Роман Кржнарик

На 100 лет вперед: Искусство долгосрочного мышления, или Как человечество разучилось думать о будущем

В книге упоминаются социальные сети Instagram и/или Facebook, принадлежащие компании Meta Platforms Inc., деятельность которой по реализации соответствующих продуктов на территории Российской Федерации запрещена.

Переводчик Михаил Белоголовский

Редактор Вячеслав Ионов

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта А. Деркач

Корректоры Т. Редькина, Е. Чудинова

Верстка А. Абрамов

Художественное оформление и макет Ю. Буга

© Roman Krznaric, 2020

First published as THE GOOD ANCESTOR in 2020 by WH Allen, an imprint of Ebury Publishing. Ebury Publishing is part of the Penguin Random House group of companies

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2023

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Рекомендуем книги по теме

Мир после нас: Как не дать планете погибнуть

Майя Гёпель

Будущее разума

Митио Каку

Утопия для реалистов: Как построить идеальный мир

Рутгер Брегман

Форма жизни № 4: Как остаться человеком в эпоху расцвета искусственного интеллекта

Евгений Черешнев

Главный вопрос, который нам стоит задать себе:

«Хорошие ли мы предки?»

Джонас Солк

сейчас 3:23

а я не могу уснуть

потому что мои прапраправнуки

спрашивают меня во сне

а что делал ты, когда рушился мир?

Дрю Деллинджер

Предисловие

Пандемия коронавируса COVID-19 поразила наш мир как раз в тот момент, когда эта книга готовилась к публикации. По понятным причинам внимание человечества переключилось на то, что происходит здесь и сейчас: семьи, сообщества, организации и правительства сосредоточились на безотлагательных мерах, чтобы остановить кризис. Казалось бы, в чем польза долгосрочного мышления, когда беда уже пришла?

Очевидно, что страны, которые заранее озаботились подготовкой к возможным пандемиям, пока более эффективно борются с коронавирусом: если на Тайване после вспышки атипичной пневмонии в 2003 г. были созданы механизмы оперативного тестирования и отслеживания вирусов, то в США в 2018 г., напротив, подразделение Совета национальной безопасности по пандемии было попросту расформировано. Пандемия явилась суровым напоминанием о том, что мы должны думать, планировать и составлять бюджеты с учетом рисков, просматривающихся лишь на горизонте, таких как климатический кризис и бесконтрольные разработки в сфере высоких технологий.

Понятно, что последствия пандемии коронавируса для человечества будут носить долгосрочный характер и заявлять о себе еще не одно десятилетие. Некоторые правительства могут попытаться сохранить чрезвычайные полномочия, которыми сами себя наделили, например усиленный контроль над гражданами, и, таким образом, подорвать возможности демократического развития. В то же время разрушительные последствия пандемии могут расчистить пространство для фундаментального переосмысления политики, экономики и образа жизни. Подобно тому, как из пепла Второй мировой войны возникли долгосрочные новаторские институты – государства всеобщего благосостояния, Всемирная организация здравоохранения и т. п., – коронавирус способен усилить наше долгосрочное мышление, необходимое для того, чтобы справиться с недальновидностью и повысить устойчивость перед лицом неопределенного будущего.

Только мудрый выбор в пользу перспективы в это кризисное время позволит нам стать хорошими предками, которых заслуживают будущие поколения.

Оксфорд, март 2020 г.

Часть I

Перетягивание каната времени

1

Как нам стать хорошими предками?

Мы – наследники даров прошлого. Только представьте себе, сколько всего нам оставили предки, те, кто 10 000 лет назад в Месопотамии сеял первые семена, кто расчищал земли, строил каналы, закладывал города, в которых мы живем, кто совершал научные открытия, выигрывал политические баталии и создавал величайшие произведения искусства, доставшиеся нам. Мы редко задумываемся о том, насколько преобразили этот мир жившие здесь до нас люди. За редким исключением их имена стали пеплом истории. Но имя Джонаса Солка мы еще помним.

В 1955 г. после 10 лет кропотливых экспериментов Солк и его команда разработали первую в мире эффективную и безопасную вакцину от полиомиелита. Это был настоящий прорыв. В то время полиомиелит убивал или оставлял парализованными более полумиллиона человек ежегодно. Весть об открытии Солка сразу принесла ему славу чудотворца. Но ни слава, ни богатство его не интересовали – он отказался патентовать вакцину. Все помыслы этого ученого были направлены на то, чтобы «помочь человечеству» сделать что-то действительно ценное для будущих поколений. И ему это удалось.

Свою жизненную философию Солк сформулировал в виде одного-единственного вопроса: «Хорошие ли мы предки?»[1]. Он был уверен, что, унаследовав так много от прошлого, мы обязаны приумножить это наследие и передать его потомкам. Сделать это, по мысли Солка, – то есть противостоять глобальным кризисам, таким как уничтожение природы и угроза ядерной войны, – можно, лишь радикально сдвинув горизонты нашего мышления в сторону долгосрочной перспективы, выходящей за рамки отпущенного нам срока. Вместо того чтобы мыслить секундами, днями и месяцами, мы должны охватывать десятилетия, века и тысячелетия. Только так можно выполнить наши обязательства перед грядущими поколениями и проявить к ним неподдельное уважение.

Вопрос, поставленный Солком, является, пожалуй, даже бóльшим его вкладом в историю, чем создание вакцины. Если придать ему более активную форму, а именно «Как нам стать хорошими предками?», то, на мой взгляд, он становится ключевым вопросом эпохи – хотя бы уже потому, что вселяет надежду на продолжение нашей эволюции. Этот вопрос послужил не только источником вдохновения, побудившего меня написать эту книгу, – он незримо присутствует на каждой ее странице и заставляет задуматься о том, что скажут о нас будущие поколения, какое наследие мы им оставим: прекрасный и дружественный мир или что-то ужасное. Сегодня уже недостаточно быть просто добрыми самаритянами. Время бросает нам вызов: сможем ли мы стать хорошими предками? Новое тысячелетие требует обновления подхода.

Колонизация будущего

Стать хорошими предками – задача не из легких. Наши шансы на успех определяются исходом борьбы, которая происходит в глобальном масштабе прямо сейчас. Это борьба за наш разум между двумя могущественными силами: краткосрочным и долгосрочным типами мышления.

Какая из этих сил доминирует в настоящий момент, не вызывает сомнений: мы живем в эпоху патологической недальновидности. Политики разучились видеть дальше ближайших выборов, опроса общественного мнения или даже твита. Компании стали рабами квартальных отчетов и жертвами непрекращающегося давления со стороны акционеров, которых не интересует ничего, кроме роста капитализации. Спекулятивные рынки под управлением миллисекундных алгоритмов надуваются и лопаются, словно мыльные пузыри. За столом глобальных переговоров каждая нация отстаивает собственные интересы, в то время как планета горит, а темпы исчезновения с лица земли биологических видов возрастают. Культура мгновенного результата заставляет нас увлекаться фастфудом, обмениваться короткими текстовыми сообщениями и жать на кнопку «Купить сейчас». «Великий парадокс нынешнего времени, – пишет антрополог Мэри Кэтрин Бейтсон, – заключается в том, что на фоне роста продолжительности человеческой жизни наши мысли стали заметно короче»[2]. Воистину мы живем в век тирании сиюминутности.

Краткосрочное мышление – явление далеко не новое. История изобилует примерами: достаточно вспомнить безрассудное уничтожение Японией своих лесов в XVII в. или оголтелые спекуляции, которые в 1929 г. привели к краху Уолл-стрит. Само по себе краткосрочное мышление не является чем-то негативным. Точно так же, как родители бросают все дела, если нужно спешно доставить больного ребенка в больницу, правительства должны оперативно реагировать на землетрясения, эпидемии или иные кризисы. Но попробуйте взглянуть с точки зрения временны́х горизонтов мышления на ежедневные новости, и вы увидите, насколько пагубно влияние краткосрочного подхода[3]. Правительства по-быстрому упекают преступников за решетку, вместо того чтобы устранять социально-экономические причины преступности; субсидируют угольную промышленность, препятствуя переходу на возобновляемые источники энергии; спасают неплатежеспособные банки после краха вместо реструктуризации финансовой системы; инвестируют во что угодно, только не в профилактику заболеваний, проблемы бедности или жилищное строительство. Этот список можно продолжать и продолжать.

Угрозы, которые несет в себе краткосрочный подход, простираются далеко за рамки государственной политики, и сейчас мы вплотную подошли к критической отметке. Это связано с растущими экзистенциальными рисками, под которыми понимаются маловероятные, но крайне разрушительные события, связанные с новейшими технологиями. Первое место в рейтинге таких рисков занимают угрозы со стороны систем искусственного интеллекта, например автономного оружия, почти не контролируемого людьми. К подобным рискам относятся и искусственно созданная пандемия, и ядерная война, спровоцированная государством-изгоем в эпоху нарастающей геополитической нестабильности. Специалист по рискам Ник Бостром, в частности, обеспокоен развитием молекулярных нанотехнологий и опасается сценария, при котором террористы завладеют самореплицирующимися наноботами размером с бактерию, не смогут их контролировать, и в результате атмосфера планеты станет непригодной для жизни. Перед лицом таких угроз многие эксперты по экзистенциальному риску сходятся во мнении, что с вероятностью примерно один к шести в течение этого века человечество ждет катастрофа с колоссальным числом жертв[4].

Не менее реальны и другие риски, связанные с упадком цивилизации из-за разрушения экосистем, от которых зависит не только наше благополучие, но и сама жизнь. По мере того как мы бездумно выкачиваем из недр топливо, отравляем океаны и уничтожаем виды со скоростью, позволившей биологам говорить о начале «шестого вымирания»[5], разрушительные перспективы становятся все ближе. В нашу эпоху глобальных сетей эта угроза осознается уже в мировом масштабе: у нас нет плана Б, а точнее, планеты Б, на которую можно было бы сбежать. По словам историка экологии Джареда Даймонда, такое уничтожение природы лежало в основе цивилизационных коллапсов на протяжении всего существования человечества, а их первопричиной оказывался приоритет «краткосрочных решений» над «дальновидностью, требующей бесстрашия»[6]. Что ж, нас предостерегали.

Эти проблемы ставят нас перед неминуемым парадоксом: потребность в долгосрочном мышлении оказывается вопросом крайней необходимости, требующим немедленных действий. «Прямо сейчас мы сталкиваемся с техногенной катастрофой глобального масштаба – с изменением климата, ставшим для нас самой большой угрозой за тысячи лет, – сказал Дэвид Аттенборо мировым лидерам на Конференции ООН по климату в 2018 г. – Если мы не примем меры, крах наших цивилизаций и исчезновение большей части всего живого уже не за горами». По его словам, «то, что происходит сейчас и случится в ближайшие несколько лет, будет сказываться на протяжении тысячелетий»[7].

Такие заявления должны срабатывать как сигнал тревоги, но этого не происходит, поскольку зачастую в них прямо не говорят, кому предстоит стать жертвами нашей недальновидности. Правда заключается в том, что пожинать эти горькие плоды будут не только наши дети и внуки, но и миллиарды людей, которые родятся в ближайшие столетия. По численности они намного превосходят нас, живущих сегодня.

Настал момент признать тревожную истину: мы колонизировали будущее. И в первую очередь это касается жителей наиболее богатых стран. Мы относимся к будущему как к некоему отдаленному и безлюдному колониальному аванпосту, на который можно спокойно переложить деградацию окружающей среды, техногенные риски и проблему ядерных отходов. Когда в XVIII–XIX вв. Великобритания колонизировала Австралию, она опиралась на правовую доктрину, известную как terra nullius – «ничейная земля», – чтобы оправдать свое завоевание и обращаться с коренным населением так, словно его не существует или оно не имеет оснований претендовать на собственную территорию[8]. Сегодня наше общество занимает позицию tempus nullius: будущее воспринимается как «ничейное время», как некая никем не востребованная территория, лишенная жителей. Подобно окраинному царству империи, оно целиком принадлежит нам. Точно так же, как коренные австралийцы боролись и до сих пор борются с последствиями terra nullius, нашим потомкам предстоит борьба с последствиями этой доктрины.

Однако трагедия состоит в том, что грядущие поколения никак не могут повлиять на эту грабительскую колонизацию. Они не могут броситься, подобно суфражистке, под копыта королевской лошади, не могут заблокировать мост, как борцы за гражданские права в Алабаме, или устроить «соляной поход», чтобы бросить вызов угнетателям, как это сделал Махатма Ганди. У наших потомков нет политических прав и представительства в настоящем, они не могут повлиять на содержимое избирательных урн или рынок. Гигантское немое большинство еще не родившихся поколений абсолютно бессильно против настоящего и, по сути, вычеркнуто из нашего мыслительного процесса.

Чрезвычайная потребность в концепции долгосрочного мышления

Впрочем, это еще не конец человечества. Мы находимся в той точке истории, которая может стать поворотной: именно сейчас разнородные силы объединяются в глобальное движение против тяжелой зависимости от настоящего, возвещающее новую эру долгосрочного мышления.

Сторонниками этого движения становятся дизайнеры городской среды, климатологи, врачи, руководители компаний технологического сектора и многие другие – все, кто уже начал осознавать, что причиной большинства сегодняшних кризисов, в числе которых угроза коллапса планетарной экосистемы, риски автоматизации, массовая глобальная миграция, увеличение имущественного неравенства, является узость краткосрочного подхода, и противоядием может быть только переход к долгосрочному мышлению. Бывший вице-президент США и лауреат Нобелевской премии мира Эл Гор утверждает, что «органы государственной власти подчинены корыстным интересам и одержимы краткосрочной выгодой, а вовсе не долгосрочной устойчивостью». Астрофизик Мартин Рис обеспокоен «слишком коротким планированием, слишком близкими горизонтами, слишком скудной осведомленностью о долгосрочных рисках» и предлагает поучиться разработке долгосрочной политики у Китая[9]. Бывший вице-президент Facebook Чамат Палихапития признает, что созданная социальными сетями «краткосрочная обратная связь, подпитываемая дофамином, разрушает функционирование общества», а главный экономист Банка Англии открыто критикует «нарастающую волну близорукости» на рынках капитала и в корпоративном поведении[10]. В то же время все отчетливее проявляется международный консенсус в отношении того, что жизнь людей будущего не должна отодвигаться на второй план в текущих этических дискуссиях и политических решениях. За последние 25 лет более 200 резолюций ООН так или иначе упоминали благополучие «будущих поколений», а папа Франциск провозгласил, что «межпоколенческая солидарность является не факультативным, а основополагающим вопросом справедливости»[11].

Это растущее в обществе осознание важности долгосрочного мышления как цивилизационного приоритета беспрецедентно. Однако куда сильнее красивых слов впечатляет поток проектов и инициатив, направленных на то, чтобы превратить эти слова в реальность. Всемирное хранилище семян на Шпицбергене, построенное в скалах в отдаленной части Арктики, обеспечит сохранность миллионов семян более 6000 видов растений в течение как минимум тысячелетия. Появились новые должности и структуры, такие как комиссар по вопросам будущих поколений в Уэльсе и Министерство по делам кабинета министров и будущего в ОАЭ. Эти перемены происходят на фоне активности молодежи, такой как школьная экологическая инициатива Plant-for-the-Planet, запущенная в 2007 г. девятилетним немецким мальчиком Феликсом Финкбайнером, в рамках которой уже посажены десятки миллионов деревьев в 130 странах. В области искусства можно упомянуть композицию Longplayer музыканта Джема Файнера, которая начала звучать в полночь 31 декабря 1999 г. на лондонском маяке и будет звучать без повторов целое тысячелетие.

Похоже, долгосрочное мышление набирает обороты, но происходит это с большим трудом. Хотя его уже взяли на вооружение научные и творческие сообщества, а также некоторые наиболее дальновидные бизнесмены и политические деятели, оно все еще остается на периферии общественного внимания, причем это касается как Северной Америки с Европой, так и стран с развивающейся экономикой. Долгосрочному мышлению еще не удалось укорениться в структуре современного менталитета, который по-прежнему ограничен смирительной рубашкой краткосрочности.

Более того, поразительно неразвита сама концепция долгосрочного мышления. Мне довелось быть участником множества дискуссий, где оно предлагалось в качестве решения планетарных проблем, но при этом никто не мог толком объяснить, что же это такое. Если ввести фразу long-term thinking в строку запроса интернет-поисковика, то вы получите почти миллион ссылок, однако нигде не найдете четкой формулировки того, что она означает, как работает, какие временны́е горизонты подразумевает и какие шаги нужно предпринять, чтобы сделать долгосрочное мышление нормой. Хотя Эл Гор и другие общественные деятели отстаивают его достоинства, оно все еще остается абстрактной, бесформенной панацеей без внятных принципов и программы. Этот смысловой вакуум представляет собой не что иное, как свидетельство чрезвычайной потребности в концепции долгосрочного мышления[12].

Если мы действительно хотим стать хорошими предками, то первоочередная задача – заполнить эту зияющую пустоту. Данная книга является именно такой попыткой, предлагая шесть концептуальных и практических способов культивирования долгосрочного мышления. Вместе они создают необходимый интеллектуальный инструментарий для борьбы с нашей одержимостью текущим моментом.

Я сосредоточился именно на этих шести способах, поскольку глубоко убежден, что идеи имеют решающее значение. Я согласен с Гербертом Уэллсом – наверное, самым влиятельным из футурологов – в том, что «человеческая история – это, по сути, история идей». Именно доминирующие идеи формируют направление развития общества, определяют, что реально, а что нет, что возможно, а что невозможно. Конечно, такие факторы, как экономические структуры, политические системы и технологии, играют жизненно важную роль, но при этом не стоит недооценивать и силу идей. Вот лишь некоторые из идей, которые оказали на нас колоссальное влияние: то, что Земля является центром Вселенной; то, что в первую очередь нами движут корыстные интересы; то, что люди не являются частью природы; то, что мужчины превосходят женщин; то, что спасение – это Бог (капитализм, коммунизм). Не важно, как мы назовем эти идеи – мировоззрениями, ментальными структурами, парадигмами или установками, – все они определяли ход развития цивилизаций[13]. В нынешний исторический момент одной из господствующих идей является краткосрочное мышление, или вера в примат настоящего, и нам как можно скорее необходимо бросить ей вызов.

Музыкант и культуролог Брайан Ино осознал важность этого вопроса еще в 1970-х гг. и тогда же ввел понятие «долгое настоящее» (long now). Он обратил внимание на то, как много людей ограничиваются «кратким настоящим», в котором «настоящее» означает секунды, минуты или максимум несколько дней. Результатом этой культуры краткосрочности стало безразличие к будущим поколениям, которым пришлось столкнуться с массой новых угроз – от экологического коллапса до последствий гонки вооружений. «Наша эмпатия простирается во времени не слишком-то далеко вперед», – написал Ино. В качестве антидота он призывал расширить осознание настоящего на сотни и даже тысячи прошедших и будущих лет, что, в свою очередь, должно раздвинуть горизонты нашего нравственного зрения[14]. Эта книга предлагает основу для создания цивилизации «долгого настоящего» – цивилизации, которая преодолеет колониальный менталитет порабощения будущих поколений настоящим.

Вот уже более десятилетия мои исследования и статьи на тему эмпатии сосредоточены на том, как в современном мире люди из разных социальных слоев могут разделять чувства и взгляды (это явление называется когнитивной или перспективной эмпатией). Но еще дольше меня занимает другая, куда более серьезная проблема: как установить личную эмпатическую связь с будущими поколениями, с людьми, с которыми нам не суждено встретиться и чью жизнь мы едва ли можем себе представить? Другими словами, как научиться сопереживать не только в пространстве, но и во времени? Эта книга посвящена исследованию данного вопроса. За три года работы над ней я пришел к выводу, что эмпатия – не единственный мост, который необходимо протянуть в будущее, чтобы усилить наше нравственное видение во времени. Не менее важную роль играют и другие, связанные между собой концепции, такие как межпоколенческая справедливость и отношение коренных народов к проблеме глобального управления. В результате получилась книга, представляющая собой междисциплинарное путешествие в диапазоне от этики и антропологии до новейших исследований в области нейробиологии, концептуального искусства и политологии. Проведенный анализ широкого спектра социальных, экономических и культурных аспектов по понятным причинам во многом ограничивается моим собственным социальным положением, поэтому местоимение «мы», встречающееся в тексте, в основном относится к экономически обеспеченным жителям западных промышленно развитых стран, известных также как глобальный Север.

Перетягивание каната времени

В ХХ в. национально-освободительную борьбу было принято вести с применением оружия. Межпоколенческая освободительная борьба XXI в. – это столкновение идей, принявшее форму титанического состязания за время. На одной стороне находятся шесть факторов краткосрочного мышления, которое ведет к краху цивилизации, на другой – шесть способов мыслить долгосрочно, открывающих путь культуре дальних временны́х горизонтов и ответственности за будущее человечества.

Шесть способов развития долгосрочного мышления, подробно рассмотренные в части II книги, представляют собой набор фундаментальных взглядов, убеждений и идеалов, которые, по сути, являются базовыми когнитивными навыками хорошего предка. Они делятся на три кластера. Представление будущего основано на смирении перед глубоким временем и выработке трансцендентной цели для человечества. Забота о будущем требует философии наследия и чувства межпоколенческой справедливости. Планирование будущего за пределами нашей собственной жизни – это навык, вытекающий из соборного менталитета и холистического прогнозирования. Любой из этих кластеров, взятый отдельно, недостаточен для долгосрочного революционного преобразования человеческого разума. Но вместе – и при достижении критической массы практикующих их людей и организаций – их синергия способна открыть новую эру долгосрочного мышления.

Хотя факторы нашей недальновидности, которые будут всплывать на протяжении всей книги, представляют серьезную силу, это еще не гарантирует им победы в перетягивании каната времени. Вопреки распространенному мнению долгосрочное мышление является одной из величайших способностей нашего вида, до сих пор остававшейся в тени. Мы думаем не только быстро и медленно, как это показал Дэниел Канеман, но также краткосрочно и долгосрочно. В наш мозг вшита способность думать и планировать далеко вперед. Эта способность сделала возможными многие грандиозные проекты: строительство лондонской канализации после Великого зловония 1858 г., программу государственных инвестиций «Новый курс» Франклина Рузвельта, самоотверженную борьбу против рабства и за права женщин и т. д. В дальнейшем мы убедимся, что именно этот секретный эволюционный ингредиент придает шести способам долгосрочного мышления потенциал и силу.

Каким образом переход к долгосрочному мышлению может вылиться в действия, меняющие контуры истории? Этот вопрос подробно рассмотрен в третьей части книги на примере историй первопроходцев – назовем их «повстанцами времени», – которые уже сейчас, вооружившись шестью способами думать на перспективу, ведут борьбу с повсеместной близорукостью современного мира. Среди них волонтеры движения «Школьная забастовка за климат», возглавляемого юной шведкой Гретой Тунберг, члены таких организаций, как британская «Сопротивление вымиранию» (Extinction Rebellion) и американская «Доверие наших детей» (Our Children's Trust), участники радикального движения за регенеративную экономику, сторонники гражданских собраний от Испании до Японии и многие другие.

* Выражение «соборный менталитет» (англ. cathedral thinking) в русской религиозной и философской традиции имеет значение, связанное с христианским мироощущением и культурной идентичностью. Здесь и далее автор понимает под этим термином особый менталитет, который был присущ строителям соборов, часто возводившихся на протяжении нескольких человеческих жизней и спланированных так, чтобы простоять много веков. – Прим. пер.

Им противостоят грозные оппоненты, в том числе те, что пытаются использовать долгосрочное мышление в корыстных целях. Особенно ярко это проявляется в финансовом секторе. Как однажды с гордостью заявил бывший глава инвестиционного банка Goldman Sachs Гас Леви, «мы жадны, но жадны в долгосрочном, а не в краткосрочном плане»[15]. Более того, повстанцы времени уже столкнулись с суровой реальностью, обнаружив, что целый ряд фундаментальных принципов общественного устройства, от государств и представительной демократии до потребительской культуры и самого капитализма, больше не соответствуют эпохе, в которой мы живем. Казалось бы, эти концепции и институты были изобретены не так давно, несколько столетий назад, но по геологической временно́й шкале это было еще в голоцене – эпохе стабильного климата, длившейся около 12 000 лет, в течение которых человечество процветало, а планета могла в значительной степени справляться с экологическим эффектом материального прогресса, издержками и рисками новых технологий, а также напряжением, вызванном ростом населения. Но этот период позади: прямо сейчас мы переходим в антропоцен – новую эру, в которой человек создает нестабильную планетарную систему и угрозу экологической катастрофы[16].

В некотором смысле это аналог проблемы QWERTY – раскладки наших неэффективных клавиатур, которая была разработана еще в 1860-х гг. с тем, чтобы разнести подальше наиболее часто используемые клавиши пишущей машинки и таким образом снизить частоту их заедания. Точно так же сегодня у нас полно общественных институтов, которые были созданы для решения проблем другой эпохи. Неизбежно напрашивается вывод: если мы хотим создать мир, пригодный для нынешнего и будущих поколений, нам необходимо глубоко переосмыслить и перестроить ключевые аспекты общества – то, как функционируют экономика и политика, то, как устроены наши города, – и привести их в соответствие с новыми ценностями и целями, чтобы обеспечить долгосрочное процветание человечества. И времени на это у нас совсем немного.

Существует ли идеальный временной горизонт, к которому мы должны стремиться в этой битве с недальновидностью? В качестве минимального порога долгосрочного мышления я предлагаю 100 лет: это соответствует потолку продолжительности человеческой жизни, позволяя выйти за рамки собственного «я», ограниченного смертью, и начать представлять будущее, на которое мы можем повлиять, но в котором нас уже не будет[17]. Столетие – это намного больше, чем принятые в корпорациях пяти– или десятилетние планы, и ближе по временнóму горизонту к таким мероприятиям, как посадка дуба, который вырастет уже после нашего ухода. Кроме того, можно опереться на опыт тех, кто обладает большей дальновидностью. У многих коренных народов горизонт важных решений составляет семь поколений, т. е. почти два столетия. Общественная некоммерческая организация Long Now Foundation в Калифорнии устанавливает еще более амбициозный временной горизонт – 10 000 лет – на том основании, что приблизительно столько лет назад, когда закончился последний ледниковый период, возникли первые цивилизации, а значит, будущее мы должны просматривать на такую же глубину[18]. В любом случае, не стоит бояться заглядывать далеко вперед. Когда вы будете пробовать мыслить долгосрочно, сделайте глубокий вдох и подумайте о том, что будет лет через 100 и более.

Перспектива радикальной надежды

Можем ли мы действительно совершить такой тектонический сдвиг парадигмы, когда долгосрочное мышление будет не только определять наши индивидуальные решения, но и проникнет в саму ткань общественных институтов, экономических систем и культурной жизни? Литературный критик Терри Иглтон проводит различие между оптимизмом и надеждой[19], предлагая рассматривать оптимизм как склонность видеть во всем светлую сторону, невзирая на факты. Такая позиция чревата самоуспокоенностью и пассивностью. Надежда же подразумевает более активную и даже радикальную позицию, допуская возможность неудачи, но концентрируясь при этом на успехе и глубокой приверженности результату, который по-настоящему ценен для нас.

Эта книга не об оптимизме, она о надежде. Существует реальная опасность того, что человечество так и не выйдет из тумана своей недальновидности, пока не разразится глобальный катаклизм, и менять курс в попытке избежать судьбы Римской империи или цивилизации майя будет слишком поздно. Но крах не является чем-то неизбежным, особенно если для достижения радикальных перемен люди начинают действовать сообща. Главный урок, который дает нам история, заключается в следующем: ничто не является неизбежным, пока не случится. Конец колониализма и рабства определенно вселяет надежду. Источником надежды служит и преобразующий потенциал шести способов долгосрочного мышления, и вдохновляющие истории повстанцев времени, которые решились противостоять краткосрочности. Необходимо признать, что будущие поколения вряд ли простят нам, если мы сдадимся сейчас, когда еще есть возможность изменить ход истории. Мы должны научиться прислушиваться к воображаемым голосам потомков, чтобы учитывать их интересы, принимая решения.

Путь хорошего предка для нас открыт. Следовать ему или нет – выбирать нам.

2

О зефире и желудях

Как два типа мышления уживаются в одной голове

Представьте, что в руках у вас небольшие предметы, которые символизируют тип наших отношений со временем. В левой – мягкий розовый зефир, в правой – блестящий зеленый желудь.

Вместе они олицетворяют то противоречие, которое существует между дальним и близким временны́ми горизонтами мышления. Человеческий мозг подходит для обоих типов мышления – краткосрочного и долгосрочного, – и между ними идет непрерывное перетягивание каната. Это противоречие присутствует во всех сферах жизни – от глубоко личной до общественно-политической. Промотать деньги на курорте или отложить их на пенсию? Кого из политиков поддержать: того, чья программа рассчитана на столетие вперед, или популиста, заботящегося исключительно о победе на ближайших выборах? Сделать сногсшибательное селфи для соцсети или посадить дерево для потомков?

По сути, у каждого из нас в голове умещаются два типа мышления. Один – я называю его зефирным мышлением – зациклен на сиюминутных желаниях и вознаграждениях. Другой – желудевое мышление – позволяет нам предвидеть далекое будущее и работать над достижением долгосрочных целей. Взаимодействие между этими типами мышления – важная часть того, что делает нас людьми.

Определение «желудевое» применительно к мышлению отсылает нас к рассказу Жана Жионо «Человек, который сажал деревья». Это история о пастухе, который каждый день, присматривая за овцами, делал посохом ямки в земле, бросал в них по желудю, и спустя десятилетия на этом месте зашумела дубрава. Несмотря на реальность подобных примеров и очевидность наших способностей к долгосрочному мышлению, доминирующий в сегодняшнем обществе нарратив апеллирует к нашей врожденной краткосрочности. В ходе исследований для этой книги, беседуя с психологами, экономистами, футурологами и государственными служащими, я систематически сталкивался с уверенностью, что по преимуществу нами движет желание немедленной награды и мгновенного удовольствия, а следовательно, надежды на то, что мы сможем ответить на долгосрочные вызовы нашего века, практически нет. Эссе Натаниэля Рича о нашей неспособности сделать что-то для противодействия климатическому кризису иллюстрирует эту точку зрения. «Люди, – пишет он, – в глобальных организациях, государственных структурах, отраслях промышленности, политических партиях или же индивидуально не способны пожертвовать имеющимся комфортом ради того, чтобы предотвратить наказание, которое понесут будущие поколения»[20].

Если мы надеемся стать хорошими предками, важно бросить вызов подобным убеждениям и признать, что мы можем мыслить долгосрочно. Это отправная точка для начала строительства общества, которое преодолеет свою зацикленность на настоящем. Способы мыслить в долгосрочной перспективе, рассматриваемые в этой книге, такие как соборный менталитет, холистическое прогнозирование или стремление к трансцендентной цели, основаны на нашей врожденной способности представлять и планировать будущее. Без нее мы бы никогда не перешли к сельскому хозяйству, не возвели соборы средневековой Европы, не создали системы здравоохранения и не отправились в космос. И сегодня мы нуждаемся в этой способности больше, чем когда-либо.

В этой главе мы исследуем то, как работает желудевое мышление, как оно эволюционировало на протяжении двух миллионов лет, и покажем, что подвиги с далеким целевым горизонтом нам вполне по плечу, но начнем с другого – с разоблачения секретов его могучего соперника, зефирного мышления.

Как зефирное мышление управляет поведением человека

Мы сидим в оксфордской кофейне с нейробиологом Мортеном Крингельбахом, всемирно известным экспертом, изучающим центры удовольствия нашего мозга, и мне не терпится обсудить с ним способность человека к долгосрочному мышлению. Он заказывает брауни и, когда десерт приносят, ставит тарелку передо мной. Я отказываюсь, объясняя, что встал на путь здорового питания. Однако, бросив взгляд на лакомство, я с ужасом понимаю, что оно смотрит прямо на меня. Мы переглядываемся еще несколько минут, пока наконец я не отламываю кусочек, не в силах более противостоять своей шоколадной зависимости.

В человеческом мозге, говорит мне Мортен, есть система, которая заставляет нас искать удовольствия и вознаграждения, а также побуждает избегать боли. Многие из таких удовольствий играют положительную роль в нашей жизни, например ощущение солнечного тепла, успокаивающий эффект объятий или наслаждение, которое мы получаем от общения и бесед. Однако порой система удовольствий дает сбой и в ней начинают преобладать краткосрочные желания и импульсы, которые могут легко трансформироваться в пристрастия вроде зависимости от сахара или видеоигр. Мортен подчеркивает, что аддиктивных состояний, подобных моему пристрастию к шоколаду, стоит особо остерегаться, поскольку они чреваты недальновидностью и пагубными последствиями. Подобная импульсивность с признаками зависимости как раз указывает на зефирное мышление, названное мной так по причинам, которые станут ясны дальше.

Первое представление о том, как функционирует зефирное мышление, было получено в новаторском исследовании 1954 г. Ученые имплантировали электроды в гипоталамус крыс и подключали их к рычагу, с помощью которого крысы могли самостоятельно получать электрическую стимуляцию мозга. В результате наслаждение буквально порабощало крыс, заставляя их жать на рычаг почти непрерывно – до 2000 раз в час – и забывать о таких жизненно важных вещах, как еда, вода и инстинкт размножения. Это исследование, воспроизведенное неоднократно, позволило предположить, что существуют определенные области мозга, связанные с аддиктивными желаниями, и что химическое вещество дофамин играет ключевую роль в процессе передачи нервных импульсов в них[21]. Нравится нам это или нет, но около 80 млн лет назад у людей с крысами были общие предки, поэтому не стоит удивляться тому, что более поздние исследования выявили аналогичные зоны и в человеческом мозге[22].

Биологи-эволюционисты предполагают, что наша склонность к краткосрочным желаниям, удовольствиям и вознаграждениям развилась как механизм выживания в условиях дефицита пищи и повышенных рисков для жизни. Еще задолго до изобретения шоколадных десертов наш мозг обзавелся системами обработки информации, которые предписывали съедать все, что можно съесть, и убегать, как только в поле зрения появится хищник. Вот почему мы не задумываясь наклоняемся над свежеиспеченным пирогом, чтобы вдохнуть его аромат, и инстинктивно разворачиваемся, готовясь дать деру, если видим, что в нашу сторону мчится ротвейлер[23].

Если нам трудно противиться соблазну, будь то еда, наркотики или что-то еще, важно понимать, что это, скорее всего, включился наш древний аддиктивный мозг. Когда мы проводим пальцем по экрану смартфона, проверяя новые сообщения, то в некотором роде уподобляемся крысам, одержимо жмущим на рычаг, чтобы испытать мгновенные острые ощущения от выброса дофамина. Этот механизм был намеренно заложен в технологию социальных сетей. Точно так же, когда на вечеринке после пары бокалов мы не можем устоять и затягиваемся предложенной сигаретой, это не что иное, как зов древних предков. Но оправдывает ли это нас?

Фактически бо́льшую часть явлений, составляющих повседневную потребительскую культуру – от обжорства до давки покупателей на распродаже, – можно проследить до инстинктов, которые являются частью нашего эволюционного наследия. «Склонность к чрезмерному потреблению, – утверждает нейробиолог Питер Уайброу, – является пережитком того времени, когда индивидуальное выживание зависело от жесткой конкуренции за ресурсы… Мозг древнего человека, который мы унаследовали, развивался в условиях дефицита, управлялся привычками, ориентированными на краткосрочное выживание, и плохо приспособлен к изобилию современной материальной культуры»[24].

Люди часто удовлетворяют сиюминутные желания за счет своих долгосрочных интересов. Очевидный пример – курение, сюда же можно добавить пристрастие к жирной пище, которое ведет к сердечно-сосудистым заболеваниям, и отдых на Карибах вместо накоплений на черный день. Когда дело касается личных временны́х горизонтов, наши будущие «я» часто отходят на второй план перед лицом сиюминутных удовольствий. Как правило, мы предпочитаем меньшую, но быструю награду более крупной, но отдаленной. Это когнитивное искажение называется гиперболическим дисконтированием[25].

Одним из самых частых аргументов в пользу нашей тотальной импульсивности, нашего безусловного стремления к быстрому вознаграждению служит так называемый зефирный тест. В 1960-х гг. психолог из Стэнфорда Уолтер Мишел клал аппетитный зефир или подобное лакомство перед детьми в возрасте от четырех до шести лет. Мишел сообщал, что если они не съедят его в течение 15 минут, оставшись со сладостью один на один в комнате, то получат еще один зефир. Тот факт, что примерно две трети детей не смогли устоять и съели оставленный перед ними зефир, часто воспринимается как свидетельство нашей врожденной склонности к получению быстрых результатов.

Такая интерпретация «зефирного теста» как минимум неполноценна. Для начала стоит признать, что треть детей в эксперименте Мишела все же побороли искушение. Более того, повторные тесты показали, что способность откладывать удовольствие во многом зависит от контекста. Например, дети с большей вероятностью съедают зефир, если не верят, что исследователь вернется. Оказывает влияние и социальный статус: детям из более богатых семей легче противостоять соблазну. В то же время недоверие и нужда могут склонить нас к краткосрочности[26].

Однако – и это признают нейробиологи, включая Мортена Крингельбаха, – люди устроены несколько сложнее, чем крысы, жмущие на рычаг, и не являются похитителями сладостей по умолчанию. Древнее зефирное мышление сосуществует с более молодыми системами нашей нейроанатомии, которые позволяют думать и планировать в долгосрочной перспективе.

Познакомьтесь: желудевое мышление

Около 12 000 лет назад, в период раннего неолита, наш безымянный предок сделал нечто экстраординарное: вместо того, чтобы съесть найденное семя, он решил сохранить его и посадить следующей весной. Этот момент стал началом сельскохозяйственной революции, поворотной точкой в развитии человеческого разума и символом долгосрочного мышления.

Предусмотрительность, необходимая для того, чтобы сохранять семена и возделывать сельскохозяйственные культуры, а также умение воздержаться от употребления их в пищу в голодные зимние месяцы демонстрируют выдающуюся способность Homo sapiens мысленно переноситься из настоящего в будущее и осуществлять проекты с дальними временными горизонтами. Эта особенность отражается на нашей нейрологической организации и заслуживает названия. Желудевое мышление есть у каждого, но как именно оно работает, откуда взялось и каковы его возможности?

Желудевое мышление стало предметом изучения нового направления в науке – перспективной психологии, которая утверждает, что людей делает людьми именно способность мыслить долгосрочно и «исследовать» будущее. Психолог Мартин Селигман так и называет нас – Homo prospectus (человек перспективный) и утверждает, что мы являемся видом, который «ориентируется на воображаемые альтернативы будущего»[27]. Хотя Фрейд ставил во главу угла путешествия в прошлое, наш разум естественным образом нацелен на противоположное. Мы постоянно рассматриваем воображаемые перспективы, строим планы и мысленно очерчиваем контуры будущего, ближайшего и отдаленного. Как метко выразился психолог Дэниел Гилберт, мы «приматы, смотрящие вперед»[28].

Доказательства наличия у нас желудевого мышления более чем убедительны. Ни одно другое животное не планирует свое будущее так же осознанно, как люди. Белки закапывают орехи на зиму, но они делают это инстинктивно, когда световой день начинает убывать, а вовсе не потому, что составили план своего выживания. Исследования поведения животных показывают, что у некоторых видов, таких как крысы, отлично развита память, но при этом они могут думать лишь на полчаса вперед. Хотя шимпанзе и обрывают листья с веток, чтобы они легче проникали в термитник, нет никаких доказательств, что они заготавливают такие ветки для использования в будущем[29].

А вот человек стал бы делать именно это. Мы – феноменальные любители планировать. Мы планируем отпуск на следующий год, проектируем сады, которые будут выглядеть, как задумано, лишь через 10 лет, копим деньги на высшее образование детям, а кое-кто даже составляет саундтрек для собственных похорон. Все это – результат желудевого мышления. Именно способность видеть перспективу позволяет нам выживать и процветать. «Наша исключительная предусмотрительность создала цивилизацию и поддерживает общество, – утверждает Мартин Селигман. – Сила предвидения – вот что делает нас мудрыми. Взгляд в будущее, осознанный или неосознанный, является центральной функцией нашего головного мозга»[30].

Все начинается в раннем детстве. Примерно к пяти годам дети уже могут представлять будущее, предсказывать события и отличать их от прошлого и настоящего. Как раз в этом возрасте мои близнецы начали составлять небольшие списки подарков, которые они хотят получить в день рождения, и заблаговременно, за несколько месяцев, сообщать мне об этом. К тому времени, когда они достигнут подросткового возраста, у них развивается сложная способность к мысленным путешествиям во времени, которая позволяет видеть и планировать в долгосрочной перспективе, осознавать вековые горизонты истории и даже представлять себе собственную смерть[31].

Сколько времени ежедневно мы тратим на размышления о будущем и планирование? Оказывается, гораздо больше, чем принято считать в традиционной психологии. Одно из исследований на эту тему, в ходе которого 500 жителей Чикаго опросили с помощью мобильного приложения, о чем они думают в течение дня (моменты для опроса выбирались случайным образом), показало, что около 14 % времени бодрствования людей занимали мысли о будущем и только 4 % – мысли о прошлом. (Остальное время их мысли были заняты либо настоящим, либо не были привязаны ко времени.) При этом три четверти времени, уделенного размышлениям о будущем, приходилось на составление планов[32]. Таким образом, мы думаем о будущем примерно в три раза больше, чем о прошлом, а из каждых семи часов наших размышлений один час посвящается тому, что еще не произошло.

Основная часть нейронной активности, связанной с мыслями о будущем, приходится на лобную долю мозга, которая располагается спереди, над глазами. Люди, у которых эта область повреждена, зачастую могут казаться совершенно нормальными, весело болтать о погоде за чашечкой чая и даже успешно проходить тестирование памяти. Но в делах, связанных с планированием, они бессильны и, например, не могут сказать, что будут делать вечером, или решить головоломку, требующую просчитывания ходов. Лобная доля, и особенно ее участок, называемый дорсолатеральной префронтальной корой, – это операционный центр желудевого мышления, машина времени, позволяющая нам рисовать в воображении ситуации, которые могут произойти через несколько недель или даже десятилетий, и планировать длительные процессы.

Любопытно, что лобная доля – это относительно новая область мозга, получившая развитие лишь в последние 2 млн лет. (Мозг появился у живых существ около 500 млн лет назад.) За этот период масса содержимого черепной коробки человека увеличилась более чем в два раза: с 0,6 кг у Homo habilis до почти 1,4 кг у Homo sapiens[33]. При этом мозг увеличивался неравномерно: основная часть роста пришлась на его переднюю область, поэтому низкие покатые лбы наших далеких предков постепенно выдвигались вперед, пока не достигли почти вертикального положения, как сейчас. Именно эта часть мозга отвечает за перспективное планирование и другие исполнительные функции, такие как абстрактное мышление и решение проблем[34].

