

– Ты – к деду Егору?! И… И он знает обо мне?…

– Да. Послушай внимательно. Мы нашли с ним общий язык. Мы были несправедливы к нему. Он совсем не такой, каким нам казался. Он любит нас. Переживает за тебя. Он даёт деньги на адвоката. Может быть, мы даже сможем настоять на том, чтобы тебя выпустили под залог. Давай-ка я всё расскажу по порядку. Сначала я поехал в Норфолк-холл. Оттуда родом эта девочка, Кэт. Из родственников у неё только дядя по отцовской линии. Так вот с этим дядей мы обнаружили в их замке клад, о котором не знали даже владельцы замка. Это дело рук бывшего управляющего. Кто-то знал об этом. Сам управляющий давно мёртв. Они, те, кто знал, охотились за кладом, но могли его получить вместе с недвижимостью только после смерти Кэт – таковы особенности завещания. Её выследили и убили. А знаешь, что было среди сокровищ? Скифское золото! И в том числе скифская пектораль! Помнишь, я рассказывал тебе?

Владимир видел, что Таня немало удивлена.

– Энрике продал это золото, чтобы выкупить свой замок, который после смерти Кэт выставили на торги. Именно этого требовало завещание. А теперь слушай дальше. Знаешь, чьим оказалось это золото? Деда Егора! Его семья владела землями, на которых расположен курган Огуз, где и были найдены скифские украшения. Получается, что Кэт убили из-за золота, которое по праву принадлежало нашей семье, но было спрятано в её доме.

– Так вот в чём дело! – Таня закрыла лицо руками. – Но если об этом узнает обвинение…

– Остаётся выяснить, кто охотился за скифскими сокровищами.

– Свидание окончено! – раздался чей-то властный голос.

Татьяна всё ещё сидела, опустив голову, закрыв лицо руками, и охранница тронула её за плечо, словно пытаясь разбудить.

– Мы ничего не знали о прошлом, – будто очнувшись, сказала Татьяна. – Мы никогда не интересовались историей нашей семьи. А ведь мы должны были знать. Должны! И тогда всё было бы иначе. Не было бы тюрьмы… А главное – девочка была бы жива. Мы забыли свои корни. Мы отреклись от них. И вот она, кара.

Выйдя из мрачного тюремного здания, Владимир почти физически ощутил желание стряхнуть с себя все те отрицательные флюиды, которыми он заряжался каждый раз, приходя сюда. Он всегда знал, что тюрьма – это гнусный притон для отбросов общества, где им и должно находиться, дабы они не отравляли жизнь добропорядочным гражданам. И вдруг по нелепой, чудовищной ошибке там оказалась его младшая сестрёнка. Та самая маленькая девочка, которую он когда-то кормил манной кашей, которую учил ходить, которую он водил в школу, которая терпеливо ждала его на стадионе, ожидая конца тренировки, та самая девочка, которая стала талантливой журналисткой. И вот такая несправедливость… Он ещё раз оглянулся на тюремные стены. Да, там сидят одни преступники, и Таня среди них. Одна среди нелюдей с грязными помыслами и чёрными делами за спиной. А одна ли?… От этой мысли он даже замедлил шаг. А может быть, там ещё есть невиновные, попавшие туда по ошибке, по роковому стечению обстоятельств. Ещё совсем недавно он мог бы утверждать со 100 %-ной уверенностью, что такого не может быть. Но вот с его сестрой случилось. Значит, бывает? Каждый раз, приходя на свидание, Владимир смотрел в лица других людей, пришедших к своим родственникам, ища в них ответ на вопрос: кто же сидит нынче в тюрьмах? Он видел перед собой самых обычных людей, обременённых теми же заботами, что и остальные граждане, только усиленными болью за близких. Каждый переживал за брата, мужа, сына, отца, кто-то – за дочь, мать или сестру. Наверняка среди них есть такие, как Таня, которые ни в чём не виноваты. Не виноваты, но сидят… Как же это получается? Как может невинный человек нести на себе груз несправедливого обвинения? Как может человек отбывать наказание за то, чего не совершал? И как потом, после тюрьмы, жить с клеймом, зная, что ты его не заслужил? Но ведь случаются же судебные ошибки, это ни для кого не новость. А как жить людям, чьи судьбы перемолоты мясорубкой равнодушных судейских стряпчих? Сколько веков, тысячелетий существует человечество, столько и вершили человеки суды над своими собратьями, не особо заботясь о справедливости. Сколько слёз несправедливо обвинённых пролилось на этой земле! Наверное, это реки слёз, способных переполнить берега Темзы, Нила, Ганга, Амазонки, Волги, Миссисипи…

Но, как говорила Скарлетт О`Хара, «я подумаю об этом завтра». Слишком много неожиданных открытий сделал Владимир за последние дни. Всё это надо хорошенько обдумать на досуге, а сейчас следует заняться делами.

Сегодня надо увидеть Лидию. Он должен выполнить обещание, данное Тане: пригласить её подругу в ресторан; к тому же, он вспомнил, что хотел просить Лидию делать инъекции деду Егору. Так что встреча будет весьма кстати.

Владимир набрал номер её домашнего телефона. Лидии дома не было. Он не стал разговаривать с автоответчиком, а поехал прямо к ней на работу. Очевидно, она в клинике. Как-то раз он был там: заезжали с Таней то ли что-то взять, то ли что-то отдать, то ли о чём-то поговорить. Это были их девчоночьи дела, Владимир не вникал, он терпеливо ждал сестру у входных дверей. Оказывается, та поездка не было лишней: теперь он знал, где искать Лидию.

– Сейчас я позову её, – сказала молоденькая сестричка. – Подождите здесь.

Она оставила его в комнате для медсестёр. Пока искали Лидию, он успел прочитать о мерах профилактики гриппа и дизентерии, о первой помощи при ожогах, отравлениях и несчастных случаях, а также изучить график дежурства медперсонала. Сегодня Лидия должна быть на дежурстве.

– Извините, но я не нашла её, – вернулась сестричка. – Очевидно, она ушла по поручению главного врача Хопкинса. Лидия у нас старшая, поэтому ей приходится то бегать за лекарствами, то разбираться в конфликтах с пациентами, то отчёты готовить. Разные бывают непредвиденные ситуации, и ей, как никому, приходится быть в центре событий.

Владимиру ничего не оставалось делать, как извиниться за то, что отнял время и уйти. Он вышел на крыльцо и, глядя на ухоженные аллейки больничного парка, высаженного вечнозелёными можжевеловыми кустами, подумал ещё об одном человеке, которого хотел бы увидеть.

– Алло! Энрике? Это говорит Владимир Бобров. Мы можем встретиться?… Отметить, конечно, надо, но, я думаю, нам есть о чём поговорить. Произошло столько событий, касающихся наших с вами общих интересов, что нам просто необходимо это обсудить.

Владимиру не очень импонировала обстановка того места, куда пригласил его Энрике. Это оказался паб, где можно попробовать пиво из любого уголка света. Владимир терпеть не мог это пойло, но, чтоб не обидеть Энрике, не отказался от кружки пива. Она так и стояла перед ним нетронутая. А он говорил и говорил. Про деда Егора, про курган Огуз, про скифские сокровища и право собственности на них.

– Вот такой замкнутый круг получается. По сути, владела курганом, а, следовательно, и золотом, семья моего деда. Потом это золото было похищено, нелегально перевезено и спрятано в вашем доме. А затем продано и благодаря этому выкуплено ваше поместье.

Энрике молчал. Он уже осушил одну кружку и заказал вторую. Он был растерян и, казалось, искал слова.

– Золота уже не вернуть. Оно продано. Но моё поместье в вашем полном распоряжении, – сказал, наконец, Энрике. – А хочешь, я женюсь на твоей сестре? Прямо сейчас поедем… туда, где она находится и оформим брак. И она станет законной хозяйкой моего поместья.

Владимир от неожиданности засмеялся.

– Нет, таких жертв мы с сестрой, пожалуй, не примем.

Ему понравилась искренность Энрике. Понравилось, что тот не стал искать аргументы в свою пользу, доказывать свою правоту, требовать документы о праве владения. Простота в общении, желание помочь – эти качества Энрике окончательно расположили к себе Владимира. Он даже сделал глоток пива.

– Энрике, мы не будем ни на что претендовать. Сейчас главная для меня задача – освободить сестру. Пока что я один, мне нужна помощь.

– Располагай мной, как хочешь. Я к твоим услугам. Можешь считать меня братом. У меня уже никого из родственников не осталось.

Вспомнив о родственниках, Энрике задел больную для себя тему.

– Для моего отца было важнее сидеть на мешке с шерстью [4], чем понять собственного сына. А вообще, какая это тяжёлая вещь – аристократическое воспитание. Я его словно камень на шее ношу. Это просто условность, а они в этом видят отличие от холопского звания. Мы не имеем права показывать свои истинные чувства, не можем открыто проявлять свои эмоции, у нас целый свод правил, как нужно себя вести и как нельзя поступать. Аристократы всегда кичились своим происхождением, воспитанием, манерами. А ведь, по сути, мы-то и есть рабы. Рабы своего происхождения, воспитания. Любой простолюдин ведёт себя так, как считает нужным, так, как естественно себя вести для него. Он свободен. Мы же в первую очередь думаем, как должно вести себя, как мы выглядим со стороны, как воспринимают нас окружающие. Эти пустые предрассудки и стали базисом, на котором зиждется наша жизнь. А стоят ли они того? Получается, что главное не я сам, а мои манеры. Хорошее воспитание – это прежде всего умение скрыть свои чувства, пряча их за дипломатическими фразами. Значит, лукавство, а не искренность, когда ты можешь назвать вещи своими именами или сказать прямо, без обиняков, то, что думаешь. И когда я вижу, что человек ковыряется в носу или вытирает руки о скатерть – я завидую ему. Я знаю, что никогда не смогу так сделать, и потому я раб, а он свободен. Когда приходится подавлять в себе все чувства, сжигать все эмоции, вести себя так, как требует общество – это не проходит бесследно для психики. Если отрицательные эмоции не выбрасывать наружу, а оставлять в себе, они тебя же и уничтожат изнутри. Испокон веков нервными и психическими расстройствами страдали именно высшие классы. Все эти мигрени, булимии и прочее – бич именно высшего общества – это и есть следствие противоречия, конфликта между личностью и воспитанием. А простолюдины никогда не усложняли себе жизнь условностями, которые себе придумал высший свет, и потому не знают, что такое мигрень или булимия.