Несмотря на эволюционный прогресс нашей способности думать на перспективу, в основном мы сосредоточены лишь на самом ближайшем будущем. Чикагское исследование показало, что около 80 % мыслей о будущем касаются текущего дня или следующего за ним, 14 % охватывают год или несколько лет, и только 6 % имеют горизонт более 10 лет[35]. Таким образом, хотя желудевое мышление, безусловно, является частью нашей функциональной нейроанатомии, доминирует все же краткосрочное зефирное мышление.

Эта ситуация чревата серьезными последствиями. По словам Дэниела Гилберта, одного из основоположников перспективной психологии, если бы инопланетяне захотели уничтожить наш вид, они не стали бы посылать на Землю армию зеленых человечков – это быстро активизировало бы наши отлаженные защитные механизмы. Гораздо эффективнее запустить что-то вроде глобального потепления, которое попросту ускользнет от нашего внимания, поскольку человеческий мозг на сегодня не слишком хорошо справляется с долгосрочными угрозами. Хотя мы неплохо умеем уворачиваться от бейсбольного мяча, летящего в голову, в борьбе с опасностью, которая проявится через несколько лет или десятилетий, мы куда менее искусны. Тем не менее сама способность мыслить в долгосрочной перспективе «является одним из самых потрясающих приобретений мозга», как утверждает Гилберт. Просто необходимо понимать, что эта опция находится на ранней стадии развития[36].

Как и любое млекопитающее, мы отлично распознаем реальные опасности в настоящем, но вдобавок к этому за последние пару миллионов лет обрели еще одну способность или, как минимум, находимся в процессе ее освоения. Наш мозг, в отличие от мозга других видов, научился оперировать будущим так, как если бы оно было настоящим. Мы можем предвидеть выход на пенсию или визит к стоматологу и, соответственно, уже сегодня делать пенсионные накопления или пользоваться зубной нитью, чтобы не пришлось лечить кариес через полгода. Но мы только учимся подобным вещам. Эта способность – новейшее приспособление в животном мире, и пока мы владеем ею не так хорошо, как хотелось бы[37].

Дело вовсе не в том, что мы не в состоянии мыслить в долгосрочной перспективе, ведь это было бы поистине катастрофическим недостатком, который в принципе не позволил бы нам реагировать на экологические, социальные и технологические угрозы, маячащие на горизонте, будь то конфликт из-за водных ресурсов или риск кибератак на оборонную систему страны. Проблема заключается в том, что пока мы делаем это недостаточно хорошо. Впрочем, примеров прогресса немало – от представителей целого ряда коренных народов, которые принимают важные решения с расчетом на семь поколений, до инженеров, проектирующих мосты со сроком эксплуатации более века, и космологов, изучающих свойства и эволюцию Вселенной. Однако большинство из нас все еще напоминают цирковых собачек, пытающихся разучить сложный трюк.

Желудевое мышление человека обладает огромным потенциалом, и если мы надеемся стать хорошими предками, то должны научиться использовать его мощь. Само осознание того факта, что оно у нас есть, уже является первым шагом в этом направлении. Но возникает справедливый вопрос: а откуда у нас взялось желудевое мышление?

Когнитивный скачок к долгосрочному мышлению

За последние 2 млн лет наши предки совершили невероятное: они обрели мозг, который позволил разорвать оковы настоящего и превратиться в некотором роде в резидентов будущего. Эволюционные психологи и археологи предполагают, что способность думать и планировать в долгосрочной перспективе дала эволюционное преимущество, став тем самым механизмом, который компенсировал нашему виду недостаток в силе, скорости и ловкости[38]. Этот грандиозный когнитивный скачок оказался возможен благодаря четырем основным факторам: умению ориентироваться в пространстве, «эффекту бабушки», социальному взаимодействию и инновациям. Каждый из этих факторов представляет собой важный эпизод в медленно разворачивающемся сюжете человеческой эволюции.

«Наша природа такова, что требует непрестанного движения; полный покой означает смерть», – писал мыслитель XVII в. Блез Паскаль. Это весьма меткое наблюдение, ведь наши далекие предки с самых ранних времен непрерывно кочевали в поисках воды и еды, мест для охоты, мигрировали в зависимости от времен года и приспосабливались к меняющимся условиям. За тысячелетия они выработали навык выживания, известный как ориентирование в пространстве. Частью этого навыка было создание в уме когнитивных карт, которые помогали запоминать ключевые ориентиры, выбирать знакомые маршруты и благополучно возвращаться домой. Однако для ментальной картографии требовалось не только запоминание пространственных ориентиров, но и учет времени. Охотники экономили драгоценную энергию и зачастую сохраняли свою жизнь, планируя помимо маршрута еще и время, необходимое для перемещения. Как объясняет эколог Томас Принсен, именно в результате этого люди начали приобретать навык планирования: «Когнитивная способность представлять в уме ландшафт и время, необходимое, чтобы добраться до определенных мест, одновременно была географической (как расположены по отношению друг к другу ручей и лес) и темпоральной (сколько нужно дней и ночей, чтобы дойти до них)»[39].

За последнее столетие антропологи обнаружили у коренных народов разнообразные системы навигации, такие как палочные карты с изображением опасных рифов и сложных приливных течений, которые жители Маршалловых островов еще не так давно использовали для плавания на каноэ по Тихому океану, или песенные линии, также называемые следами сновидений, благодаря которым аборигены Австралии передвигаются по обширным территориям, напевая названия последовательно возникающих ориентиров[40]. Мы являемся наследниками традиций, подтверждающих нашу когнитивную способность планировать путешествия не только в пространстве, но и во времени благодаря особой темпоральной системе навигации.

Второй фактор, получивший название «эффект бабушки», связан с биологической особенностью нашего вида, а именно с длительным периодом зависимости ребенка от взрослых. Детеныши большинства млекопитающих начинают ходить уже через несколько часов после рождения, а в течение первого года созревают и могут размножаться. У людей все иначе. Первые несколько лет жизни мы довольно беспомощны и уязвимы, а относительно независимыми и половозрелыми становимся лишь к подростковому возрасту. При этом не только родители участвуют в воспитании детей, чтобы те в конечном счете тоже смогли передать гены потомкам. Исследования показывают, что присутствие бабушек и дедушек – особенно бабушек по материнской линии – заметно снижает показатели младенческой и детской смертности. Подобно тому, как наличие самок пострепродуктивного возраста в стаде оленей увеличивает шансы на выживание оленят, поскольку их опыт помогает найти пищу и воду в период ее нехватки, бабушки вида Homo sapiens обеспечивают заботу, передают знания и оказывают иные формы поддержки юному поколению[41].

Похоже, то, что наши бабушки живут намного дольше своего репродуктивного возраста, является не чем иным, как результатом естественного отбора, ведь их присутствие во многом помогло нам выжить. Именно благодаря эффекту бабушки наши предки образовали родовые сообщества, включавшие несколько поколений, что, в свою очередь, породило этику заботы и ответственности, а также расширило временны́е горизонты примерно до пяти поколений: на два поколения назад и на столько же вперед[42].

Эффект бабушки был дополнен и усилен третьим фактором – мощным инстинктом социального взаимодействия. На протяжении как минимум трех столетий, начиная с Томаса Гоббса и Джона Локка, нам внушали, что люди по своей природе эгоисты и индивидуалисты[43]. Однако эволюционные биологи сегодня признают, что мы относимся к числу млекопитающих, наиболее развитых в социальном плане. Дарвин хорошо понимал это. «Общее повышение уровня нравственности… несомненно, дает огромный перевес одному племени над другим», – писал он в «Происхождении человека» (1871 г.) и считал, что успешность племени возрастает, если его члены «всегда готовы помогать друг другу и жертвовать собой для общей пользы»[44]. Иначе говоря, естественный отбор работает не только на уровне индивидуума, но и на уровне группы: когда не хватает еды или вокруг рыщут хищники, сотрудничество – лучший способ выжить. Это объясняет, откуда у нас взялись такие черты, как взаимопомощь, эмпатия, альтруизм и доверие. Как заметил в нашей беседе приматолог Франс де Вааль, «эмпатия и солидарность уже заложены в нас»[45].

Но какое это имеет отношение к долгосрочному мышлению? Социальное взаимодействие требует определенной доли воображения, чтобы заглянуть в будущее. Доверие и взаимность возникают, если люди знают, что оказываемая кому-то в настоящем помощь, скорее всего, вернется им в будущем, когда они сами будут в ней нуждаться. Время встроено в общественный договор, оно буквально вплетено в саму ткань взаимопомощи. Точно так же эмпатия зиждется на способности предвидеть нужды, чувства и цели другого. Когда друг теряет работу, мы стараемся представить его эмоциональное состояние и то, какую поддержку могли бы оказать. При этом мы заглядываем в будущее, моделируя множество возможностей. На самом деле большинство аспектов общественной жизни требуют способности мысленно катапультироваться вперед: социальные эмоции, такие как вина и стыд, основаны на предвосхищении собственных переживаний. Обещание, данное кому-то, превращается в долговременное обязательство, а оценка чьих-то намерений основана на определении возможных вариантов будущего. Мартин Селигман справедливо спрашивает: «Как бы мы координировали свои действия и сотрудничали, если бы не могли формировать точные представления о том, что будут делать другие в тех или иных ситуациях? Откуда бы взялись верные ожидания относительно того, что мы сами будем в состоянии сделать и будет ли у нас мотив для этого?»[46] Вывод напрашивается сам собой: наша социальная природа развивалась в тандеме с искусством мысленных путешествий во времени.

Последний фактор, который ускорил эволюционное развитие долгосрочного мышления и способности к планированию, переключает наше внимание с области человеческих отношений на технологии, на наш непревзойденный талант изготавливать инструменты.

Должен признаться, что раньше, всякий раз оказавшись перед музейной витриной с орудиями каменного века, я таращился на них, не видя ничего, кроме грубо отесанных кусков кремня. Однако все изменилось, когда я познакомился с исследованиями археолога Сандера ван дер Леу, мирового авторитета в области технологий каменного века. Оказывается, сколы на каменных орудиях служат индикатором нашей когнитивной эволюции и наиболее известным на сегодняшний день свидетельством роста способности человека к многоэтапному планированию. По словам ван дер Леу, технология производства каменных орудий труда прошла в течение 2 млн лет ряд этапов. Самыми примитивными были инструменты с естественными заостренными краями. Но затем наши палеолитические предки научились сами заострять камни, ударяя ими о другую твердую поверхность. Далее они перешли к созданию инструментов с двусторонними сколами, образующими режущую кромку, до чего другие приматы так и не додумались. После этого около 20 000 лет назад они научились делать инструменты и оружие, откалывая камень под определенными углами, чтобы получилось острие в точке пересечения трех плоскостей.

Какую информацию о развитии человеческого мозга могут дать нам эти технологические достижения? Изготовление инструментов не было случайным раскалыванием камней без заранее продуманного плана. По мере того как инструменты становились все более сложными, требовалось и более четкое представление о готовом изделии, а также способность просчитывать этапы его производства в обратном направлении. Например, в технике обработки камня Леваллуа каждый скол был одновременно подготовкой к следующему. Добиться этого можно было, только развивая способность инвертировать в уме причинно-следственные связи: «А вызывает Б, поэтому, чтобы произошло Б, я должен сделать А»[47]. Такое сложное планирование характерно, скажем, для скульптуры, когда форма, которую представил себе скульптор, проявляется в камне в результате удаления лишнего материала.

Достижения в технике откалывания, утверждает ван дер Леу, отражают пошаговые изменения в человеческом сознании:

В процессе приобретения способности представлять в уме и изготавливать трехмерные каменные орудия наши предки освоили ряд других орудий, концептуальных. Одним из них являлась способность планировать и выполнять сложные последовательности действий… Таким образом был преодолен порог, и с этого времени развитие контроля над материалом значительно ускорилось[48].

По его мнению, само возникновение сельскохозяйственных общин более 10 000 лет назад было бы невозможно без этого когнитивного скачка. Способность строить сложные планы, включающие несколько последовательных процессов, и разрабатывать стратегии, направленные на достижение конкретных целей, позволила людям эпохи неолита заниматься деятельностью с долгосрочными горизонтами, такой как севооборот, одомашнивание дикорастущих злаков, разведение животных и, в итоге, строительство первых городов. В концептуальном смысле не было особой разницы между поэтапным изготовлением каменных орудий в течение нескольких часов, выращиванием урожая в течение месяцев или строительством пирамиды в течение десятилетий. Как пишет ван дер Леу, «мы видим те же самые закономерности, что и при изготовлении артефактов: удлинение временны́х последовательностей и разделение во времени производственных этапов»[49]. Другими словами, каменные орудия, которые пылятся в музеях, на самом деле скрывают величайшую из тайн – тайну возникновения цивилизации.

Временные пируэты

Два типа мышления – зефирное и желудевое – пребывают в постоянной борьбе друг с другом, но именно благодаря этому мы обладаем удивительным эволюционным даром – живым воображением и можем мгновенно переключать глубину мысли с нескольких секунд до нескольких лет. Наше сознание подобно балерине, которая, исполняя пируэт, то ускоряет, то замедляет свое вращение. Мы – настоящие мастера временны́х пируэтов. Используем ли мы этот дар в полной мере – другой вопрос.

На рисунке ниже приведены примеры горизонтов мышления в личной и общественной жизни. Часто мы думаем, планируем и действуем в масштабе минут или секунд, например, отвечая на текстовое сообщение, но можем мгновенно переключиться на масштаб часов (прикидывая, когда разрядится батарея телефона), дней (вспоминая о следующем посещении спортзала), месяцев (планируя диету), лет (думая о получении диплома), а иногда и десятилетий (представляя себе, что будем делать, когда погасим ипотеку). Однако крайне редко наши мысли выходят за пределы отпущенного нам срока: как правило, смерть является границей воображения. Данные опроса показывают, что для большинства людей разных культур и религиозных убеждений собственное будущее становится непроглядным уже через 15–20 лет[50]. Нам сложно вообразить, что будет через несколько десятилетий, и, вероятно, поэтому бывает так трудно копить на старость.

Аналогичным образом временны́е горизонты проявляются и в общественной жизни. Высокочастотная торговля акциями связана с миллисекундными интервалами, модные тренды и квартальные отчеты – с месячными, а избирательные циклы – с годовыми. Планирование редко простирается дальше десятилетия, хотя бывают и исключения, такие как 30-летняя исследовательская программа NASA, 35-летний национальный план китайского правительства или хранилища семян. В целом будущее общества становится непроглядным примерно на 30-летнем горизонте. Найти в 2020 г. правительство, корпорацию или международную организацию, которая бы строила серьезные планы на период после 2050 г., не так-то просто.

И в общественной, и в личной жизни мы действуем в относительно узком временнóм диапазоне, поэтому использовать желудевое мышление и думать об отдаленном будущем нам попросту некогда. К тому же цифровые технологии продолжают сужать временны́е горизонты человека. Будущее стремительно приближается к нам.

Однако если мы собираемся противостоять цивилизационному коллапсу и экзистенциальным рискам, подстерегающим наш вид, и делать это на протяжение десятилетий, веков и тысячелетий, нам придется заглядывать в будущее значительно дальше 20–30 лет.

То, что мы в принципе способны так далеко заглядывать, не вызывает сомнений. Благодаря первопроходцам, бабушкам, зачинателям социального взаимодействия и производителям орудий труда мы можем по-новому взглянуть на историю человека и его природу. Теперь мы знаем, что не являемся беспомощными заложниками зефирного мышления, у нас есть и желудевое мышление. Это позволяет нам перейти к подробному изучению в следующих главах способов выработки навыка мыслить в долгосрочной перспективе. Наш разум готов к формированию долгосрочного наследия, стратегическому планированию в духе соборного менталитета, прогнозированию путей развития цивилизации, а также к постановке далеких целей и последовательному стремлению к ним.

Новый взгляд на то, кто мы есть, безусловно, важен. Если по-прежнему верить в то, что нами движет сиюминутность и поиск мгновенного вознаграждения, то эти наклонности только усилятся: мы создадим ожидания, стимулы и картину мира, которая будет питать наше зефирное мышление. Именно это сейчас и происходит. Представьте себе кнопку «Купить сейчас», этот вездесущий символ культуры мгновенного потребления. Возможно, это самая продвинутая на сегодняшний день технология, использующая нашу импульсивность. А теперь представьте, что вы наводите на эту кнопку курсор и вдруг открывается окно с альтернативными вариантами, такими как «Купить через неделю», «Купить через месяц», «Купить через год» или даже «Взять на время у друга», и с обязательством отправить вам напоминание по истечении выбранного срока, чтобы узнать, хотите ли вы все еще купить этот товар. Давайте шагнем еще дальше и вообразим, что аналогичные долгосрочные проекты встроены в наши политические институты, правовое поле, энергетические системы, правила финансового регулирования, экономические организации и школьные программы. Согласитесь, мир выглядел бы совсем иначе.

Именно такой мир мы должны создать. И начать нужно с решения ключевой задачи – прокачки нашего желудевого мышления и высвобождения его дремлющей силы, чтобы оно как минимум смогло на равных конкурировать с древним зефирным мышлением, постоянно тянущим нас к более коротким временным горизонтам. Мы должны активировать его и отправиться в «долгое настоящее». Настало время привести в действие желудевое мышление.

Часть II

Шесть способов мыслить долгосрочно

Следующие главы посвящены шести способам развития долгосрочного мышления, которые вкупе составляют инструментарий хорошего предка. Используя эти способы, мы можем представлять и планировать различные варианты будущего. Некоторые из этих вариантов носят личный характер и помогают переосмыслить отношение к смерти, семье и обществу; другие касаются коллективных планов и отдаленных целей человечества; и те и другие учитывают нашу взаимосвязанность со всем живым и необходимость восстановления мира между нами и хрупким, тонко сбалансированным оазисом под названием планета Земля.

3

Смирение перед глубинами времени

Краткий миг космической истории

Человечество страдает от острого кризиса видения. Временны́е горизонты быстро сжимаются до дней, часов и секунд как раз тогда, когда выживание нашего вида напрямую зависит от способности мыслить долгосрочно. Пока мы поглощены потоком сообщений в своих смартфонах, экзистенциальные угрозы, от биотерроризма до использования беспилотников в военных действиях, становятся все реальнее, а уровень Мирового океана медленно, но верно повышается, создавая угрозу прибрежным городам. Но как нам расширить сознание и обрести интуитивное чувство «долгого настоящего», чтобы увести цивилизацию от пропасти краткосрочности?

Одной из отправных точек для этого служит культивирование смирения перед глубинами времени. Осознание незначительности нашего преходящего существования по сравнению с гигантскими временны́ми масштабами космической истории освобождает разум для того, чтобы мы могли заглянуть и в далекое прошлое, и в далекое будущее за пределы отпущенного нам срока. Мы должны принять тот факт, что личные истории каждого из нас от рождения до смерти и даже все достижения и трагедии человеческой цивилизации едва ли останутся в анналах истории Вселенной, живущей по космическому времени.

Чтобы отвлечься от настоящего и переключить внимание на глубины времени, требуется немалое творческое усилие. В этой главе исследуются методы, с помощью которых человечество последние два столетия решало эту задачу. Однако прежде нужно разобрать стену, перекрывающую нам путь. Речь идет о тирании часов, установившейся в Средневековье и более пяти веков питающей культуру краткосрочности.

Тирания часов

На протяжении большей части истории наши предки воспринимали время как циклы. Они жили в гармонии с круговоротом, который наблюдается во всем – от ежедневного чередования сна и бодрствования до обращения луны, звезд и самой Земли. В 1930-х гг. вождь индейского племени оглала-сиу Хехака Сапа, или Черный Лось, выразил концепцию циклического времени такими словами:

Все, что делает индеец, движется по кругу, ибо по кругу движется сама Сила Мира… Ветер, обретая величие и мощь, начинает кружить. Птицы вьют круглые гнезда, потому что одной веры с нами. Солнце встает и заходит по кругу. Луна следует за ней, и сами они круглые. Даже времена года образуют большой круг, сменяя друг друга и возвращаясь вновь и вновь. Жизнь человека – круговорот из детства в детство, и так происходит со всякой вещью, через которую протекает сила[51].

Одной из величайших трагедий цивилизации стало то, что большинство сообществ, особенно западных, утратило связь с циклическим временем и присущим ему вечным возобновлением. Древние представления о времени как о круге были заменены линейной концепцией: для большинства оно стало выглядеть как стрела, летящая по прямой из прошлого в будущее через настоящее. Почему так важно, как именно мы представляем себе время, в виде круга или в виде прямой? Потому что прямую линию, в отличие от окружности, можно укоротить.

Разрушение идеи циклического времени началось в XIV в. и было связано с изобретением в Европе механических часов. Они были не только более точными, чем солнечные или водяные часы, но, по существу, стали новым инструментом власти, создав возможность регулировать, ускорять и превращать в товар само время. В списке ключевых для истории вопросов появился новый пункт: «Кто контролирует время?».

Тирания часов стала очередным этапом борьбы между христианской концепцией времени и тем, что историк Жак Ле Гофф называет «временем купцов». Согласно официальной церковной доктрине, время было божьим даром и потому не подлежало продаже. Отсюда противодействие со стороны церкви ростовщичеству – предоставлению денег в долг под процент, использованию времени для получения прибыли. В результате этой борьбы страдали торговцы, чей бизнес зависел от кредитования. В более широком смысле любой коммерческий успех был в значительной степени основан на умении использовать время в своих интересах: знании, когда покупать дешево и продавать дорого, сколько времени занимает доставка груза, как будут колебаться валютные курсы и вероятные цены на урожай следующего сезона, а также как рассчитать минимальные сроки выполнения работы. Растущий купеческий класс средневековой Европы состоял из людей, полагавших, что «время – деньги», а вовсе не божий дар.

Постепенно благодаря повсеместному распространению башенных часов купеческое время стало вытеснять церковное. В 1355 г. колокола новой башни во французском городке Эр-сюр-ла-Лис по инициативе купцов, управлявших коммуной, и с разрешения королевского наместника начали отбивать часы торговли и время работы суконщиков на основном городском производстве. В 1374 г. в Кельне всего через четыре года после появления городских часов был впервые принят закон, устанавливавший точное время обеденного перерыва для работников. «Часы, – пишет Ле Гофф, – стали инструментом экономического, социального и политического господства купцов», способствуя зарождению капитализма[52].

Довольно долгое время точность башенных часов ограничивалась часом или максимум четвертью часа, но к XVIII в. на многих часах появилась минутная стрелка, а спустя столетие обычным делом была уже секундная стрелка[53]. Наиболее авторитарным проявлением этой новой способности точно измерять время стали фабричные часы – главное оружие промышленной революции. Как утверждает историк и философ Льюис Мамфорд, именно «часы, а вовсе не паровой двигатель, являлись ключевым механизмом индустриальной эпохи»[54]. Вскоре были введены табели учета рабочего времени и наказания за опоздания. Разбивая время на все более мелкие интервалы, хозяева предприятий могли измерять скорость работы с точностью до секунды и наращивать темпы производства. Тех, кто пытался противодействовать новому режиму, сохраняя прежний темп работы, попросту увольняли. Тирания часов, обеспечившая расцвет культуры утилитарной эффективности, блестяще описана Чарльзом Диккенсом в романе 1854 г. «Тяжелые времена»: кабинет мистера Грэдграйнда украшали «убийственно точные часы, которые каждую отмеренную секунду сопровождали зловещим стуком, словно приколачивали крышку гроба».

Жажда скорости, воплощенная в фабричных часах, символизировала торжество линейного времени. Естественные циклы Луны или времен года потеряли свою значимость, их место заняла искусственная концепция минут и секунд. Далекое будущее начало теряться во мраке, а настоящее – вырисовываться все четче.

Время превращается в деньги. Очередь к машине учета рабочего времени на шоколадной фабрике Rowntree в Йоркшире (1933 г.)[55]

Эта тенденция усилилась благодаря транспортной и коммуникационной революциям XIX в. Паровозы, появившиеся в 1830-х гг., резко ускорили темп повседневной жизни по сравнению с неторопливой эпохой лошадей и повозок, а телеграф и телефон победили не только пространство, но и время, поскольку больше не нужно было неделями и месяцами ждать письма. Сегодня интернет и мессенджеры полностью глобализировали настоящее, ускорив информационные потоки в мировом масштабе. При этом они создали новое орудие краткосрочности, которое угрожает намертво запереть нас в ловушке «здесь и сейчас», – цифровое отвлечение.

Цифровые технологии как ничто другое способны захватывать наше внимание. Вряд ли кому понравится GPS, которая неверно показывает маршрут и уводит от цели, но именно этим и занимаются технологии, позволяющие ориентироваться в информационном пространстве[56]. Мы выходим в интернет, чтобы сделать что-нибудь полезное, например записаться на прием к врачу, однако вскоре начинаем смотреть пародийные ролики на YouTube, покупаем новый коврик для йоги или проверяем электронную почту (в который раз). Приложения и веб-сайты социальных сетей разрабатываются с целью вовлечения: мы должны кликать, прокручивать и вообще касаться экрана как можно чаще, чтобы просмотреть больше рекламы или страниц. Цель технологических компаний – погрузить нас в цифровое настоящее, отвлекая от собственных намерений. Увы, долгосрочное мышление в этой ситуации, как правило, проигрывает. Шон Паркер, один из основателей Facebook[57] и ее первый президент, открыто признает, что охота за нашим вниманием была осознанной целью компании: «Вопрос ставился так: как максимально завладеть вашим временем и вниманием?»[58]

Смартфоны, по сути, стали новой, продвинутой версией фабричных часов, забрав у нас время, которым мы распоряжались сами, и предложив взамен непрерывный поток развлекательной информации, рекламы и сфабрикованных новостей. Вся индустрия цифрового отвлечения построена на том, чтобы как можно хитрее подобраться к древнему животному мозгу пользователя: мы навостряем уши, заслышав звук оповещения мессенджера, наше внимание переключается на видео, мелькнувшее на периферии экрана, поскольку оно порождает чувство предвкушения, запускающее дофаминовый цикл. Facebook – это Павлов, а мы, соответственно, – собаки.

История последних пяти веков позволяет осознать важную истину: время превратилось в источник власти. Крупнейшие игроки, начиная с промышленников XIX в. и заканчивая сегодняшними социальными сетями, стремились и стремятся взять время под свой контроль, чтобы захватить и выгодно продать наше внимание. Они несут ответственность за разжигание того, что социальный философ Джереми Рифкин называет темпоральной войной, пытаясь доминировать над временем, ускоряя и урезая его горизонты ради собственной выгоды[59].

Эта темпоральная война также разрушает нашу связь с планетарной экосистемой с ее естественными циклами постоянного обновления. Мы разорвали круг и превратили его в прямую стрелу времени, направление полета которой определяется искусственно созданными циклами. Для многих из нас налоговый год стал важнее, чем оборот планеты вокруг солнца, квартальный отчет – важнее, чем время года, а избирательный цикл – важнее, чем цикл углеродный. В результате мы на самом деле повлияли на природные циклы: глобальное потепление уже сказывается на смене времен года, а потеря биоразнообразия выводит экосистемы из строя.

Можно ли избавиться от этого исторического наследия и излечить близорукость, которая не дает нам разглядеть ничего кроме настоящего? Решением может стать одно из самых поразительных научных открытий современной эпохи: глубокое время.

Открытие глубокого времени в викторианской Англии

XVIII в. был веком революций. Все слышали о политических потрясениях во Франции и Америке, однако помимо них произошла еще одна революция – бескровная, но, возможно, куда более значительная. Началась она 7 марта 1785 г., когда естествоиспытатель Джеймс Хаттон выступил в Королевском обществе Эдинбурга с пространным докладом о формировании массивов суши и горных пород. В нем он выдвинул сенсационную теорию, опровергающую традиционные христианские представления о том, что Земля была создана богом за шесть дней около 6000 лет назад. (Один кембриджский профессор даже вычислил на основе библейских текстов точное время и дату сотворения мира: 9:00 26 октября 4004 г. до н. э.) Хаттон утверждал, что загадочные явления, такие как наличие окаменелостей древних моллюсков на вершинах гор и пласты горных пород, расположенные под разными углами, можно объяснить лишь осадочными циклами, которые повторялись через огромные промежутки времени, возможно, через миллионы лет[60]. Позже, когда Хаттон взял в экспедицию своего друга, математика Джона Плейфэра, чтобы показать ему слои горных пород, подтверждающие теорию, тот описал свои впечатления следующими словами: «Я испытал нечто вроде сильного головокружения, заглянув так далеко в бездну времени»[61].

Хотя Хаттон далеко не первым поставил под сомнение возраст планеты, его работа стала одной из самых влиятельных и обозначила радикальный сдвиг в западном менталитете. (Следует отметить, что многие незападные культуры находились гораздо ближе к пониманию истинного возраста Земли[62].) Книга Бытия была опровергнута (по крайней мере, именно так казалось), и на первый план вышла странная для сознания того времени мысль, что Земля неизмеримо стара, а человечество существует лишь ничтожно малую часть ее истории. Однако научные революции обычно занимают больше времени, чем хотелось бы, и потребовалось полвека, прежде чем общество смогло принять идеи Хаттона. Ученые-первопроходцы XIX в. терпеливо сажали семена этих идей в почву викторианского сознания. С одной стороны геологи, такие как Чарльз Лайель, обосновали и развили идеи Хаттона; с другой стороны, мыслители-эволюционисты во главе с Чарльзом Дарвином настаивали на том, что процессы, подобные появлению крыльев и оперения у рептилий или превращению человекообразных обезьян в людей, не могли произойти всего за несколько тысяч лет библейского летосчисления.

Открытие того, что сейчас мы называем глубоким временем, способствовало взлету популярности геологии и археологии среди викторианцев. Эта тенденция даже затронула ряд величайших мыслителей того времени, включая писателя Герберта Уэллса. «Внезапно мы стали обладателями новой истории мира!» – воскликнул он. Рассуждая на эту тему, Уэллс задался вопросом: если теперь мы можем заглянуть так далеко в прошлое, почему бы нам не попытаться сделать то же самое в другом направлении? Для Уэллса геологическое время стало призывом к «открытию будущего». Он пришел к выводу, что потребуется новая наука, нечто вроде зеркального отражения геологии во времени, «чтобы развернуть прожектор умозаключений вперед» и начать предсказывать будущее, «отыскивая работоспособные идеи, а не окаменелости»[63].

Такие утверждения снискали Уэллсу славу основателя футурологии (называемой сегодня также исследованиями будущего), но наибольшее влияние, пожалуй, он оказал на сферу нашего воображения. В своих романах, таких как «Машина времени», написанный в 1895 г., в котором джентльмен викторианской эпохи отправляется в 802 701 г., Уэллс открыл для западной культуры долгосрочное мышление, или, как он сам его называл, «постоянно расширяющееся сейчас»[64]. До этого лишь немногие писатели задумывались о том, чтобы поместить действие своих историй в далекое будущее, – даже самые фантастические сюжеты разыгрывались максимум на каком-нибудь экзотическом неизведанном острове. Уэллс сделал больше, чем любой другой писатель, чтобы изменить это, и в результате стал отцом жанра научной фантастики, который вскоре превратился в поле для исследований отдаленного будущего[65]. Одним из первых и, несомненно, блестящих представителей нового жанра был философ Олаф Стэплдон, чей роман «Последние и первые люди: История ближнего и далекого будущего», опубликованный в 1930 г., оказал большое влияние на таких провидцев, как Артур Кларк. Роман представляет собой хронику эволюции человечества на протяжении всей его истории и охватывает последующие два миллиарда лет, в течение которых нас ожидают 18 кардинальных биологических и культурных революций. Временнáя шкала романа настолько протяженна, что вся история человечества до наших дней уместилась на первых двух его страницах.

Проблема глубокого времени заключается в том, что преобразовать абстрактную концепцию в нечто ощутимое, способное повлиять на нашу жизнь, очень непросто. Возможно, голова у Джона Плейфэра и впрямь закружилась, когда он в 1788 г. увидел горные пласты на восточном побережье Шотландии, но я подозреваю, что очень немногие из нас испытывают подобное при взгляде на осадочные породы. Во всяком случае, уж точно не я. Сколько бы я ни разглядывал таблицы геологических периодов в учебниках (кембрийский, девонский, меловой), мне так и не удалось ни разу катапультировать свое сознание на миллионы лет назад (или вперед), чтобы достичь экстаза глубокого времени. Можно предположить, что для геолога, чья жизнь наполнена соответствующими знаниями и любовью к профессии, или для ребенка, одержимого динозаврами, все обстоит иначе, но меня такой набор голых данных оставляет равнодушным.

К счастью, уже более века большой коллектив ученых, писателей и других людей творческих профессий делает все возможное, чтобы передать это ощущение чуда и необъятности глубокого времени, невзирая на жесткую конкуренцию со стороны тикающих часов индустриальной цивилизации. Их усилия развиваются в трех основных направлениях: искусство, метафора и личный опыт. Никогда еще прежде результаты работы этих людей не были для нас так актуальны, как сейчас.

Искусство глубокого времени и 10 000-летние часы

В последние десятилетия наблюдается рост инициатив и художественных проектов, направленных на расширение нашего воображения в контексте глубокого времени. В 1977 г. стартовали два космических корабля Voyager, на борту каждого из которых находится позолоченная пластинка с записями «звуков Земли», фонографическая капсула, игла для воспроизведения и схематическая инструкция, как послушать пластинку. Эти послания с предполагаемым сроком службы миллиард лет предназначены инопланетянам, которые их найдут. Сегодня, когда корабли Voyager уже покинули пределы Солнечной системы, любой нашедший их сможет насладиться шедеврами музыки, от Моцарта до Чака Берри, и естественными звуками, от пения птиц до человеческого смеха. (Критики, впрочем, отмечают, что для реалистичной картины следовало бы включить в плейлист звуки войны, насилия, стоны голодающих и угнетенных.) Среди тех, чья аудитория находится немного ближе, на Земле, можно упомянуть Рейчел Сассман, которая в рамках проекта под названием «Самые старые в мире живые объекты» фотографирует гренландские лишайники: им более 2000 лет, и за век они вырастают всего на один сантиметр. В 2015 г. Джонатон Китс установил в Темпе, штат Аризона, фотокамеру глубокого времени, которая будет снимать городской горизонт в течение тысячи лет, а итоговый снимок будет выставлен в 3015 г. Проект «Память человечества», основанный керамистом Мартином Кунце, направлен на то, чтобы сохранить «воспоминания, находящиеся под угрозой исчезновения»: с помощью лазера художник гравирует на специальных керамических табличках тексты книг, статей и воспоминаний и складывает их в соляной шахте на территории Австрии, где по замыслу они должны храниться в течение миллиона лет.

Среди других произведений на тему глубокого времени, пожалуй, особенно впечатляют и заставляют задуматься «10 000-летние часы». Целью этого проекта, за которым стоит фонд Long Now Foundation, является создание новой мифологии времени, способной бросить вызов патологически краткосрочному вниманию современного мира. Стюарт Бранд, один из конструкторов часов, говорит: «Как сделать долгосрочное мышление автоматическим и привычным? Как сделать так, чтобы долгосрочная ответственность стала очевидной и неизбежной? Устройство для решения этой задачи представляет собой часы, очень большие и очень медленные»[66]. Часы высотой 60 м, рассчитанные на то, чтобы оставаться точными в течение 10 тысячелетий, уже строятся под землей в пустынных горах Техаса, хотя из-за сложности конструкции строительство займет еще не менее 10 лет. Желающим увидеть часы воочию придется выдержать тяжелый пеший переход, но, оказавшись рядом с механизмом, они будут вознаграждены звоном 10 колоколов, созданных музыкантом Брайаном Ино, которые станут в течение 10 000 лет, или 3 652 500 дней, ежедневно вызванивать уникальную, ни разу не повторяющуюся последовательность[67].

Однако у проекта хватает и критиков. Одни задаются вопросом, действительно ли механическое устройство, по сути версия фабричных часов, ускоривших время в ходе промышленной революции, сможет воссоединить нас с циклическими природными биоритмами? Другие отмечают особую иронию в том, что основным спонсором проекта является основатель Amazon Джефф Безос, человек, одаривший человечество кнопкой «Купить сейчас». При этом Безос известен тем, что последовательно отстаивает преимущества долгосрочного мышления на свой лад. «Каждая компания, – говорит он, – требует долгосрочной перспективы»[68]. Несмотря на такую неоднозначность, 10 000-летние часы все равно поражают размахом культурного и временнóго масштабов и в конечном счете могут стать местом паломничества хороших предков и мощным символом долгосрочного мышления человечества.

Сила метафоры

Глубокое время лежит в основе большинства историй о сотворении мира, начиная с мифологического «времени творения» австралийских аборигенов, которое возвращает нас к моменту, когда духи предков создали землю и нынешних людей, и заканчивая кальпой, или днем Брахмы, в индуистской космологии – циклом в 4,32 млрд лет, отделяющим создание Вселенной от ее воссоздания. Но предания – это не только истории, с помощью которых мы пытаемся понять мир и свое место в нем. В историях важен язык, которым они рассказаны. В случае историй о глубоком времени важнейшую роль играют метафоры, помогающие осознать гигантские периоды, с которыми иначе наше воображение не справляется. Пожалуй, самая яркая, но при этом не лишенная простоты и изящества метафора на тему глубокого времени, которая мне встречалась, принадлежит писателю Джону Макфи, который и ввел этот термин в 1980 г.:

Представьте, что история Земли укладывается в один ярд – старинную английскую меру длины, равную расстоянию от кончика носа короля до кончика ногтя среднего пальца его вытянутой руки. Достаточно одного прохода пилочки для ногтей, чтобы полностью стереть историю человечества[69].

У меня до сих пор мурашки бегают по коже, когда я читаю эти слова. Впрочем, есть и другие удачные метафоры, позволяющие наглядно сравнить срок существования человечества с возрастом Земли. Если представить этот возраст как календарный год, то докембрийский период будет длиться с Нового года примерно до Хеллоуина, динозавры появятся и исчезнут между серединой декабря и Днем подарков[70], последний ледяной щит растает за минуту до полуночи 31 декабря, а Римская империя просуществует всего 5 секунд.

Большинство образов глубокого времени ретроспективны: они начинаются в далеком прошлом и заканчиваются в настоящем, в эпоху Homo sapiens. При таком подходе может показаться, что человечество является вершиной эволюционного процесса, – идея ошибочная и совершенно бесполезная для наших целей. Вот почему нам нужно видение глубокого времени, которое фокусируется не только на прошлых, но в равной степени и на грядущих эпохах. Этот взгляд характерен для космологии. Вот что пишет известный британский астрофизик Мартин Рис:

Я хотел бы расширить представления о гигантском временном промежутке, который лежит перед нами, – перед нашей планетой и самой жизнью. Большинство образованных людей знают, что мы являемся результатом почти четырех миллиардов лет естественного отбора, но многие при этом склонны думать, что человек в какой-то степени является его кульминацией. Наше Солнце, однако, прожило еще меньше половины своей жизни. За его угасанием через шесть миллиардов лет будут наблюдать уже не люди. Эти существа, какими бы они ни были, будут отличаться от нас так же, как мы отличаемся от бактерий или амеб. Наша забота о будущем Земли по понятным причинам ограничивается ближайшим столетием – жизнью наших детей и внуков. Но осознание этого куда более продолжительного временного горизонта и огромного потенциала, который может быть уничтожен деятельностью человека в текущем веке, дает дополнительный мотив для более продуманного управления планетой[71].

Это послание затрагивает самую суть идеи глубокого времени. С одной стороны, оно расширяет наше воображение, напоминая, что Homo sapiens находится здесь немногим больше мгновения космической истории. В этой пьесе, продолжительность которой измеряется геологическими эпохами, наша роль мимолетна. С другой стороны, оно предупреждает о той разрушительной силе, которая сопутствует нашему появлению на сцене истории: за невероятно короткий промежуток времени мы поставили под угрозу мир, который формировался миллиарды лет. Мы лишь крошечное звено в огромной цепи живых организмов, так есть ли у нас право ставить ее под угрозу из-за своей экологической слепоты и смертоносных технологий? Разве мы не имеем обязательств, не несем ответственности перед будущим планеты, перед грядущими поколениями людей и других биологических видов?

Эмпирические путешествия и мудрость Древа времени

Однако более эффективным способом постижения тайн глубокого времени, чем обдумывание метафор и знакомство с произведениями искусства, является жизненный опыт, который запечатлевается в нашем ментальном ландшафте.

Получить такой опыт вы можете, например, совершив прогулку с приложением Deep Time Walk в смартфоне. В ходе прогулки протяженностью 4,6 км, что соответствует 4,6-миллиарднолетней истории Земли, вам расскажут об этапах развития планеты и форм жизни, причем на период существования человечества придутся лишь последние 20 см маршрута. Еще можно съездить в Американский музей естественной истории в Нью-Йорке и пройти там по Космической тропе. Посетителям предлагается преодолеть 360 футов по восходящей спирали, символизирующей историю Вселенной, чтобы в конце обнаружить туго натянутую прядь человеческих волос, толщина которой отражает период в 30 000 лет – от самых ранних наскальных рисунков, найденных в Европе, до момента создания самой тропы.

Чтобы испытать подобные ощущения, совсем не обязательно ехать в Северную Америку: осязаемые свидетельства глубокого времени есть повсюду. Я помню, как однажды наблюдал за звездами в телескоп и внезапно осознал, что это не что иное, как машина времени, позволяющая соприкоснуться с глубоким прошлым: видимый свет добирается до Земли веками и даже может исходить от звезд, которых больше не существует, или прийти к нам из того времени, когда еще не было людей.

Прошлым летом мы с моими детьми искали окаменелости на морском пляже в районе городка Лайм-Реджис. В отличие от Мэри Эннинг, знаменитой охотницы за окаменелостями, жившей 200 лет назад, мне не посчастливилось найти скелет ихтиозавра, но зато удалось разглядеть прекрасно сохранившегося белемнита – древнего существа, напоминающего кальмара, чьи окаменелые останки волны выбили из прибрежной скалы. Белемнит был всего несколько сантиметров в длину. Очень осторожно я взял его в руки. Еще никто из людей не касался этого 195-миллионолетнего свидетельства планетарной истории. Меня охватил восторг, а голова действительно закружилась, как если бы я заглянул в бездну.

Прекрасный способ общения с глубоким временем предлагают нам деревья-долгожители. Уже более века посетители Американского музея естественной истории могут восхищаться спилом ствола гигантской секвойи. Высота дерева, срубленного в Калифорнии в 1891 г., составляла 101 м, а диаметр ствола у основания превышал 27 м. На спиле можно насчитать 1342 кольца – то есть секвойя появилась на свет в середине VI в. На кольцах спила размещены таблички с указанием важных исторических вех, от коронации Карла Великого в 800 г. и завоевания Иерусалима во время Первого крестового похода примерно в 1100 г. до триумфа Наполеона в 1800 г. и последнего года жизни самого дерева, – года, когда Артур Конан Дойл опубликовал «Приключения Шерлока Холмса». «Видя перед собой эти исторические контрасты, – написала The New York Times в 1908 г., – мы начинаем рисовать в воображении продолжительность жизни этого могучего лесного Мафусаила».

Правда, на музейных табличках не упоминаются истории, связанные с самим деревом. Мы не знаем, кто и когда укрывался под его ветвями или, может быть, в страхе прятался за широкий ствол. Нет на табличках ни слова и о компании Kings River Lumber, завладевшей в 1888 г. участком секвойного леса площадью более 120 кв. км и к 1905 г. вырубившей больше 8000 редких деревьев, включая музейное, многие из которых были старше 2000 лет. «Я ни разу не видел взрослого дерева, которое умерло бы естественной смертью», – писал о секвойях защитник природы Джон Мьюир. Но, несмотря на трагедию гигантских секвой, когда я оказался перед спилом того же дерева в Музее естественной истории в Лондоне, то ощутил благоговение и трепет. Я стоял и чувствовал, как передо мной раздвигаются границы настоящего.

Подобный эмпирический контакт со старыми деревьями способен по-настоящему пробудить чувство глубокого времени. Конечно, никакое дерево на свете не может олицетворять миллионы и миллиарды лет космической истории – эти периоды для нас кажутся совершенно непостижимыми. Однако деревья, продолжительность жизни которых намного превышает нашу собственную, служат своеобразным мостиком к постижению таких колоссальных масштабов времени. Они помогают выйти за рамки десятилетий и ощутить реальность вековых и даже тысячелетних горизонтов. В калифорнийских горах Уайт-Маунтинс растут сосны, которым почти 5000 лет, а на Крите есть 3000-летнее оливковое дерево, и оно до сих пор дает плоды[72] Деревья-долгожители фигурируют и в художественной литературе: вспомните хотя бы Древоборода из эпоса Дж. Толкина «Властелин колец» – гигантское говорящее дерево, старейшее существо в Средиземье. Вымысел основан на реальном чувственном опыте: любой, оказавшись в древнем лесу, может сам ощутить, как замедляется и растягивается время, а между корявых корней и во влажном воздухе словно разлито «долгое настоящее».

Спил гигантской секвойи в Американском музее естественной истории в Нью-Йорке[73]

Эта способность деревьев служить проводниками в глубины времени впервые поразила меня много лет назад, когда я работал садовником в Оксфордском университете. Мы с коллегами посадили не один десяток деревьев – дубов, лип, буков. Осознание того, что я не увижу, как эти деревья поднимутся в полный рост, что они будут так же отбрасывать тень и в XXII в., а возможно, и дольше, породило во мне чувство смирения и какое-то особое уважение к жизни как к чему-то гораздо большему, чем мое собственное мимолетное существование.

Деревья воплощают симбиотические отношения людей с миром природы. Это наши внешние легкие: взрослое дерево может обеспечить дневной запас кислорода для четырех человек, в то время как 3,1 трлн деревьев по всему миру поглощают около трети углекислого газа, который мы производим в год[74]. Но помимо значения для поддержания жизни, можно воспринимать деревья как медленные часы, не только отсчитывающие годы нарастающими годичными кольцами, но и меняющиеся в зависимости от времени года. По словам писателя Ричарда Пауэрса, деревья учат нас «жизни со скоростью роста дерева»[75]. Искусство долгосрочного мышления может заключаться в способности мыслить в соответствии с временной шкалой деревьев, в масштабе сотен и тысяч лет, открывая наш разум глубинам времени.

Конечно, универсального рецепта соприкосновения с глубоким временем не существует. Такое переживание нельзя ни купить, ни заказать, но с помощью несложных действий вроде ежемесячного паломничества к дереву-долгожителю (желательно еще живому) мы можем получить нужное впечатление. При этом имеет смысл выключить на день телефон, чтобы спокойно посидеть под раскидистыми ветвями, не испытывая соблазна сделать селфи. Как шутливо советовал дзэн-буддийский монах Тит Нат Хан: «Не делай ничего – просто посиди»[76]. Лишь в тишине, в состоянии спокойного восхищения, мы можем почувствовать, как сквозь нас текут эоны.

Воскрешение круговорота

История не пощадила глубокое время. Его открытие совпало с началом промышленной революции и доминирования краткосрочного мышления, и с тех пор благодаря нарастающим скоростям цифровой культуры конкуренция только усилилась. В ходе последних двух столетий фабричные часы и iPhone одержали победу над молотком геолога и телескопом звездочета. Фондовый рынок не реагирует на усилия ученых и художников, ратующих за мышление в космическом масштабе, а большинство политиков считают планирование даже на три или четыре десятилетия вперед никчемной утопией.

Тем не менее подобно тому, как за прошедшие столетия наши этические представления расширились от заботы о ближайших родственниках и членах племени до таких идеалов, как всеобщие права человека и права животных, могут расшириться и представления о времени. С помощью искусства, метафор и личного опыта мы можем начать постигать глубокое время.

Некоторые сомневаются в необходимости этого, утверждая, что постижение глубокого времени вызывает апатию: мол, зачем думать о проблемах мира, когда человеческое существование лишь мгновение по сравнению с необъятной космической историей и мы – не более чем звездная пыль?

Но все обстоит с точностью до наоборот: глубокое время направляет нас к цели, а не создает ощущение тщетности бытия. Оно придает навязчивой сиюминутности современного мира жизненно важную перспективу, уводя внимание от последнего твита и ближайшего дедлайна в сторону более широкой картины. Благодаря ему становится проще увидеть последствия наших действий для отдаленного будущего, например понять, куда искусственный интеллект или синтетическая биология могут в итоге привести наш вид. Оно возвращает в нашу жизнь циклическое время, давая возможность оценить такие природные явления, как углеродный цикл, продолжительность которого измеряется тысячелетиями и определяет судьбу жизни на Земле. Глубокое время помогает нам позиционировать себя в грандиозном планетарном шоу под названием «Жизнь», осознать, что мы являемся частью цепи существования и не вправе ее разрывать, безрассудно разрушая экосистемы, от которых зависит все живое.

Начать путешествие в глубокое время не только можно, но и совсем просто – с помощью одного упражнения, идея которого подсказана фондом Long Now Foundation. Все, что нужно для его выполнения, – это ставить ноль перед годом каждый раз, когда мы пишем какую-нибудь дату. Например, я пишу эту книгу в 02019 г. Всего одна цифра, своей формой символизирующая круговороты, о которых говорил индейский вождь Черный Лось, позволяет нам представить будущее на десятки тысяч лет вперед.

4

Философия наследия

Как оставить хорошие воспоминания о себе?

Будут ли грядущие поколения говорить о мудрости предков так же, как и мы? Если мы хотим стать хорошими предками, нужно показать потомкам, как мы совладали с этой эпохой больших перемен и кризисов.

Джонас Солк[77]

Какую память мы оставим людям будущего? Этот вопрос затрагивает самую суть человеческого бытия, пробуждая сильное желание оставить после себя наследие и тем самым бросить вызов смерти. Более полувека психологических исследований показывает, что это почти универсальное для всех стремление возникает, когда мы вступаем в период зрелости[78]. Большинство людей надеются, что их действия так или иначе отразятся на будущем и след, оставленный ими при жизни, не исчезнет после физической смерти. Мало кто хочет, чтобы о нем забыли навсегда.

Но формы наследия могут быть очень разными. Кто-то понимает наследие с эгоцентрической позиции, надеясь, что его будут помнить и прославлять за личные достижения. Таким был подход Александра Македонского, статуи которого воздвигались по всей империи, включая священную для древних греков Олимпию. Наследие, к которому он стремился, заключалось в превознесении своих героических деяний и блестящих побед и почитании подобно богу – желание не удивительное для того, кто утверждал, что является прямым потомком Зевса. Сегодняшние олигархи, которые с помощью благотворительности добиваются, чтобы в их честь называли здания, стадионы и залы музеев, преследуют цели того же рода.

Более распространен семейный формат наследия, передаваемого по завещанию детям, внукам и прочим родственникам, как правило, в виде денег, имущества или семейных реликвий. Именно такой вариант наследия преобладает среди аристократов, желающих сохранить родовые имения, и иммигрантов первого поколения – таких, как мой отец, польский беженец, перебравшийся в Австралию после Второй мировой войны, – которые очень много работают в надежде оставить детям достаточно денег и обеспечить им больше возможностей в жизни, чем было у них самих. Для многих не так важно оставить материальное наследство, как передать свои ценности и культуру, будь то религиозные убеждения, родной язык или семейные традиции.

Однако если мы действительно хотим стать хорошими предками, нам нужно расширить свои представления о наследии и рассматривать его не только как путь к личной славе или нотариальное завещание, но и как практику повседневной жизни, которая принесет пользу всем людям будущего. В основе такой практики лежит трансцендентная философия наследия – стремление к тому, чтобы о нас помнили поколения потомков, которые придут сюда завтра, которые мы не увидим. Эту форму долгосрочного мышления можно культивировать с помощью трех подходов: осознания собственной смертности, даров следующим поколениям и мудрости вакапапа.

Осознание собственной смертности

Что мы знаем о желании и готовности живущих оставить трансцендентное наследие совершенно незнакомым людям? Один из способов найти ответ на этот вопрос – изучить статистику «наследственных даров», когда люди завещают деньги на благотворительные цели. Данные, на первый взгляд, впечатляющие: в США размер таких пожертвований в 2018 г. составил более $40 млрд, а в Великобритании наследственные дары приносят $3,2 млрд ежегодно, причем такие организации, как Cancer Research UK и British Heart Foundation, получают более трети своих поступлений по завещаниям. Но стоит присмотреться, и цифры теряют свой блеск. Хотя 35 % британцев уверяют, что хотели бы включить благотворительный дар в завещание, только 6,3 % из них действительно делают это[79]. Мы склонны рассматривать наследство в основном как семейное дело, а не как возможность принести пользу тем, кто не является нашими родственниками.

Впрочем, последние исследования поведенческой психологии показывают, как мало нужно для того, чтобы увеличить поток пожертвований в пользу будущих поколений. Все, что для этого требуется, – слегка подтолкнуть нас к осознанию своей смертности, то есть напомнить о бренности существования.

В эксперименте, проведенном под руководством Кимберли Уэйд-Бенцони, одного из ведущих мировых ученых в области принятия межпоколенческих решений, участников разделяли на две группы и предлагали одной из них прочитать статью о человеке, погибшем в авиакатастрофе, а другой – о гениальном русском математике. Затем всем сообщали, что они участвуют в розыгрыше $1000, и предоставляли возможность передать часть выигрыша какой-нибудь из двух благотворительных организаций: одна из них помогала нуждающимся прямо сейчас, другая – заботилась о помощи людям в будущем. В результате прочитавшие о гении математики жертвовали в два с половиной раза больше средств организации, ориентированной на настоящее. Те же, кого статья об авиакатастрофе заставила задуматься о собственной смертности, выделили в пять раз больше средств на благотворительность, ориентированную на будущее[80].

Другое новаторское исследование показало, что люди, которых побуждали задуматься о личном наследии и просили написать короткое эссе о том, какими бы они хотели запомниться будущим поколениям, были готовы пожертвовать на 45 % больше на экологическую благотворительность, чем те, кто не писал такого эссе[81].

В третьем любопытном исследовании изучались способы стимулирования британцев оставлять в завещаниях более крупные суммы пожертвований благотворительным организациям. Если юрист не спрашивал у клиента, хочет ли тот отдать деньги на благотворительность, то самостоятельно решали сделать это около 6 % завещателей. Если же он прямо спрашивал: «Не хотите ли включить пожертвования в свое завещание?», этот показатель возрастал до 12 %. А если юрист шел еще дальше и говорил что-нибудь вроде: «Многие наши клиенты включают пожертвования в свои завещания; есть ли какие-то благотворительные цели, к которым вы неравнодушны?», то пожертвования делали уже 17 % участников исследования[82]. Таким образом, даже небольшое изменение в формулировке может существенно повлиять на склонность сделать наследственный дар.

Результаты этих исследований позволяют сделать важный вывод. Экономисты обычно исходят из того, что люди «сбрасывают будущее со счетов», не придавая особого значения интересам будущих поколений. Но всего несколько аккуратных подсказок могут изменить ситуацию. Словно в нашем мозге есть некий «рубильник наследия», который нужно просто повернуть. Помогите людям сосредоточить мысли на возможности сделать наследственный дар, и они станут жертвовать охотнее.

Более того, исследования показывают, что размышления о смерти и о том, какими мы хотим остаться в памяти потомков, могут принести огромную социальную пользу, помогая стимулировать межпоколенческую заботу и чувство ответственности. Это сильно противоречит культуре отрицания смерти, которая пронизывает западное общество. Мы тратим немало энергии на то, чтобы оградить себя от смерти, в отличие, скажем, от Средневековья, когда стены церквей были расписаны пляшущими скелетами, а люди носили броши в форме черепа (так называемые memento mori) в качестве напоминания о том, что жизнь может прерваться в любой момент[83]. Мы не привыкли говорить о смерти с нашими детьми, мы запираем пожилых людей в домах престарелых, подальше от глаз, а рекламная индустрия твердит, что можно оставаться вечно молодыми. Возможно, пришло время начать больше говорить о смерти.

Важно также понимать, чего исследования не показывают. Они ничего не говорят о том, что, представляя самих себя в старости, можно продвинуться в деле заботы о будущих поколениях. Растет число исследований, в которых людям предлагают сгенерированные компьютером их собственные будущие образы, морщинистые и седовласые, и это побуждает испытуемых сокращать текущие расходы и больше откладывать на пенсию[84]. Но ни одно из подобных исследований не показывает, что такая игра воображения влияет на оформление наследственного дара. Что действительно необходимо, так это подталкивать людей думать о своей смертности, а не о выходе на пенсию.

Хотя нет сомнений в том, что подталкивание к осознанию смертности эффективно, исследования поведенческих психологов в лабораторных условиях могут показаться далекими от действительности. Например, наследство рассматривается ими как финансовое решение, принимаемое в конце жизни, хотя оно в равной степени может включать посадку деревьев, переход на растительную диету или участие в уличных протестах в защиту системы здравоохранения.

Чтобы начать обдумывать такие возможности, можно задать себе один глубокий вопрос о наследии, который впервые сформулировал мыслитель Стюарт Брэнд: «Что, с точки зрения потомков, мы могли бы сделать для них?»[85] Задумайтесь над этим вопросом, почувствуйте его хватку и пронзительный взгляд будущего. Каким бы ни был ваш ответ, вы ощутите призыв к действию.

Плата вперед: дары грядущим поколениям

Подталкивание к осознанию смертности может вызывать немедленные изменения в поведении человека, но вряд ли способно привести к глубокому психологическому сдвигу, необходимому для укоренения в обществе ценностей хорошего предка. Так как же установить более глубокую связь с еще не родившимися людьми и планетой, на которой им предстоит жить? Ответ: обратившись к древней практике обмена дарами.

В большинстве традиционных обществ дарение подарков возникло как ритуальная практика, направленная на укрепление общинных связей и обеспечение хороших отношений между племенными группами. Иногда это был прямой обмен: вы дарили трубку, а взамен получали шкуру животного. Но во многих культурах, например у народа массим, населяющего острова Тробриан близ Новой Гвинеи, дары передавались не напрямую из рук в руки, а путешествовали по архипелагу. В церемониальном обмене, известном как «кула», который около века назад изучал антрополог Бронислав Малиновский, ожерелья из красных раковин (женские украшения) передавались по часовой стрелке, а браслеты-раковины (украшения мужские) – против часовой, от острова к острову, от общины к общине[86].

Создание трансцендентного наследия для людей будущего – это что-то вроде непрямого обмена дарами, только не в пространстве, а во времени. Такой обмен можно встретить в нашей повседневной жизни – например, когда родители отдают другим семьям поношенную детскую одежду. Мои дети часто носят куртки и обувь, которые достались им от более старших детей из нашего района, и, как только вещи становятся малы, мы передаем их дальше. В широком смысле все мы являемся получателями подарков от предыдущих поколений: от рабочих, строивших дороги и канализацию, которыми мы пользуемся каждый день; от ученых-медиков, нашедших лекарства от оспы и бешенства; от всех тех, кто боролся с рабством и за избирательные права; от композиторов, написавших музыку, способную вызывать у нас слезы. Как писал анархист и географ XIX в. Петр Кропоткин:

В течение тысячелетий миллионы людей работали, расчищая леса, осушая болота, прокладывая дороги, устраивая плотины на реках… Везде, где пересекаются дороги, возникли и разрослись города с их сокровищами промышленности, искусства и науки. Целые поколения людей, родившихся и умерших в нищете, униженных и оскорбленных господствующими классами, истомленных трудом, завещали нашему веку это огромное наследство[87].

Хотя мы не всегда признаем это наследство, наша жизнь во многом строится на дарах, полученных от предков. Трансцендентное наследие является данью, которую мы платим. Но вместо того, чтобы расплачиваться за прошлое, мы платим вперед, становясь дарителями для будущих поколений.

Подарок – это идеальное воплощение первоначального значения слова legacy («наследие») в английском языке, которое уходит корнями в средневековую Европу. Легат (от лат. legatus – посол) был папским посланником, несущим важные вести в дальние страны. Таким образом, человека, оставляющего потомкам наследие, можно рассматривать как посланника во времени, отправляющего дары из настоящего в далекое будущее.

Вряд ли есть более высокое призвание, чем стремление оставить дар для тех, кто придет сюда завтра, дар, который оправдает наше место в великой цепи жизни, связывающей нас с первыми клеточными организмами и неизвестными формами, в которые мы эволюционируем через тысячелетия. Мы получили необыкновенные дары от прошлых поколений живых существ, но ни один из них не сравнится с планетой, на которой есть все, чтобы мы могли дышать, питаться и процветать. Как минимум мы должны передать ее в хорошем состоянии тем, кто придет за нами, чтобы не остаться в их памяти виновниками биологической халатности или инициаторами массового вымирания. Неужели мы хотим, чтобы нас запомнили именно так? «Мы – первое поколение, которое осознает, что столкнулось с беспрецедентными глобальными экологическими рисками, но в то же время и последнее поколение, у которого есть реальный шанс что-то с этим сделать», – предупреждает специалист по экосистемам Йохан Рокстрем[88]. Время для того, чтобы оставить наследие, которым мы сможем гордиться, уже на исходе.

Идея сделать подарок поколениям потомков является сильным мотивом для многих людей, независимо от того, будет ли это процветающая планета, мирная эпоха или что-то иное. И все же почувствовать глубокую личную связь с еще не родившимися обитателями Земли, которых мы никогда не встретим и не сможем посмотреть им в глаза, очень непросто. Их жизнь настолько далека, абстрактна и непознаваема, что почти невозможно встать на их место и проникнуться к ним заботой. Сопереживание будущим поколениям, возможно, является одним из самых больших моральных вызовов.

Есть ли какой-то способ преодолеть этот разрыв? Да, способ есть, и он коренится в древних традициях поклонения предкам.

В поисках вакапапа (при участии моей дочери)

Почитание предков – это нить, пронизывающая всю историю человечества. Христианский Ветхий Завет, древнеиндийский эпос Махабхарата и скандинавские Эдды содержат длинные генеалогические списки, которые прослеживают родословные в далеком прошлом. Само исландское слово «эдда» означает «прабабушка»: саги представляют собой истории, которые поколения бабушек рассказывали своим внучатам. Среди них был и миф о Валгалле – огромном зале для пиров, крытом боевыми щитами, куда попадали те, кто погиб славной смертью в бою, чтобы присоединиться к предкам. Викинги верили, что духи предков судят о них по героическим деяниям, и стремились, чтобы их помнили те, кто придет после. Археологи обнаружили в Китае следы поклонения предкам, насчитывающие более 4000 лет, в том числе сосуды, которые использовались для ритуальных жертвоприношений: в качестве подношений духам мертвых убивали врагов, захваченных на войне[89]. В современном Китае об умерших предках тоже не забывают, хотя ритуалы стали не такими ужасными. Например, во время ежегодного «Фестиваля голодных призраков» для умерших членов семьи оставляют места за столом и закатывают роскошный пир, чтобы удовлетворить их вечные аппетиты. Такие ритуалы укрепляют сыновнюю почтительность – один из ключевых идеалов конфуцианской этики, который и сейчас остается важным элементом китайской культуры.

Поклонение предкам предлагает нам обратиться из настоящего в прошлое, что на первый взгляд сильно отличается от идеи наследия, когда мы представляем, как наши потомки смотрят на нас из будущего и судят о наших действиях в настоящем. Однако традиция почитания предков создает мощную связующую цепь между поколениями, двигаться по которой можно как вперед во времени, так и назад. Об этом свидетельствует и пословица маори, в которой время словно переворачивается: «Киа вакатомури тэ хаэре вакамуа», что буквально означает: «Я иду назад в будущее с глазами, устремленными в прошлое». Мировоззрение маори основано на подвижном восприятии времени, которое растворяет «вчера», «сегодня» и «завтра» друг в друге, требует уважать традиции и верования прошлых поколений и помнить о тех, кому еще предстоит родиться. Все присутствуют здесь и сейчас: и мертвые, и живые, и нерожденные. «Все мы внуки и все мы предки, – говорит адвокат и защитница прав детей маори Джулия Вайпути. – То, что побуждает меня делать мир лучше, чем он был до нас, – это мокопуна («будущие поколения»)»[90].

Наиболее известным примером такого мышления является вакапапа – маорийская концепция, которая описывает непрерывную линию жизни, соединяющую нас с прошлым, настоящим и будущим[91]. В традиционной культуре маори родословная человека может быть представлена в виде та-моко – татуировки на лице или других частях тела. Наная Махута, первая женщина-политик в парламенте Новой Зеландии с та-моко на лице, описывает ее как демонстрацию того, «кто я, откуда родом и какой вклад собираюсь внести»[92].

По словам эксперта по лидерству и писателя Джеймса Керра, сборная Новой Зеландии по регби пытается жить в соответствии с философией вакапапа, которая побуждает их одновременно представлять игроков, которые были до них, и создавать наследие для тех, кто придет после:

Существует фундаментальная духовная концепция маори под названием вакапапа, что означает длинную неразрывную цепь людей, стоящих рука об руку от начала времен до скончания вечности. И солнце светит всего лишь мгновение, приходящееся на наше время. Наша обязанность и ответственность – пополнить полученное наследие. Наша первейшая обязанность – быть хорошими предками[93].

Хотя вакапапа является частью взаимосвязанных концепций маори, таких как ванау («расширенная семья») и венуа («земля» или «плацента»), очевидно, что и сама по себе она способна стать кросс-культурным феноменом, помогающим людям в разных уголках мира осознать себя звеном бесконечной цепи живых, умерших и еще не рожденных. Но внедрить такое мышление в жизнь довольно непросто, поскольку западная культура успешно разорвала глубокое чувство связи поколений. Подобно тому, как дети в романах Филипа Пулмана «Темные начала» отделены от своих деймонов – воплощений души в виде разных животных, – мы отрезаны от наших предков и будущих наследников. Мы настолько заняты жизнью в настоящем, заперты в клетке дедлайнов и коротких сообщений, что даже мысль об огромной цепи человечества, протянувшейся сквозь космологическое время, и о нашей роли промежуточного звена в ней может показаться дикой и непонятной. Наша индивидуалистическая культура в духе «помоги себе сам» делает восприятие этой мысли еще более сложной задачей. В результате мы разрываем связи между поколениями и сужаем временны́е горизонты до настоящего. Если мы и задумываемся о том, чтобы оставить наследие, то оно, как правило, ограничивается одним-двумя поколениями и не выходит за рамки нашего генеалогического древа.

Однако, проявив воображение, можно найти способы приобщения к силе вакапапа. Пожалуй, самым эффективным из тех, что мне довелось опробовать самому, был иммерсивный семинар по философии наследия, проведенный The Long Time Project. Семинар был организован активистами Эллой Солтмарш и Ханной Смит, вдохновлен экологом Джоанной Мейси и назывался «Слои человека». Хотя наилучший эффект достигается в группе, испытать его можно и в одиночку.

Для начала вам нужно выйти на открытое пространство, закрыть глаза и сделать шаг назад, представляя близкого человека старшего поколения: кого-то из родителей, бабушек или дедушек. Затем сделайте еще один шаг назад и представьте этого человека в зрелом возрасте, какими были его жизнь, мысли и чувства, надежды и трудности. Через минуту сделайте третий шаг назад и представьте себе его пятый день рождения: присутствующих людей, выражения их лиц, эмоции, витающие в воздухе. На семинаре я представлял своего отца в пятилетнем возрасте, его жизнь в польской деревеньке, всего за год до того, как Вторая мировая война перевернула все. Я слышал смех, чувствовал теплые бабушкины объятия, вкус первой весенней земляники.

На следующем этапе вы возвращаетесь в исходную точку и представляете кого-то из младшего поколения, кто особенно дорог вам: собственного ребенка, племянницу, крестника. Точно так же с закрытыми глазами сделайте шаг вперед и визуализируйте его лицо, услышьте его голос, вспомните, что он любит делать. Затем сделайте еще один шаг вперед и перенеситесь на 30 лет в будущее: что происходит в его жизни, какие у него радости и беды, как выглядит мир вокруг? Наконец, сделайте последний шаг и представьте праздник по случаю его 90-летия. Вокруг него дети и внуки, близкие друзья, соседи и коллеги. Вот он встает, слегка пошатываясь, с бокалом в руке и собирается сказать тост, но взгляд его натыкается на вашу фотографию на каминной полке, и вдруг вместо тоста он решает рассказать собравшимся о том наследии, которое вы оставили ему: чему он у вас научился, как вы его вдохновляли.

После этого нужно сесть и написать речь, которую произнесет ваш потомок, – речь в память о вас, его ушедшем предке.

Это упражнение может показаться сложным, особенно тем, кто склонен думать о будущем в мрачных тонах. Некоторых оно буквально доводит до слез. Но в то же время это прекрасный способ визуализации и персонализации будущего, которое так легко оставить далекой абстракцией.

Когда я представлял, как моя 10-летняя дочь превращается в 90-летнюю старуху, меня посетило откровение. Это был момент вакапапа. Впервые в жизни я глубоко ощутил себя частью всеобщей цепи человечества. Я задумался о том, какой мир хотел бы оставить не только дочери, но и всем будущим поколениям, – в моей визуализации их олицетворяли люди, присутствующие на юбилее. Я осознал, что моя дочь не просто изолированная личность, а часть сложной паутины отношений, которые и есть ее будущее: все эти люди в комнате, природа за ее стенами, воздух, которым они дышат. Забота о жизни дочери стала означать для меня заботу обо всем живом. Глубокие размышления о семейном наследии, как выяснилось, могут перекинуть мостик к его трансцендентному осмыслению и помочь нам выйти за рамки родового сознания.

Трансцендентную связь с будущим может обеспечить не только родной ребенок – таким потенциалом обладают любые отношения, в которые мы вовлечены. Когда мы чувствуем эмпатию к конкретному сообществу людей, как в случае с новозеландскими регбистами, это позволяет нам ощутить солидарность с его будущими членами и проявить заботу о них в виде оставленного наследия. Мы можем явственно представить себе этих людей; мы почти знакомы с ними. Независимо от того, что объединило людей – спорт, вероисповедание, культура, география или политика, – нас мотивирует чувство общей истории и общий нарратив, мы начинаем действовать в интересах общей судьбы. Именно так сила эмпатии может пронизывать толщу времени, помогая нам вырваться из смирительной рубашки эго, сломать ограничения краткосрочного подхода.

Взращивание наследия для завтрашнего дня

Из шести способов развития долгосрочного мышления, представленных в этой книге, философия наследия ближе всего к исходной идее Джонаса Солка о хороших предках. Мы вступаем в отношения с будущими поколениями и буквально начинаем ощущать на себе их пристальный взгляд. Нам очень повезло, что люди обладают глубоким психологическим стремлением оставить наследие для потомков, и теперь мы знаем, как активировать его: мудрость вакапапа, дары грядущим поколениям и своевременные подталкивания к осознанию смертности запускают желудевое мышление.

Перед нами стоит экзистенциальный выбор: какими мы хотим остаться в памяти потомков и кому будет предназначаться наше наследие? Вряд ли мы сможем стать хорошими предками, следуя эгоцентричному желанию прославить в веках свои достижения или сводя идею наследия к семейному наследству, каким бы заманчивым оно для нас ни было. Как отец двоих детей я хорошо понимаю желание оставить что-то после себя членам семьи, особенно финансы, которые создают видимость безопасности в этом нестабильном мире. Однако если мы надеемся, что человечество – в том числе и наши кровные потомки – выживет и будет процветать в XXI в. и далее, то должны расширить понимание наследия и использовать более трансцендентный подход.

У индейцев-апачей есть поговорка: «Мы наследуем землю не от предков, мы берем ее в долг у детей»[94]. В конце концов, судить нас будут все будущие дети, не только наши собственные.

Наследие – это не то, что мы оставляем, а то, что мы взращиваем на протяжении всей жизни. Это не просто последняя воля, записанная в завещании, а ежедневная практика. Мы приумножаем свое наследие как родители и друзья, как работники и граждане, как творцы и активисты, как члены сообществ. Речь идет о том, чтобы помнить о последствиях наших действий, будь то шопинг или голосование на выборах, для отдаленного будущего; о передаче мира, пригодного для жизни и процветания; о посадке желудей от имени тех, кто еще не пришел.

Нас могут вдохновить те, кто уже встал на этот путь. Например, Вангари Маатаи, профессор медицины из Кении, первая африканская женщина, получившая Нобелевскую премию мира. В 1977 г. она основала в Кении движение «Зеленый пояс», преследующее две цели: расширение прав и возможностей женщин и возрождение природы родной страны. К моменту своей смерти в 2011 г. она успела обучить более 25 000 женщин навыкам лесоводства и посадить 40 млн деревьев. Ее наследие процветает до сих пор: движение насчитывает свыше 4000 общественных групп по всей стране и проводит кампании за устойчивое жизнеобеспечение Африки. Отличный пример того, что значит быть хорошим предком.

Вангари Маатаи, основательница движения «Зеленый пояс»[95]

5

Межпоколенческая справедливость

Зачем думать о седьмом поколении

«Почему я должен заботиться о будущих поколениях? Разве они что-нибудь сделали для меня?» Хотя это остроумное замечание часто приписывают комику Граучо Марксу, на самом деле оно известно уже больше 200 лет[96]. Но в наш век нарастающих климатических изменений, стремительного вымирания видов и рисков, связанных с ИИ и нанотехнологиями, шутка перестает быть смешной: сегодня важно именно то, что мы делаем для потомков. Возможно, в истории еще не было такого момента, когда действия в настоящем имели столь серьезные последствия для будущего. Перед нами стоит один из самых острых социальных вопросов XXI в.: каковы наши обязательства и ответственность перед поколениями, которые придут нам на смену?

Для юной Греты Тунберг, климатической активистки из Швеции, ответ очевиден. Она вдохновила школьников из разных стран проводить пятничные забастовки до тех пор, пока богатые страны не начнут сокращать выбросы углекислого газа в соответствии с Парижским соглашением по климату 2015 г. В декабре 2018 г. она выступила перед мировыми лидерами на конференции ООН по изменению климата в Катовице (Польша) и упрекнула их в неспособности справиться с глобальным экологическим кризисом:

В 2078 г. я буду отмечать свой 75-й день рождения. Если у меня будут дети, то, возможно, они проведут этот день со мной. Может быть, они спросят и о вас. Спросят, почему вы ничего не делали, пока еще можно было действовать. Вы говорите, что любите своих детей больше всего на свете, и тем не менее крадете их будущее прямо у них на глазах[97].

Желание противостоять этому вопиющему межпоколенческому грабежу сделало Грету одним из лидеров растущего движения повстанцев времени, которое способно изменить облик современной демократии. Это движение призывает к межпоколенческой справедливости и равноправию – установлению баланса между удовлетворением потребностей нынешнего и будущих поколений, – а также к поиску ответов на вопрос, каким образом граждане завтрашнего дня могут получить представительство в сегодняшних политических институтах.

Грядущие поколения можно рассматривать как фьючерхолдеров, или владельцев будущего, – термин, введенный Джульет Дэвенпорт, основательницей компании Good Energy, которая специализируется на возобновляемых источниках энергии. Точно так же, как у компаний есть акционеры, у общества есть фьючерхолдеры – будущие граждане, чьи интересы и благополучие должны учитываться при принятии решений, влияющих на их жизнь. С некоторыми из фьючерхолдеров, например с собственными детьми, вы уже знакомы, но большинство из них еще не родились. Для обеспечения их благополучия необходимо создать общество, основанное на межпоколенческой справедливости, которая является одним из шести способов мыслить долгосрочно. Идея межпоколенческой справедливости – это моральный компас для того, чтобы двигаться по пути хорошего предка. Она позволяет продвинуть нашу этику вперед во времени и помогает применять другие формы долгосрочного подхода, такие как соборный менталитет и холистическое прогнозирование. В отличие от философии наследия, которая дает ощущение личного контакта с фьючерхолдерами, межпоколенческая справедливость способствует формированию чувства коллективной ответственности.

В этой главе мы исследуем четыре фундаментальных блока, на которых сегодняшние повстанцы времени строят свою борьбу за межпоколенческую справедливость, а также вдохновляющий их принцип заботы о седьмом поколении, которому следуют некоторые коренные народы. Но отправной точкой для нас станет одна из самых серьезных проблем на этом пути: повсеместная экономическая практика с невинным названием «дисконтирование».

Темное искусство дисконтирования, или Как мы превращаем будущих граждан в рабов

Дисконтирование – это оружие межпоколенческого угнетения, замаскированное под рациональную экономическую методику. Точно так же, как по мере удаления от человека кажется, что он уменьшается, дисконтирование уменьшает вес интересов людей будущего по мере их отдаления от текущего момента. Политики используют дисконтирование, чтобы взвесить затраты и выгоды долгосрочных инвестиционных решений. Если вы хотите узнать, насколько государство заботится о своих будущих гражданах, не стоит внимать сладким речам министров, просто взгляните на ставку дисконтирования. То, что вы увидите, может шокировать.

Поначалу аргумент в пользу дисконтирования кажется вполне разумным. Люди ценят вознаграждение, которое можно получить прямо сейчас, больше, чем то, которое ждет их в будущем. Мы предпочитаем положить в карман $2000 сегодня вместо гарантий получить $5000 через 10 лет. Дисконтирование возводит это временнóе предпочтение в принцип, согласно которому будущим благам придается меньшая ценность, чем нынешним. Возьмем государственную политику, связанную со спасением человеческих жизней в будущем, например инвестиции в здравоохранение. При ставке дисконтирования 2 % одна сегодняшняя жизнь оценивается так же, как 2,7 жизни через 50 лет (рассчитывается как сложный процент: 1 × 1,02^50 = 2,7). Через 100 лет уже 7,2 жизни будут приравниваться к одной сегодняшней. Поднимите ставку дисконтирования, и относительная ценность будущих жизней резко упадет: 10 %-ная ставка приравнивает одну сегодняшнюю жизнь к 117 жизням через 50 лет и 13 781 жизни через 100 лет (1 × 1,1^100 = 13 781). Таким образом, при ставке дисконтирования 10 % правительство предпочтет спасти одну жизнь сегодня, чем инвестировать ту же сумму в спасение почти 14 000 жизней через 100 лет.

Какое отношение все это имеет к межпоколенческой справедливости? За последние 100 лет дисконтирование стало частью не только сферы финансов и бухгалтерского учета, но и процессов принятия политических решений в самых разных областях – от общественного здравоохранения до изменения климата. В настоящее время правительства часто принимают решения об инвестировании в больницы, транспортную инфраструктуру или новую систему защиты от наводнений, используя дисконтирование при расчете соотношения будущих выгод от подобных проектов и текущих затрат. Ставки дисконтирования, которые при этом применяют (обычно 2–4 %), могут показаться не очень высокими, но их вполне достаточно, чтобы инвестиции были признаны неэффективными, поскольку отдаленные выгоды (50 лет и более) становятся незначительными[98].

Рассмотрим проблему дисконтирования на примере спорного решения правительства Великобритании в 2018 г. отказаться от финансирования первого в стране проекта по использованию энергии приливов в заливе Суонси. На проект возлагались большие надежды, особенно с учетом того, что на Великобританию приходится примерно 50 % европейского потенциала приливной энергии, а на внутреннем рынке этот источник способен покрыть до 20 % потребностей страны в электроэнергии. Правительство обосновало свое решение тем, что приливная энергетика менее рентабельна, чем альтернативные варианты, например атомная энергетика, но, как сразу отметили критики, анализ затрат и выгод по методу дисконтирования не учитывал ни долгосрочные затраты на вывод из эксплуатации атомных станций и захоронение радиоактивных отходов, ни выгоды 120-летнего приливного проекта после первых 60 лет. Включение этих долгосрочных затрат и выгод в анализ могло бы склонить чашу весов в пользу развития проекта[99]. Как объяснила мне генеральный директор Good Energy Джульет Дэвенпорт, одна из причин, по которой такие крупномасштабные проекты возобновляемых источников энергии с трудом получают государственную поддержку, заключается в том, что при относительно высоких начальных инвестициях их долгосрочные выгоды попросту не учитываются. В результате за нашу недальновидность предстоит расплачиваться будущим поколениям[100].

Возможно, в некоторых случаях дисконтирование оправданно, но должно ли оно играть доминирующую роль в принятии решений на уровне правительства, как это происходит сейчас? Одним из документов, поднявших этот вопрос, стал доклад 2006 г. под названием «Экономика изменения климата», подготовленный для правительства Великобритании экономистом Николасом Стерном, в котором он утверждал: последствия глобального потепления окажутся настолько значительными, что каждый год 1 % мирового ВВП будет расходоваться на их смягчение. Стерн получил широкую поддержку за то, что придал вес интересам будущих поколений, применив необычно низкую ставку дисконтирования, которая в среднем составила 1,4 %, по сравнению со стандартными 3 % в расчетах других экономистов, таких как Уильям Нордхаус, или 3,5 %, используемыми правительством Великобритании[101]. Однако действительно ли это можно считать победой с точки зрения межпоколенческой справедливости?

На самом деле 1,4 %-ная ставка равносильна признанию будущих поколений нашими рабами. Как так? Согласно печально известной статье Конституции США 1787 г. для расчета представительства южных штатов в конгрессе каждый раб-афроамериканец учитывался как 3/5 свободного белого человека. Давайте посчитаем, сколько потребуется лет, чтобы наши потомки достигли статуса рабов в соответствии с правилами дисконтирования или, другими словами, начали оцениваться как 3/5 человека сегодняшнего. При ставке дисконтирования 1,4 %, как у Стерна, уже через 36,5 года с людьми начинают обходиться не лучше, чем с рабами: их интересы оцениваются в 60 % от наших с вами. При ставке 3 %, используемой сегодня многими правительствами, результаты еще более впечатляющие: будущие поколения оказываются «порабощенными» всего через 17 лет. Таким образом, интересы 100 человек в настоящем через 17 лет становятся эквивалентными интересам 60 человек, спустя столетие – 5 человек, а через 150 лет – одного-единственного человека. Почему мы относимся к нашим потомкам с таким пренебрежением? Дисконтирование – это яркий символ колонизации будущего, поскольку оно рассматривает будущее как безлюдную пустыню.

Не следует ли нам прекратить практику дисконтирования и начать одинаково относиться к интересам людей – независимо от того, когда они родились? Стандартный ответ на этот вопрос гласит, что дисконтирование всего-навсего отражает наши предпочтения: лучше вечеринка сегодня, чем пенсия завтра. Однако то, что в плане личных предпочтений мы выбираем настоящее, не оправдывает характер коллективного отношения к будущим поколениям. Какое право мы имеем умалять ценность, которую потомки будут придавать своей жизни и благополучию? Другой ответ, часто встречающийся в учебниках по экономике, состоит в том, что дисконтирование оправданно, поскольку экономический рост и технический прогресс обеспечат будущие поколения более эффективными и более дешевыми средствами решения таких проблем, как изменение климата, поэтому нам не следует инвестировать слишком много в оказание им непосредственной помощи. Однако такая позиция выдает желаемое за действительное, поскольку основана на том, что рост будет продолжаться десятилетие за десятилетием, даже после того, как начнут сказываться последствия экологического кризиса. Можно с тем же успехом полагать, что, имея достаточно денег и технологий, наши потомки смогут запросто обратить вспять вымирание видов, таяние полярных льдов или бесконтрольное распространение генетически модифицированных вирусов.

Хотя на первый взгляд дисконтирование может показаться исключительно объективной технократической процедурой, как отмечает лауреат Нобелевской премии экономист Амартия Сен, оно неизбежно связано с оценочным суждением и потому должно стать «предметом публичных дискуссий»[102]. Изобретатель дисконтирования Фрэнк Рамси пошел еще дальше и в 1928 г. заявил, что дисконтирование благосостояния будущих поколений «не оправдано с этической точки зрения и указывает лишь на слабость нашего воображения»[103]. Это не означает, что дисконтированию в принципе нет места в процедурах оценки проектов – его нецелесообразно использовать при оценке долгосрочных экологических проектов, таких как приливная энергетическая система, или в случаях, когда существует вероятность необратимых и катастрофических рисков, которые не компенсируются никакими обещаниями экономического роста. Но для того чтобы доказать необходимость отказа от дисконтирования, мы должны привести убедительные доводы в пользу равенства поколений. Почему именно мы должны так заботиться о людях будущего?

«Стрела», «Весы», «Повязка», «Эстафета»

Если бы вам дали $100 млн и попросили распределить их на благо человечества, как бы вы поступили? Вам пришлось бы решать не только то, каким образом разделить эти средства между странами или социальными группами, чтобы облегчить страдания людей в современном мире, но и то, как распределить их во времени. Другими словами, сколько денег следует инвестировать на благо будущих поколений и о скольких поколениях должна идти речь? Эти вопросы лежат в основе дискуссий о межпоколенческой справедливости. Конечно, простых ответов здесь нет, и потому философы уже полвека ломают копья. Однако консенсус в отношении того, что мы должны учитывать людей будущего в этических дискуссиях и политических решениях, а не просто отмахиваться от них, прибегая к остротам Граучо Маркса или дисконтированию, заметно укрепился.

Этот формирующийся консенсус заметен по растущему потоку международных соглашений, касающихся будущих поколений. Если взять французскую Декларацию прав человека (1789 г.) или аналогичную Всеобщую декларацию (1948 г.), то в них мы не найдем ни одного упоминания о будущих поколениях[104]. Ситуация начала меняться в 1987 г., когда Всемирная комиссия ООН по окружающей среде и развитию опубликовала документ под названием «Наше общее будущее», известный также как «Доклад Брундтланд». В нем устойчивое развитие определялось как «развитие, которое удовлетворяет потребностям настоящего, не ставя под угрозу способность будущих поколений удовлетворять свои потребности»[105]. С 1993 г. было принято более 200 резолюций ООН и более 40 национальных конституций, от Аргентины до Эстонии, в которых упоминается благополучие будущих поколений[106].