– Итак, – подытожил Владимир длинную речь Энрике, – я сижу в пивной и пью ненавистное мне пиво только для того, чтобы не обидеть моего уважаемого собеседника. Этого требует моё хорошее воспитание, которое входит в конфликт с моей личностью, а значит, мигрень, булимия и смирительная рубашка мне обеспечены.

Они оба засмеялись. Такая разрядка оказалась весьма кстати.

– Да не такой уж я и dendy, – сказал Энрике, – у меня ведь были матросские университеты. А это накладывает отпечаток. Я и крепко выругаться могу и выпить… с последствиями. Отец требовал безукоризненного поведения, а потом сам же толкнул меня на дно. Это когда он выгнал меня из дома без гроша. И непонятно, ради чего он меня дрессировал. – Он долго цедил пиво, потом наконец сказал: – Когда у нас были временные трудности и надо было уволить кого-то из слуг, так мой папаша отказался это делать. Начал вспоминать, что чьи-то предки служили его семье с ХVI века, кто-то – с XIV-го. Абсурд? Сына можно выгнать, а обслугу нельзя. Только англичанин может быть так предан традициям. Ты тоже не англичанин, ты должен меня понять. Можешь себе представить: мой папаша всю жизнь ходил в галстуке тёмно-синего цвета в голубую полоску. В юности он учился в Итоне и там носили эти удавки. А потом они всю жизнь по галстукам узнавали друг друга. Мой отец был англичанином до мозга костей. А я – нет. Поэтому мы и не понимали друг друга. Хотя нет, это он не понимал меня. Он не понимал, как можно не любить чай с молоком, ведь все англичане его пьют. А я не выношу чая с молоком. Англичане обожают животных, в каждой семье живёт какая-нибудь псина, а я ненавижу этих тварей, их слюнявые морды доводят меня до бешенства. Я просто другой, и этого мне не могли простить. Они безумно гордятся своим музеем мадам Тюссо, а с чего они взяли, что он лучший? Да в Барселоне музей восковых фигур намного лучше!

Владимир понимал, что Энрике надо выговориться, чтоб облегчить душу, но в то же время Энрике чем больше говорил, тем больше растравлял себя и с тем большей болью вспоминал о когда-то причинённой несправедливости. И потому Владимир, пренебрегая этикетом, осторожно перебил его, чтобы перевести разговор в другое русло:

– Энрике, почему ты до сих пор холост?

Этот вопрос вызвал у Энрике нездоровый смех. Он попросил ещё кружку пива.

– Вот совсем недавно чуть было не женился. Была у меня одна американка. Из-за неё, кстати, и уехала Кэт к своей матери. То есть не сама уехала, а я… я настоял на её отъезде и отправил к матери. Я от американки совсем голову потерял. Мы такие планы строили! Она хотела иметь от меня детей. Она собиралась побывать в моём замке, потому я и выпроводил Кэт. Но она не приехала. Я, как безумный, разыскивал её по всем адресам, где она могла быть. Нашёл в аэропорту: она вылетала в Париж с одним французом. Когда я спросил её: как же так, ведь мы строили совместные планы, хотели детей, она в ответ расхохоталась и сказала, что больше всего на свете ненавидит сопливых орущих младенцев. А ведь я почти насильно вытолкал Кэт из дома ради неё, Джессики, чтобы не травмировать её видом слепой девушки, моей родственницы.

– Что было дальше с Кэт? Как она оказалась в Лондоне?

– Понятия не имею. Мать её не приняла, но я об этом не знал. Она не возвращалась, и я думал, что у них всё в порядке, что Кэт гостит у своей матери и ей там лучше, чем дома. А потом такая страшная развязка… Я потерял Кэт, свою единственную родственницу, из-за какой-то вертихвостки.

Владимир, поддерживая разговор, сам не заметил, как отпил больше половины кружки. Ему, не знавшему алкоголя, даже эти слабые градусы ударили в голову. Ему хотелось громко говорить и смеяться.

– Не переживай, Энрике, – сказал он. – Если бы ты женился на ней, то у тебя бы уже выросли рога, которые были видны даже в Шотландии!

Оба захохотали. Вечер продолжался.

Владимир пришёл домой, стал неловко раздеваться. Голова непривычно гудела. Ему вовсе не хотелось аккуратно складывать свои вещи. Он снял пиджак и кинул его в угол с вывернутыми рукавами. Спустил брюки, потоптался на них, поднимать не стал – лень было нагибаться. Он включил кнопку автоответчика, чтобы прослушать звонки, а сам в это время налил себе апельсинового соку в фужер и хотел было пойти искать лёд.

«Володя, это папа. Дед Егор умер. Сердце остановилось. Похороны завтра в час дня…»

Лёд он искать не стал…

Секта «Братство людей» снимала для молебна большой зал. Владимир никогда не думал, что однажды придёт в секту.

– Вы уже спасены? – строго спросила его дама в роговых очках. От её взгляда у Владимира пробежали мурашки. Впервые в жизни он посмотрел в глаза фанатизму. Тому, который без колебаний пошлёт кого угодно на костёр, да и сам может шагнуть туда, не раздумывая.

– Всё ясно. Вас надо спасать. И немедленно. Сегодня же начнём, – дама чеканила слова, вовсе не спрашивая у Владимира его мнения по поводу собственного спасения. – Надо каяться.

Он неопределённо мотнул головой и отошёл в сторону. Старушки и женщины помоложе, собравшись в кучку, причитали все сразу:

– Он отдал свою жизнь за меня. За меня… За меня… Он так любит меня… Он пролил свою кровь, чтобы искупить МОИ грехи. Это же как надо любить меня, чтобы пойти на такую страшную смерть, чтобы смыть мои грехи. Мои… Мои… Как Он любит меня! Чем я могу отблагодарить Его?

Лица их покраснели, носы распухли, слёзы катились градом, руки воздевались к небу. Владимир отошёл от них. Он увидел, что на сцене уже кто-то копошится, и подошёл ближе. Там устанавливали музыкальную аппаратуру. Оказывается, сектанты на своих сборищах ещё и пели.

Владимир занял место в зале и стал наблюдать за происходящим. Командовали парадом безупречно одетые джентльмены. Старший, очевидно, пастор, давал указания, что и как подключать; возле него с важным видом крутился тот, кого обычно называют правой рукой шефа. Внимательней приглядевшись, Владимир вдруг понял, что этот человек ему знаком. Где-то, когда-то он видел его. Но где, когда? Память заработала с лихорадочной быстротой, переворачивая дни, месяцы, годы, словно отрывной календарь. Где же он его видел? Эта мысль изводила его. И вдруг он вспомнил! Он ясно припомнил большой зал аукциона, продажа с молотка Норфолк-холла и отчаянные попытки человека с мобильным телефоном перехватить поместье. Владимир тогда поехал следом и узнал его имя: Джордж Смит. И вот он собственной персоной разгуливает по сцене. С кем же он тогда говорил по мобильному? Со своим пастором? Значит… значит, секта «Братство людей» не только присвоила себе наследство деда Егора, предварительно умертвив его, но и знала о скифских сокровищах в замке Норфолков?…

Внутри Владимира начало подыматься что-то нехорошее, клокочущее-бурлящее, словно вулканическая лава, готовая извергнуться испепеляющим гневом. «Подожди, – сказал он себе. – Это только твои предположения. Может быть, это всего лишь совпадения». Тем временем зал наполнился людьми, и пастор начал говорить.

Речь его была длинной и нудной, но Владимир, осторожно оглядывая присутствующих, видел, как горели их глаза, как они готовы были ринуться вслед за своим мессией, как они верили ему и боготворили. А тот даже не мог толком выступать перед аудиторией: запинался, повторялся, терял мысль, к концу предложения забывал, что хотел сказать вначале, путал ударения. Но толпа, ослеплённая его величием (которое он сам ей и внушил), жадно внимала ему, ловя каждое слово. «Неужели среди нас столько слабых людей, которых легко подчинить себе? – думал Владимир. – В чём же секрет его успеха? Нет, дело не в его успехе, он – ничтожество, дело в слабости и ущербности этих людей, которые исподволь, по природе своей уже ждут и готовы посадить себе на шею любого пророка, даже если им назовётся какой-нибудь маньяк-извращенец».

А оратор в пылу страстей начал распаляться, покраснел и уже не говорил, а кричал:

– Вот, смотрите! Перчатка! – он отчаянно тряс ею. – Она пустая. Она никакая. Её можно смять и выбросить. Её можно видоизменить, как угодно – это ваша душа без веры. А теперь смотрите – я надел перчатку на руку. Что вы видите? Это уже не кусок тряпки, это красивая, полезная вещь. Так и ваша душа, когда она усилена верой…

Он неистовствовал, бегал по сцене, кричал. Он был смешон, нелеп и отвратителен. Но сектанты вскакивали с мест, поддерживали его возгласами, хлопками, неуёмным сиянием глаз.