Конечно, этот всплеск официального признания еще предстоит воплотить в конкретную политическую практику, но он, без сомнения, свидетельствует о том, что вопрос межпоколенческой справедливости наконец достиг зрелости. В настоящее время широкий круг организаций уже выступает от имени граждан завтрашнего дня. В их число входят такие международные группы, как Greenpeace, чья миссия состоит в «обеспечении мира и устойчивости для будущих поколений», и аналитические центры, такие как Фонд прав будущих поколений. В Италии существуют молодежные группы, призывающие к созданию Суда межпоколенческой справедливости, а организация Our Children's Trust сражается в юридическом поле за право будущих поколений Америки жить на здоровой планете[107]. К ним присоединяются движения прямого действия, такие как Sunrise Movement в США, Extinction Rebellion в Великобритании или движение акушерок, обеспокоенных судьбой детей, которым они помогают появиться на свет[108]. Эксперты по экзистенциальным рискам лоббируют правительства с целью смягчения угроз, которые несут человечеству новые технологии[109]. Свое слово сказал даже папа Франциск, заявив о необходимости поддерживать «справедливость между поколениями»[110]. Борьба за права и интересы фьючерхолдеров быстро становится одним из самых ярких общественных трендов современности.

Сегодня многие из тех, кто выступает в защиту будущих поколений, выбирают тот же путь, что и борцы с рабством в XVIII в., – опираясь на силу аргументов, они пытаются перевести борьбу в правовое поле и придать своему делу моральную и интеллектуальную мощь. Они понимают: недостаточно просто заявить, что потребности будущих поколений важны так же, как и потребности живущих ныне, словно это неопровержимый факт, ведь перед человечеством стоит так много неотложных проблем, начиная с детской бедности и заканчивая гражданскими войнами. Нельзя не признавать актуальность текущих проблем – например, то, что в настоящее время 150 млн детей угрожает смерть от недоедания[111], – но вместе с этим мы должны обеспечивать справедливое отношение и к людям будущего, учитывать их интересы. Активисты понимают, насколько важно предоставить убедительные основания для включения будущих поколений в круг наших забот[112]. Почему же мы должны заботиться о них или даже идти на жертвы? Наиболее популярные аргументы я свел к четырем основным категориям, каждая из которых содержит особый этический мотив межпоколенческой справедливости: «Стрела», «Весы», «Повязка», «Эстафета».

Категория «Стрела» касается степени нашей ответственности за последствия собственных действий. Одна из самых известных формулировок этой категории встречается в трудах философа Дерека Парфита:

Удаленность во времени сама по себе имеет не большее значение, чем удаленность в пространстве. Предположим, я пускаю стрелу вглубь леса, и она кого-то ранит. Если я знал, что в этом лесу могут быть люди, то я виновен в преступной небрежности. Поскольку раненый человек находится далеко, я не могу определить, кто он. Но это не является оправданием. Также не является оправданием тот факт, что человек находится далеко от меня. Это понимание мы должны распространить на всех, кто удален от нас во времени[113].

Иными словами, если мы не должны закладывать в поезд бомбу, которая причинит вред пассажирам, разве что-то меняется от установки таймера на 10 минут, 10 дней или 10 лет?[114] Этот аргумент часто используется в полемике о ядерных отходах. Мы знаем, что высокоактивные отходы будут опасны еще сотни, а возможно, и тысячи лет, но такая удаленность во времени не означает, что можно беспрепятственно сваливать на потомков огромный риск. Мы должны уважать благополучие других независимо от того, когда они родились, а это полностью противоречит логике дисконтирования. Ядерные отходы подобны стреле, летящей через лес на протяжении столетий, если не тысячелетий, и представляющей постоянный риск для человечества. В какой-то момент стрела упадет, и последствия этого будут разрушительны, как и в случае сжигания ископаемого топлива или отравления океанов. Мы обязаны принять меры сегодня, чтобы смягчить будущее воздействие выпускаемых нами стрел. И, конечно, чем меньше их будет, тем лучше[115].

Другое обоснование межпоколенческой справедливости – «Весы» – апеллирует к условным весам, на одной чаше которых находятся все живущие сегодня, а на другой – те, кому еще предстоит родиться. С точки зрения численности вторые легко перевешивают нынешнее население планеты: по подсчетам, за последние 50 000 лет на Земле жили и умерли около 100 млрд человек; если средний уровень рождаемости XXI в. сохранится в течение следующих 50 000 лет, то должны родиться еще около 6,75 трлн человек. Это в 877 раз больше, чем 7,7 млрд сегодняшних жителей, и намного превышает число людей, живших до настоящего момента[116]. Как можно игнорировать бóльшую часть человечества и полагать, что наши интересы важнее благополучия потомков?

На этот аргумент возражают, что в ближайшие тысячелетия на другой чаше весов может попросту не оказаться людей, подобных нам. Вид Homo sapiens превратится в расу киборгов с искусственно усиленным интеллектом и синтетическими органами, позволяющими жить столетиями, и у этих существ будет совершенно другой набор ценностей, иные представления о благополучии. В таком случае как мы можем приписывать им свои этические принципы, не зная, что именно будет иметь для них значение? Однако если все-таки допустить, что это будут Homo sapiens или, как минимум, существа, которые во многом напоминают нас – чувствуют боль, испытывают страх смерти, влюбляются, создают семьи, ищут цель в жизни, – то пренебрежение их благополучием было бы колоссальным этическим провалом. Это означало бы циничную колонизацию будущего как далеких необитаемых земель, которые можно беспрепятственно грабить.

Категория «Повязка» отсылает к мысленному эксперименту, придуманному политическим философом Джоном Ролзом и описанному им в книге 1971 г. «Теория справедливости»[117]. Представьте, что вы находитесь за «занавесом неведения»: не знаете, в каком обществе родитесь, понятия не имеете, каким будет ваш пол, этническое происхождение, достаток, интеллект и ценности. Как бы вы распределили ресурсы общества в этой «исходной позиции»? – спрашивает Ролз. Например, позволили бы вы отдельным людям быть очень богатыми, а подавляющему большинству – прозябать в бедности? Ролз утверждал, что мы не допустили бы этого, поскольку сами рискуем оказаться в нищете, а за основу взяли бы принципы равенства и перераспределения[118]. Давайте пойдем дальше и представим, что вы не знаете не только в каком социальном положении окажетесь, но и в каком поколении родитесь. Возможно, это произойдет через 10 лет, когда жизнь будет незначительно отличаться от сегодняшней, а возможно, и через 200 лет, когда разразятся глобальные продовольственный и водный кризисы, а богатые в основном будут жить за пределами планеты. Как бы вы распределили ресурсы в этой ситуации? Сколько бы инвестировали в более отдаленное будущее на тот случай, если вам доведется родиться именно тогда?

Ролз и многие другие пытались дать ответ на этот вопрос. Согласно одному из подходов вкладывать в будущие поколения нужно ровно столько, сколько требуется для обеспечения «справедливых институтов» и сохранения основных прав[119]. Другой подход заключается в том, чтобы гарантировать потомкам возможность удовлетворять насущные потребности и выбирать полноценную жизнь, то есть обеспечить им минимальный уровень образования и медицинского обслуживания. Некоторые утверждают, что распределение ресурсов не учитывает общую экологическую картину и что в первую очередь каждое поколение должно оставлять планету экологически здоровой – по крайней мере в том же состоянии, в каком получило ее, – то есть действовать в соответствии с принципом регенеративной справедливости[120]. Кажется, что такой диапазон ответов обесценивает мысленный эксперимент Ролза. Тем не менее, каким бы ни был ответ, ключевой момент состоит в том, что, мысленно надевая условную повязку на глаза и оказываясь в неведении относительно собственного статуса и времени рождения, мы начинаем рассматривать благополучие будущих поколений как нечто, имеющее значение для нас сегодня. Сила «Повязки» в том, что она стимулирует воображение, помогая расширить круг нашей заботы не только в пространстве, но и во времени.

Последняя популярная категория, которую я называю «Эстафетой», основана на золотом правиле этики: «Поступай с другими так же, как хотел бы, чтобы они поступали с тобой». Этот эмпатический принцип можно найти почти во всех основных мировых религиях, часто мы преподносим его детям как один из первых нравственных уроков в жизни. Золотое правило сформулировано так, что ограничивает свое действие рамками наших жизней. Однако мы можем легко распространить его на будущие поколения, осознав обязанность не причинять им вред и не навязывать риски, которые не хотели бы принимать на себя. Иными словами, «поступайте с будущими поколениями так, как вы хотели бы, чтобы прошлые поколения поступали с вами»[121]. «Эстафета» – это золотое правило, регулирующее передачу наследия от одного поколения другому.

Многое из того, что мы не хотели бы получить в наследство от наших предков, начиная с расизма колониальной эпохи и патриархальных взглядов и заканчивая опасной промышленностью, основанной на ископаемых видах топлива, существует до сих пор. Если нам самим не нравится такое наследие, то какие у нас есть основания передавать его в будущее в виде ущерба экологии, потенциальных рисков новых технологий или бездумного захоронения ядерных отходов? «Эстафета» напоминает нам о последствиях наших действий и является одним из лучших проводников на пути хорошего предка. Этот глубокий мотив движет нами, когда мы передаем потомкам систему общественного здравоохранения или великие произведения искусства и литературы, оставленные предыдущими поколениями. В одной из талмудических историй человека спрашивают, зачем он сажает рожковое дерево, которое не принесет плодов при его жизни, и он отвечает: «Как мои предки сажали деревья для меня, так и я сажаю их для своих потомков»[122].

Эти четыре категории представляют основополагающие ценностные принципы любой цивилизации, которая намерена продолжать существование. Хотя довольно сложно предположить, как будет выглядеть завтрашний мир и с какими конкретно проблемами столкнется человечество, ключевая роль этих категорий – позволить немому большинству будущих поколений находиться рядом, когда мы делаем важный выбор как индивидуумы или общество. Четыре категории помогают нам уважать интересы фьючерхолдеров и обеспечивать справедливое отношение к ним в мире, где существующие политические институты в значительной степени игнорируют людей будущего. Они не содержат точную формулу распределения ресурсов между нынешним и будущими поколениями, но ясно показывают нам, что потребности тех, кто придет следом, должны учитываться наряду с бедами и страданиями людей сегодняшних. Обеспокоенность наших потомков заслуживает справедливого рассмотрения.

Но каким образом превратить эти философские аргументы в реальные действия? Возможно, самый действенный и эффективный способ сделать это – вернуться к культурной практике коренных народов, объединяющей нас с потомками, – принятию решений с позиции заботы о седьмом поколении.

Забота о седьмом поколении и ценности глубокого попечительства

Если бы вы пришли к типичному политику-карьеристу и сказали, что принимать важные решения ему следует с учетом 200-летней перспективы, вас почти наверняка выставили бы из кабинета. Но для многих коренных народов это глубоко почитаемая культурная традиция. Как сказал Орен Лайонс, индейский вождь клана Черепахи народа онондага, входящего в конфедерацию ирокезов:

Мы смотрим вперед, поскольку как вождям нам необходима уверенность в том, что всякое наше решение ведет к благоденствию и процветанию седьмого поколения, и это основа, на которой принимает решения совет племени. Мы думаем: а пойдет ли это на пользу седьмому поколению?[123]

Такая забота о седьмом поколении, по словам Джона Борроуза, профессора права из Канады и представителя коренного народа чиппева из племени наваш, «является важным принципом Закона коренных народов», который обеспечивает здоровую окружающую среду для потомков в основном путем ограничения эксплуатации природных ресурсов: «На протяжении своей жизни мы проявляем любовь к нашим детям. И точно так же мы проявляем уважение и любовь к земле»[124].

Подобные обычаи помимо Америки можно обнаружить у коренных народов в разных частях света, хотя временной горизонт не всегда выражается числом поколений. Когда я встречался с лидером танзанийских масаев Самвелом Нангириа, он рассказал мне, что борьбу за сохранение традиционного образа жизни масаи планируют на столетие вперед в отличие от некоторых общественных организаций, которые хотят им помочь, но чьи проекты длятся всего два-три года. «Нам нужно думать о настоящем, прошлом и жизнях будущих людей, – сказал он. – Это касается не только того, что вокруг меня, – это касается всей жизни. У нас есть План Жизни, рассчитанный на 100 лет вперед. Мы боремся за наших людей, за дикую природу, за следующие поколения»[125].

В основе этого мировоззрения лежит философия глубокого попечительства, в соответствии с которой планета не принадлежит живущему поколению, а скорее является существом, Матерью-Землей, и это существо необходимо сохранить нетронутым и процветающим для потомков и всего живого. Эта идея знакома нам по многим религиям, в том числе по христианству, которое рассматривает Землю как дар божий, передаваемый во временное пользование каждому новому поколению[126]. Но взгляд коренных народов в этом вопросе глубже, поскольку человек рассматривается ими не как высшее существо, призванное стоять на страже Творения, а как неотъемлемая часть живой планеты. Быть попечителем седьмого поколения – значит достичь биосферного сознания и стать его выразителем.

Среди тех, кто разделяет идею заботы о седьмом поколении, эколог и генетик Дэвид Судзуки. По его мнению, политики должны задаться следующим вопросом: «Если мы примем этот закон, как он повлияет на семь будущих поколений?»[127] Судзуки признает, что в основе принципа седьмого поколения лежит взгляд на человека как на существо, взаимозависимое с природой. Окружающая среда – это не что-то «снаружи». Мы сами и есть окружающая среда. Мы связаны с местностью так же, как связаны с будущими поколениями: через воздух, которым мы дышим, через воду, которую пьем, и через почву, которая дает нам пищу.

Вдыхаемый кислород попадает в кровь, и около половины его остается в легких, поэтому нет четкой границы, разделяющей воздух и наше тело. То, что мы выдыхаем, смешивается с воздухом и попадает в организмы других людей и животных. «Если я – воздух и ты – воздух, то я – это ты», – пишет Судзуки. Но атомы в воздухе сохраняются еще во времени. Согласно одному исследованию, в одном глотке воздуха содержится 3 × 10^19 (три с 19 нулями) атомов аргона. Эти квинтиллионы атомов постоянно движутся в атмосфере, поэтому независимо от вашего местонахождения прямо сейчас вы гарантированно вдыхаете около 15 атомов аргона, которые вдыхали год назад. И это еще не все. В каждом нашем вдохе содержатся атомы аргона, которые с большой вероятностью когда-то вдыхали Клеопатра и Будда Гаутама, а через семь поколений будут вдыхать наши потомки. «Воздух, – говорит Судзуки, – играет важную роль, „связывая все живое в единую матрицу, соединяя прошлое, настоящее и будущее“»[128].

Принцип заботы о седьмом поколении прост и понятен, но с ним связано несколько мифов. Во-первых, в качестве источника этого принципа часто упоминается Великий закон мира – 500-летняя «конституция» шести ирокезских народов, – но на самом деле забота о седьмом поколении в нем даже не упоминается[129]. Впрочем, принцип, несомненно, жив и используется в практике принятия решений коренными народами сегодня, например народом оглала-лакота в Южной Дакоте[130]. Во-вторых, он предполагает некое идеальное общество, которое живет в гармонии с природой и заботится о будущем, однако хорошо известно, что некоторые коренные народы продали права на лесозаготовку и добычу полезных ископаемых, вместо того чтобы действовать как попечители своих земель. Увы, даже коренные общины подвержены соблазнам краткосрочности, но, к счастью, это, скорее, исключение.

Может ли забота о седьмом поколении существовать вне контекста коренных культур? Как придать ей смысл и притягательность в современном мире с его безумными скоростями и культом потребления? Неужели покупатели в Шанхае, нефтяные магнаты в Дубае или политики в Майами могут воспринять эту концепцию всерьез?

Похоже, что да, и даже в большей степени, чем можно было бы ожидать. За последние два десятилетия выражение «забота о седьмом поколении» стало синонимом долгосрочного подхода к устойчивому развитию и межпоколенческой справедливости, выйдя далеко за пределы традиционных общин коренных народов. Глобальная молодежная организация Earth Guardians ставит своей целью «защиту нашей планеты и людей ради следующих семи поколений»[131]. Японское движение Future Design ведет борьбу за включение интересов будущих поколений в политический процесс и вдохновляется принципом седьмого поколения ирокезов[132]. Глубинный эколог[133] Джоанна Мэйси организовала семинар под названием «Седьмое поколение», проходящий в форме диалогов между участниками, в которых один представляет настоящее, а другой – будущее седьмое поколение[134]. Вождь Орен Лайонс в 2008 г. помог основать в Швеции компанию Plantagon, специализирующуюся на городском земледелии, которая выпустила уникальные «акции седьмого поколения»: продать их можно будет только через семь поколений, причем представитель каждого поколения должен владеть ценными бумагами не менее 33 лет[135]. Существует даже компания по производству экологичных чистящих средств, которая так и называется – Seventh Generation («Седьмое поколение»), а сам принцип в виде слогана украшает главный конференц-зал ее штаб-квартиры в Вермонте.

Пока еще ни одно правительство не сделало принцип седьмого поколения краеугольным камнем государственной политики, однако рано или поздно это может стать не столько вопросом добровольного выбора, сколько необходимостью. В своей речи на вручении Нобелевской премии по экономике в 2008 г. Элинор Остром подняла вопрос о создании общества, которое будет устойчиво управлять унаследованными природными ресурсами, чтобы передать их потомкам:

Я в глубоком долгу перед коренными народами США, которые считают, что семь поколений – это подходящий временной горизонт для размышлений о будущем. Я думаю, мы все должны возродить в сознании правило семи поколений. Когда мы принимаем действительно важные решения, то должны спрашивать себя не только о том, что это даст мне сегодня, но и о том, что это даст моим детям, детям моих детей и детям их детей в будущем[136].

Расширение прав и возможностей бессловесного большинства

Какими бы убедительными ни были доводы в пользу уважения интересов будущих поколений, они по-прежнему наталкиваются на значительное сопротивление разных сил от политиков, которых заботит лишь собственная популярность и результаты ближайших выборов, до топливных и биотехнологических компаний, стремящихся к быстрой наживе. При этом самая большая проблема остается невидимой: у миллиардов еще не рожденных граждан попросту нет возможности отстаивать свои интересы. Потомки не могут приковать себя к дверям штаб-квартиры корпорации, которая разрушает их мир, или устроить сидячий протест на оживленном городском мосту. Они не могут подать на правительство в суд, вести газетную колонку в свою защиту или как-то влиять на практику дисконтирования. Наши потомки – это большинство, обреченное страдать молча.

Надежду дает глобальное движение за межпоколенческую справедливость, которое нарастает, подпитываясь моральной силой аргументов – «Стрелы», «Весов», «Повязки» и «Эстафеты» – и вдохновляясь принципом седьмого поколения. В это движение входят не только защитники гражданского самоуправления, которые отстаивают интересы будущих поколений. В нем участвуют уже сотни тысяч школьников, в том числе и мои дети, которые присоединились к забастовкам прямого действия, инициированным Гретой Тунберг, заставляя правительства стран и администрации городов по всему миру объявлять чрезвычайные ситуации в связи с изменением климата. И это только начало подъема, который может оказаться одним из самых масштабных прогрессивных социальных движений нашего времени.

До сих пор представительная демократия систематически игнорировала права будущих поколений, которым отводилась роль бессловесного большинства, бесправного и забытого. Отмена этой дискриминации приведет к самым масштабным изменениям в истории демократии со времен предоставления женщинам избирательных прав в начале XX в. Мы с женой помним об этом и отдаем свои голоса на выборах нашим 11-летним близнецам: все вместе внимательно изучаем партийные манифесты, наблюдаем за политическими дебатами, обсуждаем кандидатов, а затем дети инструктируют нас, за кого голосовать.

Добьется ли успеха движение за межпоколенческую справедливость? Его стратегии и борьба, которые будут рассмотрены в третьей части этой книги, вселяют надежду. Как и свидетельства нашей истории. До середины XX в. европейцы не проявляли особого интереса к судьбе людей, живущих в развивающихся странах. Организации, занимавшиеся защитой их прав, можно было пересчитать по пальцам, СМИ и политики почти не уделяли им внимания. Но все изменилось. К середине XXI в. наше отношение к людям будущего, возможно, претерпит аналогичную трансформацию. Они станут частью нашего этического и политического мировоззрения.

6

Соборный менталитет

Искусство планирования далекого будущего

Когда мы строим, давайте думать, что строим навсегда. Пусть это будет не ради сегодняшнего удовольствия и не только для использования сейчас; пусть это будет такая работа, за которую наши потомки поблагодарят нас.

Джон Рёскин[137]

Когда речь заходит о долгосрочном мышлении, нередко в качестве примера можно услышать историю об оксфордском Нью-колледже. В 1860-х гг. было обнаружено, что длинные дубовые балки, поддерживающие крышу старинной трапезной, прогнили и требуют замены. Но никто не знал, где можно найти такие огромные бревна. Благодаря университетскому леснику выяснилось, что в XIV в., когда была построена трапезная, основатель колледжа Уильям Уайкхемский посадил дубовую рощу, предназначенную специально для замены балок в будущем. И вот благодаря его поразительной прозорливости спустя 500 лет колледж получил в распоряжение дубы, необходимые для ремонта, и сегодня довольные студенты обедают все в той же трапезной, под новыми балками.

Это чудесная история. Единственная проблема в том, что она далека от правды. «Видимо, некоторые мифы бессмертны», – сказала мне архивариус Нью-колледжа Дженнифер Торп, когда я задал вопрос о подлинности этой истории[138]. Оказалось, что дубы для балок росли в лесном массиве, который был куплен колледжем спустя десятилетия после того, как построили трапезную, – они не могли предназначаться для восстановления крыши. Похоже, Уильям Уайкхемский был не так уж и дальновиден.

В мою задачу не входило разоблачение фейка, но само его появление показывает, насколько сильно мы хотим верить в нашу способность долгосрочного планирования. Красивая сказка о посадке деревьев на благо людей, которые будут жить через пять веков, кажется идеальным противоядием от присущей нам патологической краткосрочности. Если бы только политики перестали зацикливаться на результатах последних опросов общественного мнения и стали хоть немного похожи на Уильяма Уайкхемского в этой истории, мы могли бы принять меры, чтобы серьезно инвестировать в здравоохранение, остановить глобальное потепление или подготовиться к рискам биологической войны. Мы могли бы даже прекратить подбрасывать ядерные отходы будущим поколениям. Во всяком случае, такая надежда есть.

В этой главе мы увидим, что исторические данные на стороне надежды. Нет нужды придумывать мифы о нашей способности строить планы на долгосрочную перспективу, поскольку за последние 5000 лет люди и впрямь преуспели в этом. Желудевое мышление становится все более важным для нашего вида. По словам Джареда Даймонда, «успешное долгосрочное планирование» имеет исключительное значение для выживания и процветания общества[139]. Именно по этой причине я включил искусство планирования отдаленного будущего, которое иногда называют соборным менталитетом, в число шести основных стратегий формирования культуры долгосрочности. Но как такой менталитет выглядит на практике и какие условия нужны для его возникновения? Ответы нам дает история. Давайте рассмотрим несколько примеров, выбор которых на первый взгляд может показаться неожиданным: сакральная архитектура, японский лунный пейзаж и проблема с канализацией.

Пять тысячелетий долгосрочного планирования

Планирование в самом общем смысле – это определение последовательности действий для достижения конкретной цели. В контексте книги под этим словом я имею в виду не ближайшие планы – где бы поужинать сегодня или куда переехать через пять лет, – а проекты с десятилетними горизонтами, выходящими за пределы наших собственных жизней.

Если у вас еще есть сомнения относительно нашей способности к такому планированию, посетите как-нибудь Ульмский собор на юго-западе Германии. Войдя в его двери, вы увидите краеугольный камень, датированный 1377 г., когда жители города решили возвести новый храм по плану и под надзором архитектора Генриха Парлера Старшего, намереваясь финансировать строительство за счет индивидуальных пожертвований. Но ни один из жителей так и не увидел законченного здания, поскольку строительство завершилось через 500 с лишним лет, в 1890 г.

Ульмский собор справедливо считается одним из самых впечатляющих краудфандинговых проектов в истории. Но это еще и классический пример долгосрочного планирования, ведь его основатели понимали, что при их жизни строительство точно не будет завершено, и тем не менее приступили к нему, движимые своими духовными убеждениями и непреклонной решимостью. Ближайшим современным конкурентом Ульмского собора является Саграда Фамилия – огромная фантастическая базилика архитектора Антонио Гауди в Барселоне. Заложенная в 1882 г., на сегодняшний день она претендует на роль самого продолжительного непрерывного строительного проекта в мире, завершение которого ожидается в 2026 г. Гауди, отдавший этому проекту последние 43 года своей жизни, не допускал никакой спешки и мог запросто снести построенную стену, если она ему не нравилась. «Мой клиент никуда не торопится», – говорил он, имея в виду Творца[140]. Однако тот факт, что религиозные здания являются одним из самых красноречивых примеров долгосрочного планирования, может быть связан не столько с терпением заказчика, сколько с долговечностью самих религиозных институтов. Большинство католиков верят, что их конфессия, которой уже 2000 лет, просуществует еще многие столетия, поэтому имеет смысл возводить соборы на благо будущей паствы.

Концепция соборного менталитета подразумевает долгосрочное видение, которое лежит в основе многих проектов сакральной архитектуры, но практически отсутствует в сфере политики и бизнеса. По словам Греты Тунберг, именно соборный менталитет необходим, чтобы справиться с климатическим кризисом[141]. Другим популяризатором этой концепции является астрофизик Мартин Рис, отметивший, что долгосрочный подход строителей кафедрального собора XI в. в английском городе Или диаметрально противоположен близорукости, преобладающей в наше время: «В сегодняшнем стремительном мире мы далеки от того, чтобы сооружать что-либо на тысячу лет вперед, но было бы позором продолжение политики, которая лишает будущие поколения справедливого наследства»[142].

Саграда Фамилия в 1905 г. Гауди работал над проектом с 1883 г. вплоть до своей смерти в 1926 г., регулярно ночуя в подвале строящегося здания. Собор был готов лишь на четверть, когда 73-летнего Гауди, шедшего на ежедневную исповедь, сбил трамвай[143]

Однако только ли соборы могут служить нам источником вдохновения? В таблице ниже собраны осуществленные проекты последних 5000 лет, рассчитанные на долгосрочную перспективу, сроки реализации которых исчислялись десятилетиями и даже веками.

Примеры долгосрочного планирования в истории человечества

Эта таблица наглядно демонстрирует способность людей планировать далеко вперед и как она выглядит на практике. Совершенно очевидно, что Homo sapiens исключительно хорош в делах подобного рода. Наше краткосрочное мышление может побуждать нас хватать доступный зефир, но долгосрочное желудевое мышление позволяет нам планировать и осуществлять захватывающие дух монументальные проекты, такие как римские акведуки, османовская программа общественных работ в Париже, Панамский канал или Евротоннель. Да, строить плотины умеют и бобры, но никакое животное не сравнится с человеком в умении реализовывать долгосрочные проекты.

Присмотревшись к таблице повнимательнее, можно заметить, что планирование бывает двух видов. Существуют проекты, воплощение которых занимает много времени, например строительство собора или системы каналов, и, следовательно, требует сложного многоступенчатого планирования, рассчитанного на многие годы. Как правило, те, кто стоит за проектом, хотят завершить его скорее, но часто наталкиваются на финансовые и другие ограничения: нет никаких сомнений в том, что жители Ульма предпочли бы построить собор за пять десятилетий, а не за пять веков. Другой категорией являются проекты, результаты которых должны служить долгое время, например библиотека или хранилище семян[144]. Иногда эти две категории пересекаются, как в случае с Великой Китайской стеной – долгостроем, предназначенным для многих последующих поколений династии Мин. Есть также ряд примеров, таких как водные тоннели в Иране, которые, возможно, не планировались на века, но все же просуществовали долго благодаря успешному обслуживанию из поколения в поколение.

Еще можно сказать, что долгосрочное планирование выходит далеко за рамки строительства соборов и других крупномасштабных сооружений и распространяется на такие области, как государственная политика, наука и культура. В сфере политики есть пример Национальной службы здравоохранения Великобритании, учрежденной в 1948 г. для предоставления бесплатной медицинской помощи грядущим поколениям, которая продолжает функционировать и 70 лет спустя и насчитывает 1,5 млн сотрудников (хотя и испытывает все возрастающую нагрузку из-за таких факторов, как увеличение продолжительности жизни). Среди политических примеров – Европейский союз, начинавшийся с Европейского объединения угля и стали, созданного в 1952 г., которое постепенно превратилось в комплекс долгосрочных институтов управления, сумевших пережить череду экономических и политических кризисов. В 1990 г. в Норвегии был создан Фонд национального благосостояния, аккумулировавший более $1 трлн из государственных доходов, полученных от добычи нефти и газа, для распределения между будущими поколениями, которым, по иронии судьбы, понадобятся эти средства, чтобы смягчить последствия использования ископаемого топлива на окружающую среду (в 2019 г. фонд начал избавляться от акций зарубежных топливных компаний, но больше по финансовым, чем по экологическим причинам). Научные проекты, такие как экспериментальная установка термоядерного синтеза ИТЭР во Франции, и культурные инициативы вроде 10 000-летних часов бесспорно впечатляют, но, возможно, самым поразительным проектом является хранилище ядерных отходов Онкало в Финляндии, рассчитанное на существование в течение 100 000 лет. Впрочем, сможет ли кто-нибудь из присутствующих убедиться в этом?[145]

Кроме того, долгосрочное планирование – это не только инициативы сверху, когда архитекторы, инженеры и другие планировщики материализуют свое видение: оно реализуется и снизу в форме социальных и политических движений. Например, лидеры движения суфражисток, первая официальная организация которых появилась в Манчестере в 1867 г., были готовы к длительной политической борьбе и понимали, что она займет не месяцы и даже не годы. На достижение поставленных ими целей потребовалось более полувека[146]. Таблицу можно дополнить и другими политическими движениями, начиная c тех, что боролись против рабства еще в XVIII в., и заканчивая движениями за гражданские права в США и сегодняшними кампаниями за права коренных народов.

Последний вывод, который можно сделать, состоит в том, что соборный менталитет сам по себе не всегда полезен для нас. Он лежал в основе многих искусственных катастроф и злонамеренных планов. Это не только отсылка к маниакальному плану Гитлера по завоеванию Европы и установлению тысячелетнего рейха или неэффективности советских пятилеток, обернувшейся колоссальными тратами природных ресурсов и отсутствию в магазинах основных продуктов питания при переизбытке лыж и точилок для карандашей[147]. Во всем мире строительство сотен плотин, каналов и дорог за последнее столетие привело к неисчислимому экологическому ущербу во имя «развития» и «прогресса». Произведенного на сегодня бетона хватит, чтобы заключить планету в сферический бетонный саркофаг толщиной 2 мм. (Кстати, на долю цементной промышленности приходится около 5 % мировых выбросов углекислого газа[148].) Помимо этого, существуют печально известные примеры неудачно спланированных городов, таких как Бразилиа. Вначале этот проект получил широкую известность благодаря блестящей модернистской архитектуре Оскара Нимейера, но сегодня Бразилиа считается одним из самых неподходящих для жизни городов, став образцом нефункционального городского планирования XX в. В такой метаморфозе можно справедливо обвинить Ле Корбюзье, чье авторитарное видение послужило источником вдохновения для архитекторов столицы Бразилии – города, спроектированного по единому рациональному плану, спущенному сверху. Его знаменитое изречение говорит само за себя: «План – это диктатор»[149].

Долгосрочное планирование может таить в себе опасность, особенно если навязывается сверху в диктаторском стиле без учета потребностей реальных людей и хрупкости экосистем. Тем не менее преодоление экологических, технологических и социальных кризисов нашей эпохи не может осуществляться на ситуативной, импровизированной основе, лишенной системного подхода. Так как же нам научиться грамотно планировать будущее? Поиск ответов на этот вопрос мы начнем с Японии, которая являет один из самых ярких примеров того, как планирование помогло предотвратить коллапс цивилизации.

Нужны ли нам милостивые диктаторы?

«Сегодняшняя Япония вполне могла быть похожей на безжизненный лунный ландшафт с обнищавшими, прозябающими в трущобах крестьянами, а не на богатое, динамичное, промышленно развитое государство, расположенное на роскошном зеленом архипелаге»[150]. Поверить в такую картину опустошения, нарисованную историком окружающей среды Конрадом Тотманом, довольно трудно, однако на протяжении веков Япония вела себя так, словно нацелилась на собственное уничтожение. Сейчас около 80 % территории страны покрыто лесистыми горами, но в период между 1550 и 1750 гг. ее лесные массивы были настолько вырублены, что страна оказалась на грани экологического и социального коллапса. Доиндустриальная Япония была цивилизацией деревянных построек и зависела от древесины так же, как сегодня мы зависим от нефти. Леса истреблялись ради строительства тысяч деревянных замков, дворцов и храмов. Рост таких городов, как Эдо (современный Токио), вызвал колоссальный спрос на строительную древесину, что привело к ее острой нехватке. Крестьяне видели в лесах источник дров, а расширение сельского хозяйства требовало вырубки обширных участков вековых лесов. Результатом стала эрозия почвы, затопление низин и, как следствие, череда голодных лет, накрывшая Японию в XVII в.[151]

Естественное восстановление лесного фонда не поспевало за этой непрекращающейся экологической войной. В конце концов правящие сёгуны из клана Токугава, проводившие политику военной диктатуры в раздробленной на 250 княжеств стране, осознали, что нужно действовать. Первым делом они законодательно запретили вырубку редких видов деревьев и использование ценных пород древесины для строительства новых зданий. Но законов, которые зачастую просто игнорировались, было явно недостаточно. Поэтому в период с 1760 по 1870 г. сёгуны инициировали одну из первых в мире систематических программ массового плантационного лесоводства. Чиновники платили сельским жителям за посадку саженцев (до 100 000 молодых деревьев ежегодно), а новые законы поощряли эту деятельность, делая деревья прибыльной, хотя и медленнорастущей культурой (обычно между посадкой и «сбором урожая» проходит не менее 50 лет). Достижения в технике лесоводства помогали саженцам выживать, что максимально увеличило выход древесины. Это был долгосрочный план, рассчитанный на десятилетия, который требовал от власти мышления с горизонтом как минимум 50–100 лет, поскольку именно столько времени требовалось для заметного восстановления лесов[152].

Результаты появились не сразу, но оказались впечатляющими. На протяжении веков страна втягивалась в классическую «ловушку прогресса», идя по пути цивилизационного упадка из-за подрыва экологической ресурсной базы, на которой зиждилось ее общество. Но благодаря восстановлению лесов к концу XIX в. Япония превратилась в зеленый архипелаг, избежав суровой участи.

С одной стороны, эта история дает надежду, предлагая модель долгосрочного планирования для преодоления современных экологических кризисов. Но с другой стороны, она поднимает сложный политический вопрос: может ли эффективное долгосрочное планирование процветать при авторитарном режиме?

Японская программа лесовосстановления в немалой мере стала возможной потому, что сёгуны клана Токугава были феодальными диктаторами: они устанавливали новые законы, подавляя оппозицию, и при необходимости могли принудительно привлекать крестьян к посадке деревьев. Не стоит тешить себя иллюзиями и думать, будто они вдохновлялись любовью к природе или руководствовались буддийским принципом уважения ко всему живому, – ведь если бы это было так, то вряд ли произошло бы уничтожение лесов. Очевидно, что сёгуны решились реализовать такой долгосрочный проект, потому что хотели оставить своим прямым потомкам процветающее общество, которым они могли бы править. Долгосрочное планирование в Японии явилось результатом того, что страна находилась под контролем авторитарной семейной династии, которая попросту стремилась сохранить свою власть на протяжении поколений[153].

Немногие из нас добровольно согласились бы жить при такой диктатуре, особенно если учесть, что соблюдение законов обеспечивалось самурайскими мечами. Но в последние годы я все чаще слышу мнение, будто некая «милостивая диктатура» – это именно то, что нам нужно для преодоления кризисов, поскольку демократическая политика безнадежно близорука. Среди сторонников этой позиции Джеймс Лавлок, британский эколог и футурист, который говорит, что, «возможно, на некоторое время необходимо приостановить демократию» и, таким образом, справиться с глобальной экологической катастрофой. Вторя ему, Мартин Рис в статье о критических угрозах, связанных с изменением климата и биологическим оружием, пишет, что «только просвещенный деспот способен настоять на мерах, позволяющих успешно выжить в XXI в.»[154]. Это удивительное заявление, учитывая, что Рис – сторонник демократического процесса и даже основатель Межпартийной парламентской группы по вопросам будущих поколений (в качестве члена палаты лордов Великобритании). Когда я спросил его на открытом заседании, предлагает ли он диктатуру всерьез, в качестве политического рецепта борьбы с краткосрочностью, и предположил, что он просто пошутил в статье, Рис ответил: «Вообще-то я был наполовину серьезен»[155]. Затем он привел в пример Китай в качестве авторитарного режима, достигшего успеха в долгосрочном планировании, о чем говорят масштабные инвестиции в солнечную энергетику и ряд других стратегий. И многие в зале стали кивать в знак согласия.

Я не сторонник такого взгляда. В истории очень мало примеров, если они вообще есть, когда диктаторы оставались милостивыми и просвещенными в течение долгого времени. О том же свидетельствует и репутация Китая в области прав человека. Более того, как показывает индекс межпоколенческой солидарности, к которому мы еще вернемся в главе 9, нет доказательств того, что авторитарные режимы более склонны к долгосрочному мышлению и планированию, чем демократические. Например, Швеции без всякого деспота во главе государства удается черпать почти 60 % своей энергии из возобновляемых источников по сравнению с 26 % в Китае[156].

На самом деле, если проанализировать исторический опыт, можно обнаружить убедительные примеры того, как демократии делают долгосрочное планирование приоритетом своей политики. Но при каких обстоятельствах они готовы пойти на такой шаг? Чтобы ответить на этот вопрос, нам придется спуститься под землю, в канализацию викторианского Лондона.

Великое зловоние, или Как кризис может подтолкнуть к радикальному планированию

Представьте себе Лондон 1850-х гг. На самом деле важно не столько представить, сколько ощутить его запах. Со времен Средневековья все отходы жизнедеятельности в городе сбрасывались в зловонные выгребные ямы, наполненные разлагающимися нечистотами, или же прямо в Темзу. Хотя с 1830-х гг. были очищены тысячи выгребных ям, сама Темза на тот момент оставалась гигантской сточной канавой, которая одновременно служила основным источником питьевой воды в городе – лондонцы пили собственные нечистоты. В результате начались вспышки холеры, от которой в 1848 г. умерло более 14 000, а в 1854 г. – еще 10 000 человек[157]. Несмотря на это, городские власти практически ничего не делали, чтобы справиться с непрекращающейся катастрофой в сфере здоровья населения. Мешали им не только нехватка средств и мнение, что холера распространяется воздушным путем, а не через воду, но и частные водопроводные компании, которые настаивали на том, что питьевая вода, которую они качают из реки, исключительно чистая.

Кризис достиг апогея удушающе жарким летом 1858 г. В том году в городе уже были три вспышки холеры, а теперь в отсутствие дождя пологие берега Темзы обнажили отложения нечистот двухметровой толщины. Город наполнил чудовищный смрад. Терпеть его приходилось не только работягам: гнилостные испарения проникли в недавно отстроенное здание парламента, а новая система вентиляции только способствовала их распространению. Запах был настолько мерзким, что дебаты в обоих палатах пришлось прекратить, а парламентарии бежали из залов заседаний, закрывая лица тряпками.

То, что вошло в историю как Великое зловоние, в конце концов побудило правительство действовать. Премьер-министр Бенджамин Дизраэли в спешном порядке за рекордные 16 дней провел законопроект, который обеспечил столичному управлению городских работ широкие полномочия и долгосрочное финансирование, необходимое для строительства в Лондоне современной канализационной системы. Благодаря кризису, который не смогли игнорировать даже члены парламента, Великобритания приступила к одной из самых радикальных реформ общественного здравоохранения XIX в. Как писала The Times, «эти жаркие две недели сделали для санитарной администрации метрополии то же, что бенгальские мятежи сделали для администрации Индии»[158].

Однако канализацию еще предстояло построить. На этом этапе в дело вступает один из героев викторианской эпохи, главный инженер лондонского управления городских работ Джозеф Базалгетт. За 18 лет он создал сеть коллекторов длиной 132 км, на строительство которой ушло 672 000 м^3 цемента и 318 млн кирпичей. По коллекторам сточные воды поступали к насосным станциям, расположенным ниже по течению реки, откуда их можно было безопасно смывать в море во время отлива. Примечательно, что почти вся эта система служит до сего дня: прогуливаясь по широким набережным Виктории и Альберта вдоль Темзы, туристы на самом деле идут по сооружениям, построенным 22 000 рабочих Базалгетта, внутри которых, всего в нескольких метрах от поверхности, расположены коллекторы.

Журнал Punch опубликовал эту карикатуру в разгар Великого зловония в июле 1858 г., назвав ее «эскизом фрески для нового здания парламента». На рисунке отец Темза, олицетворяющий реку, ведет свое потомство – Дифтерию, Золотуху и Холеру – в «прекрасный город Лондон»[159]

Каким образом канализация сохранилась в целости и сохранности до наших дней? Ответ кроется в способности главного инженера к долгосрочному планированию. Базалгетт предвидел рост численности городского населения и построил канализацию, пропускная способность которой более чем в два раза превышала требуемую на тот момент. Он также настоял на закупке недавно изобретенного портландцемента, который был на 50 % дороже обычного, но намного долговечнее, а после контакта с водой и вовсе превращался в камень. Кроме того, Базалгетт позаботился о том, чтобы для коллекторов использовался дорогой, но прочный стаффордширский кирпич из синей глины, а не обычные трубы фабричного производства. Хотя мы не можем знать наверняка, поскольку не располагаем личными дневниками инженера, но, похоже, он планировал канализационную систему на срок службы не менее 100 лет. Несомненно, этот человек был одним из величайших повстанцев времени того периода.

Наследие Базалгетта необычайно. По словам историка Джона Доксата, «хотя [Базалгетта] вспоминают и не так часто, как его современника Изамбарда Кингдома Брюнеля, этот превосходный и дальновидный инженер, принес, пожалуй, больше пользы и спас больше жизней, чем любой другой государственный служащий викторианской эпохи»[160]. Оба этих деятеля достойны нашего уважения за свое долгосрочное видение, за то, что руками рабочих они строили мосты, коллекторы, железные дороги и другие объекты инфраструктуры, которыми до сих пор ежедневно пользуются миллионы людей. Что побудило их планировать с учетом интересов будущих поколений? Возможно, за этим стояла своего рода «имперская психология» – уверенность в том, что триумфальная викторианская эпоха продлится еще очень и очень долго. Однако не исключено, что причина заключалась в особом долгосрочном менталитете, присущем самой профессии инженера-строителя.