– Вот, смотрите! Моя рука в перчатке! – он тряс рукой перед носом у благообразных старушек в первом ряду, а те едва успевали утирать слёзы умиления. – Вот! Вот! Смотрите! Это ваша душа с верой внутри! Вот что мне нужно – ваша вера! Вера! Ваша!

Если ему что-то и нужно было сейчас, так это смирительная рубашка. Но за неимением оной он продолжал бегать и орать, словно в припадке эпилепсии. А Владимир вспомнил деда Егора, их последнюю встречу. Как он не уберёг старика? Ведь он сразу почувствовал опасность, когда услышал про секту. Этот мерзкий тип, бегающий по сцене, отнял у них с сестрой только что обретённого деда, отнял и всё то, что дед скопил за долгую жизнь и что по праву должно принадлежать им, наследникам. Их обокрали средь бела дня в одной из самых великих стран мира. Ещё сотни людей сидят в этом зале, желая однажды отдать всё своё добро не собственным детям, а параноику, кликушествующему со сцены и откровенно насмехающемуся над этим людским стадом. Сколько ещё таких, как Владимир, проснутся однажды и обнаружат, что они остались голы и босы, всё их достояние родители отдали по доброй воле этому пройдохе, этому мерзкому типу, неудачнику и шизофренику.

Гнев и ненависть бушевали в нём. Он обязательно напишет всю правду об этом способе откачивания денег у людей. Он размажет этих «пророков», он использует всю силу своего пера, всю мощь таланта, данного ему Богом, чтобы уничтожить этих паяцев, пытающихся глаголить от имени Господнего. Он добьётся привлечения к ответственности этих, с позволения сказать, пасторов, чтобы другим неповадно было.

– … это от беса! Это бесовское! – о чём-то кричал со сцены пастор. Он настолько вошёл в роль, что вывести его оттуда будет, весьма вероятно, нелегким делом. Да таких давить надо, как вшей.

Владимир чувствовал, что уже задыхается от переполнявших его чувств. Грудь начала тяжело вздыматься, он резко поднял голову… и увидел, что на него прямо в упор смотрят несколько пар глаз. Это была стайка чумазых ребятишек, приведённых сюда сердобольными соседями, а, может, и раскаявшимися родителями – наркоманами или алкоголиками. Дети изучающе смотрели на новенького. Этот недетский взгляд детских глаз был знаком Владимиру. Такие ребята часто встречаются на улице, в переходах, возле стоянок машин, когда они протягивают руку – за подаянием. И когда люди видят их, то отводят взгляд. Так легче жить: не видишь проблемы – значит, её нет. Да и кого интересуют проблемы чужих детей? Главное, чтобы со своими всё было в порядке. Вечно голодные, оборванные, не нужные ни родителям, ни обществу, они сначала просят, потом сбиваются в стаи и начинают отнимать. Потом идут алкоголь, наркотики. Если не убьют в каких-нибудь разборках, можно попасть в тюрьму или подхватить СПИД. Вот будущее для этих детишек, которые сейчас во все глаза смотрели на Владимира.

Эти недетские глаза видели и знали то, чего не видел и никогда не узнает Владимир в своей сытой беззаботности. Он понимал разницу между собой и голодными грязными детьми. И потому опустил глаза. Ему стыдно было за свой безупречный костюм, за белый воротничок и за чистый носовой платок в кармане. Ему стыдно было за счастливое детство и за то, что никогда не доводилось тянуть свою замурзанную ручонку, чтобы получить грош на пропитание. Ему было стыдно за то, что он никогда не видел своего отца пьяным или оскорбляющим своих домашних; за то, что на него ни разу не повысили голос; за то, что его отец и мать все уик-энды и отпуска проводили с ними, своими детьми; за то, что им читали книжки на ночь и каждый день проверяли тетрадки; за то, что были в курсе их школьных дел и принимали у себя их школьных друзей; да наконец за то, что вдоволь поел мороженого. Всего этого не знают дети, которые смотрят на него, холёного, благополучного. Как легко отмахнуться от них, сказав себе, что это – их проблемы, а вовсе не твои, и на том успокоиться. Но так не бывает: всё в этом мире взаимосвязано. Когда-нибудь Владимир обязательно встретит девушку своей мечты (она будет похожа на ту, чьё фото стоит у него на письменном столе – со взглядом в никуда), у них будут дети, он хотел, чтоб как у его родителей: мальчик и девочка. Он отдаст им всю свою душу, вложит в них всё, всю свою жизнь подчинит своим детям, ведь дети – это главное, что мы оставляем после себя. Его дети никогда не будут голодать, никогда не будут ни в чём нуждаться, никогда не выйдут на улицу с протянутой рукой. Но если однажды они, опрятные, аккуратные, благовоспитанные, встретят на своём пути вот этих, грязных, грубых, неумытых, которые сейчас сверлят глазами Владимира?… Сегодня они просто голодные оборванцы. А завтра? В кого превратятся озлобленные жизнью волчата? А ведь они будут мстить тем, благополучным, за то, чего сами никогда не имели. Они предъявят свой, бандитский счёт. И мы будем по нему платить. Ни один человек, ни общество в целом не сможет защитить себя от них, потому что когда-то это общество само не захотело дать им то, что они потом возьмут сами с помощью ножа, кастета, пистолета. Сегодня общество отвернулось от них, не считая их проблемы своими, но завтра они заставят посмотреть на себя, но уже другими глазами. И общество, даже если оно очень не хочет, вынуждено будет вспомнить о проблемах таких детей. К сожалению, для кого-то уже будет поздно. Загубленных душ не вернуть. Так, может быть, эта секта, пусть цинично лживая, пусть с пастором-клоуном, но всё же дающая хоть какой-то нравственный ориентир в жизни – единственное спасение для этих детей? Для них это единственная тропка к Богу с его заповедями: не убий, не укради, не желай чужого, возлюби ближнего своего, как себя самого… К тому же, здесь они могут получить не только духовную пищу, но и материальную. Отцы-настоятели вовсю стараются, привлекая новых членов, потому не скупятся на дармовые обеды. Если наследство деда Егора пойдёт на ежедневную бесплатную миску супа для этих истощённых детей – может, так тому и быть?… И тогда секта имеет право на существование?… Ради спасения детских душ. И ради спасения их будущих потенциальных жертв, которые обязательно будут, если сегодня не поставить маленьких волчат на правильный путь.

А в зале уже торжественно собирали деньги – пожертвования «церкви». Под нежную музыку по залу ходили нарядные детишки из семей верующих с коробками на длинной палке и подсовывали каждому их присутствующих. Хочешь – не хочешь, а приходилось туда что-нибудь бросать. Владимир тоже опустил монетку, убеждая себя, что эти деньги пойдут не на банковский счёт пастора, а на питание обездоленным.

Потом на сцену вышли певцы, музыканты и все пели.

– А теперь каждый сдаёт десятину! – прозвучал командный голос пастора.

– Что такое «десятина»? – спросил Владимир у соседа.

– А это, молодой человек, десятая часть ваших доходов, которые вы должны ежемесячно или еженедельно отдавать церкви.

– Десятая часть зарплаты?!

– Не только зарплаты, но и всех других доходов, коие у вас имеются.

Верующие уже столпились возле заместителей пастора, желая добровольно расстаться со своими кровными. Глядя на людей, стоящих в очереди с целью отдать жуликам свои деньги, Владимир подумал о глупости человеческой. Потом вспомнил о голодных детях и успокоился.

Он подошёл к пастору. Буйный приступ у того прошёл, он угомонился, пришёл в себя и с благодушной улыбкой взирал на весь окружающий мир.

Владимир поздоровался и представился:

– Мой дед Егор Бобров посещал вашу… ваши собрания. Я как родственник, внук, хотел бы получить объяснения по поводу его неожиданной смерти и получения вами его состояния.

– А ваш дедушка умер? – притворно удивился пастор, вытирая рот платочком. – Примите мои соболезнования.

– Я хотел бы знать, почему он умер после посещения его вашей медсестрой.

– Вам лучше, чем мне, известно, сколько лет ему было. Он умер от старости. А наша медсестра ходила к нему три месяца и прежде ничего с ним не случалось.

– Я видел его в день смерти. Он прекрасно выглядел и умирать не собирался. Ему помогли уйти на тот свет. Есть свидетели, что после меня к нему приходила медсестра. А потом вдруг получилось, что всё наследство моего деда перешло вашей секте. Каким образом?

– Во-первых, не секте, а церкви. Во-вторых, вы, молодой человек, никогда не интересовались делами своего деда, а потому не знаете, что завещание он написал в здравом рассудке и трезвой памяти. Это засвидетельствует нотариус, который принимал все бумаги, и наш адвокат.

– Я оспорю это в суде!

– Гордыня обуяла, брат мой, гордыня. Ну, что ж, это ваше право. Наши адвокаты с удовольствием встретятся с вами в суде, – с очаровательной улыбкой ответил пастор. – Но помните: вы уже потеряли наследство своего деда. И потеряете ещё больше, если попробуете тягаться с нами в суде.

Владимир ушёл раздосадованный. Он корил себя, что неправильно повёл разговор, и теперь ему ни за что не узнать, кто вводил инъекции деду Егору. Он был уверен, что причина смерти кроется здесь. Но после того, как он пригрозил судом, даже если он вернётся с миролюбивыми намерениями, ему нечего и надеяться на понимание. А ему нужно имя убийцы. Как же теперь его узнать? Энрике! Вот кто поможет! Ведь он чувствует себя обязанным Владимиру. Надо его послать туда, уж он-то всё сможет.

«А всё-таки сильна секта, – подумал Владимир. – Юристы свои, медики. Пожалуй, рядовому гражданину с ними действительно опасно связываться».

Да, завтра он поедет к Энрике. А вчера он побывал у Норы, матери Кэт. Он хотел поговорить с ней о её дочери, но разговора не получилось. Нора, став у окна, заламывая руки, запрокидывая голову, произносила какие-то фразы, которые, может быть, и имели значение для неё самой, но не для Владимира. Он не мог понять её лицедейства, а она, очевидно, никак не могла понять, что уже два десятка лет она не на сцене. Она всё ещё жила в своём виртуальном мире образов, сцен, монологов. А может, она пыталась таким образом заполнить пустоту в себе после того, как покинула театр? Она словно играла в какой-то одной ей ведомой пьесе, отводя в ней роли своим партнёрам, которые вовсе не догадывались, что тоже должны играть в её пьесе. Все вокруг неё жили, а она играла…

На следующий день Владимир приехал к Энрике в замок. Как два аристократа, они сидели в гостиной у камина и неспешно вели беседу.

– Энрике, я хотел обратиться к тебе с просьбой, ведь ты говорил, что всегда готов предложить мне свои услуги.

– Да, я весь твой.

– Прежде я расскажу суть проблемы. Я уже рассказывал тебе про своего деда. Так вот он на старости лет попал в руки сектантов, отписал им всё своё состояние и скоропостижно скончался. Экспертиза не выявила ничего подозрительного, дала заключение, что он умер от остановки сердца. Но мне известно, что по настоянию секты ему делали какие-то внутривенные инъекции. Поэтому я абсолютно уверен, что таким образом его убили. Я хотел выяснить всё сам и пошёл в секту. Но я совершил ошибку, неправильно себя повёл, поэтому теперь на доверительный разговор нечего и надеяться. А я хочу знать имя и адрес девушки, которая делала уколы моему деду. За этим я и приходил в секту и был немало удивлён… Благодарю, – сказал он горничной, подавшей ему кофе, – так вот, я был удивлён, увидев там – кого бы ты думал? Джорджа Смита, того самого, который хотел перекупить Норфолк-холл! Помнишь, он всё время по мобильному говорил, наверное, советовался с главарём секты. Я чувствую, что где-то здесь и кроется разгадка. Хотя могу и ошибаться, он, возможно, говорил с кем-то другим. Но пока я хочу узнать имя, имя и адрес убийцы моего деда. Мне уже никто не скажет. Может быть, ты попробуешь это узнать? Пойдёшь туда, они наверняка знают, что ты богатый владелец Норфолк-холла, а таких клиентов они любят. Тебя окружат заботой и вниманием, чтобы только заполучить тебя как денежный мешок, а ты попробуй узнать то, что я прошу. К тому же, у тебя будет возможность поближе познакомиться со своими оппонентами – Смитом и его шефом. Может быть, и для себя что-нибудь выяснишь.

Энрике почувствовал, что запахло авантюрой. Чего ему сейчас не хватало, так это острых ощущений. К тому же, хотелось блеснуть своими способностями и при этом потянуть за ниточку, которая может распутать весь клубок.

– Когда и куда я должен идти? – с джеймсбондовским видом спросил он.

– Адрес я напишу. Собираются они на молитву раз в неделю по воскресеньям в 10 утра. Вчера я у них был, значит, в следующее воскресенье. Будь осторожен: на новеньких – всё внимание. И ещё знай: обработка психики идёт колоссальная.

Энрике усмехнулся. Он уже продумывал тактику поведения и не страшился ни гипноза, ни других козней сектантов.

– Всё будет о`кей!

Владимир потёр пальцами уголки глаз, как это делают люди, только что снявшие очки.

– Устал я, – невпопад сказал он. – Устал от всей этой истории, от неразберихи, поисков убийц… Смерть Кэт, деда… Но чувствую, что мы уже близки к цели. Разгадка где-то рядом. Скорей бы всё закончилось, скорее бы Таню выпустили из тюрьмы. Тогда я, наконец, смогу заняться своей книгой.

– Книгой?

– Да, хочу написать роман. Он будет называться «Скифская пектораль». Про одну хорошо знакомую нам вещь. Начну с древности, напишу историю любви, и о том, как и для кого было сделано это украшение, как оно оказалось в захоронении. А потом уже наши дни. Сначала о том, как пектораль была похищена и её дальнейшие перемещения в преступном мире. Сюжет будет построен на контрастах: античность-современность, бескорыстная любовь и жажда наживы, истинные и ложные ценности…

– Какие там контрасты! Если хочешь, чтоб читали, пиши детектив, тогда на следующий день проснёшься знаменитым. И чтоб трупов и крови побольше. Горы трупов и реки крови. А любовь – ну её, холеру… не надо. Ты вот лучше скажи, почему сам-то не женишься?

– Не встретил ещё свой идеал.

Владимир действительно не встретил свой идеал, потому что подсознательно искал девушку, похожую на сестру. Но второй такой не было. До того, как он понял, что ему нужна такая, как его сестра, он раза два влюблялся, собирался жить вместе, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что они эгоистки, склонные к истерии. Он прекратил попытки создания семьи, считая, что всё однажды придёт само. Когда он увидел фотографию Кэт, то в сердце защемило. Бывает такое, что мужчина, впервые увидев женщину, даже совершенно не зная о её внутреннем мире, привычках, характере, говорит себе: «Вот на ней я женюсь». «Само» пришло. Но поздно…

– Энрике, у тебя есть фотографии Кэт? Какой она была в детстве?

– Да, что-то есть. Отец её фотографировал постоянно. А я – редко. Да вот тут альбомчик лежит, я сам недавно его смотрел.

Владимир с трепетом переворачивал страницы альбома. Снимки, сделанные ещё её отцом: малышка Кэт среди берёз куда-то неподвижно смотрит. На тёплом море в Сен-Тропе. На развалинах старинного шотландского замка под Эдинбургом. В школе. В национальном наряде на фольклорном празднике. На пони. С собакой породы колли. С игрушками: мишками, зайцами, куклами. Потом уже повзрослевшая Кэт. И везде – её неподвижный взгляд. Глаза, каких он никогда ни у кого не видел. Он смотрел в них, словно загипнотизированный. Ему хотелось целовать эти глаза, эти волосы, эти руки, постоянно ощупывающие поверхность… Ему хотелось зарыться лицом в её волосы и шептать слова только для неё одной… Острое чувство потери захлестнуло Владимира. Когда он смотрел детские фотографии Кэт, то его кольнула мысль, что приедь он в Лондон на один день раньше, то у него была бы не только Кэт, но и вот такая же маленькая девочка – его дочь. Их дочь. И даже если бы у неё был такой же неподвижный взгляд, как у Кэт, он бы всё равно был безмерно счастлив быть отцом своего семейства. Он бы берёг и лелеял своих девочек…

– Ты видел Лидию? – это было первое, что спросила Таня.

– Видел. И даже, как ты просила, ходил с ней в ресторан.

Владимир не стал рассказывать сестре подробности. Ей совсем не нужно знать, что её подруга пришла с мужчиной в один из лучших ресторанов Лондона в стоптанных от плоскостопия туфлях и села за столом в ожидании официанта, положив ногу на ногу. Она жевала с открытым ртом, чавкала во время еды, широко раскрыв рот. Выковыривала пальцем мясо из зубов, громко говорила и смеялась, даже люди вокруг стали оглядываться на них. Владимиру стало не по себе. Стоило ей немного выпить спиртного, она, очевидно, никогда его не пробовавшая, быстро опьянела. Она что-то бурно рассказывала с полным ртом, временами теряя его содержимое, размахивала вилкой, и кусочек мяса с неё бултыхнулся в бокал Владимира. Лидия прыснула со смеху, а так как рот её был набит, то оттуда всё посыпалось на скатерть, в тарелку ей и её спутнику. Им пришлось уйти, не закончив ужина – Владимир просто увёл её. Проводил домой, уложил в постель, дал чаю с лимоном (предварительно тщательно отмыв чашку) и поклялся себе, что никогда больше с ней никуда не пойдёт. Даже если Таня будет умолять об этом.

Но всего этого сестре знать не надо.

– Знаешь, официант спросил, что мы будем пить. Я попросил чего-нибудь совершенно экзотического. Спросил, нет ли у них украинского вина с херсонских виноградников. Представь себе, они принесли бутылку красного вина «Каберне». И тогда я подумал, что мы с тобой обязательно должны побывать там.

– Где «там»?

– Курган Огуз, Нижние Серогозы, Херсонская область. Там, где остались наши корни. Они оборвались. Мы думали, что проживём без них. А ведь они в нас, мы несём их в наших генах.

– Володя, я тоже об этом думаю здесь.

– Мы хотели жить так, как легче. Нам казалось, что если не думать о проблеме, то её нет. А она есть. Она – в наших оборванных корнях. В несостоявшейся судьбе нашего деда Егора. В той стране, которая уничтожила свой генофонд. Всё сплелось в клубок и нас затянуло в этот клубок. И мы, как слепые котята, мечемся, тыкаемся во все стороны, а выбраться не можем. Потому что мы не знали, не хотели знать того, что обязаны были знать. Должен тебе сказать ещё одну неприятную новость. Дед Егор умер.