Сегодняшние инженеры не пользуются такой славой, как их викторианские коллеги. Скольким людям известны имена главного инженера Евротоннеля или инженеров-первопроходцев в области солнечной энергетики? Да, инженерное дело – далеко не самая безобидная профессия, поскольку именно инженеры несут ответственность за проектирование ядерных боеголовок и нефтепроводов, но все же есть кое-что достойное восхищения даже в этом случае: их склонность к долгосрочному мышлению, их стремление строить на века. Кодекс поведения Института гражданских инженеров Великобритании гласит, что все его члены «должны в полной мере учитывать интересы общества, особенно в вопросах здоровья и безопасности, а также благополучия будущих поколений»[161]. Как было бы замечательно, если бы наши политики и бизнес-лидеры принимали подобное обязательство и несли за него ответственность.

Один из важнейших уроков, которые преподносит нам история лондонской канализации, состоит в том, что успешное долгосрочное планирование должно быть основано на адаптивности, гибкости и устойчивости, изначально заложенных в проект. В своей книге «Как здания учатся» Стюарт Брэнд отмечает, что наиболее долговечными являются те здания, которые способны «учиться», адаптируясь с течением времени к новым условиям, открывая себя для разных социальных групп, легко расширяясь, модифицируясь или модернизируясь. Он проводит аналогию с живыми формами: «чем более приспособлен организм к текущим условиям, тем с большей вероятностью он менее приспособлен к неизвестным условиям в будущем»[162]. Проект лондонской канализации может служить образцом для подражания. Сделав коллекторы вдвое шире, чем требовалось на тот момент, Базалгетт обеспечил долговременную адаптируемость системы, а использование лучших строительных материалов дало ей достаточную устойчивость, чтобы выдержать более века непрерывной эксплуатации. Конечно, примеры устойчивости можно найти не только в канализации викторианской эпохи, но и повсюду в природе: тонкая паутина выдерживает ураганный ветер, а потоотделение и дрожь помогают телу регулировать температуру[163]. Однако вопрос о том, как внедрить способность к эволюционному обучению в наши политические, экономические и социальные системы во избежание их паралича перед лицом меняющихся обстоятельств и внешних потрясений, остается открытым. В части III книги приводятся реальные примеры таких систем – от децентрализованных политических институтов, чутко реагирующих на изменения потребностей на местах, до гибкой экономической концепции космолокального производства.

Другой, не менее важный урок заключается в том, что для активации долгосрочного планирования требуется острый кризис. Если бы депутаты не испытали на себе всю прелесть Великого зловония, могли бы пройти десятилетия, прежде чем проблему канализации в Лондоне начали решать всерьез, и за это время от болезней погибли бы сотни тысяч людей. На протяжении истории человечества долгосрочное планирование, как правило, начиналось в моменты кризиса, особенно когда он затрагивал тех, кто обладал политической и экономической властью. Это наблюдение не стало бы новостью для Карла Маркса или Милтона Фридмана, которые принадлежат к числу мыслителей, утверждавших, что фундаментальные системные изменения обычно являются результатом кризиса, который может сломать правила игры, бросить вызов традиционным взглядам и открыть дорогу новым возможностям. Это подтверждают и такие хорошо известные примеры, как национальная программа «Новый курс», запущенная в Соединенных Штатах в ответ на Великую депрессию, или введение британским правительством нормирования продуктов питания и бензина во время Второй мировой войны из-за реальной угрозы вторжения немецко-фашистских войск[164]. Сюда же относится целая плеяда долгосрочных проектов и институтов, возникших из пепла этой войны: Европейский союз, Организация Объединенных Наций, план Маршалла, Бреттон-Вудская финансовая система, а в Великобритании – государство всеобщего благосостояния, массовое государственное жилье и национализация промышленности.

Одна из причин, по которым нам не удается предпринять эффективных действий для решения проблемы климатических изменений – например, масштабные долгосрочные инвестиции в возобновляемую энергетику или карательное налогообложение выбросов углекислого газа, – заключается в том, что большинство людей (особенно на Западе) не воспринимают этот кризис как что-то, сопоставимое по своим угрозам со Второй мировой войной или хотя бы Великим зловонием. Последствия изменения климата ощущаются постепенно: планетарное потепление нарастает медленно, подобно тому, как нагревается вода, в которой заживо варится лягушка. И так же, как эта лягушка, мы не чувствуем опасности и можем попросту не успеть в последний момент выпрыгнуть из котла. Даже все возрастающего числа стихийных бедствий, связанных с изменением климата – от засухи в Кении до лесных пожаров в Австралии, – недостаточно, чтобы вызвать серьезные ответные меры. Неужели для пробуждения человечества нужна череда катаклизмов, которые непосредственно затронут влиятельных политиков и бизнесменов? Иными словами, надо подождать, когда Нью-Йорк и Шанхай опустошат ураганы, унеся десятки тысяч жизней, европейские столицы охватят продовольственные бунты после массового неурожая, а члены британского парламента будут вынуждены спасаться из затопленного Вестминстерского дворца на плотах, поскольку морские волны перехлестнут через плотину на Темзе?

Это может стать неутешительной новостью для экологических активистов, которые полагают, что позитивные и оптимистичные послания о светлом будущем гораздо эффективнее побуждают людей к действию, чем апокалиптические картины. В какой-то мере это верно в отношении широкой публики, но богатые и влиятельные люди с большей вероятностью реагируют на кризис. Скорее всего, они пойдут на радикальные меры только в том случае, если испугаются или почувствуют, что им есть что терять.

Возможно, в этом и состоит главный урок Великого зловония: к радикальному долгосрочному планированию может подтолкнуть только кризис. Такой тип менталитета, когда ничто, кроме кризиса, не способно вывести из спячки, весьма далек от соборного – правильнее было бы назвать его «канализационным». Это хорошо понимают некоторые активисты, такие как Грета Тунберг. «Наш дом пылает, – сказала она в 2019 г. на Всемирном экономическом форуме в швейцарском Давосе. – Мне не нужна ваша надежда, я хочу, чтобы вы запаниковали… и начали действовать»[165]. Создание ощущения кризиса и чрезвычайной ситуации может стать наиболее эффективной мерой, препятствующей нашему гибельному сну, который ведет к цивилизационному краху.

Признание ключевой роли кризисов не означает, однако, что мы должны сидеть сложа руки и ждать катастрофы. Жизненно важно подготовиться к любому возможному экологическому или иному катаклизму, создав дорожную карту для долгосрочных системных изменений. Как выразился Милтон Фридман, несмотря на то что кризис предоставляет возможности для перемен, «когда он наступает, предпринимаемые действия зависят от имеющихся под рукой идей»[166]. Трагедия финансового кризиса 2008 г. заключалась в том, что не было готового альтернативного экономического видения. Он давал возможность полностью перестроить глобальную финансовую систему, и все же правительства в итоге предпочли спасти банки и поддержать устаревшие экономические структуры, которые и породили кризис. Это ошибка, которую не следует повторять, – альтернативные модели должны быть всегда наготове. Вот почему так важно внедрять ценности и практику долгосрочного мышления здесь и сейчас.

Поддержание насосов в рабочем состоянии

Без плана человечество лишается возможности маневра. Нам просто необходимо долгосрочное планирование, чтобы противостоять экологическим и технологическим вызовам нашего времени, а также решать проблемы социальной политики, такие как недостаток инвестиций в охрану психического здоровья. С одной стороны, у нас есть основания для уверенности в том, что мы способны на это: еще со времен Древнего Египта мы строим планы и реализуем проекты с горизонтами, простирающимися на десятилетия и даже столетия. С другой стороны, мы убедились, что планирование – это многоголовая гидра: оно может быть злонамеренным или идти не в том направлении, наносить огромный ущерб окружающей среде и процветать в условиях диктатуры или вообще не состояться в отсутствие разрушительного кризиса.

Подавляющая часть долгосрочных планов человечества на сегодняшний день обусловлена императивом экономического прогресса эпохи голоцена. Производимые нами бетон, пластик и токсины позволяют строить дороги и здания, создавать долговечную инфраструктуру современной цивилизации, но одновременно с этим душат планету. Вряд ли такое планирование поможет нам преодолеть испытания антропоцена. Возможно, мы и соответствуем идее Джона Рёскина о том, что строить надо так, будто строишь на века, но при этом наше созидание никак нельзя назвать «работой, за которую потомки будут нам благодарны».

Долгосрочное планирование – это то, что мы должны делать вместе, как общество. Так происходит в Нидерландах, где граждане последние 800 лет совместно управляют польдерами – мелиорированными низинными землями, защищенными дамбами. На эту уязвимую территорию, расположенную ниже уровня моря, приходится четверть площади страны. Ее необходимо постоянно осушать, откачивая воду, чтобы избежать затопления (именно для этого и были изначально созданы ветряки). Многие голландцы старшего поколения помнят наводнение 1953 г., которое унесло более 2000 жизней, а в школах рассказывают о наводнении 1287 г., случившемся в день святой Люсии, когда погибло не меньше 50 000 человек. Такие события, впечатанные в историческую память голландцев, делают абстрактный риск затопления реальным. Все понимают: кризис может разразиться в любой момент. В ответ на эту постоянную угрозу жители Нидерландов разработали сложную систему водных советов – местных демократических органов, которые уже на протяжении столетий управляют защитой польдеров от наводнений. Если дамбы прорвет, то тонуть придется всем вместе. В Нидерландах даже есть поговорка: «Умей договариваться с врагом, ведь он может оказаться тем, кто будет управлять насосом в твоем польдере»[167].

Все мы так или иначе управляем насосами друг для друга. Мы живем во взаимозависимом мире, и любые наши действия имеют последствия не только для соседей или людей в далеких странах, но и для будущих поколений. Подобно голландцам, мы должны научиться сообща управлять нашим планетарным домом, если надеемся избежать потопа и подарить ему большое будущее и процветание. Только тогда мы заслужим благодарность наших потомков.

7

Холистическое прогнозирование

Пути долгосрочного развития цивилизации

Первые профессиональные составители прогнозов, насколько известно, появились более 3000 лет назад в верховьях реки Нил. Это были древнеегипетские жрецы. Каждую весну они собирались в месте слияния трех основных притоков реки, чтобы предсказать силу ежегодного паводка, который орошал поля на тысячу километров вниз по течению. Если вода была прозрачной, это означало, что Белый Нил, истекающий из озера Виктория, преобладает в общем потоке и следует ожидать низкой воды и такого же урожая. Если вода была мутной, значит, поток определял Голубой Нил, который, как правило, обеспечивал идеальный объем воды, необходимый для обильного урожая. Если же в общем потоке преобладали зеленовато-коричневые воды реки Атбара, текущей с Эфиопского нагорья, нужно было готовиться к раннему и, возможно, катастрофическому наводнению, способному уничтожить посевы. Основываясь на предсказаниях жрецов, чиновники в сельскохозяйственных районах долины Нила могли планировать на месяцы вперед запасы зерна, оценивать налоговые поступления и доступные для расходования средства[168].

Никто не знает, насколько точны были выводы жрецов. Наверняка известно только то, что люди, предсказывающие будущее, – гадалки, оракулы, звездочеты, шаманы и просто пророки, – существовали во всех обществах и пытались заглянуть в грядущее с помощью движения звезд, комбинации цифр на брошенных костях, толкования снов или закономерностей в прошедших событиях. Сегодняшние предсказатели обращаются к науке и рационализму. Это прогнозисты, футурологи, исследователи тенденций и эксперты по предвидению всех мастей[169]. Хотя обычно они отрицают возможность предсказывать конкретные события подобно Нострадамусу или Дельфийскому оракулу и предпочитают говорить о сценариях и вероятностях, сама их роль осталась той же, что и раньше: укротить неопределенность и дать представление о том, какие перспективы могут нас ждать.

Эти современные провидцы, как правило, заглядывают вперед лишь на несколько месяцев, в лучшем случае – на несколько лет вперед, особенно в мире бизнеса. Корпоративное прогнозирование уделяет крайне мало внимания, если вообще заботится о будущих поколениях: когда нефтяная компания прогнозирует собственные показатели, ее интересует лишь цена акций, а вовсе не то, сколько человечество заплатит за ее деятельность. Тем не менее прогнозирование имеет несомненную ценность. Трудно представить, что долгосрочное мышление возможно без каких-либо прогнозов на будущее. Если не пытаться прогнозировать, то мы будем просто подпитывать реактивную культуру краткосрочности, нацеленную на уже происходящие в настоящем события. Нам нужно заранее подготовиться к этим событиям и понимать, что именно может появиться на горизонте, будь то лесные пожары в жаркий сезон, рост ультраправого популизма или медленное выгорание целой цивилизации.

В этой главе мы рассмотрим пятый из шести ключевых инструментов долгосрочного мышления, который я называю холистическим прогнозированием. Оно ориентировано на более отдаленные горизонты, чем традиционное прогнозирование, и оперирует десятилетиями и веками. Кроме того, оно намного шире по тематическому охвату и фокусируется на перспективах человечества и природы в глобальном масштабе, а не на узких институциональных и корпоративных интересах, которые обычно преобладают при прогнозировании. Речь идет не о предсказании ближайших событий, а о том, чтобы наметить карту потенциальных путей, по которым может пойти планетарная цивилизация в долгосрочной перспективе.

Рост сетевой неопределенности

Неопределенность будущего всегда была препятствием для долгосрочных прогнозов. Более того, чем долгосрочнее прогноз, тем шире диапазон возможных вариантов, что многократно увеличивает уровень неопределенности. Как любят выражаться футурологи, «конус неопределенности» постоянно расширяется[170].

Однако на рубеже тысячелетий мы перешли от конусообразной модели неопределенности будущего к сетевой: события и риски, с которыми мы сталкиваемся, становятся все более взаимозависимыми и глобальными, что повышает вероятность быстрого распространения и возникновения эффекта бабочки, делая даже ближайшее будущее практически нечитаемым. Вот перечень факторов, обусловливающих такую взаимосвязанную нелинейную структуру радикальной неопределенности, которые вызывают идеальный шторм[171]: ускорение темпов появления технологических инноваций; увеличение скорости передачи данных; геополитическая нестабильность, возникшая после окончания холодной войны; рост незащищенности рабочих мест; волатильность и взаимосвязанность финансовых рынков; угрозы со стороны искусственного интеллекта, биологического оружия, киберпреступности и генетически модифицированных патогенов.

Сегодня свидетельства сетевой неопределенности можно видеть повсюду. Сколько экономистов предвидели крах 2008 г. и его глобальные последствия, такие как движение Occupy? Сколько политологов предсказали Брексит или приход Трампа в Белый дом? И вряд ли эта неопределенность в ближайшее время уменьшится. Климатологи предупреждают о приближении переломных моментов, которые приведут к резкому разрушению шельфовых ледников и исчезновению целых биологических видов. Мы также стали свидетелями увеличения числа «черных лебедей» – событий, которые крайне трудно предсказать, но которые имеют большое значение, таких как теракт 11 сентября или взлет Google. Эксперты могут лишь задним числом утверждать, что знали о них[172].

Похоже, мы вступили в эпоху непостижимого будущего. Юваль Ной Харари пишет, что в 1020 г. было относительно легко предвидеть облик мира 1050 г., но в 2020 г. практически невозможно узнать, в каком мире мы будем жить в 2050 г., не говоря уже о более отдаленных временах[173].

Профессиональные прогнозисты по-прежнему создают впечатление, что способны пролить свет на будущее, однако есть убедительные доказательства того, что сама возможность точных прогнозов крайне ограничена. В известном 20-летнем исследовании политолога Филипа Тетлока приняли участие 284 эксперта в области прогнозирования – от сотрудников «мозговых центров» до аналитиков Всемирного банка. Их попросили сделать ряд относительно долгосрочных геополитических и экономических прогнозов – например, выйдет ли какое-нибудь государство из Евросоюза в течение 10 лет или каким будет размер дефицита бюджета США через десятилетие. Сопоставив 82 361 прогноз с реальными результатами, Тетлок пришел к выводу, что суждения экспертов были не только крайне неточны, но и работали в среднем даже хуже, чем простейшие эмпирические правила, такие как «всегда предсказывать отсутствие изменений» или «считать, что текущие темпы изменений сохранятся и в будущем». Более того, обнаружилась обратная зависимость между точностью предсказаний и уровнем известности, а также профессиональной квалификацией экспертов[174].

Напрашивается справедливый вывод, что долгосрочное прогнозирование – это гиблое дело. Почему бы тогда не принять неопределенность как факт, забыть о планах, а будущим заниматься тогда, когда оно наступит?

Однако в истории все же существуют закономерности. Надо только знать, где их искать.

Мудрость S-образной кривой

Люди – существа, которые постоянно ищут закономерности. Нам всегда хотелось раскрыть универсальные правила, лежащие в основе природы, начиная с закона Архимеда и заканчивая теорией эволюции и законами термодинамики. С тем же рвением мы стремимся найти закономерности общественного устройства. Аристотель, Полибий, Ибн Хальдун и Карл Маркс – каждый из них полагал, что нашел циклическую логику, определяющую подъемы и падения государств, империй, классов и экономических систем. В наши дни поиск закономерностей продолжается: Google и Facebook используют большие данные для открытия новых законов человеческого поведения, чтобы заставить нас чаще реагировать на рекламные объявления и выкладывать в сеть больше видео.

Но действительно ли такие закономерности существуют? Все, что мы знаем о сетевой неопределенности, должно вызвать здоровый скептицизм. Тем не менее я хочу выступить против скептиков и выделить одну важнейшую закономерность, которая неоднократно проявлялась в человеческих обществах в прошлом и почти наверняка будет проявляться впредь. На самом деле она настолько неотъемлема от философии долгосрочного мышления, что всякому, кто стремится стать хорошим предком, следовало бы усвоить ее накрепко.

Это общеизвестная S-образная кривая, которую называют также сигмоидой (см. рис. далее). Она не скажет вам, кто победит на следующих президентских выборах, когда обвалится фондовый рынок и будем ли мы колонизировать Марс. Послание, которое содержит в себе S-образная кривая, куда проще, но в то же время и глубже: ничто не растет вечно. Классический вариант кривой начинается с подъема, который, достигнув первой точки перегиба, начинает замедляться, выходит на ровное плато периода зрелости, а затем, достигнув второй точки перегиба, идет на спад. Более экстремальный вариант кривой соответствует резкому восходящему тренду, который, достигнув пика, переходит в не менее резкий обвал.

S-образные кривые можно найти в любых процессах живой природы – от развития муравьиной колонии и распространения раковых клеток до роста деревьев и ног у ваших детей. Подобные модели в равной степени характерны и для социальных систем. Империи и экономики, диктатуры и демократии, общественные движения и модные тренды – все это существует в логике S-образной кривой: рост, пик, спад.

За последние полвека роль сигмоиды была признана социальными и прикладными науками. Для эксперта по организационному поведению Чарльза Хэнди S-образная кривая является базовым графиком развития предприятий, социальных институтов и политических систем – «всего человеческого»[175]. Аналитик Пол Саффо советует «искать S-образную кривую», поскольку развитие новых технологий – от персональных роботов до беспилотных автомобилей – следует именно по такой траектории[176]. Ученые уже использовали сигмоиду для описания подъема и упадка древних цивилизаций, таких как Римская империя, а также для прогнозирования будущих изменений, например снижения роли Соединенных Штатов как глобальной сверхдержавы[177]. Авторы доклада под названием «Пределы роста», подготовленного в 1972 г. для Римского клуба, поместили S-кривую в основу проведенного анализа[178]. Относительно недавно экономист Кейт Рауорт показала: господствующая экономическая теория предполагает, что рост ВВП следует «экспоненциальной кривой, висящей в воздухе», тогда как в реальности он, вероятнее всего, выровняется и примет форму S-образной кривой[179]. Эксперт по энергетике Уго Барди вдохновился наблюдением римского философа Сенеки относительно того, что «рост идет медленно, а крах стремителен», и создал математическую модель, назвав ее «обрыв Сенеки». Согласно этой модели крупные структуры, такие как финансовые системы или популяции животных, в своем развитии следуют асимметричной S-образной кривой, постепенно достигая пика, а затем резко разрушаясь[180].

Среди тех, кто понимал универсальную роль сигмоиды, был и Джонас Солк, который называл ее важнейшим «мировоззренческим инструментом» века перемен[181]. В начале 1980-х гг. Солк понял, что долгосрочная тенденция роста населения на планете будет повторять контуры S-образной кривой. На протяжении большей части последних 8000 лет численность нашей популяции оставалась ниже миллиарда человек, но после демографического взрыва, произошедшего в районе 1800 г., кривая резко пошла вверх, а сейчас ее рост начал замедляться и, скорее всего, стабилизируется к концу XXI в., когда население земного шара достигнет 10–11 млрд человек. (Последние прогнозы ООН подтверждают такой сценарий.) Солк разделил эту S-образную кривую на две части в ее первой точке перегиба, поскольку полагал, что обществу потребуется радикальная трансформация характера функционирования из состояния, в котором оно находилось в эпоху А на этапе первоначального подъема, в состояние, в котором оно должно находиться в эпоху Б, когда рост замедляется и стабилизируется (см. рис. далее)[182].

В эпоху А ограничения на использование ресурсов и доступную энергию были незначительными. Этот период характеризовался высоким уровнем материального потребления, индивидуалистической культурой и преобладанием краткосрочного мышления. Но с приближением нашей численности к 10 млрд, как считал Солк, общество должно перейти в эпоху Б, где мы сможем выжить только в том случае, если примем новый набор ценностей и создадим институты, основанные на устойчивом использовании ресурсов, понимании ограничений, более высоком уровне социального сотрудничества и долгосрочном мышлении. Он был уверен, что стать хорошими предками мы сможем, лишь признав свое приближение к вершине сигмоиды и приняв образ мышления, характерный для эпохи Б, взамен устаревших взглядов и практики эпохи А. Если мы не сможем совершить этот переход, человеческая цивилизация окажется на грани катастрофы[183].

Используя S-образную кривую в качестве мировоззренческого инструмента, мы бросаем вызов базовой предпосылке господствующей сегодня культуры Просвещения, исходящей из того, что рост и прогресс будут продолжаться бесконечно. Это предположение лежит в основе мирового бестселлера психолога Стивена Пинкера «Просвещение продолжается»[184]. В этой книге представлены 75 графиков, демонстрирующих колоссальный прогресс человечества за последние 200 лет по таким критериям, как увеличение продолжительности жизни, улучшение здоровья населения, падение уровня преступности и насилия, снижение уровня бедности, доступность образования и даже защита окружающей среды. Хотя рассуждения Пинкера о характере предшествующего сегодняшнему дню прогресса не лишены смысла (при том что многие оспаривают его утверждения в отношении экологии), когда он заводит речь о будущем, его доводы становятся очень шаткими[185]. Пинкер откровенно оптимистичен и считает, что «холодные, неопровержимые факты» указывают на якобы очевидную истину: «то, что уже произошло, будет происходить и впредь». Другими словами, кривая прогресса должна расти все выше и выше. Он пренебрежительно относится к «романтичному движению зеленых» и всем прочим, кто обеспокоен изменениями климата, потерей биоразнообразия, имущественным неравенством и технологическими рисками, которые несет, например, биологическое оружие, зато преисполнен веры в чудеса геоинженерии и экономического роста, которые решат все наши проблемы. Он даже цитирует историка XIX в. Томаса Маколея, чтобы подкрепить свою квазирелигиозную веру в бесконечный прогресс: «На основе какого принципа, если мы не видим позади ничего, кроме улучшений, нам стоит ожидать впереди только ухудшения?»[186] Аргументы Пинкера обусловлены линейным мышлением в самом крайнем его проявлении – намеренным нежеланием видеть неопровержимые доказательства, которые предоставляет нам модель S-образной кривой, поскольку они бросают вызов рационализму Просвещения. Пинкер подобен ребенку, который искренне верит в возможность надувать воздушный шар бесконечно, не подозревая, что в какой-то момент тот непременно лопнет.

«Предсказывать непросто, особенно грядущее», – гласит старая датская пословица[187]. Если предсказание конкретных событий по большей части относится к области псевдонауки, то сигмоида дает нам твердую почву в виде модели роста и упадка, который проявляется в человеческом обществе сплошь и рядом (хотя, конечно, не везде, да и кривая не всегда идеально ровная). Нужно просто подождать, и то, что на первый взгляд кажется восходящей J-образной кривой, рано или поздно превратится в S-образную кривую, независимо от того, идет речь о долгосрочном экономическом росте, технологических инновациях, изменении численности населения, расширении городов или каком-то другом явлении. S-образная кривая сама по себе не может сказать о том, когда начнется замедление роста или упадок, но она ясно дает понять, что и то и другое наверняка произойдет. И это помогает более мудро планировать будущее, поскольку становится очевидным, что нам потребуются навыки адаптации, устойчивость и переосмысление многих вещей.

В то же время сигмоида побуждает к рассмотрению альтернативных путей развития. Существуют ли способы постепенного достижения и продления фазы зрелости в противовес стремительному взлету и такому же падению? Можем ли мы замедлить темпы спада, когда он уже начался? И есть ли вообще шанс перескочить с неустойчивого пути развития на другую кривую? В этом смысле S-образная кривая служит стимулом для пересмотра того, как организованы наша экономика, общество и повседневная жизнь, а также базовых ценностей и убеждений. Перед глобальной цивилизацией открыто множество путей, и, если мы хотим понять, каких именно, нам понадобится еще один инструмент мышления, который должен быть в арсенале у каждого хорошего предка, – сценарное планирование.

Краткая история сценарного планирования

В 1948 г. молодой физик по имени Герман Кан был принят на работу в корпорацию RAND, новый исследовательский институт, созданный при финансовой поддержке ВВС США. RAND эффективно действовал как аналитический центр государственной оборонной политики, разрабатывая военную стратегию развертывающейся холодной войны[188]. Вскоре он стал настоящим инкубатором инновационных методов долгосрочного прогнозирования с использованием новейших достижений теории игр, кибернетики и вычислительной техники, и Кан был одним из ярчайших представителей этого научного сообщества.

В 1950-х гг. Кан начал разрабатывать метод, получивший известность как сценарное планирование. Он понял простую вещь: вместо того, чтобы пытаться предсказать конкретные события в будущем, намного полезнее набросать вероятные сценарии развития текущей ситуации. Это соображение легло в основу его неоднозначной книги 1960 г. «О термоядерной войне», в которой рассматривались возможные сценарии последствий ядерной войны с Советским Союзом. Согласно некоторым из них, такая война должна была привести к гибели десятков миллионов американцев, появлению поколений детей с врожденными дефектами и сделать часть планеты непригодной для жизни на тысячелетия. Другие сценарии предполагали разрушение лишь нескольких крупных городов, статистически незначительные последствия лучевой болезни и уверенное восстановление экономики США в течение нескольких десятилетий или даже быстрее.

Хотя книга Кана представляла собой впечатляющий пример долгосрочного мышления, освещая возможные разрушительные последствия ядерной войны, она ни в коей мере не являлась аргументом против нажатия на «красную кнопку». Кан считал, что такая война возможна и, более того, что ее можно выиграть. В пресловутой таблице (см. ниже) под названием «Трагические, но возможные послевоенные состояния» он привел число погибших граждан США при разных сценариях и время, необходимое для восстановления экономики страны. Леденящий душу вывод Кана заключался в том, что потеря 20 млн жизней – вполне приемлемая для США цена победы в ядерном конфликте. Несмотря на пережитую трагедию, большинство оставшихся в живых, по мнению Кана, смогли бы вести «нормальную и счастливую жизнь» и не страдали бы настолько, чтобы «завидовать мертвым»[189]. Другими словами, ради победы над русскими стоило пожертвовать 10 % тогдашнего населения США. Растущее антиядерное движение быстро окрестило эту книгу «моральным трактатом в защиту массовых убийств». Неудивительно, что Стэнли Кубрик в своем антивоенном сатирическом фильме 1964 г. «Доктор Стрейнджлав, или Как я научился не волноваться и полюбил атомную бомбу» использовал Кана в качестве одного из прототипов безумного ученого, которого сыграл Питер Селлерс. Говорят, что Кан потребовал у режиссера гонорар за использование в фильме цитат из его книги[190].

Возможные сценарии для США в случае советско-американского ядерного конфликта из книги Германа Кана «О термоядерной войне»[191]

Однако сценарное планирование получило широкое распространение только после того, как его успешно применил Пьер Вак, глава отдела планирования нефтяной компании Royal Dutch Shell. В начале 1970-х гг. Вак усовершенствовал подход Кана, превратив его в цельную методологию. Цель, по его словам, заключалась не в том, чтобы сделать «правильный прогноз», поскольку это невыполнимая задача во все более неопределенном мире, а в том, чтобы «принять неопределенность, попытаться понять ее и сделать частью наших рассуждений»[192]. Не существует одного-единственного будущего, которое ждет своего часа. Будущее – это множество возможных вариантов. Вак начал с определения трех-четырех таких вариантов, из которых как минимум один был консервативным, а другие представляли собой маловероятные, но впечатляющие альтернативы. Затем он разработал подробные сюжетные линии, по которым мог развиваться каждый из них. Основная цель метода состояла в том, чтобы обеспечить готовность организации к этим многочисленным сценариям, например, путем разработки способов преодоления различных последствий. Сценарное планирование помогало избежать «ошибки экстраполяции», когда в основе прогноза лежит предположение, что будущее является линейным продолжением прошлых тенденций.

Вак прославился среди корпоративных стратегов, когда в 1973 г. благодаря сценарному планированию смог предсказать попытку стран ОПЕК ограничить поставки и спровоцировать резкий рост цен на нефть, которые к тому моменту держались примерно на одном уровне уже несколько десятилетий[193].

Вскоре после этого сценарное планирование завоевало деловой мир. К 1977 г. его использовали уже 20 % компаний США из списка Fortune 1000, а к 1981 г. этот показатель вырос почти до 50 %[194]. Постепенно метод вышел за пределы корпоративной сферы и начал применяться демографами, государственными ведомствами, активистами экологических кампаний и неправительственными организациями, занимающимися вопросами развития. Тем не менее к нему по-прежнему прибегали в основном как к бизнес-инструменту, позволяющему компаниям получать конкурентное преимущество за счет выявления рыночных тенденций, коммерческих возможностей и снижения финансовых рисков[195].

Ситуация начала меняться на рубеже тысячелетий в связи с развитием климатологии, которая вывела нашу неистребимую одержимость предсказывать погоду на завтра на новый уровень. После проведения саммита «Планета Земля» в Рио-де-Жанейро в 1992 г. и подписания Киотского протокола в 1997 г. тысячи исследователей начали делать климатические прогнозы на 50 и 100 лет вперед, зачастую используя в своем анализе инструменты сценарного планирования. Вероятные результаты различных сценариев глобального потепления начали захватывать общественное сознание. Какие части Флориды или Бангладеш окажутся под водой, если к 2100 г. средние температуры повысятся на 2, 3 или 6 градусов? Как возможные уровни закисления океана повлияют на глобальное снабжение продовольствием к 2050 г.? Как потенциально ключевые события, начиная от таяния ледяного щита Гренландии или сибирской вечной мерзлоты до массового вымирания тропических лесов Амазонки, могут усиливать друг друга? Доклады Межправительственной группы экспертов по изменению климата помогли переосмыслить значение термина «долгосрочная перспектива» применительно к обществу, выведя его далеко за пределы 5–10-летнего горизонта корпоративного мышления. Сценарии и прогнозы на 2030–2040 гг. теперь считаются краткосрочными, а сценарии на 2080–2100 гг. – долгосрочными. Некоторые пошли еще дальше и стали давать прогнозы повышения уровня Мирового океана и углекислого газа в атмосфере до 2500 г.[196]

По сути, поколение ученых-климатологов и исследователей экологических рисков вырвало сценарное планирование и другие методы прогнозирования из тисков рынка, одновременно с этим расширив общественное сознание до новых горизонтов.

Раздвигая временны́е рамки, в которых было принято размышлять о будущем планеты, они также открыли ментальное пространство для созерцания долгосрочных путей развития человечества. Судьба глобальной цивилизации стала популярной темой фильмов, романов и научных трудов. Сможем ли мы пережить песчаные бури и снежные бураны, когда грянет экологический кризис? Справимся ли с бесчисленными технологическими угрозами, появляющимися прямо сейчас? Или мы обречены на социальный коллапс, а возможно, и на вымирание? Вооружившись двумя инструментами – S-образной кривой и сценарным планированием, – мы попробуем ответить на эти вопросы.

Три пути развития цивилизации

Понимание вероятных траекторий, по которым человечество будет двигаться дальше, занимает центральное место в искусстве долгосрочного мышления. Предположения, которые мы делаем в отношении прогресса или упадка цивилизации, влияют на наши планы, перемещения, выбор карьеры и даже на решение о том, стоит ли заводить детей. Картина потенциальных путей развития на далекую перспективу – это необходимая основа для формирования коллективных и индивидуальных представлений о будущем. С чего же начать размышления о возможных путях гигантской и очень сложной системы, какой является наша глобальная цивилизация?

Имеет смысл начать с того, что мы знаем о судьбах прошлых цивилизаций. Главный вывод, который можно сделать на основе истории, заключается в том, что цивилизации, как правило, развиваются в соответствии с логикой S-образной кривой: рождаются, расцветают и умирают. По словам Люка Кемпа, исследователя рисков из Кембриджского университета, «упадок является нормальным явлением для цивилизаций, независимо от их размера и технологического уровня». Его точка зрения основана на результатах исследования 87 древних цивилизаций за период более 3000 лет. Кемп определяет цивилизацию как общество с сельским хозяйством, многочисленными городами, устойчивой политической структурой и военным господством в своем географическом регионе, а упадок – как фазу быстрой потери населения, идентичности и сложности социально-экономического устройства. Рассмотрев примеры цивилизаций от Финикии и китайской династии Шан до Римской империи и ольмеков, он пришел к выводу, что средняя продолжительность жизни древней цивилизации составляла всего 336 лет (см. рис. ниже)[197].

Почему же рушатся цивилизации? Этому вопросу посвящен огромный массив научной литературы. Возьмем классический пример – шумерскую цивилизацию, возникшую на территории нынешнего Южного Ирака около 3000 г. до н. э., которая могла похвастаться сложными ирригационными системами и впечатляющими городами, такими как Ур и Урук. К 2000 г. до н. э. она практически исчезла. Почему? Основной причиной считается то, что переброска огромных объемов воды на засушливые земли привела к массированному засолению почвы. Найденные археологами записи показывают, что после долгого периода изобилия урожайность пшеницы, а затем и ячменя начала резко падать из-за засоления почвы, но династические правители не обращали на это внимания. Они продолжали расширять каналы, особенно в период Аккадской империи, интенсифицировать сельскохозяйственное производство и запускать помпезные строительные проекты, купаясь в роскоши и славе. Но это требовало колоссальных ресурсов, заметно превышающих возможности местной экосистемы. В конце концов, подобно городу Копан в государстве майя и многим другим, цивилизация шумеров рухнула, уничтожив естественную среду, которая лежала в основе ее прогресса[198].

Хотя в основном цивилизации распадаются из-за разрушения окружающей среды, это не единственная причина. Например, история той же шумерской цивилизации говорит о том, что свою роль в этом процессе играют власть элит и социальное неравенство. Когда правящие элиты ограждают себя от проблем, которые сами и создают, эти проблемы начинают множиться и в итоге настигают их, будь то в форме экономического краха или социальных волнений. Ряд ученых, например Джозеф Тейнтер, утверждают, что цивилизации в конечном счете рассыпаются под тяжестью собственного устройства, которое становится слишком сложным. Взять хотя бы Римскую империю, где управление и контроль над гигантскими территориями стали настолько дорогими, забюрократизированными и требующими непомерной военной силы, что в какой-то момент империя не смогла поддерживать себя. Другие исследователи указывают на то, что цивилизации гибнут от серьезных климатических изменений, таких как продолжительная засуха. Третьи говорят о внешних факторах, как в случае испанского завоевания Центральной и Южной Америки, принесшего в Империю ацтеков смерть от насилия и эпидемий. Есть также спорные случаи, например цивилизация острова Пасхи: что стало причиной ее гибели – экологическая катастрофа из-за вырубки лесов, как утверждает Джаред Даймонд, нашествие крыс или европейцы, прибывшие на остров в XVIII в.?[199]

Вероятно, пройдет еще какое-то время, прежде чем появится полноценная теория цивилизационного коллапса. Между тем животрепещущий вопрос «Не движемся ли мы к нему сами?» становится все более острым. Число свидетельств надвигающегося крушения современной высоко взаимозависимой глобализированной цивилизации, которую можно проследить с момента подъема европейского капитализма в XVI в., растет с каждым днем[200]. Среди них – таяние ледяных шапок, опустошительные лесные пожары, исчезновение видов, нехватка воды. Точное время коллапса определить невозможно, но все говорит о том, что прямо сейчас мы пересекаем критическую черту стабильности земной системы и вступаем в новый этап, который климатологи Уилл Штеффен и Йохан Рокстрем называют эпохой «тепличной Земли»[201]. В то же время эксперты по экзистенциальным рискам предупреждают, что угрозы, исходящие от таких технологий, как искусственный интеллект и синтетическая биология, становятся все более масштабными и могут привести к массовой гибели людей уже в этом столетии[202]. Однако, несмотря на все доказательства, мы упорно продолжаем пребывать в состоянии отрицания. Мы знаем, что Римская империя канула в Лету, но отказываемся думать, а уж тем более признавать, что нас может постичь та же участь.

Однако то, что все цивилизации в конце концов умирают, не означает, что мы не можем на это повлиять. Человеческая история – не линейный сюжет, а непредсказуемая драма, траекторию которой определяют действующие лица, идеи и события. Давайте рассмотрим три возможных пути, по которым может пойти наша цивилизация: упадок, реформы и трансформация. Каждый из них повторяет знакомые очертания S-образной кривой, а вместе они составляют набор вероятных сценариев будущего. Этот набор не является исчерпывающим, однако эксперты в области изучения глобальных рисков считают представленные траектории наиболее вероятными[203].

Первый путь, по которому мы можем пойти, – это упадок. Чтобы встать на него, нужно просто продолжать жить как ни в чем не бывало и по-прежнему преследовать цели материального прогресса. Довольно скоро мы достигнем точки общественного коллапса, поскольку не сможем ответить на бушующие экологический и технологический кризисы и, не справившись с ситуацией в переломные моменты, подтолкнем цивилизацию к обрыву. Упадок может принимать разные формы: нас могут ожидать темные века, сопровождающиеся социальным хаосом, массовым голодом и институциональным коллапсом (об этом мы поговорим в следующей главе), или же общество может прийти к такому состоянию, которое аналитик глобальных сценариев Пол Раскин называет «мир-крепость», где богатые уходят в закрытые анклавы, оставляя обнищавшее большинство страдать за воротами (вспомните, например, фильм «Голодные игры»).

Второй и наиболее вероятный путь, когда мы реагируем на глобальные кризисы, но неадекватно и фрагментарно, делая кривую лишь более покатой, – это реформы. В этом случае нам удастся сохранить существующее направление развития цивилизации со всеми его проблемами и неравенством в течение десятилетий или даже дольше, но в конечном счете мы достигнем точки перегиба и помчимся с горки вниз, хотя, возможно, и менее крутой, чем в сценарии упадка. Какое-то время будет казаться, что ситуация относительно стабильна, но в действительности это просто продление жизни старой системы и оттягивание неизбежной гибели.

Именно по такому пути в настоящее время идет большинство правительств, особенно в странах Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР). В ответ на климатический кризис они выдвигают реформистские идеи вроде стратегии зеленого роста и переосмысления капитализма или слепо верят в то, что технологические решения уже не за горами. Эти правительства деловито устанавливают неадекватные цели по сокращению выбросов углерода и ведут международные переговоры, результатом которых становятся слабые компромиссные решения, лишенные механизмов реализации. Одни проводят более масштабные реформы, другие – менее масштабные, но всех объединяет нежелание вносить в экономические и политические системы серьезные изменения, которые позволили бы адаптироваться к новой реальности. В сегодняшнем виде это путь, при котором глобальное потепление менее 2 ℃ рассматривается как достижение, хотя исследования показывают, что повышение средней температуры Земли более чем на 1,5 ℃ обернется гибелью 150 млн человек только от загрязнения воздуха. Как отмечает Дэвид Уоллес-Уэллс, «такие большие цифры воспринимаются с трудом, но 150 млн – это 25 Холокостов»[204].

Третий путь, путь трансформации, – это радикальное изменение базовых ценностей и институтов общества. Как показывает диаграмма, зародыши этого возможного будущего уже есть в настоящем – вопрос в том, сможем ли мы перескочить на новую кривую и поддержать ее подъем, на котором произойдет замена старой системы. Это требует активного использования исторических данных для достижения желаемых результатов, в отличие от сценарного планирования, которое обычно предполагает адаптацию к формирующимся вариантам будущего вместо стремления создать это будущее. Такой упреждающий подход иногда называют методом обратного прогнозирования: определите, какое будущее вы хотите, а затем проработайте шаги, необходимые для его достижения.

Существуют разные точки зрения на трансформацию. Некоторые считают, что это сугубо технологический путь, при котором прорывные открытия в сфере высоких технологий изменят направление развития цивилизации – например, позволят человечеству завоевывать космос и колонизировать другие миры, тем самым обеспечивая долгую жизнь нашему виду. Пол Раскин называет трансформацию «новой парадигмой», в рамках которой возникнет глобальное гражданское движение и, как следствие, новая система управления планетарного уровня для преодоления экологического кризиса. В своей книге, как бы взирая из 2084 г., он пишет, что в 2048 г. после бурного периода «всеобщего чрезвычайного положения» 2023–2028 гг. будет основано Содружество Земли[205]. Книга, которую вы читаете прямо сейчас, тоже предлагает путь трансформации, который я называю цивилизацией долгого настоящего. Цель этого пути состоит в создании условий для процветания на Земле грядущих поколений через глубокое укоренение этики долгосрочного мышления. В таком мире старые институты представительной демократии и экономики, зависящей исключительно от роста, утратят доминирующее положение и будут заменены новыми политическими, экономическими и культурными формами, которые мы рассмотрим далее в части III книги.

На траекторию, по которой пойдет цивилизация, будут влиять сдвиги: прорывные инновации или иные события, позволяющие перескочить с одной кривой на другую (на диаграмме обозначены сплошной линией). Это могут быть и новые технологии, такие как блокчейн, и стихийные бедствия, например мощное землетрясение, и возникновение новых политических движений. Недавние климатические забастовки учащихся по всему миру являются ярким примером подобного сдвига. Вполне возможно, что этими повстанцами времени, отстаивающими межпоколенческую справедливость, воспользуется в своих целях существующая система власти: политики начнут приглашать представителей молодежного протеста на публичные трибуны, но поддерживать их требования будут лишь на словах. В этом случае мы получим все тот же путь реформ, который лишь отодвигает наступление упадка. Тем не менее забастовки могут быть использованы сторонниками трансформации в целях создания новых радикальных движений за перемены, как это уже делают бастующие против изменения климата и активисты Extinction Rebellion.