– Правда? – переспросила Таня. Эта весть её обескуражила. – Вот теперь я понимаю, как опоздала. Теперь мне не обнять его, не сказать слов благодарности за то, что помог в самую трудную минуту жизни – за то, что дал возможность выбраться отсюда. Честно говоря, не думала, что моё освобождение состоится благодаря деду Егору – человеку, которого с детства я боялась больше всего на свете. А вот ведь как бывает – спасение приходит с той стороны, откуда его совсем не ждёшь.

– Таня, я должен тебе сказать, – Владимир замялся, понимая, какой удар нанесут сестре его последующие слова. Он уже засомневался, стоит ли вообще говорить об этом. Но Таня вопросительно смотрела на него, и он понял, что раз уж начал говорить, то надо договаривать до конца. – Дело в том, что дед Егор не успел перевести деньги на мой счёт. Он умер в тот день, когда мы с ним виделись последний раз. На тот момент у него было готово завещание. Он оставил всё не нам. Не нашей семье, а другим людям. Так что у нас по-прежнему нет необходимой суммы.

– Что?! Значит, меня не выпустят под залог? И у меня не будет нормального адвоката?

Таня приложила ладони к горящим щекам.

– Мой адвокат работает только на снижение срока. Он пытается научить меня говорить о том, почему я убила эту девочку – будто бы она меня сильно обидела, и что я очень раскаиваюсь. А я не виновата ни в чём, но никто не хочет этого слышать! Мне нужен грамотный адвокат, который выслушает меня и будет выступать, исходя из моих слов, а не своих домыслов.

– Танюша, успокойся, мы обязательно что-нибудь придумаем, – Владимир говорил и не верил собственному языку.

– Свидание окончено, – впервые он обрадовался этим словам. Потому что ему нечего было сказать сестре, но и видеть её отчаяние он не мог.

И опять он уходил с тяжёлым сердцем. День проходит за днём, неделя за неделей, а расследование не продвигается. Ни официальное, ни его собственное. Он мог только сжимать кулаки от бессильной злости. Что, что надо сделать, чтобы однажды уйти отсюда не одному, а вместе с Таней?

Воскресный день давно перевалил за вторую половину, было около четырёх часов дня, а Энрике всё не появлялся. Владимир высчитывал время: молитва с песнопениями в секте до часу дня, ну пусть ещё час на выяснение необходимых подробностей. Если учесть, что Энрике на машине, то он уже должен быть здесь. Но его не было. Владимир всё чаще поглядывал на часы, полагая, что с каждой минутой Энрике всё ближе и ближе к его дому. Но стрелки часов двигались вперёд, а его не было. Может, Энрике завлекли в секту и он там остался? Или его переубедили, и он не хочет больше помогать Владимиру?

Ну где же, где же Энрике? Может, он и вправду поддался на хитрые ходы сектантов? Что только можно предполагать, изнемогая от ожидания. Владимир то сидел за письменным столом, глядя перед собой в стену, то начинал нервно ходить по комнате. Ему казалось, что он близок к разгадке, надо только узнать адрес девчонки. Он поедет, прижмёт её к стенке, и она должна рассказать всё, что знает. По крайней мере, смерть деда Егора будет расследована.

А что дальше? Может, он вообще зря предпринимает какие-то шаги? На это есть полиция, суд, прокурор. Но ведь они ничего не делают. Следователь доволен, что в этом деле всё так хорошо сходится: кого поймали на месте преступления с орудием убийства в руках, тот и убийца. Зачем морочить себе голову, предполагать, что это совпадение и искать ещё какого-то убийцу, если в камере уже есть тот, вернее, та, которая и ответит за всё. А действительно, если настоящий убийца в ближайшее время не будет изобличён, Татьяне придётся отвечать за это убийство, и она получит срок, может быть, даже пожизненный. А как человек должен доказывать, что он не убивал?

«Я – литератор, а не сыщик. Я не знаю, что дальше делать». Он посмотрел на полку, где лежала новенькая толстая тетрадь в кожаной обложке с никелированными уголками. На первой странице он красивыми буквами вывел: «Скифская пектораль». Он будет писать от руки – как писали Чарльз Диккенс и Уилки Коллинз, как писали на его исторической родине Лев Толстой и Фёдор Достоевский. Никаких печатных машинок и компьютеров. Шлёпать по клавишам может всякий, а писатель должен писать. Печатание – это техническая работа. А вот писать, выводя рукой каждую букву – вот это и есть творчество.

Всё было готово к работе над романом. Но он обещал себе, что начнёт его после того, как Таня будет на свободе. Теперь эта вера поколебалась.

«Да что же за мысли мне лезут в голову!» – с раздражением и отчаянием подумал Владимир. Конечно же, его сестрёнка выйдет из тюрьмы, и это будет совсем скоро – ведь она ничего не совершила. Справедливость должна восторжествовать. Иначе просто не может быть. Ведь не средневековье же сейчас, не инквизиция. Всё будет так, как прежде было в их жизни. Всё вернётся на круги своя. Они, как и раньше, будут беззаботно болтать в её квартире, удобно расположившись на диване под уютным светом торшера, пить кофе-гляссе с Таниными пирожными и читать его будущий роман «Скифская пектораль». Он даже готов общаться с Лидией, куда от неё денешься, ведь это соседка и любимая подруга сестры. Владимиру вспомнился их недавний поход в ресторан. Он словно вновь увидел её врассыпную торчащие зубы, её квадратную фигуру, её походку, испорченную плоскостопием. Для его мужского глаза здесь не было ничего привлекательного, но он готов переступить через себя и ради сестры поддерживать отношения с Лидией, пусть и на чисто дипломатическом уровне. Сейчас он готов был пообещать судьбе всё, что угодно, лишь бы поскорее увидеть сестру на воле.

Где же всё-таки Энрике? Ведь уже стемнело… Владимир нервничал не на шутку. Он понимал, что послал Энрике в осиное гнездо сектантов, для которых он – лакомый кусочек вкупе со своими денежками. Он вспомнил сектантского пастора, его милую улыбку и ледяные глаза, его проникновенные слова на сцене и его убийственную, словно дорожный каток, логику в отношении своих умерших прихожан. Откуда берутся такие скользкие типы? Вообще-то это и так ясно: особы, не обладающие абсолютно никакими способностями, склонностями и дарованиями, не могущие применить себя ни в науке, ни в творчестве, ни в бизнесе, к тому же патологически ленивые, но при этом имеющие необыкновенные амбиции и неутолимую жажду денег – не просто денег, а больших денег и быстрых денег – вот они и становятся организаторами сект. Здесь для них есть всё: деньги, власть над людьми, поклонение масс ему, бездарному и нелепому существу. Только почему люди, как стадо баранов, бегут в расставленные им сети, становясь добровольной его жертвой?

Звонок в дверь раздался так неожиданно, что целый день ждавший его Владимир вздрогнул. Он кинулся открывать, мимоходом бросив взгляд на часы. Через 15 минут пробьёт полночь.

На пороге стоял Энрике, живой и здоровый, целый и невредимый.

– Заходи скорее, рассказывай, где ты пропадал весь день.

– Да знаешь, дружище, ехал к тебе от сектантов и вдруг увидел, как вышагивает по тротуару пара хорошеньких ножек в красной обтягивающей мини-юбке. Сам понимаешь, проехать мимо я не мог. Пришлось остановиться, выйти из машины. Конечно, надо было сначала заглянуть ей в лицо, а то ведь я видел её только со спины. А когда увидел её лицо, то понял, что не зря остановился. Сначала спросил, который час, потом – как проехать на Уолл-стрит, потом двадцать минут уговаривал выпить со мной кофе. Мы выпили кофе, потом пошли в Национальную галерею, потом зашли в ресторан пообедать, потом катались по Лондону. Вот так весь день и прошёл. Я, кстати, этого даже не заметил.

– Всё ясно, – вздохнул Владимир с ехидной улыбкой. – Попался ты, как мальчишка.

– Ничего подобного! Это судьба!

– Какая по счёту? Ладно, давай о деле. Ты что-то разузнал?

– Ты не представляешь! – Энрике, слегка уже где-то хвативший, неловко упал на стул, хорошо, что не мимо него. – Каких усилий мне стоило высидеть на том сборище! А потом общался с сектантами. Ну и компанию ты себе выбрал! Все, как один, рассказывали, какими они были плохими раньше и какими хорошими они стали, когда пришли в секту. Тянули меня к себе чуть не за уши. Сколько мне пришлось поулыбаться старушонкам, сколько комплиментов наговорить, чтоб войти в доверие! Вообщем, после всей пустой болтовни я перешёл к делу. Стал рассказывать, что у меня тут болит, и тут болит, и тут болит… А зловредные бестолковые врачи не смогут найти причину и говорят, что я здоров. А я, мол, им не верю, хочу, чтоб меня ещё кто-нибудь посмотрел, укольчиков прописал, массаж… Нет ли, мол, у них кого-нибудь на примете. Милые старушки все сразу в один голос загомонили, что у них в секте есть и врач и медсестра, не надо никуда далеко ходить. После ещё одной порции улыбок и комплиментов они написали мне всё, что ты хотел и даже больше. Не только имя медсестры, но и врача! Адресов, правда, не знают. Держи, – он сунул Владимиру листочек из обычной ученической тетради в клеточку, сложенный вчетверо, – я свой долг выполнил, а потому отчаливаю.

– Подожди, куда ты, ведь ночь на улице! Оставайся у меня на ночлег.

– Не могу, дружище. Амуры зовут!

– Стоп-стоп, так ты не один приехал?

– Конечно! Дама ждёт в машине.

– Энрике, ты не джентльмен. Как можно было оставить её там одну? Я приглашаю твою даму в гости.

– Э-э, нет, – Энрике игриво погрозил пальчиком Владимиру, – показать свою избранницу тебе, неженатому?

Энрике направился к выходу.

– Мы сейчас с ней едем ко мне домой. А тебе спокойной ночи. Спокойной холостяцкой ночи.

Владимир машинально развернул листок и через секунду у него вырвался возглас:

– Ты уверен?!!

Он поднял глаза, но Энрике уже не было. Владимир выскочил на лестничную клетку и прокричал вниз, в глубину лестничных пролётов:

– Ты уверен, что здесь нет ошибки?

– Это бабульки писали, не я, – донёсся снизу голос, разнёсшийся эхом по ночному подъезду. – Она им тоже уколы делает.

Владимир вернулся в квартиру, захлопнул дверь. Полнейшее смятение охватило его. Теперь он знал имя убийцы деда Егора. Но именно от этого знания его наполняли странные чувства, никогда раньше не посещавшие его. Ведь это знание предполагало дальнейшие действия, решительные и неотвратимые, которые он, интеллигент и джентльмен, просто не мог себе позволить. Но и оставить убийство деда безнаказанным нельзя. Владимир снова взял листочек с двумя фамилиями, долго тупо смотрел на него, потом ходил по комнате, возвращался к столу, снова ходил, ставил себе кофе… Пил кофе, вновь ходил по комнате. Потом взял другой листок, стал рисовать одному ему понятную схему: кружочки, квадратики, треугольники, стрелки между ними. И снова ходил по комнате, пил кофе…

Когда он взялся за телефонную трубку, то как-то сразу не вспомнил, что времени – половина шестого утра. И только когда услышал в трубке мерные гудки, взглянул на часы. И вдруг на том конце ответили! Нет, всё-таки в Скотланд-Ярде работают настоящие профессионалы: находиться на рабочем месте ночью, да ещё с воскресенья на понедельник!

В трубке усталым голосом следователь, ведущий Танино дело, назвал свою фамилию:

– Адамс слушает.

– Доброе утро, – на этих словах Владимир слегка запнулся. Уместнее было сказать: «доброй ночи». – Я брат вашей подследственной Татьяны Бобровой. Я знаю, кто убил ту девушку, Кэт. Я сопоставил…

– Уважаемый мистер Шерлок Холмс! Мне понятно ваше желание выгородить сестру, но пусть её делом занимаются профессионалы. А вы, профессионал в литературе, напишите какой-нибудь детективчик. Этим вы обогатите отечественную, а может, и мировую литературу и не будете мешать нам работать.

– Да нет же, послушайте, у меня всё сходится…

– Мистер Бобров, я прошу вас не влиять на ход следствия. Вы начитались детективов, а теперь пытаетесь найти какие-то лазейки.

– Хорошо, если вы не хотите меня выслушать, то ответьте на один-единственный вопрос: кто сообщил в полицию об убийстве? Где-то в материалах дела об этом упоминается?

– Не знаю, – вяло ответил коронёр. – Но могу посмотреть.

Его неудовольствие передавалось Владимиру даже через телефонную трубку. Было слышно, как Адамс шелестит бумажками. Наконец, послышался голос:

– Соседи вызвали полицию. По крайней мере, так назвались.

– Вы проверяли – действительно ли соседи звонили?

– А зачем? Какое это имеет значение? Главное, что информация подтвердилась.

– А теперь послушайте меня внимательно: моя сестра вошла в квартиру и захлопнула за собой дверь. Какие соседи могли видеть, что происходит в её квартире? Ясновидящих в доме сестры, насколько мне известно, нет. Так кто мог знать, что в её квартире произошло убийство? Только убийца. Он и вызвал полицию.

– Одну минуточку, мистер Бобров. Полицейские не взламывали дверь. Они вошли в открытую квартиру.

– Во-первых, у Татьяны незадолго до этого случая пропали ключи, она вам об этом заявляла. Но тут ещё есть и во-вторых. Пока я не буду открывать эту карту, я прежде хочу убедиться, с какого телефона был вызов. На пульте приёма звонков, наверное, есть определитель номеров на случай ложного вызова.

По затянувшейся паузе Владимир понял, что Адамс не принял всерьёз ни одного его слова.

– Адамс, вы меня ещё слышите? Я вам сейчас продиктую номер, и если он совпадёт с тем, который зафиксирован на пульте, можете ехать к его обладателю с наручниками.

– Хорошо, – буркнул Адамс, записав номер телефона. – Позвоню туда, а потом сообщу вам.

Несколько минут ожидания Владимиру казались вечностью. Наконец, раздался долгожданный звонок.

– Номер действительно совпадает, – Адамс уже сменил тон. – Но ведь это ничего не значит. Нет фактов, улик…

– Я сейчас приеду. Я расскажу, что смог сам раскопать.

Ему казалось, что время тянется бесконечно долго, хотя на самом деле он быстро приехал в Скотланд-Ярд, в такое время суток не бывает пробок на дорогах.

Он рисовал Адамсу свою схему: кружочки, квадратики и треугольники, ставил стрелки, объяснял ему, рассказывал… Ему пришлось много и долго говорить одному в тот ранний предутренний час…

Для Татьяны Бобровой в то утро было всё, как всегда: та же унылая камера, те же опостылевшие лица сокамерниц, та же решётка на окошке – решётка, преграждающая путь на волю. Нет, никогда ей отсюда не выйти. Не сможет она доказать, что не убивала. Здесь она состарится и умрёт.

– Боброва, на выход. С вещами! – послышался чей-то командный голос. «Что, уже суд? Нет, если с вещами, значит, в другую тюрьму, в пожизненную. Наверное, уже всё решили без меня и вынесли приговор».

Её вели по этажам в неизвестном ей направлении. Она никогда не бывала в том кабинете, куда её привели. Дверь распахнулась, и она увидела там начальника тюрьмы, своего следователя Адамса и брата Владимира.

– Татьяна Боброва! – поднялся ей навстречу Адамс. – Мы приносим вам свои извинения за ошибку следствия. Мы нашли настоящего убийцу. Вы свободны.

Татьяна перевела на брата непонимающий взгляд. Он подошёл к ней и обнял.

– Всё кончилось. Ты сейчас выйдешь на волю. А вместо тебя сюда сядет тот, кто всё это натворил.

Татьяна не поняла сама, почему вдруг она уткнулась брату в плечо, всхлипнула и… разрыдалась. Она вовсе не хотела плакать, но её слёзы водопадом лились сами по себе, независимо от её желания. Она плакала, как в детстве, когда она, маленькая девочка, ушибла коленку и прибежала к старшему брату за сочувствием и состраданием. Она понимала, что неприлично рыдать в обществе трёх мужчин, что потом нос опухнет и глаза превратятся в щёлочки. Она всё это понимала, но не могла усилием воли остановить свои слёзы. Рыдания прекратились так же неожиданно, как и начались. Излив со слезами нервное возбуждение, Татьяна стала абсолютно спокойной. На душе было хорошо и свободно. Она даже могла улыбаться.

Владимир, увидев, что сестра успокоилась, сказал ей:

– Поедем домой. Сейчас сюда привезут убийцу. Тебе лучше этого не видеть.

– Нет, я должна посмотреть в глаза негодяю, который вошёл в мою квартиру и… В общем, я никуда не поеду. Я буду ждать.

– Может, не стоит? – попробовал возразить Владимир. – После всего, что ты пережила, эта встреча тебе совсем ни к чему.

– Я буду ждать!

Некоторое время в комнате царило молчание. Ожидание, как всегда, тянулось медленно. Адамс поглядывал на часы. Начальник тюрьмы перебирал какие-то бумажки. Владимир изучал носки своих ботинок, разглядывая их сверху и сбоку, слева и справа…

Неожиданно дверь открылась, и на пороге появилась… Лидия. Татьяна резко подняла голову, думая, что прибыл убийца, но, увидев любимую подругу, обрадовалась:

– Лидия! Ты снова пришла ко мне! Хорошо, что тебе показали, где я. Меня отпускают! Нашли настоящего убийцу! А мы сегодня вместе поедем домой.

Но Лидия, не глянув на неё, прошла к столу следователя. Следом за ней в кабинет прошли два полицейских и застыли на пороге. Ничего не понимая, Татьяна посмотрела на брата. Он опустил глаза.

– Итак, с чего мы начнём, мисс? – заговорил Адамс.

– Начнём с того, по какому праву меня схватили и привезли сюда.

– Никто вас не хватал, а вот почему вас привезли в тюрьму – это вы должны рассказать нам сами.

– Что?! Да как вы смеете!

– Мисс Козина, расскажите нам, что вы делали в тот день, когда в квартире Бобровой была убита девушка.

– Я была на работе. У меня тогда была вечерняя смена. Как раз в это время, около восьми часов вечера, всё и произошло. Я ничего не знаю, меня дома не было. Я обо всём узнала на следующий день из газет.

Адамс посмотрел на Владимира.

– Проверьте, я была на работе.

– Видишь ли, какое дело получается, Лидия, – вступил в разговор Владимир. – Ты действительно обеспечила себе алиби. Но твоё алиби тебя и погубило. Когда я приходил к тебе на работу, хотел пригласить в ресторан, то увидел график дежурства медсестёр и ненароком глянул на второе число – день убийства. Ты должна была дежурить в вечернюю смену. Но вот незадача: вызов полиции был осуществлён с твоего телефона. Как ты это объяснишь?