В ближайшие десятилетия все три пути, скорее всего, будут сосуществовать, переплетаясь друг с другом. Наряду с городами и организациями, вовлеченными в трансформацию, мы увидим государства, идущие по пути реформ, и сообщества, переживающие упадок. Мы стоим перед выбором цивилизационного пути, по которому пойдем дальше, и этот выбор мы должны сделать как личности, как члены сообществ, как профессионалы и как граждане. Чем дольше мы откладываем вступление на путь трансформации, тем больше страданий придется пережить человечеству, поскольку наши общества неумолимо соскальзывают вниз по S-образной кривой. Хороший предок должен распознавать гибнущую систему и вместо того, чтобы пытаться передать свою неблагополучную цивилизацию следующему поколению, принять участие в историческом акте закладки в почву семян новой цивилизации, которая сможет вырасти на месте прежней и обеспечить благоприятные условия для жизни в далеком будущем.

Мечты о психоистории

В классическом научно-фантастическом романе Айзека Азимова «Основание», написанном в 1951 г., блестящий статистик по имени Хари Селдон изобретает новую науку и называет ее «психоистория». Анализируя огромные массивы данных, Селдон обнаруживает универсальный метод предсказания будущего галактической цивилизации – от войн до подъема и гибели империй. Используя полученные знания, Селдон понимает, что Галактическая империя, которая правит миллионами миров, переживает упадок, после чего наступит период варварства, который продлится около 30 000 лет, прежде чем новая империя сможет подняться из руин. И хотя уже слишком поздно, чтобы остановить наступление темных веков, при мудром планировании их продолжительность вполне можно сократить до 1000 лет. Зная об этом, Селдон основывает на противоположных концах галактики две новые колонии, названные им «основаниями», которые должны послужить зародышами новой галактической цивилизации.

Психоистория – миф, но это совсем не означает, что будущее человечества покрыто абсолютно непроницаемым мраком. Холистическое прогнозирование помогает выявить повторяющиеся S-образные кривые, которые идут вверх, а потом вниз, отражая природные циклы жизни и смерти. Утверждение, что мы ничего не знаем о будущем, часто становится оправданием апатии и даже главным аргументом идеологии бездействия. Наше видение вероятных контуров грядущего базируется на тысячах научных исследований планетарных и живых систем. Последствия чрезвычайной экологической ситуации уже проявляются в виде засух, экстремальных погодных явлений, растущей нехватки продовольствия и воды у миллионов людей. Последнее особенно касается бедных и маргинализированных сообществ, причем как на богатом Севере, так и на глобальном Юге. Именно они принимают на себя первый удар и страдают больше других. Будущее уже здесь.

В процессе работы над этой книгой, в самые тяжелые моменты, когда казалось, что уже слишком поздно пытаться предотвратить крах нашей недальновидной цивилизации, я вспоминал сюжет Азимова. Он вселяет надежду на то, что мы еще можем вступить на путь трансформации, что на месте близорукой и саморазрушающейся цивилизации еще может возникнуть иная, перекликающаяся с долгосрочным мышлением эпохи Б Джонаса Солка. Мы должны найти способы создать собственные «основания», но только не на дальних рубежах галактики, а прямо здесь, среди суеты нашего общества.

8

Трансцендентная цель

Путеводная звезда человечества

Одно из величайших открытий в философии за последние 2000 лет заключается в осознании того, что люди преуспевают, когда стремятся к значимым целям, придающим жизни смысл и указывающим направление. Аристотель был убежден, что у каждого «в жизни должна быть цель… поскольку неупорядоченность жизни в отсутствие намеченной цели есть признак большого безрассудства». Немецкий философ Фридрих Ницше говорил: «Тот, кто знает, зачем живет, может вынести все что угодно». Виктор Франкл, основатель экзистенциальной психотерапии, выживший в Освенциме, считал, что мы обретаем смысл, посвящая себя «конкретному заданию» – проекту или идеалу, который выходит за рамки наших эгоистических интересов[206].

Древние греки называли высшую цель или предназначение телосом. Это то, что служит компасом для наших мыслей и действий, помогая сделать выбор в море возможностей. Телосы могут быть очень разными, как и личности их носителей: поиск лекарства от рака, соблюдение религиозных принципов, забота о больном родителе, намерение стать концертирующим пианистом и прочее. Астроном Карл Саган утверждал, что всякое общество также должно определить для себя телос, которым оно будет руководствоваться, – то, что он называл «долгосрочной целью и священным проектом»[207].

Постановка человечеством такой трансцендентной цели и стремление достичь ее является наиболее фундаментальной из всех шести стратегий долгосрочного мышления, поскольку задает ориентир для наших действий в настоящем. Это особенно важно, учитывая, что долгосрочное мышление может быть использовано для удовлетворения своекорыстных амбиций, таких как создание политических династий, накопление безграничного богатства или сохранение власти и привилегий[208]. Пожалуй, нет ничего важнее ответа на вопрос «Долгосрочное мышление: с какой целью?».

В этой главе мы рассмотрим пять потенциальных трансцендентных целей человечества, которые сегодня находятся в фокусе общественных дебатов о нашем коллективном будущем (см. рис. выше). Поразительно, насколько они различаются: каждая основана на особом видении мира, к которому мы могли бы стремиться, – от высокотехнологичного до глубоко экологичного. Все эти цели создают сильную мотивацию и имеют преданных сторонников, которые верят, что именно их трансцендентная цель является наилучшей для обеспечения благополучия человечества в долгосрочной перспективе. Хотя все цели выглядят довольно убедительно, стоит внимательно изучить каждую, чтобы понять, является ли она лишь дальновидной и вдохновляющей или помимо этого делает нас хорошими предками. Какие из этих целей способны защитить интересы будущих поколений?

Вечный прогресс: удержание S-образной кривой в состоянии роста

Материальный прогресс уже более двух веков является доминирующей долгосрочной целью западных обществ и постепенно захватывает остальной мир. Эта цель, унаследованная от эпохи Просвещения, предполагает непрерывное экономическое развитие и модернизацию, повышающие качество нашей повседневной жизни. Можно представить себе этот глобальный телос в виде кривой экономического роста, неуклонно ползущей вверх. Вряд ли стоит сомневаться в том, что материальный прогресс приносит реальную пользу значительной части человечества. Начиная с XVIII в. он принес нам увеличение продолжительности жизни, систему общественного здравоохранения, сокращение бедности, всеобщее образование, скоростной транспорт и множество разнообразных потребительских благ – от кондиционеров до мобильных телефонов. Как выразился Стивен Пинкер, «Просвещение сработало», и прогресс был одним из его главных идеалов[209]. Однако триумфальное шествие прогресса нарушает присущее ему краткосрочное мышление, которое вступает в противоречие с его долгосрочными амбициями.

История прогресса человеческого общества началась 50 000 лет назад, в период верхнего палеолита, когда были изобретены новые технологии и приемы охоты. С помощью более острого оружия и хитрых стратегий наши предки в каменном веке вместо одного бизона или мамонта научились убивать сразу десятки животных, заманивая их в ловушки, которые устраивали в замкнутых долинах, или загоняя на обрывы, откуда те падали и разбивались. Такой подход хорош для того, чтобы срочно организовать одну-единственную пирушку, но если вы планируете регулярно повторять ее в течение следующих 100 сезонов, то подобная тактика уже не кажется удачной. Современные охотники-собиратели, такие как бушмены народа сан в пустыне Калахари или эскимосы, научились жить в гармонии с окружающей средой, чего нельзя сказать о народах доисторических, волны миграций которых, прокатываясь по континентам, часто приводили к массовому истреблению и вымиранию видов. Археологи обнаружили настоящие промышленные бойни, в том числе останки тысяч мамонтов на месте одной из них и кости более 100 000 лошадей – на месте другой[210]. Такие представители мегафауны, как шерстистые носороги и слоны с прямыми бивнями, исчезли на территории Европы очень быстро. (В Лондоне под Трафальгарской площадью во время проведения земляных работ были обнаружены кости слонов, гиппопотамов и даже пещерного льва.) В Австралии были истреблены гигантские вомбаты и гигантские короткомордые кенгуру, а в Северной Америке – гигантские бизоны и бобры размером с медведя. Хотя к исчезновению отдельных видов могли привести и климатические изменения, основной причиной на сегодня считается человек, совершивший экологический блицкриг. Как отмечает историк Рональд Райт, «смрад вымирания следует за Homo sapiens по всему миру». Палеонтолог Тим Флэннери высказывается на этот счет еще более резко, называя наш ненасытный вид «пожирателями будущего»[211].

Развитие промышленного капитализма в XVIII в. усилило стремление к прогрессу[212]. Промышленная революция и урбанизация уничтожили остатки феодализма, создав пролетариат, который трудился на фабриках и в шахтах. Со временем преимущества новой системы стали ощутимы: несмотря на углубляющееся имущественное неравенство, миллионы людей смогли вырваться из нищеты. Однако издержки такой системы были слишком велики, поскольку она приводилась в действие сжиганием ископаемого топлива, лежавшего в земле миллионы лет. Погоня за материальным прогрессом породила энергетику, которая истощает ресурсы, дестабилизирует климат и наносит неисчислимый ущерб природным системам жизнеобеспечения. «Силы, высвобожденные промышленной революцией, – заключает историк экономики Тони Ригли, – доказали свою способность и даровать блага, не имеющие аналогов в прошлом, и причинять вред в масштабах, невиданных ранее»[213].

Во второй половине XX в. к промышленному капитализму присоединился капитализм потребительский, который фокусируется не столько на эксплуатации труда, сколько на производстве желаний, заставляя людей покупать вещи без необходимости – от вторых автомобилей до металлических колец для салфеток. Это способствовало формированию потребительской культуры мгновенного удовлетворения, которая резонирует с зефирным мышлением и которую можно наблюдать во всем, начиная с роста индустрии быстрого питания и заканчивая ожиданием доставки онлайн-покупок в течение дня. Потребительский капитализм также демонстрирует безрассудное отношение к долгосрочным последствиям своих действий: пока компании достигают краткосрочных финансовых целей, не имеет значения, загрязняют ли они при этом воздух, уничтожают ландшафт, отравляют реки, создают никотиновую и сахарную зависимости или заставляют домохозяйства влезать в долги на годы.

Такая ориентированная на потребителя версия прогресса подпитывается стремлением к бесконечному росту ВВП. Как утверждает экономист Тим Джексон, «стремление к экономическому росту было самой распространенной целью политики во всем мире в течение последних 70 лет»[214]. Правительства всех стран независимо от их политического спектра с одержимостью поддерживают кривую роста, загоняя ее все выше и выше, квартал за кварталом, невзирая на социальные и экологические издержки, словно это единственный показатель прогресса, имеющий значение.

Широко распространенная вера в то, что прогресс – это и есть цель человечества, вполне понятна. По сравнению с ужасающей нищетой Средневековья материальные блага, которые он принес за последние 200 лет, являются выдающимся достижением. Но сегодня уже невозможно игнорировать сопутствующий прогрессу ущерб. Ученые, изучающие земные системы, назвали этот процесс Великим ускорением. Начиная с 1950-х гг. рост ВВП, числа автомобилей и других показателей материального прогресса сопровождается быстрым повышением уровня углекислого газа, вымиранием видов и другими формами экологической деградации (см. рис.)[215]. Эти вздыбившиеся кривые уже стали символом опасностей, которые скрывает в себе погоня за прогрессом.

Трудно рассчитывать на то, что потомки поблагодарят нас за такое наследство. Скорее они будут осуждать нас. Если мы решили быть хорошими предками, если искренне хотим создать мир, пригодный для будущих поколений, пришло время оставить стремление к вечному прогрессу в прошлом – эта цель нам больше не подходит. Но куда же в таком случае нам направить долгосрочные устремления?

Утопическая мечта: представления об идеальном обществе

«Карта мира, на которой не нашлось места для Утопии, недостойна даже взгляда», – писал Оскар Уайльд[216]. Утопии по своей природе насквозь пронизаны долгосрочностью: они предлагают видение идеального общества, к которому мы могли бы стремиться, и при этом не создают иллюзий, что достичь его можно в одночасье. Карл Маркс отлично понимал, что построить рай для трудящихся, противодействуя укоренившейся капиталистической системе, быстро не удастся, и революционные движения, вдохновленные им, вели многолетнюю классовую борьбу за лучшее общество. Точно так же утопические религиозные движения, такие как мормонизм, в своих попытках воплотить образ рая на Земле занимают долгосрочную позицию, последовательно создавая общины верующих в условиях преследования и предубеждений.

Социальный утопизм, сосредотачивающий внимание общества вокруг таких идеалов, как равенство, свобода и социальная справедливость, имеет особенно сильные позиции в плане долгосрочных перспектив. На протяжении всей истории он поразительно успешно мотивировал и поддерживал разнообразные движения за перемены, даже когда их шансы на успех были сильно ограничены. Не было бы ни организаций, выступающих против рабства, ни профсоюзов, ни суфражисток, ни антиколониальных движений, ни государств всеобщего благосостояния, если бы не утопические воззрения, бросающие вызов представлениям и верованиям своего времени и рисующие картину лучшего мира как долгосрочную цель, к которой нужно стремиться. Как утверждает Джереми Рифкин, «образы будущего – это самые мощные агенты социализации, существующие в западной культуре»[217]. Вот почему Мартин Лютер Кинг – младший сформулировал свой девиз именно так: «У меня есть мечта». Социальные утопии помогли переосмыслить человеческую историю, предлагая новые пути нашему воображению, создавая маяки надежды на радикальную трансформацию будущего.

Сильной чертой этих утопических воззрений является то, что они, как правило, сосредоточены на общих для всех людей целях и принципах жизни. Это наделяет их необходимым потенциалом для преодоления глобальных кризисов нашего времени, которые требуют коллективного, скоординированного ответа. Однако тому, кто стремится стать хорошим предком, следует подходить к большинству социальных утопий с осторожностью, поскольку сформулированы они были до нашего вступления в эпоху антропоцена в конце XX в. Возможность таяния ледяного щита Гренландии не попадала в поле зрения ранних мыслителей-утопистов, таких как Карл Маркс, Шарль Фурье, Уильям Моррис и Томас Мор. Их долгосрочному мышлению, как правило, не хватало понимания хрупкости систем жизнеобеспечения Земли. Впрочем, существуют и исключения, например анархист XIX в. Петр Кропоткин, в работах которого прослеживается обостренное экологическое сознание.

Утопическая мысль менялась с течением времени и становилась более ориентированной на долгосрочные вызовы, стоящие перед человечеством. С 1970-х гг. мы наблюдаем настоящий взрыв экотопической литературы: Урсула Ле Гуин, Эрнест Калленбах и другие авторы вдохновлялись творчеством своих предшественников, таких как Олдос Хаксли. Более того, сегодня немало прогрессивных раввинов, кардиналов и имамов включают экологическое мышление в свое религиозное видение будущего, считая планету божественным даром, который необходимо защищать и сохранять для грядущих поколений[218].

Примером такого нового утопизма, сочетающего традиционные социальные темы с современными экологическими, служит книга Джонатона Порритта «Мир, который мы создали». Написанная с точки зрения школьного учителя из будущего, она ставит целью «рассказать историю о том, как мы вернули мир, оказавшийся на грани краха, туда, где находимся сейчас, в 2050 г.» Это мир рабочих кооперативов, 25-часовой рабочей недели, вертикальных городских ферм и электрических самолетов. Оригинальность книги Порритта заключается в подробном описании продолжительной борьбы, которая потребовалась для создания нового мира, включая подъем глобального движения Enough! давшего толчок для перехода к более устойчивому обществу[219]. Представленное утопическое видение включает как цели, так и средства и предлагает понятный и надежный долгосрочный путь, которым могут следовать хорошие предки.

Долгосрочное мышление всегда будет нуждаться в утопических идеалах, чтобы ставить перед человечеством вдохновляющие цели и придавать силы движениям за перемены. Сегодняшние движения, сфокусированные на кризисах нашего времени, такие как Extinction Rebellion, являются частью долгой истории социальной борьбы, которая находила мотивацию и решимость в мечтах о лучшем мире. Как подметил уругвайский писатель Эдуардо Галеано, «утопия всегда находится у горизонта. Когда я приближаюсь на два шага, она отступает на два шага. Если я продвигаюсь на 10 шагов вперед, она тут же ускользает на те же 10 шагов. Как бы далеко я ни зашел, я никогда не смогу достичь ее. В чем же тогда цель утопии? В том, чтобы заставить нас двигаться вперед»[220].

Но если мы все же намереваемся достичь утопии, то не может ли оказаться так, что долгосрочные интересы будущих поколений лучше всего обеспечит не попытка переделать этот мир, а бегство из него в другой?

Техно-освобождение: наша судьба среди звезд?

Когда дело касается технологий, мы как биологический вид не имеем себе равных. С их помощью, от первого каменного топора до новейших достижений в области секвенирования генома, человечество радикально изменило свой путь. Несмотря на вполне обоснованный общественный скептицизм в отношении достоинств технологий, включая озабоченность по поводу кражи компаниями личных данных пользователей и проблемы цифровой зависимости, многие мыслители по-прежнему связывают нашу отдаленную цель с технологиями. На сегодняшний день эта долгосрочная цель фигурирует в трех основных ипостасях – техно-эскапизм, техно-разделение и техно-панацея, – каждая из которых предлагает человечеству свой убедительный телос.

Одну из самых заманчивых целей выдвигает техно-эскапизм. Его основная идея состоит в том, что судьба нашего вида связана с покорением космоса, побегом за пределы Земли и колонизацией иных миров. Аргументация выглядит следующим образом: рано или поздно любому планетарному обществу грозит вымирание, причиной которого может стать столкновение с астероидом, истощение природных ресурсов или самоуничтожение, поэтому любая цивилизация, которая хочет выжить в долгосрочной перспективе, должна расселиться по другим планетам. Причина, как видим, вовсе не в романтическом порыве, а в банальном желании остаться в живых. Как выразился Карл Саган с характерным для него красноречием:

«По китайской мифологии древо бессмертия растет на Луне. Похоже, древо, пусть и не бессмертия, но хотя бы долголетия, действительно растет где-то в иных мирах. Если бы мы высадились на другие планеты, если бы во многих мирах сложились самодостаточные человеческие общества, то наш вид смог бы защититься от катастрофы… Если на кону наше выживание в долгосрочной перспективе, то мы должны отправиться в новые миры хотя бы в силу ответственности перед собственным видом»[221].

Это видение разделяет технологический предприниматель и основатель компании SpaceX Илон Маск, который считает, что колонизация Марса – следующий «огромный шаг для человечества» (оно его сделает, надо думать, с помощью ракет, принадлежащих компании Маска). «Я хочу умереть на Марсе, но желательно не от столкновения с ним», – говорит Маск[222].

Характерной проблемой техно-эскапистских проектов являются сроки их воплощения. Марс представляет собой безжизненную, пронизываемую космическим излучением пустыню, с атмосферой из углекислого газа и температурой на поверхности –100 ℃. К тому же от Земли его отделяют 48 млн км. В лучшем случае человек сможет ступить на Марс не ранее 2040 г. Большинство экспертов полагают, что даже сумей мы доставить и поселить там в относительной безопасности достаточную для основания колонии группу людей, создание искусственной атмосферы, известное как терраформирование, займет сотни или даже тысячи лет, а в итоге может оказаться попросту нереализуемым[223]. Тем не менее сторонники космической колонизации утверждают, что именно такое долгосрочное мышление нам и нужно: если мы действительно стремимся быть хорошими предками, то должны как можно скорее приступить к решению задачи по заселению Марса и других планет. Этот процесс займет немало времени, но, как утверждают техно-эскаписты, является самой надежной гарантией выживания нашего вида.

Более серьезная проблема заключается в том, что техно-эскапизм способен нанести серьезный побочный ущерб: чем больше мы возлагаем надежд на побег в другие миры, тем меньше вероятность того, что станем прилагать усилия для сохранения нашего планетарного дома. На самом деле, хотя решение такой проблемы, как изменение климата, может показаться сложной задачей, она намного проще, чем колонизация Марса. Мартин Рис отмечает, что «ни в одном месте нашей Солнечной системы нет и отдаленно настолько же благоприятной для человека окружающей среды, какая есть хотя бы в Антарктике или на вершине Эвереста»[224]. Наша первоочередная задача – выжить в биофизических условиях единственной из известных нам планет, на которой существует жизнь. Как только мы справимся с этой задачей, то можем терраформировать Марс сколько угодно. Спросите любого альпиниста: прежде чем совершать рискованное восхождение, нужно убедиться, что ваш базовый лагерь в хорошем состоянии и в нем достаточно припасов. Человечеству предстоит еще сделать немало, прежде чем наш базовый лагерь будет приведен в порядок. До тех пор мы должны рассматривать полеты на Марс как элитарный вид спорта для небольшой группы толстосумов-авантюристов вроде Илона Маска, а вовсе не как высшую цель человечества.

Трансгуманизм, все больше набирающий силу, предлагает альтернативный долгосрочный телос, известный как техно-разделение. Это идея о том, что будущее нашего вида заключается в таком интенсивном использовании технологий для улучшения своей природы, что в один прекрасный момент мы совершим эволюционный скачок и станем новым видом, отличным от наших биологических предков[225].

Хотя для перехода на новую эволюционную ступень может потребоваться несколько столетий, сторонники техно-разделения отмечают, что ростки грядущей трансформации можно наблюдать уже сейчас. Кого-то воодушевляют достижения медицины, такие как пересадка органов и генетическое торможение старения клеток, которые дадут нам возможность набрать «скорость убегания от старости». Под этим подразумевается, что ежегодно прогресс в медицинских исследованиях увеличивает среднюю продолжительность жизни более чем на один год, а значит, теоретически мы сможем достичь бессмертия (если, конечно, не брать в расчет пресловутый автобус, так и норовящий кого-нибудь переехать). Другие трансгуманисты возвещают приближение дня, когда мы сможем модернизировать свой мозг с помощью имплантатов, которые улучшат память и прочие когнитивные функции до уровня сверхинтеллекта. Третьи делают ставку на возможность «эмуляции мозга», или создание искусственных версий сознания, загружаемых в облако. Как только мы целиком окажемся в сети, заявляют эти энтузиасты, можно будет отправить наши цифровые «я» колонизировать дальние уголки галактики и слоняться по космосу на протяжении тысячелетий[226].

Да, техно-разделение способно вскружить голову, но что это в действительности – наука или научная фантастика? Нет никаких сомнений в том, что на горизонте маячит перспектива создания искусственно улучшенных людей: у многих уже есть кардиостимуляторы, подключенные к интернету, а, например, у дальтоника Нила Харбиссона – имплантированная в мозг антенна. И все же идея о том, что мы можем создавать электронные копии самих себя, основана на ложной аналогии, согласно которой люди по сути являются компьютерами, а наш разум – программным обеспечением, которое можно отделить от аппаратной части из плоти и крови[227]. Десятилетия нейрологических исследований показывают, что сознание и тело тесно взаимосвязаны: мы обучаемся с помощью сенсорного аппарата; скульптор способен переместить свое сознание в кончики пальцев; мы чувствуем, как эмоции проявляются в нашем теле; эмоциональный стресс может вызвать диабет; биение наших сердец и потеющие ладони являются частью той сущности, которую мы собой представляем[228]. Мы не просто биты и байты информации, которые можно скопировать и перенести в некий небесный сервер. И мы до сих пор не имеем ни малейшего представления о том, как на самом деле работает сознание и сможет ли оно когда-нибудь возродиться из хитроумного сочетания нулей и единиц в микрочипе. Действительно ли это буду «я» – там, в облаке?

Мы видим, как растет беспокойство по поводу появления расы сверхлюдей-киборгов. Искусственные улучшения, особенно поначалу, смогут позволить себе только самые богатые. (В настоящее время криоконсервация мозга в специальном хранилище в Аризоне стоит около $80 000, при том что никто не знает, когда удастся мозг разморозить и возможно ли это сделать в принципе.) Опасность заключается в том, что со временем действительно может возникнуть техно-разделение, но не как естественный феномен видообразования, а как новый вид неравенства, в результате которого те, кто не прошел модернизацию, окажутся в роли подчиненного низшего класса. Юваль Ной Харари говорит, что, если мы хотим реально представить, во что это может вылиться, нужно вспомнить о том, как европейцы обращались с колонизированными народами в XIX в., или о том, как мы обращаемся сегодня с животными[229]. Действительно ли мы готовы обречь будущие поколения на существование в мире, основанном на технологической версии нацистской идеологии с ее понятием «недочеловек»? Это не способ получить звание хороших предков, а трагическая неспособность учитывать долгосрочные риски собственных действий.

Может быть, мы и впрямь стоим на пороге техно-разделения? У дальтоника Нила Харбиссона, которого называют первым в мире киборгом, в череп имплантирована неснимаемая антенна, позволяющая «слышать» цвета как звуковые колебания, подключаться к Wi-Fi и принимать данные со спутника[230]

Третья форма техно-освобождения гораздо менее зрелищна, чем техно-эскапизм и техно-разделение. Условно назовем ее техно-панацеей. Это слепая вера в то, что люди всегда находят новые технологии для решения насущных проблем: когда в городах стало слишком тесно, мы начали строить небоскребы; когда нам понадобилось больше еды, на помощь пришла зеленая революция[231]. На основании этого утверждается, что мы обязательно сумеем найти способы выпутаться из экологического кризиса, в который сами себя загнали. На первом месте в списке предполагаемых спасительных технологий стоят улавливание и захоронение углекислого газа и геоинженерия для создания чистой и здоровой атмосферы. Техно-панацея может показаться не такой уж грандиозной и долгосрочной целью для человечества, но вместе с ней незаметно проникает в общественное сознание мысль, что цель нашего вида – продолжать то, что мы уже делаем. Другими словами, мы можем сохранять существующее сейчас меркантильное общество потребления, поскольку в будущем появятся технологические решения порождаемых им экологических проблем.

Оправдан ли такой оптимизм? Рассмотрим, например, геоинженерию, одной из потенциально возможных технологий которой является распыление в стратосфере светоотражающих сульфатных аэрозолей в надежде создать глобальный охлаждающий эффект, который компенсирует потепление в результате сжигания ископаемого топлива. Это решение в принципе не может быть проверено в планетарном масштабе и потому чревато разрушительными и необратимыми последствиями, которые невозможно предсказать, например нарушением сезонных муссонных дождей, от которых зависит производство продуктов питания для миллиардов людей. Кроме того, геоинженерия чрезвычайно сложна с политической точки зрения, так как требует беспрецедентной глобальной координации для поддержания постоянной температуры на согласованном уровне и функционировании технологии на протяжении неопределенного времени, в том числе в периоды войн, голода и прочих катаклизмов, которые возможны в будущем[232]. Геоинженерия может сработать, но это авантюра колоссальных масштабов, в которой мы будем вынуждены участвовать на протяжении многих поколений.

Такая авантюра противоречит основному постулату экологической политики, известному как принцип предосторожности: «Когда деятельность создает угрозу причинения вреда здоровью человека или окружающей среде, следует принимать меры предосторожности, даже если некоторые причинно-следственные связи не полностью научно определены»[233]. По сути, это переформулированный старый медицинский принцип «не навреди». Как индивидуумы мы можем пойти на риск, связанный с неопробованным лечением рака, которое может убить нас быстрее, чем сама болезнь, но имеем ли мы право навязывать подобное рискованное лечение миллиардам людей – как сегодня, так и в будущем, – чтобы восстановить здоровье нашей планеты?[234]

Технологии предлагают нашему виду цели, которые могут катапультировать воображение вперед на века и тысячелетия. Однако, как отмечает историк экономики Карлота Перес, «технологии предоставляют возможности, но свое будущее общество выбирает само». Нашим приоритетом должен стать мудрый выбор в отношении того, какие из технологий наилучшим образом обеспечат благополучие будущих поколений и не будут представлять угрозу для их жизни.

Режим выживания: подготовка к упадку цивилизации

Идеалы вечного прогресса, утопических обществ и техно-освобождения – не более чем фантазии, считают сторонники четвертой всеобъемлющей цели человечества, которой лучше всего подходит название «режим выживания». Они утверждают, что мы слишком долго отрицали судьбу Земли и должны признать, что крах цивилизации, какой мы ее знаем, неизбежен и что наша главная экзистенциальная задача – подготовиться к худшему, развивая базовые возможности выживания.

Основная предпосылка этой идеи заключается в том, что планетарная экологическая катастрофа гораздо серьезнее, чем мы готовы признать: такие организации, как Межправительственная группа экспертов по изменению климата, систематически недооценивают масштабы кризиса из-за необходимости достигать консенсуса; все показатели говорят о том, что в ближайшие несколько десятилетий мы столкнемся с острой нехваткой продовольствия и воды в глобальном масштабе; и мы находимся на грани коллапса экосистем – от обесцвечивания кораллов до инсектагеддона[235]. Мы не добились серьезного прогресса в сокращении выбросов парниковых газов с начала 1990-х гг., и нет оснований полагать, что ситуация изменится. Таким образом, считают «выживальщики», мы не сможем удержаться ниже международного целевого уровня потепления в 1,5 ℃ и на деле движемся к катастрофическому повышению температуры как минимум на 3–4 ℃. Наша цивилизация, утверждает академик по устойчивому развитию Джем Бенделл, уже находится в шаге от «неизбежного коллапса из-за изменения климата», который, вероятно, произойдет в ближайшие 10–20 лет. «Уже слишком поздно пытаться предотвратить глобальную экологическую катастрофу для живущих людей… Мы настроены на деструктивное и неконтролируемое изменение климата, которое принесет с собой голод, разруху, миграции, болезни и войны». Философ-климатолог Рой Скрэнтон выразился еще более лаконично: «Нам каюк. Вопрос только в том, как скоро он наступит и насколько будет разрушителен»[236].

Некоторые приверженцы режима выживания видят будущее как бездушный постапокалиптический мир из романа Кормака Маккарти «Дорога», соответствующий гоббсовскому «естественному состоянию», в котором наша жизнь одинока, скудна, неприятна, жестока и коротка. По мнению выживальщиков, лучшая стратегия – взять ружье, отправиться на гору и поднять за собой мост. Менее индивидуалистическая позиция, названная Бенделлом «глубокой адаптацией», заключается в том, что мы должны немедленно начать совместную работу по подготовке к серьезным последствиям грядущего коллапса. Он предлагает такие меры, как вывод населения из прибрежных зон, подверженных затоплению, закрытие атомных электростанций, которые могут быть разрушены из-за технологического сбоя или социального хаоса, увеличение производства продуктов питания на уровне общин и психологическую подготовку к «климатической трагедии», включая вполне реальную возможность «насильственной смерти до того, как все погибнут от голода»[237].

Хотя экологический кризис может действительно разразиться быстрее и быть разрушительнее, чем думает большинство людей, следует ли из этого, что крах цивилизации неизбежен? Человеческие общества – это непредсказуемые, сложные, нелинейные системы, для которых нет ничего неизбежного. Кто мог предвидеть подъем христианства, распространение буддизма в Индии, экономическое восстановление Европы после того, как чума унесла треть ее населения, рождение гуманизма эпохи Возрождения, социальные последствия изобретения прялки, удвоение продолжительности жизни после XIX в., конец апартеида, крушение социализма в Восточной Европе или роль интернета? Вполне возможно, что из-за изменения климата мы столкнемся с перспективой гибели сотен миллионов людей от голода, распадом системы международной торговли, раздробленностью государств, вспышками гражданских войн, систематическим подрывом доверия и других социальных норм. Но точно так же возможно, что цивилизационный коллапс не случится, по крайней мере в таких масштабах, как ожидают приверженцы режима выживания[238]. Мы никогда еще не имели дела с экологическим кризисом планетарного уровня, поэтому просто не знаем, как он скажется на обширной сети мировых институтов, сложившихся за последние 10 000 лет.

Что известно наверняка, так это то, что люди могут чрезвычайно эффективно справляться с кризисом. Американцам и русским удалось заключить союз против Германии во время Второй мировой войны, а в ряду последствий урагана «Катрина» и терактов 11 сентября 2001 г. был и необычайный всплеск социального сотрудничества. «Образ эгоистичного, паникующего или дичающего во время катастрофы человека не соответствует действительности, – пишет Ребекка Солнит в своей книге "Рай, построенный в аду". – В такие моменты в людях преобладают стойкость, находчивость, щедрость, эмпатия и бесстрашие»[239]. Пока еще рано утверждать, что игра окончена. Мы должны быть агностиками в отношении перспектив цивилизационного коллапса: реалистично оценивать и готовиться к тому, что может произойти, но при этом учитывать и то, что этого может и не случиться. Если такая вероятность существует, то непростительно с моральной точки зрения поворачиваться спиной к будущим поколениям, не принять соответствующих мер. Потомки не простят нам, если мы сдадимся сейчас, когда еще есть шанс предотвратить катастрофу и вступить на преобразующий цивилизацию путь.

Представление о неизбежности коллапса не только эмпирически бездоказательно, но и способствует фатализму с его непременными спутниками – инерцией и апатией. «Переключение внимания людей со структурных политических и экономических изменений на подготовку к предстоящему краху, – утверждает культуролог Джереми Лент, – запускает глубокую адаптацию, которая угрожает стать самореализующимся пророчеством, увеличивая риск коллапса за счет ослабления усилий по преобразованию общества»[240]. Когда нас убеждают в предстоящей неудаче и мы начинаем повторять это про себя, то, как правило, неблагоприятный исход становится более вероятным. Представление коллапса как некой неизбежности создает петлю обратной связи, которая вместо усиления радикальной надежды, побуждающей к действиям, вызывает у нас пассивное отчаяние. «Если мы сочтем, что обречены, то определенно станем обреченными, – пишет философ Руперт Рид, один из ведущих деятелей движения Extinction Rebellion. – Нам нужно чувствовать уверенность в том, что изменение курса остается в высшей степени возможным»[241].

Режим выживания вместо отрицания климатического кризиса отрицает, что изменения, в принципе, могут произойти, что принятие мер может существенно изменить судьбу цивилизации. Да, сейчас неподходящее время для ложного оптимизма, но необходимо признать, что благодаря коллективным усилиям, решительной воле и вдохновляющему видению человечество способно мыслить и действовать в долгосрочной перспективе, перекраивая контуры истории.

Процветание единой планеты: жизнь в согласии с природой

За последние полвека наука об устойчивом развитии, системное проектирование и экологическое мышление дали человечеству еще одну, пятую трансцендентную цель. Ее можно кратко сформулировать как концепцию «процветания единой планеты» – идею удовлетворения потребностей всех ныне живущих и еще не рожденных людей в пределах экологических возможностей процветающей планеты. На практике такой подход требует оставаться в рамках природных систем жизнеобеспечения, то есть не использовать больше ресурсов, чем планета может восстановить естественным образом (например, заготавливать древесину не быстрее, чем могут вырасти новые деревья), и не создавать больше отходов, чем она может сама поглотить (например, не сжигать ископаемое топливо быстрее, чем продукты его горения смогут быть переработаны океанами и другими поглотителями углекислого газа). Иными словами, речь идет о сбалансированном процветании в течение веков и тысячелетий.

Этот телос, безусловно, амбициозен, однако легко поддается измерению: в настоящее время объем ежегодно используемых нами природных ресурсов почти в два раза выше, чем Земля способна восстановить и поглотить за тот же период. После 29 июля, то есть всего через семь месяцев после начала года, мы начинаем превышать биопотенциал планеты в основном из-за вырубки лесов, потери биоразнообразия, эрозии почв и накопления углекислого газа в атмосфере[242]. В конечном счете нам необходимо сместить этот день перегрузки Земли с середины года на 31 декабря – тогда мы будем существовать в пределах возможностей нашей планеты и не истощать экосистемы, от которых зависит выживание будущих поколений.

Одна из наиболее глубоких формулировок этого идеала содержится в работе биолога, консультанта по инновациям и первопроходца в использования биомимикрии в дизайне Джанин Бенюс. По ее мнению, мы должны учиться долгосрочному выживанию на опыте природы, которая уже 3,8 млрд лет занимается исследованиями и разработками:

«Ответы, которые мы ищем, секреты устойчивого мира находятся буквально повсюду вокруг нас. Если мы все-таки решимся следовать духу жизни, будущее, которое я вижу, наполнится красотой, изобилием и, конечно, куда меньшими сожалениями. В мире природы успех определяется непрерывностью Жизни. Вы сохраняете жизнь себе, вы сохраняете жизнь своему потомству. Это и есть успех. Но речь не только о потомстве в этом поколении. Успех – это сохранение жизни потомства на протяжении 10 000 поколений и более. Это затрудняет задачу, поскольку вас не будет рядом, чтобы позаботиться о потомках через 10 000 поколений. Поэтому организмы научились заботиться о том месте, где будет жить их потомство. Жизнь научилась создавать благоприятные для самой себя условия. В этом ее магическая суть. И в этом состоит наша первоочередная задача. Мы тоже должны научиться делать это»[243].

Приведенный отрывок предлагает уникальный взгляд на долгосрочное мышление: его можно достичь, выйдя за пределы темпорального и сосредоточившись на заботе о пространстве в той же мере, что и на переосмыслении времени. Лучший способ обеспечить долгую жизнь любого вида, включая наш собственный, – полностью адаптировать его к экосистеме, в которой он существует. Это означает заботу о реках, почве, деревьях, опылителях и самом воздухе, которым мы дышим. Это означает уважение к сложным отношениям, поддерживающим паутину жизни и позволяющим нам развиваться. Если мы превысим биопотенциал природы, то не сможем позаботиться о том месте, где будет жить наше потомство[244].

Проще говоря, если мы хотим жить и процветать на протяжении тысяч поколений, не нужно разорять собственное гнездо.

Однако именно этим и занимались люди с тех пор, как создали первое орудие труда, задались целью накопления, утратили способность говорить «достаточно» и стали видом, пристрастившимся к восхождению по крутому склону Великого ускорения в погоне за материальным прогрессом.

Процветание единой планеты в качестве цели подкрепляется растущим признанием того, что человек неотделим от природы и является взаимозависимой частью живого планетарного целого. Такое холистическое мышление характерно для культур коренных народов, где оно проявляется в поклонении Матери-Земле и таких практиках, как принцип седьмого поколения. Но сегодня оно проникает и в западное сознание. В 2011 г. Рон Гаран провел полгода на Международной космической станции. При напряженном графике, в котором научные эксперименты чередовались с техническим обслуживанием станции, ему иногда удавалось взглянуть в иллюминатор на «хрупкий оазис» Земли:

«В долгом космическом полете среди прочих интересных вещей есть и такая: вы можете наблюдать, как меняется Земля в течение недель и месяцев, пока находитесь на орбите. Вы видите, как тают льды, как сменяются времена года. И постепенно у вас возникает стойкое ощущение, что это живой, дышащий организм, который путешествует по Вселенной сквозь космический мрак»[245].

У многих, кто наблюдал Землю из космоса, были подобные прозрения. Ученые даже дали название этому явлению – «эффект обзора»: люди вдруг начинают воспринимать планету как единую живую систему, уникальное и хрупкое органическое целое, которое заслуживает уважения и бережного отношения, а самих людей – лишь как небольшую часть взаимосвязанной паутины жизни. Многие из тех, кто не бывал в космосе, смогли испытать эффект обзора в 1968 г., когда впервые увидели «Восход Земли» – фотографию нашей планеты, появляющейся из-за лунного горизонта, сделанную с космического корабля Apollo 8, а затем в 1972 г., когда астронавты на борту Apollo 17 сфотографировали Землю целиком. (Это изображение, известное как «Голубой шарик», стало символом экологического движения.) Холистический подход проявился также и в гипотезе Геи Джеймса Лавлока и Линн Маргулис, которые в 1970-х гг. предположили, что наша планета функционирует как саморегулирующийся живой организм. Постепенно, в течение последних десятилетий, у нас развивалось чувство, названное Брайаном Ино «большим здесь» – родственное понятие, которое он ввел в связке с «долгим настоящим»[246]. «Большое здесь» расширяет пространственную сферу нашей ответственности за будущее, охватывая такое «здесь», которое не вмещается в границы дома, района или страны: это «здесь» размером с Землю.

Трансцендентная цель процветания единой планеты ставит нас перед необходимостью признать симбиотические отношения с планетарным целым и проявить почтительное отношение к его естественным границам и возможностям. В качестве ключа к долголетию нашего вида она предлагает нам нацелиться не на время, а на пространство. Процветание единой планеты отличается от других телосов, описанных в этой главе, простой и понятной заботой о сохранении самой возможности жизни, поколение за поколением, опираясь на почти 4 млрд лет эволюционного обучения и мудрости. Речь идет о защите базового лагеря под названием «Земля» и обеспечении жизненного пространства для наших потомков на той единственной планете, которая сама способна поддерживать их существование. Именно такая долгосрочная цель наилучшим образом поможет нам идти путем хорошего предка.

Пусть компасом для человечества послужит сама природа, как это прекрасно выражено в благословении ирокезов: «Спасибо тебе, Земля. Ты знаешь путь»[247].

* * *

Мы достигли переломного момента. Сейчас наше желудевое мышление уже должно быть активировано и освоено, ведь мы убедились, что располагаем необходимым для него набором когнитивных навыков. Мы успели мысленно попутешествовать по просторам глубокого времени, осознали свою смертность в поисках наследия, утвердились в принципах межпоколенческой справедливости, вдохновились соборным менталитетом. Мы открыли для себя S-образные кривые холистического прогнозирования и познакомились с телосом процветания единой планеты, который является не столько подробным планом конкретной формы правления и экономики, сколько ориентиром, помогающим нацеливать наше долгосрочное мышление на интересы будущих поколений. Мы настроены должным образом и готовы сделать следующий шаг к воплощению идей в жизнь. Настал момент встретиться с повстанцами времени, которые применяют шесть способов долгосрочного мышления на практике, совершая амбициозную попытку вывести человечество на новый цивилизационный путь.

Часть III

Поднимем восстание времени!

Идеи способны изменять мир, но только тогда, когда люди претворяют их в жизнь. В следующих главах речь пойдет о том, как преданная делу сеть активистов, организаторов, ученых, политиков и студентов внедряет шесть способов долгосрочного мышления в политику, экономику и культуру. Эти повстанцы времени сталкиваются с серьезными препятствиями, их победа не гарантирована, однако они полны решимости деколонизировать будущее и изменить привычный ход истории.

9

Глубинная демократия

Противоядие от политической близорукости

Вообразите, что будущие поколения получили голос и оказались услышанными в ходе сегодняшних политических дебатов. Что есть способ не допустить попрания их интересов со стороны той краткосрочности, которая царит в современной политической жизни. Что можно расширить границы демоса (от др.-греч. «народ») и включить в него не только ту часть молодежи, которая лишена сегодня права голоса, но и огромное число еще не родившихся будущих граждан.

Возможно, СМИ еще не пишут об этом, но именно такова цель тихой революции, во главе которой стоит новаторское поколение повстанцев времени. Эти люди реализуют проект по созданию новой политической модели, которую я называю «глубинной демократией». Они стремятся раздвинуть временны́е горизонты демократических правительств и спасти мир от близорукости политиков, которые не способны заглянуть в будущее в круговороте выборов, опросов общественного мнения и круглосуточного потока новостей.

Подобно тому, как идея глубокого времени распространяет наше временно́е воображение на все мироздание, глубинная демократия выводит политическое воображение за пределы области, ограниченной недальновидностью правительств. В ее основе лежат долгосрочные идеалы, рассмотренные в части II книги: межпоколенческая справедливость, соборный менталитет, принцип седьмого поколения и трансцендентная цель процветания единой планеты.

Авангардное повстанческое движение за переосмысление демократии до сих пор не имеет официального названия и остается разрозненным, но быстро набирает обороты по всему миру. Чтобы в полной мере оценить его перспективы, необходимо ответить на ряд вопросов. Каковы основные факторы политической близорукости? Является ли демократия лучшей из известных нам систем для решения долгосрочных проблем или более эффективен авторитаризм? Как повстанцы времени претворяют в жизнь глубинную демократию в условиях жесткого противодействия?

Сегодня мало кто предвидит эту демократическую революцию. Но, как и в случае с протестами, которые привели к разрушению Берлинской стены в 1989 г., есть шанс – пусть небольшой, но вполне реальный, – что прогрессивные силы истории объединятся и сломают барьеры, сдерживающие наступление новой эры долгосрочной политики.

Политический презентизм: как будущие поколения исключаются из демократического дискурса

В 1739 г. Дэвид Юм связал «происхождение гражданской власти» с тем фактом, что «люди не в состоянии радикально излечить ни себя, ни других от той душевной ограниченности, которая заставляет их предпочитать настоящее отдаленному»[248]. Шотландский философ считал, что институты власти, такие как выборные представители и парламентские дебаты, необходимы для сдерживания наших импульсивных и эгоистических желаний и обеспечения долгосрочных интересов и благосостояния общества.

Хотелось бы, чтобы это было так.

Сегодня точка зрения Юма воспринимается как принятие желаемого за действительное, поскольку абсолютно ясно, что политики и сама политическая система стали причиной необузданной краткосрочности, а не лекарством от нее. Хотя западные представительные демократии вроде бы создали долгосрочные институты, в том числе гражданские службы, полицию и судебные органы, они в равной степени демонстрируют и то, что можно назвать политическим презентизмом: склонность отдавать приоритет сиюминутным политическим интересам и решениям, которые обслуживают нынешние поколения в ущерб будущим[249]. Когда в июне 2019 г. премьер-министра Чехии Андрея Бабиша спросили, почему он заблокировал соглашение, обязывающее страны – члены ЕС сократить выбросы углекислого газа до нуля к 2050 г., он ответил: «Почему мы должны думать за три десятилетия, что произойдет в 2050 г.?»[250] Правящий политический класс обычно отказывается рассматривать будущее как зону своей ответственности.

Беда политического презентизма коренится в нескольких факторах, пронизывающих саму природу демократии. Прежде всего, это временнáя ловушка электоральных циклов – неотъемлемое ограничение демократической власти, которое порождает короткие политические горизонты[251]. Для политиков и их партий время словно зациклилось на избирательной урне, а сами они, надев шоры, сосредоточились лишь на том, как привлечь избирателей на ближайших выборах. Еще в 1970-е гг. экономист Уильям Нордхаус назвал эту проблему «политическим бизнес-циклом», отметив, что правительства увеличивают расходы в преддверии выборов, а затем, как только получают власть, вводят меры жесткой экономии, чтобы сдержать перегрев экономики. Нордхауса беспокоило то, что такая ситуация может привести к «исключительно близорукой политике, при которой игнорируются будущие поколения»[252]. В результате долгосрочные проблемы, на которых политики не могут заработать быстрый политический капитал, такие как экологический кризис или пенсионная реформа, постоянно остаются на заднем плане.

Второй фактор – это имеющаяся у групп влияния, в основном у корпораций, возможность обеспечивать себе краткосрочные политические выгоды, а долгосрочные издержки перекладывать на общество[253]. Вряд ли эту проблему можно назвать новой. Еще в 1913 г. разгневанный Вудро Вильсон сообщил, что «правительство Соединенных Штатов является приемным ребенком групп влияния… крупных банкиров, крупных промышленников и крупных торговых компаний»[254]. А не так давно Эл Гор заявил, что «американская демократия была взломана, и этот взлом – финансирование избирательных кампаний»[255]. Когда компании, добывающие ископаемое топливо, получают от правительства права на бурение и добычу сланцевого газа на государственных землях или блокируют законы о сокращении выбросов углекислого газа, они фактически сдают в ломбард будущее ради прибыли своих акционеров. Точно так же после финансового кризиса 2008 г. виновные в нем американские и британские банки использовали свое политическое влияние, чтобы получить помощь из кармана налогоплательщиков – решение, которое сложно назвать долгосрочным. По мнению Джареда Даймонда, одной из ключевых причин упадка цивилизаций является столкновение интересов «элиты, принимающей решения и находящейся у власти, с интересами остального общества. Особенно если элита может оградить себя от последствий собственных действий»[256]. Нам бы не помешало принять это к сведению.

Самая же глубокая причина политического презентизма заключается в том, что представительная демократия систематически игнорирует интересы еще не рожденных людей. У граждан будущего нет никаких прав: в подавляющем большинстве стран не существует государственных органов, которые представляли бы их интересы или потенциальные взгляды на принимаемые сегодня решения[257]. Это слепое пятно настолько огромно, что мы с трудом замечаем его: я целое десятилетие исследовал демократическое управление в качестве политолога, и мне ни разу не пришло в голову, что будущие поколения лишены гражданских прав подобно женщинам и рабам в прошлом. Такова реальность. Именно поэтому сотни тысяч школьников по всему миру сегодня бастуют, чтобы заставить богатые страны сократить выбросы углекислого газа: им надоели демократические системы, которые делают их немыми и бессильными. Именно поэтому так много молодых людей в Великобритании – особенно те, кто моложе избирательного возраста, – почувствовали себя преданными после проведения референдума по Брекситу: вероятность того, что люди старше 65 лет проголосуют за выход из Европейского союза, была более чем в два раза выше, чем у тех, кто моложе 25 лет. В результате пожилые избиратели оказали решающее влияние на решение, долгосрочные последствия которого они вряд увидят сами[258].

Цифровые факторы, такие как социальные сети и круглосуточные новостные ленты, усугубляют проблему политического презентизма. Шумные кампании политической пропаганды, которые начались в 1950-е гг. на телевидении, сегодня переместились в «твиттеры»: наши политические представители большую часть своего времени проводят, выкладывая все, что приходит в голову, в социальных сетях и на кабельных новостных каналах, и доблестно сражаются на фронтах бесконечной репутационной войны, чтобы оставаться в тренде[259]. Один-единственный твит Дональда Трампа мог быстро превратиться в полномасштабную политическую драму, которая на несколько дней захватывала умы политиков и становилась главной темой в СМИ. Как результат политические горизонты схлопываются, отвлекая внимание общественности от более долгосрочных и менее крикливых «медленных новостей», будь то усиливающаяся засуха в странах Африки к югу от Сахары или новый межправительственный отчет о росте устойчивости возбудителей заболеваний к антибиотикам[260].

Корень этой политической проблемы кроется не в демократическом правительстве как таковом, а в более крупном образовании, внутри которого оно существует, – в государстве. Когда государства возникли в XVIII–XIX вв. и заменили собой империи и княжества, они еще не были опасным источником краткосрочности. Италия и Франция, например, имели долгосрочные планы по формированию у людей чувства национальной идентичности, а также созданию государственных институтов, включая гражданские службы и систему образования[261]. Но времена изменились. Многие из наиболее острых долгосрочных проблем современности, такие как климатический кризис, носят глобальный характер и требуют глобальных решений. Для коллективных действий, пожалуй, нет более сложной задачи, чем заставить десятки стран с разными культурами, историей, экономикой и приоритетами преодолеть разногласия и найти точки соприкосновения. Иногда, как в случае Монреальского протокола 1987 г. по защите озонового слоя, удается договориться и начать сотрудничество, но чаще государства сосредотачиваются на собственных интересах, а не на общих долгосрочных рисках. Такие страны, как США и Австралия, могут отказаться ратифицировать глобальное соглашение о сокращении выбросов углекислого газа, потому что оно угрожает их горнодобывающей промышленности или может привести к замедлению темпов роста экономики. Другие, например Индия, Пакистан и Израиль, могут воздержаться от участия в договоре о нераспространении ядерного оружия, если стремятся создать собственное. Даже относительно однородные регионы вроде Европейского союза с трудом достигают соглашения по таким вопросам, как количество беженцев, которых должны принять страны-члены, или распределение квот на вылов рыбы.

Подобно моим 11-летним близнецам, государства постоянно препираются, всегда норовят отхватить самый сладкий кусок пирога и делают все возможное, чтобы уклониться от домашних обязанностей. При этом в отличие от моих близнецов они не дают надежды на то, что когда-нибудь вырастут и станут сознательнее.

Индекс межпоколенческой солидарности: оценка эффективности долгосрочной политики демократий и автократий

Проблема краткосрочного подхода в демократической политике стоит сегодня настолько остро, что все чаще можно услышать голоса в пользу «мягкой диктатуры» или «просвещенного деспотизма» как решения многих проблем, особенно касающихся чрезвычайной климатической ситуации. Подобные настроения, о которых говорилось в главе 6, находят сегодня поддержку не только у таких известных деятелей, как Джеймс Лавлок, но и распространяются среди широкой публики. Термины вроде «экоавторитаризма» тут и там мелькают на онлайн-форумах и в социальных сетях, а слушатели на моих лекциях на тему долгосрочного мышления все чаще предлагают авторитарную власть как противоядие от политической близорукости[262]. Стандартный аргумент в таких случаях состоит в том, что нам нужно брать пример с Китая, где, похоже, есть положительный опыт принятия долгосрочных политических решений, особенно в отношении инвестиций в зеленые технологии, или с Сингапура, правительство которого ограничивает ряд гражданских и политических свобод, но при этом умудряется применять дальновидный подход во всем, начиная с реформы образования и заканчивая городским планированием.

Согласитесь, звучит довольно заманчиво: давайте оставим за бортом этих склочных демократов, озабоченных лишь собственной карьерой, и доверимся авторитарным режимам, которые хотят и могут предпринять согласованные долгосрочные меры для предотвращения кризисов, угрожающих человечеству.

Проблема в том, что подобный подход предлагает в качестве ориентира более удачные в политическом отношении Китай или Сингапур, игнорируя «достижения» других однопартийных государств и авторитарных режимов, таких как Саудовская Аравия, Россия и Камбоджа. Давайте рассмотрим факты – именно они имеют решающее значение. Действительно ли автократии лучше демократий в вопросах долгосрочной государственной политики, направленной на благо будущих поколений?

В последнее десятилетие политологи и эксперты начали разрабатывать количественные показатели, которые позволяют оценивать и сравнивать долгосрочную политическую ориентацию национальных правительств. Такие индексы, ориентированные на результаты политики, а не на предвыборные обещания, были разработаны рядом организаций, включая Всемирный экономический форум и Межпоколенческий фонд, а также отдельными учеными[263]. Приведенный ниже анализ опирается на показатель, который я считаю наиболее последовательным в концептуальном плане, методологически строгим и географически всеобъемлющим, – на индекс межпоколенческой солидарности (ISI), впервые представленный его автором Джейми Маккуилкином в рецензируемом журнале Intergenerational Justice Review[264].

Что представляет собой ISI и какую информацию он сообщает о демократических и авторитарных режимах? ISI – составной индекс, который рассчитывается для 122 стран и учитывает 10 показателей долгосрочной политики в экологической, социальной и экономической сферах в период с 2015 по 2019 г. (детали его формирования приведены в приложении)[265]. В экологическом плане выше оцениваются страны с незначительным уровнем истощения лесов, небольшим углеродным следом и значительной долей возобновляемых источников энергии в энергопотреблении, а снижает рейтинг высокий уровень добычи ископаемого топлива. В социальном аспекте страны получают более высокие баллы за небольшую численность учеников в классах начальных школ, низкую детскую смертность при данном уровне ВВП и темпы прироста населения чуть ниже коэффициента его воспроизводства. Три экономических показателя добавляют баллы за низкое имущественное неравенство, высокий уровень чистых сбережений и здоровый платежный баланс. Для получения итогового значения индекса, которое колеблется от 0 (низкая межпоколенческая солидарность) до 100 (высокая межпоколенческая солидарность), индикаторам присваивают равный вес и усредняют арифметически по каждому из аспектов (экологическому, социальному и экономическому), а затем геометрически между ними. Этот метод исключает доминирование какого-либо индикатора или аспекта.

Для начала стоит взглянуть на показатели отдельных стран. Какие из них могут с полным основанием утверждать, что действуют в интересах будущих поколений? В таблице ниже представлены 24 страны с самым высоким рейтингом по индексу 2019 г. Поразительно, но в число стран с наиболее высокими показателями вошли Исландия, Непал, Коста-Рика и Уругвай, которые представляют удаленные друг от друга географические регионы и разные уровни доходов. Хотя многие богатые страны ОЭСР занимают высокие места, некоторые из них находятся далеко внизу рейтинга: Германия – 28-е место, Великобритания – 45-е, а США и вовсе 62-е. Не менее удивительно и то, что Китай не попал в группу лидеров, заняв лишь 25-е место, в основном из-за низкого рейтинга по таким показателям, как углеродный след и возобновляемые источники энергии (страна по-прежнему сжигает много ископаемого топлива на душу населения, несмотря на растущий сектор «зеленой» энергетики). Сингапур находится еще ниже в рейтинговой таблице, занимая 41-е место, во многом из-за недостаточного уровня производства возобновляемой энергии.

Проработав несколько лет политологом и специализируясь на измерении эффективности работы правительства, я прекрасно понимаю, что любые индексы следует воспринимать с долей скептицизма[266]. Данные часто бывают обрывочными, а каждый компонент индекса лишь косвенно отражает основную концепцию. Всякая попытка количественно оценить сложность реального мира неизбежно вызывает трудности, поэтому на индекс вроде ISI лучше всего смотреть как на общую характеристику, а не на конкретный показатель[267].

А как насчет ключевого вопроса о том, мыслят ли авторитарные правительства более долгосрочно, чем демократии? Этот анализ, который я провел совместно с Маккуилкином, потребовал выбора индекса демократии из большого числа альтернатив, появившихся в последние годы. Мы остановились на одном из признанных политологами золотых стандартов – индексе либеральной демократии V-Dem, разработанном в Гетеборгском университете в Швеции. Эксперты присваивают правительствам баллы, оценивая их по шкале от 0 до 1 в зависимости от возможности проведения свободных и честных выборов, свободы слова и информации, равенства перед законом, гражданских свобод, системы сдержек и противовесов между исполнительной, законодательной и судебной властью. Страны, которые не попадают в рейтинг, классифицируются как автократии. Этот индекс характеризует уровень демократии, которую обычно называют либеральной или представительной, не рассматривая, скажем, партиципаторную и другие формы демократии[268].

Таблица рейтингов межпоколенческой солидарности[269]

Сопоставив показатель демократии страны с ее индексом межпоколенческой солидарности, мы получили уникальную глобальную карту политических систем и их долгосрочной политической эффективности на национальном уровне (см. рис. ниже). Каждый индекс был также разделен на две части в средней точке, что позволило классифицировать страны по четырем категориям: долгосрочные демократии, краткосрочные демократии, долгосрочные автократии и краткосрочные автократии[270].

В данных прослеживается несколько четких закономерностей.

Из 25 стран с самым высоким индексом ISI 21 страна (84 %) – это демократии. Из 25 стран с самым низким индексом ISI 21 страна является автократией.

Из представленных в индексе 60 демократий 75 % являются долгосрочными, а из 62 автократий к долгосрочным относятся только 37 %. Средний балл межпоколенческой солидарности для демократий составляет 60, в то время как для автократий – всего 42. Таким образом, автократии более склонны к краткосрочности, а демократии – к долгосрочности.

Самые населенные квадранты – это долгосрочные демократии и краткосрочные автократии. Если бы авторитарные режимы были действительно лучше в плане долгосрочной эффективности своей политики, можно было бы ожидать обратную картину, где центры плотности распределения приходились бы на долгосрочные автократии и краткосрочные демократии, что явно не соответствует реальности.

Приведенный анализ показывает фундаментальную слабость аргументов в пользу автократий: нет никаких систематических эмпирических доказательств того, что авторитарные режимы работают лучше демократических правительств, когда речь идет о долгосрочной политике в интересах будущих поколений. На самом деле данные говорят об обратном: средний индекс ISI у демократий намного выше, чем у автократий. Другими словами, высокий уровень межпоколенческой солидарности в демократическом государстве встречается намного чаще, чем при авторитарном режиме, будь то классическая военная диктатура или однопартийное государство. Кроме того, пунктирная линия тренда на графике свидетельствует о том, что для более развитых демократий характерна более значительная долгосрочность политики. И, наконец, не стоит забывать тот очевидный факт, что авторитарные режимы вряд ли можно назвать эффективными с точки зрения многих других аспектов, которые представляют для нас ценность, таких как политические свободы и права человека.

Вышесказанное, впрочем, не означает, что демократии могут сидеть сложа руки. Каждое демократическое правительство в мире должно стремиться к повышению своего индекса ISI. Это касается даже таких его лидеров, как Швеция, Франция и Австрия. Существует острая необходимость перестройки демократии с тем, чтобы помочь ей более эффективно реагировать на долгосрочные вызовы нашей эпохи. Однако это легче сказать, чем сделать.

Принципы построения глубинной демократии

За последние два десятилетия политические активисты, политики и ученые предложили более 70 способов внедрения долгосрочного мышления в демократические институты[271]. Многие из них запустили кампании, организационные и юридические инициативы, чтобы воплотить свои идеи в жизнь. Соедините отдельные точки, и вы получите очертания движения за новый тип политики – глубинную демократию. Самые яркие и новаторские инициативы участников этого движения осуществляются в четырех основных сферах: попечители будущего, гражданские собрания, права будущих поколений и самоуправляемые города-государства (см. рис. ниже). Их следует рассматривать не как некий план, который необходимо навязать существующим политическим системам, а как набор принципов, способствующих формированию более глубокого чувства времени в демократических структурах. Наиболее убежденные повстанцы времени уже претворяют эти принципы в жизнь – вопрос лишь в том, смогут ли они масштабироваться достаточно быстро, чтобы преодолеть деструктивное воздействие политического презентизма.

Но действительно ли необходимо переформатировать демократию, ведь избиратели могут просто проголосовать за политиков, поддерживающих долгосрочный подход? Проблема здесь в том, что новое правительство после выборов может легко отказаться от долгосрочных инициатив предыдущей, более дальновидной администрации. Кроме того, не стоит забывать, что краткосрочный подход буквально вшит в геном представительной демократии, проявляясь, например, в чрезмерном внимании к электоральному циклу. Слишком рискованно опускать руки и надеяться, что существующие демократии вдруг возьмут и откажутся от своих краткосрочных методов и станут поборниками межпоколенческой справедливости. Ценность четырех принципов, как мы увидим, заключается в том, что они помогают излечить близорукость политической системы.

Попечители будущего

Этот вариант, пожалуй, наиболее популярен. В качестве попечителей будущего выступают государственные должностные лица или институты, наделенные особыми полномочиями представлять будущих граждан – не только детей, но и нерожденные поколения, – которые традиционно остаются за рамками демократических процессов.

Многих попечителей вдохновил пример Комитета будущего, который был создан в финском парламенте в 1993 г. Состоящий из 17 членов парламента комитет проводит анализ государственной политики с точки зрения ее влияния на будущие поколения, особенно в отношении технологий, занятости и вопросов окружающей среды, а также занимается долгосрочным сценарным планированием. В 2001 г. израильский парламент выступил со смелой инициативой и назначил комиссара по делам будущих поколений, наделенного правом тщательно изучать и блокировать принятие законов по таким долгосрочным проблемам, как загрязнение воздуха и генная инженерия. По иронии судьбы, сама эта должность просуществовала недолго: в 2006 г. кнессет упразднил ее на том основании, что комиссар стал слишком влиятельной фигурой в законотворческом процессе[272]. Но эта коллизия не помешала другим странам принять эстафету. В 2008–2011 гг. в Венгрии существовала должность омбудсмена по делам будущих поколений, который значительно влиял на экологическую политику. В 2012 г. аналогичная должность была введена на Мальте[273]. Согласно конституции 2014 г. в Тунисе учреждена Комиссия по устойчивому развитию и правам будущих поколений, а Швеция основала в 2015 г. Совет по вопросам будущего, лидер которого, Кристина Перссон, получила известность как первый в мире «министр будущего». Их примеру последовали Объединенные Арабские Эмираты, создав Министерство по делам кабинета министров и будущего.

В этом растущем хоре попечителей, пожалуй, наиболее выделяется фигура Софи Хоу, занимающей должность комиссара по делам будущих поколений Уэльса, которая была учреждена в 2015 г. в соответствии с Законом о благополучии будущих поколений. Хоу – настоящий повстанец времени, принимающий активное участие в глобальном движении за межпоколенческую справедливость. В ее обязанности входит анализ политики в самых разных областях – от жилищного строительства и образования до экологии и транспорта – и обеспечение соответствия этой политики международному определению устойчивого развития: удовлетворение насущных потребностей, не ставя под угрозу возможность удовлетворения потребностей будущих поколений. Как говорит Хоу, «межпоколенческая справедливость – это приоритет долгосрочных потребностей перед сиюминутными выгодами». Она реалистично оценивает свои возможности и прекрасно понимает, что ее влияние ограничено. «Я не могу никого принудить к чему-то и не могу заставить правительство прекратить делать то, что оно уже делает, – сказала Хоу, когда мы обсуждали проблемы в ее работе. – Но у меня есть полномочия, достаточные, чтобы назвать имена и пристыдить конкретных людей, так что им приходится как минимум остыть и принять информацию к сведению. Хотела бы я получить больше полномочий? Да, а кто не хотел бы?»[274]

Несмотря на многочисленные ограничения, Софи Хоу удалось вынести вопросы, которые могли бы задать будущие поколения, на первый план общественных дебатов. Ее возражения против расширения автомагистрали M4 за £1,6 млрд, основанные на том, что это «решение XX в.», которое не способствует снижению выбросов углекислого газа, были признаны полезными и стали основой для отказа от проекта[275]. Она также стала ярым защитником профилактики заболеваний, утверждая, что Национальная служба здравоохранения на деле является «национальной службой лечения болезней», а должна быть «национальной службой хорошего самочувствия». Хотя убедить сегодняшних избирателей отдать часть налогов на благо завтрашних граждан крайне непросто, Хоу прагматично сосредоточилась на таких вопросах, как здравоохранение и окружающая среда, где выгоды получают как нынешнее, так и будущие поколения.

Однако ее наибольший вклад состоит, пожалуй, в том, что она вдохновляет других своим примером. В 2019 г. британский активист по борьбе с бедностью и основатель журнала Big Issue Джон Бёрд развернул в палате лордов кампанию за учреждение должности комиссара по делам будущих поколений на основе уэльской модели для всего Соединенного Королевства. Движимый убеждением, что изменение климата сильнее всего ударит по бедным, лорд Бёрд выступил перед своими коллегами по палате лордов с убедительной и очень личной аргументацией:

«У нас есть реальная проблема: мы не единственные, у кого сердце начинает учащенно биться при мысли о будущем человечества. У многих простых людей оно начинает трепетать сильнее, чем у нас. Оно учащенно бьется у моей 12-летней дочери, которая организует забастовки по защите окружающей среды. Оно учащенно бьется у моего 14-летнего сына, у моего 43-летнего сына, у моей 53-летней дочери и моей 42-летней дочери. Все мои близкие испытывают прилив радостного возбуждения от одной только мысли о возможности изменить будущее, а это означает, что мы должны приблизить такую возможность. И лучшим способом сделать это будет принятие закона о будущих поколениях»[276].

Наблюдая с галереи за вспыхнувшими после его речи дебатами, я был удивлен тем, как много видных общественных деятелей, включая социолога Энтони Гидденса, экономиста Ричарда Лэйарда и астрофизика Мартина Риса, высказались в поддержку инициативы. Я вдруг отчетливо увидел, что проблема межпоколенческой справедливости наконец-то достигла своего политического совершеннолетия: в стенах британского парламента прозвучали слова о соборном менталитете и даже о викторианской канализации Джозефа Базалгетта.

Однако это только начало. Задачи, стоящие перед нами, обширны. Даже если в Великобритании появится соответствующий институт – чтобы оказать серьезное влияние, он должен получить широкие полномочия, например возможность подавать иски на государственные органы, если те не выполняют свой общественный долг и не проводят надлежащим образом долгосрочную политику в таких областях, как борьба с бедностью или сокращение выбросов углекислого газа. Чтобы убедить членов палаты общин предоставить подобные полномочия, потребуется колоссальное общественное давление, а возможно, и кризис наподобие Великого зловония 1858 г. Некоторые участники движения используют другой подход, направляя все силы на создание международных институтов попечителей, таких как Верховный комиссар ООН по делам будущих поколений или Совет глобальных попечителей, но наделить их соответствующими полномочиями, наверное, еще сложнее, чем на национальном уровне[277].

Наибольшая проблема, однако, заключается в том, что сама идея попечителей будущего может быть подвергнута критике за отсутствие демократической легитимности. Почему бы рассерженным подросткам, устраивающим климатические забастовки, не высказываться самим, вместо того чтобы полагаться на доверенных лиц из числа взрослых? Более того, кто будет привлекать попечителей к ответственности и следить за тем, чтобы они действительно представляли разные точки зрения будущих граждан из разных социальных слоев?[278] Именно по этой причине попечительскую модель лучше всего рассматривать как первый шаг к более радикальной партиципаторной форме демократического обновления – гражданским собраниям.

Гражданские собрания

В интервью на тему поддержки канадским правительством добычи ископаемого топлива, несмотря на его обещания декарбонизировать экономику страны, эколог Дэвид Судзуки выразил свое разочарование политической системой, в которой «принципы и идеалы ни черта не значат». Когда его спросили, что бы он сделал для решения проблемы политической краткосрочности, то услышали в ответ:

«Нам нужна система, при которой государственные деятели выбирались бы наугад, из шляпы – так же, как мы выбираем сейчас присяжных. Эти люди должны выбираться на 60 лет и не быть связанными с политическими партиями. Управлять максимально эффективно – вот их единственная задача. Нет ни малейшего шанса, что когда-нибудь подобное произойдет, но если подумать, то это единственная система, которая будет работать»[279].

Мечта Судзуки не так уж оторвана от реальности. В 2016 г. ирландский парламент учредил Гражданскую ассамблею в составе 100 случайно выбранных представителей общественности, которые в течение нескольких месяцев обсуждали такие вопросы, как аборты, изменение климата и старение населения. Их рекомендация легализовать аборты была принята парламентом к рассмотрению, и в результате проведенного референдума запрет был конституционно отменен. В испанских и бельгийских городах в настоящее время действуют постоянные гражданские собрания, которые входят в состав муниципальных органов власти, а почти каждого 60-го канадца приглашают принять участие в таких собраниях своего города[280]. В 2019 г. британский парламент согласился учредить Климатическую ассамблею Соединенного Королевства – гражданский орган, который должен обсуждать, как именно Великобритании следует реагировать на чрезвычайную климатическую ситуацию и реализовывать поставленную правительством цель по достижению нулевого уровня выбросов углекислого газа к 2050 г.

Появление гражданских собраний знаменует необычный поворот в развитии современной демократии, поскольку это возрождение древней афинской модели демократии участия. Но в отличие от афинских органов, таких как Совет пятисот, который был открыт лишь для граждан мужского пола, состав сегодняшних собраний куда более разнообразен[281].

Эксперты в области совещательной демократии утверждают, что гражданские собрания могут быть чрезвычайно эффективными в преодолении краткосрочности по трем основным причинам. Во-первых, выбор участников из самых разных слоев общества гарантирует, что собрание представляет будущие интересы не только привилегированных групп. Во-вторых, практика случайного выбора рядовых граждан, или жеребьевка, эффективно ограничивает доминирующую роль влиятельных политических и экономических игроков, которые часто руководствуются сиюминутными корыстными интересами. В-третьих, гражданские собрания – это практикум «неспешного мышления», который предоставляет участникам время и пространство для изучения и подробного рассмотрения долгосрочных проблем, стоящих перед обществом. Эти факторы, как отмечает политолог Грэм Смит, помогают объяснить, почему собрания граждан «превосходят более привычные нам демократические институты с точки зрения ориентированности участников на рассмотрение долгосрочных последствий»[282].

Но могут ли сегодняшние граждане действительно встать на место будущих поколений и эффективно представлять их интересы? Японское движение Future Design пытается ответить на этот вопрос. Возглавляемое экономистом Тацуёси Сайдзё из Научно-исследовательского института человечества и природы в Киото и вдохновляемое принципом седьмого поколения коренных американских народов, движение стало первопроходцем в сфере внедрения уникальной формы гражданских собраний в муниципалитетах по всей стране. Одна группа участников занимает позицию нынешних жителей города, а другая воображает себя «горожанами 2060 г.», облачаясь при этом в церемониальные халаты, которые помогают воображению совершить прыжок во времени. Многочисленные исследования показали, что горожане будущего предлагают гораздо более радикальные и прогрессивные планы переустройства города по сравнению с нынешними его обитателями, особенно в части экологической политики и здравоохранения. Хотя в подобных собраниях обычно участвуют взрослые, специалисты по дизайну будущего уже начали приглашать старшеклассников, как это происходит, например, в Токио. В апреле 2019 г. движение одержало крупную победу, когда город Хамада принял его подход в качестве основы для долгосрочного городского планирования. Конечная цель движения – создание министерства будущего в составе правительства и департаментов будущего в составе всех местных органов власти, которые будут использовать его модель собраний для выработки политики. «Мы должны создавать социальные структуры, которые активизируют заложенную в нас способность строить будущее, – говорит Сайдзё. – Если мы этого не сделаем, то само наше дальнейшее существование окажется под угрозой»[283].

Вот будущее демократического мира, которое мне бы очень хотелось увидеть. Каждые несколько лет граждане, начиная с 12-летнего возраста, будут случайным образом отбираться для участия в гражданских собраниях хороших предков, основанных на опыте движения Future Design и Гражданской ассамблеи Ирландии[284]. Эти «межпоколенческие присяжные» будут обсуждать актуальные долгосрочные вопросы, например сдвиг на десятилетие сроков поставленной правительством цели по достижению нулевого уровня выбросов углекислого газа или новые правила для технологий искусственного интеллекта. Собрания, проходящие по всей стране, будут привлекать экспертов и предоставлять равное право голоса всем участникам, в том числе молодежи. Они будут пользоваться полномочиями, не уступающими выборным законодательным органам или городским советам, включая право вето в отношении политики, которая негативно влияет на основные права людей будущего, а также будут иметь возможность выдвигать законодательные инициативы в ключевых сферах долгосрочной политики, к которым относится энергетика, водоснабжение, жилищное строительство и детская бедность. Собрания будут функционировать наравне с другими институтами, такими как комиссары по делам будущих поколений, но при этом станут гораздо более инклюзивными и демократичными. Кое-где они могли бы даже заменить верхние палаты законодательных органов, став своеобразной народной палатой хороших предков[285].

«Горожане 2060 г.» в церемониальных халатах[286]

Демократия принимала множество форм и неоднократно трансформировалась за последние 2500 лет. Представительная демократия, возникшая в XVIII в., настолько подвержена влиянию краткосрочности, что, возможно, ее срок годности уже истек и она неспособна справиться с долгосрочными проблемами, возникшими на нашем пути. Возможно, пришло время использовать политический импульс гражданских собраний и внести свежую струю партиципаторной демократии.

Права будущих поколений

Третий принцип построения глубинной демократии заключается в том, чтобы закрепить права будущих поколений в законодательстве, особенно конституционном. Закон имеет значение не только потому, что позволяет оградить интересы правообладателей и защитить их от краткосрочных аппетитов действующих политиков, но и потому, что действует как точка отсчета для гражданских собраний и комиссаров по делам будущих поколений, чтобы они могли подавать в суд на правительства и привлекать их к ответственности.

Однако реально ли предоставить права людям, которые еще не родились и потому не могут их предъявить? Хотя уже существуют законы, защищающие права тех, кто пребывает в утробе матери, и тех, кто находится в коме и не способен выступать от своего имени, обеспечение правовой защитой тех, кто родится спустя десятилетия, а пока существует лишь в нашем воображении, может показаться невозможным. И все же правовые активисты по всему миру уже начинают добиваться этого.

В 1993 г. юрист по экологическому праву Антонио Опоса, действуя от имени 43 детей (включая собственного ребенка), выиграл в Верховном суде Филиппин историческое дело об отмене выданных правительством лицензий на вырубку вековых лесов, поскольку это нарушало право нынешнего и последующих поколений на здоровую окружающую среду, сохраняющую «ритм и гармонию природы». При рассмотрении недавнего дела, инициированного фондом Urgenda в Нидерландах, суд, опираясь на Европейскую конвенцию по правам человека, постановил в 2019 г., что правительство по закону должно защищать своих граждан от последствий изменения климата, поскольку само взяло на себя обязательства по сокращению выбросов парниковых газов[287]. Идея прав будущих поколений в настоящее время апробируется в Соединенных Штатах, где группа из 21 молодого человека в возрасте от 12 до 23 лет пытается обеспечить «законное право на безопасный климат и здоровую атмосферу для нынешних и будущих поколений», подав в суд на федеральное правительство за одобрение добычи ископаемого топлива. Дело, инициированное организацией Our Children's Trust, поддержали такие авторитетные деятели, как климатолог Джеймс Хансен и экономист Джозеф Стиглиц, а также активисты из группы Earth Guardians, вдохновляемые принципом седьмого поколения[288].

Лидер Earth Guardians – представитель коренного народа и исполнитель хип-хопа Ксиухтескатль, который начал свою экологическую деятельность в шесть лет, а в 15 лет выступил перед Генеральной Ассамблеей ООН. Чувство ответственности и наследия развито в нем очень глубоко. «Мой отец научил меня, что защита Земли – это обязанность. Точно так же, как и наши предки, мы обязаны защищать ее, – говорит он. – Молодежь спрашивает себя: "Что мы хотим построить, что мы хотим оставить после себя?"»[289] Хотя нет гарантий, что повстанцы времени одержат верх в этой «битве Давида и Голиафа», где в роли последнего выступает администрация США, всеми силами старающаяся заблокировать судебный процесс, широкая общественная поддержка и внимание СМИ означают, что группа уже создает вдохновляющее наследие для сторонников межпоколенческой справедливости во всем мире[290].

Проблема, с которой сталкиваются подобные правозащитные кампании, – это отсутствие механизмов правоприменения. Во всем мире правительства продолжают нарушать права коренных народов, этнических меньшинств, женщин, профсоюзных деятелей, журналистов, детей и многих других социальных групп, несмотря на существование национальных законов и международных документов, таких как Всеобщая декларация прав человека. Почему мы должны ожидать, что правительства станут защищать права людей будущего, если они не в состоянии защитить права тех, кто живет сегодня? В самом деле, разве мы не должны сначала сосредоточиться на обеспечении прав нынешних поколений, прежде чем отстаивать права будущих? Отвечая на этот вопрос, важно понять, что речь идет о двух сторонах одной борьбы, которые не исключают друг друга. Сегодняшние дети уже являются частью будущих поколений: работая над реализацией их прав, например инвестируя средства в здравоохранение и образование, мы претворяем в жизнь ценности межпоколенческой справедливости. Именно поэтому индекс межпоколенческой солидарности включает в себя такие показатели, как уровень детской смертности и численность учеников в классах начальной школы. Другими словами, борьба за права детей – это ступенька к обеспечению прав будущих граждан в более широком смысле. Точно так же дело по иску фонда Urgenda было выиграно на основе прав сегодняшних граждан Нидерландов на безопасный климат в будущем – права будущих поколений не фигурировали на этом процессе, но выгоды от судебного решения достанутся именно им. Хотя до полного признания прав людей будущего в большинстве стран еще очень и очень далеко, мы должны использовать любую возможность, чтобы продвигать правовые системы в этом направлении.

Альтернативный юридический подход заключается в том, чтобы сосредоточиться не на правах будущих поколений, а на правах самой Земли. Если наделение правами такой сущности, как планета, кажется вам чем-то странным и даже абсурдным, самое время вспомнить, что все корпорации имеют статус юридического лица, который появился лишь в 1886 г., когда Верховный суд США постановил, что компаниям «должна быть предоставлена надлежащая правовая процедура» – формулировка, изначально применявшаяся в отношении освобожденных рабов[291]. В 2010 г. лидером этой борьбы стала Боливия, приняв закон о Матери-Земле, который наделяет природу равными с человеком правами. Новая Зеландия последовала ее примеру и в 2017 г. предоставила реке Уонгануи, которая является священной для народа маори, такой же правовой статус, как и любому человеку, что гарантирует ее защиту от добычи полезных ископаемых и других форм экологических нарушений[292].

Следующим логическим шагом в этом процессе могло бы стать признание экоцида – масштабного истребления живой природы – преступлением в рамках международного права. Одна из ведущих юристов по экологическому праву Полли Хиггинс (умерла в 2019 г.) назвала экоцид «незримым международным преступлением нашего времени». Она убедительно доказала, что юридически его следует рассматривать как эквивалент геноцида, или этнической чистки, а ответственные за экоцид лица – руководители компаний и министры правительств – должны отвечать перед Международным уголовным судом в Гааге. По ее словам, принятие такого закона вполне реально: нужно лишь, чтобы две трети государств – членов этой организации подписались под ним. Большинство правоведов сходятся во мнении, что действия лесозаготовительных компаний, наносящие ущерб экосистеме тропических лесов Амазонки, или сознательная дестабилизация климата нефтяными корпорациями подпадают под определение экоцида. Как отметила Хиггинс, переход в правовом мышлении к пониманию статуса Земли как живого существа, а не как инертной частной собственности, «кардинально меняет наше представление о долгосрочной перспективе, поскольку стоит нам оказаться в роли попечителей, опекунов, как мы начинаем брать ответственность за будущие поколения»[293].

Критики экоцида утверждают, что Международный уголовный суд вряд ли можно назвать институтом, внушающим доверие. С момента своего создания в 2002 г. он рассмотрел менее 50 исков по таким статьям, как военные преступления и геноцид, при этом процент обвинительных приговоров по ним был тоже весьма незначительным. Однако следует помнить, что правовые институты, как и сами законы, не застрахованы от изменений, а значит, со временем Международный уголовный суд может стать более эффективным. Расширяющееся движение за криминализацию экоцида напоминает своей амбициозностью, потенциальным масштабом изменений и силой противодействия со стороны бизнеса движение за отмену рабства в его начале в 1780-х гг. Возможно, Полли Хиггинс будут помнить наравне с великими борцами против рабства XVIII в. Но даже если нет, она, несомненно, заслужила память о себе как о хорошем предке.

Самоуправляемые города-государства

В древнегреческом мифе Персей смог одолеть Медузу путем хитроумного трюка: он бился, глядя на ее отражение в своем щите. Сегодня мы можем победить Медузу краткосрочного мышления, используя аналогичную стратегию – полную передачу власти с национального уровня на уровень муниципалитетов. Этот последний из четырех принципов построения глубинной демократии не направлен непосредственно на расширение прав и возможностей будущих поколений, но служит их интересам в результате передачи полномочий по принятию ряда решений от центрального правительства, где музыку, как правило, заказывают корпорации и другие влиятельные игроки, стремящиеся к краткосрочной выгоде. Анализ с использованием индекса межпоколенческой солидарности подтверждает целесообразность такого подхода: чем более децентрализовано принятие решений в правительстве, тем лучше оно функционирует с точки зрения долгосрочной государственной политики. Именно поэтому страны с высоким уровнем федерализации, такие как Швейцария, показывают наилучшие результаты[294]. Предлагаемый переход будет способствовать тому, что лауреат Нобелевской премии по экономике Элинор Остром назвала «полицентрическим управлением», когда политическая власть распределяется между несколькими сложноподчиненными уровнями управления – от местного до глобального[295].

Отобрать власть у национальных правительств крайне непросто. Как же воплотить это прозрение в реальность? Я уверен, что стоит придерживаться подхода, который уже доказал свою эффективность, и поддержать возрождение древнегреческого идеала полиса, или самоуправляемого города-государства. Тем более что это уже происходит. По всему миру рост недовольства демократической политикой на национальном уровне сопровождается усилением роли и автономии городов, причем в масштабах, невиданных со времен эпохи Возрождения, когда города-государства, такие как Флоренция или Венеция, достигли своего расцвета.

Будущее человечества связано с городами. Людей, проживающих не просто в городах, а в мегалополисах с населением более 10 млн человек, подобных Большому Сан-Паулу (21 млн человек) и агломерации Токио – Нагоя – Осака, известной как Пояс Тайхэйё (более 80 млн человек), с каждым годом становится все больше. В настоящее время Китай реорганизуется вокруг двух десятков кластеров, в каждом из которых проживает до 100 млн человек. По прогнозам ООН, уже к 2030 г. в мире появятся 43 подобных кластера, в которых будет проживать две трети населения планеты и сосредоточена подавляющая часть мирового богатства[296].