Лидия исподлобья смотрела на Владимира и молчала.

– Ты приехала домой в тот день, ключи от Таниной квартиры у тебя были – тебе как сестре милосердия поручили присматривать за Кэт, когда Тани нет дома. Ты вошла в квартиру, сделала своё мерзкое дело, вернулась к себе и стала слушать, когда Таня вернётся. Услышав, что она пришла, ты позвонила в полицию, открыла её дверь своим ключом, чтобы полицейским удобнее было схватить твою подругу – или чтобы выставить происходящее там на всеобщее обозрение – и уехала в клинику. Так было дело?

Лидия переводила затравленный взгляд то на Владимира, то на Адамса, то на начальника тюрьмы.

– Кроме всего прочего, когда я был в твоей клинике, мне сказали, что ты часто отлучаешься по поручениям главного врача Хопкинса. То есть к твоему отсутствию в рабочее время все привыкли. Только вот что ты делаешь, выполняя поручения Хопкинса?

Владимир достал листочек, принесённый Энрике.

– Ты и твой Хопкинс – члены секты «Братство людей». Вы вводите инъекции старикам, которые переписали своё имущество секте. Одна из таких инъекций становится смертельной. – Владимир перевёл дух. – Зачем ты убила нашего деда Егора?

– Я не…

– Ты не сможешь отрицать. Слишком много свидетелей подтвердят, что ты делаешь уколы прихожанам секты, соседи моего деда описывали именно тебя. И все, абсолютно все твои клиенты отдают Богу душу. А руководит этой деятельностью Хопкинс. Он в курсе медицины и фармации, он знает, что нужно вколоть, чтобы сердце остановилось и никто не смог установить причину.

Лидия уже не пыталась ничего отрицать.

– Говорите, мисс Козина, – хриплым голосом сказал начальник тюрьмы, – теперь ваша единственная надежда – рассказать нам всю правду.

Тяжёлым взглядом Лидия обвела всех присутствующих и опустила глаза. Внутренняя борьба раздирала её. Наконец, после длительного молчания она заговорила каким-то чужим голосом, не своим.

– Я посещала стариков на дому. Помимо того, что делала им уколы, должна была разговорить их, чтобы они рассказывали о себе что-то такое, из чего секта могла извлечь выгоду. Старики охотно шли на контакт, многие были брошены родственниками, им не с кем было поговорить. Они с радостью изливали мне душу, а также раскрывали содержимое своих кошельков и банковских вкладов. Я не говорила с ними, я слушала их. Всё услышанное передавала нашему пастору Уильямсу и его заместителям Смиту и доктору Хопкинсу. Ваш дед тоже был одинок, много о себе рассказывал. Пастора заинтересовала история о скифских сокровищах. Я расспрашивала Егора Боброва до мельчайших подробностей. Сокровища из кургана Огуз были перевезены в Великобританию одним шотландцем, который погиб на глазах Боброва. На этом след сокровищ терялся. Бобров считал, что клад затерян где-то в Шотландии. Уильямс перерыл кучу архивов и нашёл дату въезда этого Макбрайта на территорию страны. Сопоставив эту дату с полицейскими данными о дате его гибели перед несостоявшейся встречей с Бобровым, мы поняли, что ни в какую Шотландию он просто не мог успеть съездить, так как жить ему оставалось считанные часы. Значит, клад спрятан где-то близко. Приехав на родину, он отправился переночевать к отцу, который служил у неких Норфолков. Очевидно, там он и оставил клад. Оба они, отец и сын, были убиты на следующий день. Сокровища остались у Норфолков, которые даже не подозревали об этом. Можно воды?

Сделав несколько громких глотков, она продолжала:

– Уильямс и Смит стали собирать сведения о Норфолках. Делали они это не всегда законными способами, подкупая служащих, имеющих доступ к приватным документам. Так мы узнали о завещании, по которому единственной наследницей является Кэт, а в случае её смерти дом и всё остальное должно быть продано с торгов. Решение возникло без колебаний. Её надо было убрать, чтобы завладеть поместьем. В том, что скифские сокровища ещё там и о них никто не знает – в этом не было сомнений. Но когда мы решили охотиться на неё, то её в доме не оказалось. Она исчезла из нашего поля зрения.

Лидия сделала ещё несколько громких глотков и продолжила свой рассказ:

– Мы не знали, какая она из себя. Мы не знали, кого искать и где искать. Мы потеряли её. А потом вдруг моя соседка попросила меня оказывать медицинскую помощь слепой девушке после операции, которая поселилась у неё. Она мало говорила о себе, даже Боброва почти ничего о ней не знала, но я-то имею подход к людям, не зря у меня старички всю подноготную свою открывают, как на исповеди. И вот удача – эта девчонка оказалась той самой особой, которую мы искали. Её звали Кэт Норфолк. Птичка сама залетела в клетку.

– То есть, поняв, кто перед вами, вы уже знали, что убьёте её? – задал вопрос Адамс.

– Она была обречена. Только её смерть открывала нам доступ к скифским сокровищам. Кстати, расспросив её, я поняла, что за все эти годы они не были найдены. Они до сих пор лежали в тайнике. Только где этот тайник, мы не знали.

В это время зазвонил мобильный у Адамса. Он не столько говорил, сколько слушал. Отключив телефон, он сказал, обращаясь в основном к Владимиру:

– После нашего разговора ранним утром или поздней ночью я распорядился задержать Козину, Уильямса, Смита и Хопкинса. И вот сейчас мне сообщили, что эта троица по месту жительства отсутствует. Удалось установить, что они ночным рейсом вылетели в Нью-Йорк.

– В Лос-Анжелесе находится их духовный отец, который, по сути, и руководит ими.

– Они вас бросили, Козина, – продолжал Адамс. – Они не стали спасать вас, оставили на растерзание, а сами исчезли. Они творили бесчинства вашими руками, и вы теперь будете отвечать за всё и за всех.

– Одного я не могу понять, – вступил в разговор Владимир, – ты умеешь убивать с помощью шприца, почти безболезненно. Зачем же ты так жестоко убила Кэт?

Лидия подняла голову и недобрым взглядом уставилась на Татьяну.

– Я хотела, чтобы подозрение пало на неё, – она кивнула подбородком на Таню, – я хотела, чтоб её посадили.

– Меня?! – пискнула Таня каким-то детским голоском. – Почему?

Лидия смотрела на неё немигающим взглядом. Этот взгляд жёг насквозь, как костёр инквизиции.

– А ты помнишь, как ты варенье из банки жрала?

– Какое варенье?… – Таня ожидала чего угодно, только не этого.

– Клубничное! Когда вы с родителями жили в нашем доме! Я пришла к тебе, а ты жрала варенье ложкой из банки.

– Но я ведь всегда делилась с тобой. Я угощала тебя…

– Вот именно! Мамочка варила варенье, а ты угощала! Я тоже хотела угощать других, но моя мать ничего никогда не делала на кухне. А ты всегда жила на всём готовом. Папочка зарабатывал денежки, чтобы ты могла учиться, мамочка для тебя готовила. А ты сама – что ты из себя представляешь? Да ты пустое место! Что бы ты делала без папочки и мамочки? Ты же не привыкла добиваться чего-то своим трудом. Ты была принцессой в своей семье, тебя чуть ли не на руках носили, а ведь ты – ничтожество. Разве ты всё это заслужила? Почему тебе всё досталось, а мне нет? Ведь я же лучше тебя! Я всего в жизни добивалась сама. Только не всегда получалось то, чего я хотела. Ты никогда сама не варила варенья, но всегда его ела. Я пыталась сама варить – и ничего не получалось. И так во всём. Ты ничего не делала – и всё имела благодаря родителям. Я делала – и не имела. Видишь, как несправедливо. А твоя смазливая рожа – это справедливо? Она для тебя как пропуск в иной мир, куда таким, как я, вход воспрещён. Ты пользовалась своей красотой в мире мужчин, а что могла я, если мне этого не дано? И разве есть моя вина в том, что мне Бог не дал такой внешности? Нет тут ни твоей заслуги, ни моей вины, и тем не менее ты вовсю пользовалась преимуществами, которые даёт девушке красивая внешность. А что было делать мне? И тут ещё одна девка появилась. Такая же красивая, богатая. Слепая, правда – тут уж природа не ошиблась, взяла компенсацию за чрезмерную красоту и богатство. Так ведь нет, эта, – она опять недобро кивнула на Татьяну, – надумала её прооперировать. Но это слишком много: красота, богатство и зрение. Если у меня чего-то нет, то и у других этого быть не должно. А она ещё хотела познакомить её с моим Володей. С каким удовольствием я вонзила нож в её сердце… – Лидия вдруг хлюпнула носом. – Нет, не слушайте меня. Я не то хотела сказать. Просто я – зерно, упавшее не на плодородную чернозёмную почву, а на пыльную асфальтированную дорогу, – тихо и почти со слезами закончила она.

– Но ты же смогла стать медсестрой, – сказал Владимир, – работаешь в престижной клинике, тебя там все уважают…

– А я не к этому стремилась! Я хочу оперировать! Я хочу делать операции на сердце, на мозге, на сосудах, пересаживать органы. И я знаю, что могу это делать. Это моё призвание. Но у меня не было папочки, как у неё, чтобы я смогла реализовать свои возможности, свой талант. Она бы тоже никем не стала, если бы не её родители, – слёзы исчезли из её голоса, в нём появился металл.

– Лидия, – наконец подала голос Татьяна, – как же ты можешь так говорить? Мы же были подругами. Я любила тебя, как сестру…

– Видишь, как ты глупа, – Лидия даже запрокинула голову, пытаясь театрально захохотать. – Ты даже не смогла распознать моих истинных чувств. Мало того, ты делилась со мной своими сердечными тайнами, доверяя такие детали, по которым твоих ухажёров можно было легко найти. Я звонила им и сообщала пикантные подробности твоей интимной жизни (которые сама же и придумывала), после чего они тебя бросали. И не смотри на меня так. Кстати, я представлялась твоей бывшей сокамерницей. Мол, вместе в тюрьме сидели. Когда они интересовались, за что тебя посадили, я говорила, что ты – воровка, да к тому же покушалась на жизнь своего любовника.

– Вот и накаркала себе тюремную камеру, – с усмешкой сказал Адамс.

– Хватит, – жёстко оборвал Владимир. – Уберите её отсюда.

– Давайте наручники, – распорядился начальник тюрьмы.

Железо звонко щёлкнуло на запястьях Лидии.

– Отведите её в камеру, – сказал он. – Туда, где Боброва сидела, На её место.

Когда дверь за Лидией захлопнулась, Татьяна сидела, закрыв лицо руками. Ей хотелось заплакать, зарыдать безудержно, но слёз не было, только стон вырывался из груди:

– Боже мой! Боже мой!

– Да что вы так переживаете, – попробовал утешить её начальник тюрьмы, полный человечек с большой лысиной. – Типичный случай: синдром неудачника. У меня таких полтюрьмы сидит. Обозлились на весь белый свет, мстят всем вокруг, словно все виноваты в их неудачах. Да полно вам убиваться, мисс. Разве вы книжек не читали про таких неудачников?

– Пойдём, Танюша.

Владимир вывел её из стен тюрьмы. Как часто она представляла себе этот момент, когда она выйдет отсюда, вылетит, выпорхнет и как счастлива она будет! Не думала она, что так гадко будет на душе и так нерадостно от встречи со свободой.

– «Мать Тереза»! «Флоренс Найтингейл»! – с горечью произносила Татьяна.

На улице лил проливной дождь, первый весенний дождь. Видя, что Таня намеревается идти пешком, Владимир попробовал остановить её.

– Подожди, сейчас такси возьмём.

Татьяна резко обернулась. Владимир не узнал сестру: лицо её было искажено от боли и ярости.

– Не трогай меня! Никуда я с тобой не поеду! Оставь меня в покое! Мне надо побыть одной! Ты понимаешь это? Мне надо осмыслить всё, что произошло за эти месяцы и за эти минуты, когда я выслушала откровения лучшей подруги. Не ходи за мной!

– Так ведь дождь…

– И хорошо, что дождь. Он смоет с меня всю грязь.

Она круто развернулась и быстро пошла от него. Владимир остался стоять на том же месте.

Наконец-то всё кончилось. Сестру благополучно выпустили из тюрьмы, убийцу нашли. Можно обо всём забыть и приступать к написанию книги. Ведь он так и обещал себе: как только Таня выйдет на свободу, он начнёт работать над романом.

Он смотрел вслед удаляющейся фигурке сестры, и в сердце что-то саднило и жгло. Ему, никогда не бравшему в рот сигареты, вдруг отчаянно захотелось закурить. Нет, он не будет писать про скифскую пектораль. Металл, даже если он благородный, не заслуживает того, чтобы ему посвящали романы. И вообще не надо трогать эту тему. Древние скифы делали украшения для тех, кого любили, живых и мёртвых. Они отпускали своих усопших с миром и дарили им последние подарки. Отдавали им лучшие украшения – символ своей любви и признательности, – и заносили всё это слоем земли. Они думали, что их любимые обретут здесь вечный покой. Невдомёк было скифам, что не будет покоя курганам. Не знали они, что именно вещи, которыми они хотели отблагодарить умерших за то, что те были в их жизни, – именно они и будут привлекать к себе хищные взоры во все времена. Именно ради них, золотых и серебряных украшений спустя века будут рыться древние могилы и литься кровь. Не знали скифы, что их любовно сделанные украшения и отданные умершим, чтобы навечно остаться с ними, будут извлекаться чужими нечестными руками и гулять по миру, переходя из одних алчных рук в другие, сея раздор и ненависть. Не знали скифские умельцы, что их произведения будут жить своей жизнью, пойдут по планете, накручивая кому-то доллары, марки, фунты стерлингов… Никто не знает имён мастеров-ювелиров, давно исчезло с земли племя скифов, а их изделия живут и по сей день, хотя и не принадлежат нам. Они принадлежат тем, умершим, лежащим в курганах. Это их золото, их украшения – их собственность. И правы ли учёные, наравне с грабителями опустошающие гробницы, склепы и курганы?

Нет, не будет Владимир писать об этом. События последних недель перевернули его душу. Изменили сознание. Он напишет о другом. Он напишет о том, что узнал в последние дни. Он напишет о девушке, которая выросла в благополучной семье, была воспитана в лучших традициях интеллигенции, и именно это не дало ей возможности отличить истину от лжи. Она просто не знала, не была готова к тому, что кто-то мог выдавать ложь за истину, чёрное за белое, искусственное за настоящее. Она не знала, что близкие люди бывают способны на предательство.

Он напишет о другой девушке, которой надо было в жизни совсем немного: родительской любви – базиса, на котором держится всё. Её лишили этого, и это оказалось фатальным в её судьбе. Все её неверные шаги начинались отсюда. Человеческое сердце не может быть пустым, бесчувственным. И если вовремя не поселить в детском сердце любовь, тогда в пустую нишу заберутся совсем другие чувства. И какими они будут – никто не знает. Это может быть и зависть, перешедшая в ненависть – как это произошло в данном случае. И тогда уже никто не вылечит сердце от дурных чувств.

Он напишет о слепой девушке, которая стала жертвой подонков только потому, что её родственники не смогли или не захотели её уберечь.

Он напишет о мальчике, вся вина которого была в том, что он был не таким, как его родственники. И они ему этого не простили. И даже из могилы продолжали не прощать.

Он напишет о голубоглазом мальчике с белыми кудрявыми волосами, рождённом в одной из лучших фамилий своей страны. Изначально его призванием было служение Отечеству. Какую бы стезю он ни выбрал в своей жизни – военную, гражданскую, творческую, научную – он бы служил СВОЕЙ Родине. Но Родина прежде времени отвергла его, отняв у него всё: родителей, детство, отчий дом, имущество, родную землю, доброе имя, будущее, одну только жизнь оставив ему. Родина отвернулась от него, изгнав его со своей земли и заставив его служить уже не себе, а Чужбине. А могла ли состояться его жизнь на Чужбине, если он – другого замеса, другого поля ягода, другого сорта зерно. А разве он один – их миллионы тех, кого Родина рассеяла по миру.

Он напишет о талантливой актрисе, которая настолько была пронизана своим призванием, что не умела просто жить. Она не умела строить свои отношения с окружающими людьми. Жизнью для неё была сцена, а когда она оказалась не у дел, то продолжала играть, не замечая того, что она давно уже не актриса, а женщина – мать и жена, и от неё ждут не театральных выходов, а простых человеческих чувств – того, чему она так и не научилась.

Да ведь все эти люди – полноценные зёрна, но павшие на жёсткий асфальт вместо мягкого чернозёма. Так, может быть, их поступки – не вина их, а беда? Все они пришли в этот мир, ожидая счастья. Но в какой-то момент они получили затрещину от судьбы, ощутили боль и, не в силах её вынести, стали отдавать свою боль окружающим, нанося им такие же удары. Люди из года в год, из века в век передают свою боль другим. И эта цепочка может быть бесконечной. Как разорвать эту непрерывную цепочку? Вот и Таня обозлилась после пережитого, она тоже готова приносить боль другим. Что он должен сделать, чтобы его маленькая сестричка не стала источником зла. «Не отвечай ударом на удар, злом на зло», – вспомнились слова деда Егора. Он сказал это, прожив 87 лет и поняв, что это не приносит ни удовлетворения, ни, тем более, счастья. А что же нужно нам, чтобы понять эту простую истину? Неужели нам тоже для этого понадобится 87 лет? Неужели опыт предыдущих поколений нас ничему не учит? Неужели так трудно понять, что зло – не односторонне, оно всеобъемлюще, и если ты сеешь зло, то прежде всего сам сгоришь в его пламени, а уж потом те, кому оно было предназначено. К сожалению, понимаем мы это слишком поздно, когда пути назад уже нет.

Владимир напишет роман обо всём этом. Начнёт он писать его завтра. А сегодня он должен найти Татьяну и о многом с ней поговорить. Это будет долгий разговор обо всём, что произошло в последние недели. Они уже не те, какими были в последний вечер перед его отлётом в Альпы. Они стали другими. И мир вокруг них стал другим. Да, им есть о чём поговорить. Они будут говорить весь вечер и всю ночь.

А утром Владимир Бобров сядет за письменный стол и начнёт писать роман.

Примечания

1

Итон – престижнейшёё учебное заведение Великобритании.

2

Флоринс Найтингейл – самая знаменитая медсестра, родоначальница самого понятия «сестра милосердия».

3

Ксантиппа – жена Сократа. За скандальный характер её имя стало нарицательным.

4

По старинной традиции, председательствующий в палате лордов лорд-канцлер сидит на мешке с шерстью.

Content

Ирина Цветкова
СКИФСКАЯ ПЕКТОРАЛЬ

ПРОЛОГ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Примечания