Города не только вбирают в себя все больше людей, но и становятся все более влиятельными в политическом плане. В июне 2017 г., всего через неделю после того, как Дональд Трамп объявил о выходе США из Парижского соглашения по климату, 279 мэров американских городов, таких как Бостон и Майами, совокупно представляющих каждого пятого американца, обязались де-факто соблюдать требования соглашения на своей территории. В Англии еще в начале тысячелетия не было ни одного мэра, избранного прямым голосованием, а теперь их уже 23, в том числе в таких крупных городах, как Лондон и Манчестер, причем в предвыборных кампаниях участвует все больше высокопрофессиональных кандидатов. Это новое поколение автономных городов объединяется в сети, такие как C40 (города, активно участвующие в борьбе с изменением климата), Глобальный парламент мэров и сеть 100 устойчивых городов, спонсируемая Фондом Рокфеллера. Эти сети имеют решающее значение для преодоления тупиковой ситуации, сложившейся в решении коллективных задач, таких как заключение международных соглашений по сокращению выбросов парниковых газов. Эксперт по международным отношениям Параг Ханна утверждает, что мы наблюдаем зарождение новой дипломатии, когда города обходят национальные правительства и заключают друг с другом независимые торговые и иные соглашения, подобно тому как это делали почти 200 городов Ганзейского союза в Северной Европе в XV–XVI вв. «Мы вступаем в эпоху, когда города будут иметь большее значение, чем государства», – заключает Ханна[297]. Децентрализация становится все более политически неизбежной. Просто представьте себе Европу как конфедерацию городов-государств XXI в.[298]

Этот ренессанс власти городов отчасти объясняется ростом признания, что они гораздо эффективнее государств в решении долгосрочных проблем, таких как перерасход экологического капитала, миграционное давление и имущественное неравенство. Города обладают гибкостью и адаптивностью, что делает их устойчивыми перед лицом перемен в отличие от большинства централизованных национальных правительств, которые часто страдают от косности своих институтов и оторванности от жизни граждан. Это не означает, что города безупречны в политическом смысле: в любом из них есть свои коррумпированные чиновники и предприятия, стремящиеся к сиюминутной выгоде. Но если вы ищете инновационное долгосрочное видение, то найти его можно на уровне города. Нам нужно больше таких городов, как Фрайбург в Германии, где владельцы личного автотранспорта вынуждены парковать его на окраинах жилых комплексов, 40 % семей не имеют автомобилей, а более трети поездок совершается на велосипеде. Нам нужно больше таких городов, как Париж, мэр которого Анн Идальго привела в ярость автомобилистов, построив сотни километров велодорожек и превратив автодороги в парки. Нам нужно больше таких городов, как Индже в Южной Корее, где 93 % электроэнергии получают из возобновляемых источников, почти половина из которых – ветряные. Нам нужна креативность таких городов, как Богота в Колумбии, где бывший мэр Антанас Мокус заменил 400 коррумпированных сотрудников дорожной полиции актерами пантомимы, которые, подражая футбольным арбитрам, показывали нарушителям желтые и красные карточки. И это сработало: количество нарушений на дорогах резко снизилось, а число аварий со смертельным исходом сократилось вдвое[299].

Потенциал городов не должен нас удивлять. Прагматичное решение проблем и эффективное долгосрочное планирование характерны для них с тех пор, как в древней Месопотамии возникли первые крупные поселения с системами канализации, общественными банями и прямоугольной разбивкой улиц. Однако современным городам еще многое предстоит сделать. Большинство городов с высоким уровнем дохода оставляют значительный экологический след, поскольку площадь земли и воды, необходимых для обеспечения их потребностей и ассимиляции отходов, в несколько сотен раз превышает занимаемую ими площадь. Что нам действительно нужно, утверждает эколог Уильям Рис, так это создание самодостаточных «биорегиональных городов-государств», интегрированных в местные экосистемы, а не паразитирующих на них[300]. Такие инициативы должны дополняться инструментами цифровой демократии, которые предоставляют местному населению возможность участвовать в принятии решений путем электронного голосования и т. п. В качестве примера можно привести инновационную технологическую платформу Decide Madrid, на которой зарегистрировано более 200 000 горожан, принимающих активное участие в составлении муниципального бюджета и распределении фондов размером более €100 млн ежегодно[301]. Каждый город должен стремиться к расширению возможностей своих граждан, к превращению каждого смартфона в карманный инструмент демократического обновления на низовом уровне.

По историческим меркам государства – это недавнее изобретение: доминирующей формой политического устройства они стали в течение последних двух столетий. Города же, напротив, являются наиболее долговечной и, вероятно, наилучшей социальной технологией, когда-либо изобретенной человечеством. Именно поэтому такие города, как Стамбул, просуществовали тысячи лет, в то время как империи и государства вокруг них поднимались и приходили в упадок. Государство какое-то время еще будет ожесточенно цепляться за существование, пытаясь затянуть нас все глубже в водоворот краткосрочности. Но если человечество рассчитывает на долгое будущее, старые политические границы должны быть стерты, а власть – вырвана из тисков централизованной государственности. Наша надежда на то, что однажды мы станем гражданами полиса XXI в.

Политическая власть и окно Овертона

Четыре принципа построения глубинной демократии не являются единственными доступными средствами развития долгосрочного мышления и продвижения межпоколенческой справедливости в политическом поле. Известны, например, следующие альтернативные стратегии.

Введение парламентских молодежных квот, как в Тунисе, где с 2014 г. как минимум один из четырех наиболее популярных кандидатов в партийном списке на парламентских выборах должен быть моложе 35 лет.

Понижение возрастного ценза с 18 до 16 лет, как в Австрии и Бразилии, на том основании, что высокая продолжительность жизни приводит к систематическому доминированию интересов пожилых избирателей над интересами молодежи.

Мониторинг и оценка межпоколенческого воздействия государственных бюджетов, как это делается с 2019 г. в Канаде при составлении федеральных бюджетов, в соответствии с требованиями молодежных групп.

Создание «механизмов принуждения», как это происходит в британском правительстве, законодательно закрепившем свое обязательство достичь нулевых выбросов углекислого газа к 2050 г. согласно рекомендациям Комитета по изменению климата.

Изоляция ключевых областей политики от краткосрочного политического вмешательства, как в Великобритании, где официальную процентную ставку с 1997 г. устанавливает Комитет по денежно-кредитной политике Банка Англии.

Развитие методов прогнозирования, как это делает сингапурский Центр стратегии будущего, мозговой центр при канцелярии премьер-министра[302].

Проблема большинства подобных стратегий заключается в том, что они недостаточно радикальны и не способны бросить вызов укоренившимся структурам власти. Действительно ли такие неподотчетные институты, как британский Комитет по денежно-кредитной политике, служат интересам будущих граждан, ведь четверо из девяти его нынешних членов пришли из крупных инвестиционных банков? Сможет ли введение парламентских молодежных квот помешать технологическим и нефтяным компаниям использовать финансовые возможности для лоббирования своих интересов?

Скорее всего, нет. Вот почему нам нужны четыре инновационных принципа построения глубинной демократии, которые несут с собой структурные изменения и имеют намного большее значение для ликвидации краткосрочного подхода, укоренившегося в политической системе.

Трудность, однако, заключается в том, что фундаментальные политические изменения происходят редко и требуют соединения множества разрозненных факторов[303]. Вот почему для преобразования старой системы жизненно важно иметь наготове сильные и перспективные идеи, такие как самоуправляемые города-государства, права будущих поколений, гражданские собрания и институт попечителей будущего. Но и это еще не все. Такие идеи должны подкрепляться высокомотивированными и эффективными общественными движениями, поддерживаемыми критической массой населения. Важную роль в этом процессе может сыграть кризис, способный подорвать власть и авторитет доминирующих в системе сил. Этим кризисом может стать что угодно, от войны до финансового краха. Добавьте к этому технологии, экономические преобразования, умную стратегию, немного удачи – и вы сможете добиться желаемых изменений.

Несмотря на эти сложности, борьба за глубинную демократию уже создает новый общественный дискурс, который сдвигает окно Овертона, или диапазон тем, приемлемых в рамках господствующей политики в определенный момент времени. Только подумайте, какое давление со стороны повстанческих движений, таких как молодежные климатические забастовки, испытывают сейчас правительства. Взять хотя бы декарбонизацию экономики. Ноль по этому показателю к 2050 г. выглядит сегодня как слабая и консервативная цель, в то время как даты, которые еще недавно казались экстремальными, например 2030-е гг., воспринимаются уже нормально. Окно Овертона сдвинулось, и притом заметно. Это может не только помочь преобразованию внутренней политики во многих странах, но и подтолкнуть национальные правительства к принятию более смелых обязательств за столом международных переговоров.

В одних странах повстанцы времени только начинают борьбу с политической инертностью граждан и корыстными интересами власть имущих, в других они постепенно добиваются успехов, которые вкупе изменяют демократический ландшафт. Давайте уже оставим в прошлом сказки о милосердном диктаторе на белом коне, который примчится и спасет нас, и вместо этого доверимся новаторскому духу повстанцев времени.

10

Экологическая цивилизация

Переход от спекулятивного капитализма к регенеративной экономике

В трех часах езды к западу от Токио, в горах рядом с горячими источниками расположился отель под названием Nishiyama Onsen Keiunkan. Это самый старый отель мира: принимать гостей в номерах с традиционными татами на полу здесь начали еще в 705 г. Япония вообще славится предприятиями с тысячелетней историей, в числе которых можно встретить пивоварни, мастерские по пошиву одежды и небольшие фирмы, специализирующиеся на строительстве усыпальниц. В стране свыше 3000 компаний, возраст которых составляет 200 лет и более. Это по большей части семейные предприятия, где из поколения в поколение передается не только право собственности, но и традиции, обеспечившие столь продолжительное существование бизнеса[304].

Долгосрочное видение характерно и для крупных японских корпоративных игроков, таких как технологический гигант SoftBank. «Мы создаем компанию, которая сможет расти и через 300 лет», – говорит ее основатель Масаёси Сон. Его флагманский фонд Vision Fund стоимостью $100 млрд осуществляет долгосрочные инвестиции в такие секторы, как робототехника, беспилотные транспортные средства, спутниковые технологии и геномика. Сон – большой поклонник ИИ, считающий, что «золотая лихорадка в этой сфере не за горами» и вскоре «Земля превратится в один большой компьютер»[305].

Как и Уоррен Баффетт, Сон служит живым доказательством того, что в корпоративном мышлении все больший вес приобретает долгосрочность. «Компании, ориентированные на долгосрочные перспективы, демонстрируют более высокие финансовые результаты со временем», – говорится в отчете консалтинговой фирмы McKinsey. Компании, которые сосредотачиваются на долгосрочном росте и инвестируют в исследования и разработки, опережают конкурентов, зацикленных на квартальных целях и цене акций. В 2001–2014 гг. доходы таких компаний были выше на 47 %, а прибыль – на 81 %, и с финансовыми кризисами они справлялись не в пример лучше, чем их близорукие конкуренты. Долгосрочный подход полезен и для экономики: по оценкам McKinsey, если все публичные компании примут такой стратегический подход, ВВП США будет больше на 0,8 % в год[306].

Здесь самое время сделать паузу.

У подобной статистики есть серьезный недостаток: она предполагает, что цель долгосрочного мышления – финансовая отдача и экономический рост. В этой главе мы рассмотрим альтернативную точку зрения, ориентированную на совершенно иную цель – создание глобальной экономики, удовлетворяющей потребности человека в пределах биофизических возможностей планеты поколение за поколением. Речь идет о стремлении к «экологической цивилизации», которую экономический мыслитель Дэвид Кортен описал как цивилизацию, способную «обеспечить материальный достаток и духовное изобилие для всех в балансе с регенеративными системами живой Земли»[307].

Действительно ли можно преодолеть зависимость от финансовой выгоды, роста ВВП, потребительской культуры и взять на вооружение экономическую концепцию, в которую заложено трепетное отношение к живой природе? Как раз это и пытаются сделать экономические повстанцы времени. Речь идет не об известных инвесторах, таких как Сон и Баффетт, а о растущей группе экологически мыслящих экономистов, градостроителей и передовых социальных предпринимателей по всему миру – от Бразилии до Бангладеш и Бельгии. Успешность их инициатив не гарантирована, ведь они стоят во главе пока еще хрупкого, зачаточного восстания, которое легко может потерпеть неудачу в сражении с существующей системой. Честно говоря, исторически шансы не на их стороне. Но их борьба дает надежду всем, кто стремится создать мир, пригодный для потомков. Итак, какие же проблемы стоят перед ними? Как мыслят и что делают эти люди, чтобы проложить путь долгосрочной регенеративной экономике?

Спекулятивные финансы и большая игра на понижение

Вкратце проблема заключается в следующем: краткосрочность встроена в генетический код неолиберальной парадигмы, которая доминирует в экономической мысли с 1980-х гг. в результате победы идеологии свободного рынка, провозглашенной Маргарет Тэтчер и Рональдом Рейганом.

Одним из закономерных следствий этой идеологии стало рождение новой эры спекулятивного капитализма. Финансовое дерегулирование, за которое ратовали неолиберальные экономисты, такие как Милтон Фридман, открыло возможности для быстрого заработка на рынках, но привело к серии катастрофических бумов и крахов. Достаточно упомянуть черный понедельник 1987 г., азиатский финансовый кризис 1997 г., пузырь доткомов, лопнувший в 2000 г., и глобальный финансовый кризис 2008 г., в результате которого миллионы людей лишились не только средств к существованию, но и своих домов. С 1970 по 2016 г. средний срок владения акциями на Нью-Йоркской фондовой бирже сократился с пяти лет до четырех месяцев[308]. Сужению финансовых временны́х горизонтов способствовали цифровые технологии: в 1815 г. Ротшильды использовали почтовых голубей для доставки новостей в целях торговли на результатах битвы при Ватерлоо, а современные оптоволоконные и беспроводные сети позволяют проводить сделки с акциями меньше чем за одну миллисекунду (в 300 раз быстрее, чем мы моргаем). Это эпоха «большой игры на понижение», быстрых денег и мгновенной алгоритмической торговли[309].

Краткосрочный подход столь же заметен и в неолиберальном стремлении осадить государство посредством приватизации. С 1990-х гг. миллиардные государственные активы, включая железнодорожные сети, системы водоснабжения и электростанции, активно продавались в частные руки, зачастую под давлением Международного валютного фонда, причем как в богатых, так и в бедных странах. Это могло быть полезным для решения проблемы государственного долга, но означало долгосрочную потерю государственных активов, которые должны были стать общим наследием будущих поколений.

Рост влияния финансового сектора также способствовал укоренению краткосрочности. К 2011 г. 45 из 50 крупнейших транснациональных корпораций мира представляли банковский или страховой сектор. Постепенно становясь доминирующими акционерами крупных производственных, горнодобывающих и сервисных компаний, они стали склонять их к краткосрочности с помощью двух золотых показателей финансовой выгоды: акционерной стоимости и рентабельности инвестиций. Крупные инвесторы начали повышать целевые показатели рентабельности инвестиций для контролируемых компаний, заставляя их ориентироваться на достижение финансовых целей с горизонтом всего несколько месяцев или даже недель[310].

Неолиберализм предложил миру экономическую модель, отрицающую реальность будущего. Однако было бы несправедливо возлагать всю вину за такую недальновидность на сторонников свободного рынка и трейдеров с Уолл-стрит, уверенных, что «жадность – это хорошо». Три основные модели экономического развития, которые преобладали после Второй мировой войны, – неолиберализм, его предшественник кейнсианство и марксизм, – объединяет вера в бесконечный экономический рост как средство прогресса[311]. Именно эта основополагающая вера представляет самую большую проблему для обеспечения долгого будущего человечества. Как сказал экономист Кеннет Боулдинг в начале 1970-х гг., «любой, кто верит, что экспоненциальный рост может продолжаться бесконечно в конечном мире, либо сумасшедший, либо экономист»[312].

Слова Боулдинга, возможно, очень не понравились некоторым экономистам, но они знаменовали появление нового экономического мышления, которое ставило во главу угла долгосрочные интересы людей и самой планеты.

Лоракс, «пончик» и подъем экологической экономики

Критический взгляд Боулдинга на рост нагляднее всего объяснил детский писатель доктор Сьюз в своей книге 1971 г. «Лоракс», ставшей уже классикой. Названная журналом Nature «своего рода „Безмолвной весной“[313] для детской площадки», эта книга рассказывает историю о том, как некто по имени Находкинс прибывает в сказочную страну изобилия и начинает бизнес по производству и продаже изобретенного им универсального изделия «всемнужка», сделанного из шелковистых листьев местных деревьев[314]. Дух и хранитель леса Лоракс пытается помешать вырубке деревьев, но безрезультатно. Находкинс помешан на увеличении своей извергающей дым фабрики, груженых фур и, конечно, прибыли. Он все время твердит: «Мне нужно расти, и я расту». Вскоре деревья изводятся начисто, дикая природа исчезает, вода становится грязной, а Находкинс сворачивает свой бизнес. Единственный утешительный момент в этой печальной экологической притче появляется в самом конце, когда мальчику дают последнее уцелевшее семечко, чтобы он мог возродить уничтоженную природу.

Эта история содержит суровое предупреждение для современной глобальной потребительской экономики, которая стремится стать все больше, несмотря на разрушительные долгосрочные последствия: непрерывный экономический рост в качестве цели рано или поздно уступит логике «Лоракса».

Пожалуй, доктора Сьюза можно назвать одним из первых повстанцев времени в сфере экономики. И он не одинок. Как раз в то время, когда «Лоракса» начали читать детям перед сном по всей Северной Америке и Европе, в экономике стало формироваться новое направление с не менее радикальной повесткой. Сегодня это направление хорошо известно как экологическая экономика, но много лет оно находилось в безвестности. Когда я сам изучал экономику в начале 1990-х, а затем недолгое время работал финансовым журналистом, мне ни разу не довелось услышать этот термин. Однако сегодня экологическая экономика начинает пробиваться в мейнстрим, и это хорошая новость, поскольку она предлагает базу для долгосрочного экономического видения тем, кто стремится стать хорошим предком.

Знаковым моментом в истории возникновения экологической экономики является публикация в 1972 г. доклада «Пределы роста», в котором группа системных мыслителей из Массачусетского технологического института во главе с Донеллой Медоуз и Деннисом Медоузом с помощью компьютерного моделирования показала, что «если нынешние тенденции роста мирового населения, индустриализации, загрязнения окружающей среды, производства продуктов питания и истощения ресурсов останутся неизменными, то пределы роста на нашей планете будут достигнуты в течение ближайших 100 лет». Авторы доклада пришли к выводу, что наиболее вероятным результатом будет цивилизационный коллапс и фундаментальное снижение благосостояния людей, хотя серьезные изменения в политике могли бы обеспечить плавный переход к экономике построста[315].

В момент публикации большинство экономистов встретили исследование с недоверием и насмешкой, но сегодня многие признают, что оно было пророческим. Одним из популяризаторов нового видения был экономист-эколог Герман Дейли. Его решающий аргумент (вроде бы простой, но в то же время радикально меняющий взгляды) заключается в том, что экономика – это подсистема более крупной системы, биосферы, которая сама по себе конечна и не увеличивается в размерах, а значит, материальное производство не может расти вечно. «Человечество, – говорит Дейли, – должно совершить переход к устойчивой экономике, которая учитывает биофизические ограничения, присущие глобальной экосистеме, чтобы продолжить функционировать в долгосрочной перспективе»[316]. По сути, это означает не использовать ресурсы Земли и не плодить отходы быстрее, чем они могут быть, соответственно, восстановлены или поглощены естественным путем.

Звучит разумно и отражает стремление к процветанию планеты, которое обсуждалось в главе 8, но вы вряд ли найдете упоминания об экологической экономике в стандартных экономических учебниках, где экологические последствия использования ресурсов обычно считаются «внешними факторами», своего рода сопутствующим ущербом, который не учитывается ценовыми сигналами рынка, – а базовые модели, такие как круговой поток доходов, никак не связывают экономику с биосферой[317]. Дейли рассказывает историю о своей работе во Всемирном банке над отчетом о мировом развитии за 1992 г. под названием «Развитие и окружающая среда». Первая версия отчета содержала диаграмму, представляющую собой квадрат с надписью «Экономика». Дейли предложил нарисовать еще один квадрат, большего размера, с надписью «Окружающая среда», показывающий, что экономика является подмножеством биосферы и подчиняется ее ограничениям. Когда он получил очередную версию отчета, то увидел, что внешний для «Экономики» квадрат действительно появился, но без какой-либо надписи, а в финальной версии отчета удалили и его. Все, так сказать, вернулось на «квадраты» своя[318].

К счастью, времена изменились, и бунт в экономике сейчас в самом разгаре. Появляются новые модели – экономика замкнутого цикла, плюралистическая экономика, экономика для общего блага, движение против экономического роста и другие, – которые ставят под сомнение старую экологически слепую парадигму и то, что Дейли называет «манией роста». Среди этих альтернатив выделяется модель под названием «пончик», созданная экономистом Кейт Рауорт (примечание: это моя жена). «Пончик» (см. рис. ниже), уже взятый на вооружение городами, правительствами, прогрессивным бизнесом и активистами по всему миру, состоит из двух концентрических колец[319]. Внешнее кольцо – это «экологический потолок» из девяти планетарных ограничений, определенных группой исследователей земных систем, в которую входили Йохан Рокстрём и Уилл Стеффен. Превышение ограничений, таких как изменение климата или утрата биоразнообразия, угрожает вывести из равновесия нашу точно сбалансированную планетарную систему, поддерживающую жизнь. За пределами же внутреннего кольца «пончика», или «социального фундамента», начинается дефицит базового благосостояния, когда людям не хватает жизненно необходимых вещей, таких как еда, жилье и образование[320].

Рауорт утверждает, что основной целью экономических систем должен быть не бесконечный рост ВВП, к которому стремится большинство правительств, а выход в «безопасное и справедливое пространство для человечества», расположенное между двумя кольцами. Другими словами, эта цель – удовлетворение человеческих потребностей выше уровня социального фундамента (чтобы никто не остался в дырке от бублика-пончика), но без превышения экологического потолка. Где же находимся в настоящий момент мы? Глобально мы терпим фиаско по обоим показателям, имея дефицит по всем 12 социальным параметрам и превышая как минимум четыре планетарных ограничения. Это и есть настоящий портрет человечества XXI в., шокирующее групповое селфи нашего времени.

Для хорошего предка совершенно очевидно, что стремление удержаться внутри «пончика» воплощает трансцендентную цель процветания единой планеты, поскольку ограничивает удовлетворение потребностей нынешнего и будущих поколений возможностями систем жизнеобеспечения Земли. Эта цель полностью соответствует идее о том, что для создания условий существования для тысяч будущих поколений нужно начать учиться у природы и заботиться об окружающем мире, который, в свою очередь, позаботится о наших потомках. «Пончик» открывает путь для победы над краткосрочностью: мы должны не ограничиваться только развитием чувства глубокого времени, а проявлять заботу о пространстве, нашем единственном планетарном доме. Это компас, стрелка которого указывает путь обществу к благополучным столетиям. Как отмечает Рауорт, «это единственный пончик, который в долгосрочной перспективе действительно полезен для нашего здоровья».

Модель социальных и планетарных ограничений – «пончик» Кейт Рауорт. Зона между социальным фундаментом и экологическим потолком является «безопасным и справедливым пространством для человечества». Темно-серые сегменты показывают степень дефицита и перерасхода на глобальном уровне в текущий момент[321]

Итак, переход от бесконечного роста ВВП к процветанию в состоянии баланса между социальными и планетарными ограничениями кажется очевидным выходом. Что предпринимают повстанцы времени для превращения этой цели в реальность?

Расширение временных горизонтов в корпоративной экономике

Он хотел стать священником, но в итоге оказался в кресле генерального директора Unilever, британско-нидерландского конгломерата, крупнейшего в мире производителя товаров для дома – от мыла Dove до майонеза Hellmann's. В 2009 г., едва вступив в эту должность, Пол Полман ошеломил акционеров отменой квартальной отчетности. Этим он освободил компанию от необходимости каждые три месяца доказывать, что она достигает трех заветных целей: по продажам, прибыли и доле рынка. «Просто я понял, что меня не уволят в первый же день», – сказал Полман, объясняя свой решительный поступок. Вплоть до ухода в отставку в 2019 г. он возглавлял крестовый поход за устойчивое развитие Unilever, увеличив долю экологически чистых источников сырья, таких как пальмовое масло и соевые бобы, с 10 до 56 %. Все это было частью плана по созданию бизнеса, в котором ценности и цель имеют не меньшее значение, чем финансовый результат. По его словам, «этика, правильные с позиции долгосрочной перспективы шаги и забота о своем сообществе – это действительно то, что нужно, чтобы управление бизнесом стало ответственным»[322].

Хотя Полмана иногда и критиковали за недостаточную активность и непоследовательность действий на пути к устойчивому развитию, его приверженность служению на благо будущих поколений гораздо искреннее, чем у большинства руководителей компаний[323]. Все больше бизнес-лидеров со знанием дела прибегают не только к гринвошингу (позиционированию компании, товара или услуги как экологичных без достаточных на то оснований), но и к тому, что я называю лонгвошингом (выработке долгосрочной стратегии, направленной главным образом на улучшение финансовых показателей, а вовсе не на благополучие завтрашнего мира).

Если мы хотим привить экономике более долгосрочное мышление, которое позволит нам удержаться в границах «пончика», то не стоит полагаться на добровольные инициативы прогрессивных бизнесменов, таких как Полман: их все еще слишком мало, и к тому же они обязаны соблюдать интересы компаний, которые на сегодня связаны по рукам и ногам максимизацией доходов акционеров (это касается и Unilever). Первый шаг, который нам нужно сделать, – это заставить правительства изменить правила игры с помощью нормативных актов, расширяющих временны́е горизонты в корпоративной экономике.

Одним из решений может стать ограничение краткосрочности спекулятивного капитализма путем налогообложения сделок с ценными бумагами в зависимости от срока владения ими. Культуролог и бывший генеральный директор технологической компании из Кремниевой долины Джереми Лент предлагает следующую систему налоговых ставок: 10 % – если акции держат менее одного дня, 5 % – менее года, 3 % – менее 10 лет, 1 % – менее 20 лет, и 0 % – более 20 лет. «Индустрия финансовых услуг преобразится в одночасье, – говорит он. – Высокочастотная торговля акциями и дневные трейдеры просто исчезнут, а на смену краткосрочной ориентации фондового рынка придут тщательно продуманные долгосрочные инвестиционные решения». Это позволило бы привлечь намного больше инвестиций в секторы с длительными периодами окупаемости, например в сферу возобновляемых источников энергии[324]. Лидером такого «временнóго регулирования» является на сегодня правительство Франции: оно ввело налог на высокочастотную алгоритмическую торговлю, если изменение позиции производится менее чем за полсекунды[325].

Еще одно возможное решение – оспорить фактическую обязанность компаний максимизировать акционерную стоимость. Корпорации постоянно утверждают, что не могут, даже если бы хотели, сделать долгосрочные экологические цели приоритетными из-за давления со стороны акционеров, требующих максимизации прибыли и угрожающих в противном случае судебным преследованием. Однако все могло бы измениться, если бы уставы компаний юридически обязывали их поступать иначе. Надо полагать, что в ближайшем будущем лишь немногие национальные правительства смогут решиться на такие изменения законодательства, однако движение B Corps показывает, как это можно сделать. Участники движения разработали инновационную бизнес-модель, призванную сбалансировать цель и прибыль за счет того, что компании юридически обязаны учитывать влияние своих решений на сотрудников, клиентов, поставщиков, общество и окружающую среду. На сегодняшний день более 2500 компаний примерно из 50 стран добровольно подписали соглашение и включили эти требования в свои уставы. Большинство из присоединившихся к движению компаний представляют собой малые предприятия, но есть среди них и несколько крупных игроков, среди которых Patagonia, Ben & Jerry's, Kickstarter, бразильский косметический гигант Natura и компания по производству экологичных чистящих средств Seventh Generation[326].

Действительно ли нормативные изменения, такие как отмена квартальной отчетности или отвязка оплаты труда генерального директора от краткосрочных финансовых результатов, помогут нам попасть внутрь «пончика»?[327] К сожалению, нет. Они помогут расширить экономические временны́е горизонты, но не смогут остановить гигантский поток отходов, экологический ущерб и неуемное потребление, которое заставляет нас исчерпывать природные ресурсы намного быстрее, чем позволяет биопотенциал Земли[328]. «Нормативные изменения являются лишь корректировками системы, которая в итоге должна быть полностью преобразована, – признает Джереми Лент, – но, подобно тому, как маленькое подруливающее устройство помогает изменить направление движения океанского лайнера, эти новые правила помогут обуздать разрушительную мощь транснациональных корпораций и перенаправить их гигантскую энергию в мирное, то есть более устойчивое, русло»[329].

Но как же в таком случае должны выглядеть глубокие экономические преобразования, которые идут дальше простого регулирования капиталистической модели? Об этом лучше спросить повстанцев времени, стоящих во главе движения регенеративного дизайна.

Как начать регенеративное восстание

Исторически большинство попыток бросить вызов доминирующим экономическим системам терпели неудачу. Плановая экономика государственного социализма просуществовала чуть более полвека, и сегодня ее почти не видно. Кооперативное движение, на которое в XIX в. возлагали большие надежды, постепенно угасло, сохранившись лишь в таких нишах, как «Мондрагон» в Испании. Сегодня мы являемся свидетелями еще одной доблестной попытки бросить вызов гегемонии рыночной системы – подъема регенеративного дизайна. Это зарождающееся движение пока находится на раннем этапе становления, и его шансы на успех, по общему признанию, невелики. Но если мы надеемся когда-нибудь получить экономическую модель, которая заменит ориентированность на рост более устойчивым видением, то в ее основе должно лежать регенеративное мышление.

Регенеративный дизайн – это целостный системный подход к проектированию, который направлен на то, чтобы наши покупки, еда, работа и прочая жизнедеятельность оставались в рамках биофизических ограничений планеты, не разрушали ее систем, от которых зависит выживание человечества, и не толкали нас за грань глобального потепления. Речь идет о процессах, которые способны восстанавливать, обновлять и оживлять источники энергии и материалов, делая их устойчивыми и жизнеспособными в долгосрочной перспективе, измеряемой не месяцами и годами, а десятилетиями и веками[330]. Сегодняшние повстанцы регенеративного движения развернули борьбу на четырех основных фронтах: экономика замкнутого цикла, космолокальное производство, демократизация энергетики и восстановление дикой природы.

Представьте, что вы пришли в местный торговый центр. Большинство товаров на полках, от носков и смартфонов до ватных палочек и дезодорантов, производятся по устаревшей линейной модели, которую Кейт Рауорт представляет в виде емкой запоминающейся формулы «бери, производи, используй, теряй» (take, make, use, lose). Мы берем у Земли материалы, превращаем их в нужные нам вещи, используем какое-то время (а зачастую всего один раз) и просто выбрасываем. Именно такая линейная дегенеративная экономическая модель выталкивает нас за рамки планетарных ограничений[331].

Сегодня набирает обороты альтернативная модель регенеративного дизайна, известная как «экономика замкнутого цикла», когда одни продукты постоянно преобразуются в новые с помощью циклических процессов, минимизирующих отходы. Например, такой биологический материал, как молотый кофе, может быть сначала использован для приготовления утреннего напитка, потом превращен в компост для выращивания грибов, затем отправлен на ферму в качестве корма для скота и, наконец, возвращен в почву в виде навоза. Для промышленных изделий из стали или пластика процесс выглядит аналогично: за счет ремонта, восстановления, повторного использования и переработки материал, из которого они сделаны, используется снова и снова. В замкнутой системе отходы как понятие полностью заменяются понятием ресурса, всего лишь оказавшегося не в том месте. Можно сказать, что экономика замкнутого цикла – это промышленный эквивалент перехода от линейной концепции времени к циклической, обеспечивающий «вечный круговорот» планетарных ресурсов.

Тысячи компаний и социальных предприятий приобщаются к мышлению, ориентированному на замкнутый экономический цикл. Канадская компания по переработке отходов Enerkem извлекает углерод из бытового мусора, который не может быть переработан, и превращает его в газ для производства экологически чистого биотоплива. Благодаря этому город Эдмонтон уже добился повторного использования 90 % городских отходов и уменьшает объем свалок на 100 000 т ежегодно[332]. Чтобы доказать безотходность своего цикла, шведская компания по производству спортивной одежды Houdini открыла в 2018 г. первый в мире комплекс по превращению одежды в компост, куда покупатели могут принести свою одежду из натуральной шерсти, положить ее в контейнеры для компоста, а затем использовать полученный субстрат для выращивания вкуснейших овощей и других съедобных растений.

Правда, звучит здорово? Но распространению этой модели мешает одна проблема: замыкание цикла и устранение из производственной цепочки отходов может быть весьма дорогостоящим. Именно поэтому спортивная одежда Houdini стоит дорого. Конечно, компания делает акцент на том, что в отличие от конкурентов она полностью покрывает экологические издержки производства, но реальность такова, что без серьезного сдвига в массовом сознании и поведении большинство людей будут по-прежнему искать выгодные предложения в Primark или H&M, а одежда Houdini так и останется нишевой. Что действительно необходимо, так это распространить циклическую модель на экономику в целом.

Движение Fab City нацелено именно на эту задачу. Оно зародилось в 2014 г., когда мэр Барселоны обратился к городам мира с призывом самим наладить «производство всего, что они потребляют», к 2054 г.[333] С тех пор к движению присоединилось более чем 30 городов, от Сантьяго до Шэньчжэня, которые не только продвигают создание экономики замкнутого цикла с нулевым уровнем отходов, но и применяют на практике инновационную философию, известную как космолокальное производство.

Основная идея этого подхода к регенеративному дизайну состоит в том, что «атомы имеют вес, а биты информации – нет». Иначе говоря, имеет смысл производить продукты (сделанные из атомов) на местах, чтобы снизить транспортные расходы и потребление энергии, а конструкторские решения (представленные в виде битов информации) с открытым исходным кодом можно вырабатывать в любой точке мира и передавать через цифровые платформы. Мы часто слышим о ПО с открытым исходным кодом, таким как Linux, Drupal или Firefox, но движение Fab City также продвигает и оборудование с открытым исходным кодом. Например, американский изобретатель польского происхождения Марцин Якубовски создал то, что он называет «глобальным деревенским конструктором». По сути, это бесплатная база данных, включающая в себя разработанные сообществом проекты создания 50 ключевых машин – от трактора до 3D-принтера. «Наша цель, – говорит он, – это создание настолько понятной и исчерпывающей открытой базы проектов, что, записанная на DVD-диск, она фактически станет стартовым набором для цивилизации»[334]. Работа Марцина вдохновила многих, и уже появились такие инициативы, как Институт открытого строительства и WikiHouse, предлагающие проекты модульного недорогого экологичного жилья, которое можно полностью производить и строить на месте. Многие из этих проектов уже реализуются в мейкерспейсах, или общественных мастерских, возникающих сегодня по всей Африке – от Бенина до Нигерии[335].

Как и всякая преобразующая идея, космолокальность борется с существующей системой, которая может легко ее задушить. Конечно, было бы здорово жить в недорогом доме с низким уровнем выбросов углекислого газа, который доставили в плоской упаковке из IKEA и возвели за несколько месяцев, но сможете ли вы позволить себе купить сверхдорогую городскую землю для строительства, если не готовы жить за много километров от цивилизации? Впрочем, бельгийский гуру P2P-экономики Мишель Баувенс считает, что космолокальное производство имеет хороший потенциал для того, чтобы «радикально уменьшить воздействие человека на природные ресурсы, которые необходимо сохранить для будущих поколений и всех населяющих планету существ»[336]. Более того, космолокальное производство обладает встроенной адаптивностью и гибкостью, создавая экономику, которая реагирует на местные потребности и устойчива к изменениям: каждый город, взявший за основу эту модель, будет выглядеть по-своему, опираясь на инновации своих технически подкованных производителей.

Само собой разумеется, что в идеале регенеративная экономика должна на 100 % питаться энергией солнечного света, ветра, волн и других возобновляемых источников. Если мы хотим удержать рост температуры планеты ниже 1,5 ℃, у нас нет другого выбора, кроме как полностью декарбонизировать энергетические системы не позднее чем через два десятилетия. В этой области уже достигнут серьезный прогресс: более 100 городов от Дар-эс-Салама в Танзании до Куритибы в Бразилии в настоящее время получают не менее 70 % потребляемой электроэнергии из возобновляемых источников[337]. Но по-настоящему захватывающим является то, что социальный теоретик Джереми Рифкин называет «демократизацией энергетики»[338]. Под этим подразумевается распространение микросетей возобновляемой энергии, которые позволяют домохозяйствам не только производить электричество, но и продавать его излишки соседям через горизонтальные одноранговые сети. Этот процесс наблюдается не только в богатых странах, таких как Германия. В Бангладеш десятки тысяч человек, многие из которых – бедные сельские женщины, прошли обучение и теперь могут устанавливать и обслуживать в своих деревнях системы на солнечных батареях. Государственная программа электрификации уже охватила более 4 млн домов, а к 2030 г. по плану должна привести к созданию свыше 10 000 микросетей, соединяющих домохозяйства по всей стране[339].

Женщины в сельских районах Бангладеш устанавливают и обслуживают солнечные батареи. На фото: специалист по солнечной энергетике из деревни Бури-Гоалини[340]

Преимущество этой модели в том, что она является не только регенеративной, но и распределительной, то есть помогающей людям подняться над социальным фундаментом «пончика» через более справедливое распределение электрогенерирующих мощностей между домохозяйствами, чем при существующей системе, когда мы зависим от крупных энергетических компаний, нацеленных на получение прибыли[341]. Такая демократизация энергетики может иметь глубокие политические последствия. Энергетические микросети способствуют сплочению сообществ. Поскольку производство, владение и распределение энергии становятся локальными, у людей возникает вполне естественное желание решать на местном уровне и другие вопросы, включая политические. На протяжении всей истории человечества энергетические системы формировали политику. Подобно тому как развитие горнодобывающей промышленности в XIX в. усилило профсоюзное движение и борьбу за права трудящихся, солнечная революция XXI в. на уровне общин может стать движущей силой радикальной децентрализации власти и способствовать долгосрочному мышлению[342]. Однако нужно понимать, что если домохозяйства предпочтут частные накопители и будут запасать получаемую энергию у себя вместо того, чтобы делиться ею, или если в производстве возобновляемой энергии будут доминировать крупные корпорации, как это уже происходит во многих странах, то демократизирующий потенциал модели так и останется не реализованным в полной мере.

Четвертое направление в регенеративном дизайне – это движение за восстановление дикой природы, которое в последнее десятилетие набирает размах по всему миру – от Шотландии до Южной Африки и Румынии. Во многом оно возникло в ответ на неудачи традиционных природоохранных организаций. Более века защитники природы утверждали, что наша великая задача – сохранить землю и передать ее будущим поколениям в первозданном виде. И хотя это прекрасное устремление созвучно трансцендентной цели хорошего предка – процветанию в границах природы, – критики отмечают, что многие природоохранные организации скатились к тому, что называют синдромом смещения базовой линии.

Как объясняет эколог Джордж Монбио, «в каждом поколении люди считают нормальным то состояние экосистем, с которым они имеют дело в детстве», не подозревая, что это уже может быть состояние истощения. В Великобритании, например, многие участвуют в кампаниях по сохранению вересковых пустошей, хотя на самом деле эти пустоши когда-то были лесами, сведенными в результате разведения овец на протяжении столетий. «Природоохранные движения, несмотря на свои благие намерения, стремятся заморозить живые системы во времени», – утверждает Монбио. Поэтому он, как и многие другие сегодня, выступает не за охрану, а за восстановление дикой природы, которое, в отличие от попыток вернуть природу к некоему запомнившемуся нам состоянию, заключается в создании условий для возобновления экологических процессов путем реинтродукции растений и животных, и дать толчок к восстановлению экосистем до состояния нетронутости. Классическим примером может служить Йеллоустонский парк, где реинтродукция волков в 1995 г. привела к «пищевому каскаду» экологической регенерации: волки не давали прожорливым оленям поедать саженцы, которые смогли вырасти, а это, в свою очередь, привело к появлению певчих птиц, бобров и других существ, расположенных ниже в общей пищевой цепочке[343].

Целью движения за восстановление дикой природы является не просто возрождение ландшафтов и предотвращение потери биоразнообразия, а обеспечение «естественного углеродного решения» планетарной климатической проблемы. Предлагаемое решение не относится к высокотехнологичным наподобие улавливания и захоронения углекислого газа, а возвращает нас к древнему и безотказному методу: поглощению углекислого газа деревьями. Потенциал лесовосстановления огромен. Вместе с другими подходами, например регенеративным сельским хозяйством, восстановление диких ландшафтов в таких местах, как торфяники и вересковые пустоши, может более чем на треть сократить ту долю парниковых газов в атмосфере, от которой необходимо избавиться до 2030 г., чтобы остаться ниже опасного уровня нагрева планеты. И все же до сих пор на эти цели выделяется только 2,5 % от общего объема финансирования смягчения последствий потепления. Исследование, проведенное организацией Rewilding Britain, показало, что перенаправление двух третей текущих сельскохозяйственных субсидий на проекты по восстановлению дикой природы позволит поглощать из атмосферы 47 млн т углекислого газа в год, что составляет более десятой части всех выбросов Великобритании[344]. Конечно, восстановление дикой природы – не единственное решение. Переход на растительную диету, отказ от транспорта, потребляющего ископаемое топливо, и теплоизоляция наших домов значительно изменят ситуацию, но регенеративный потенциал деревьев – это напоминание о том, что долгое существование человечества связано с его способностью вернуться к «времени деревьев».

Эти четыре регенеративные практики по-настоящему инновационны и вдохновляют, но давайте посмотрим на вещи реально. Повстанцам времени противостоят грозные силы: экономическая и политическая власть. Сегодняшние хорошие предки ведут борьбу с краткосрочностью укоренившегося корпоративного поведения и финансовыми спекуляциями, с неуступчивыми правительствами, привязанными к квартальным целям, с потребительской культурой, основанной на одноразовом использовании. При таких барьерах на пути смогут ли люди через столетие оглянуться и увидеть в своей истории регенеративную экономическую революцию столь же ясно, как мы сейчас видим революцию промышленную?

С наших позиций кажется, что вряд ли это возможно. Однако такая вероятность существует. Дело в том, что глобальная экономическая трансформация на начальной стадии всегда выглядит так: как зачаточные регенеративные практики, появляющиеся по всему миру. Это хрупкий, фрагментарный и во многом случайный процесс, однако именно так все и обстояло в XVIII в. на заре индустриализации. Адам Смит и другие экономические светила даже не подозревали, что на их глазах разворачивается промышленная революция[345].

Надежды на регенеративную революцию подкрепляет и меняющееся отношение правительств, которые начинают мыслить по-новому. Нидерланды приняли новаторскую программу по созданию экономики замкнутого цикла к 2050 г., включая 50 %-ное сокращение потребления сырья к 2030 г.[346] Швеция поставила перед собой амбициозную цель – решить основные экологические проблемы страны в течение жизни одного поколения. Финляндия взяла на себя обязательство к 2035 г. стать углеродно-нейтральной страной. Правительства стран, придерживающихся концепции всеобщего благосостояния, включая Новую Зеландию, Шотландию и Исландию, уже разрабатывают новые метрики развития, основанные на коллективном благополучии, а не на экономическом росте. Некоторые государства, например Бутан, начинают измерять «валовое национальное счастье», в то время как другие движутся к принятию «нового зеленого курса».

Самая большая проблема, однако, состоит в том, чтобы разрешить противоречие, лежащее в основе экономики XXI в.: возможно ли одновременно добиваться экономического роста и не пробивать экологический потолок? Эта неизбежная дилемма сегодня стоит перед всеми без исключения правительствами. Одним из государств, серьезно настроенных на решение этой проблемы, является Китай, который часто называют страной долгосрочного видения за то, что он нацелился на создание первой в мире экологической цивилизации. Какие уроки мы можем уже извлечь из его опыта?

Способен ли Китай создать экологическую цивилизацию?

Председатель Мао любил цитировать одну народную китайскую сказку под названием «Как глупый старик горы сворачивал». В ней 90-летний старец, раздраженный тем, что две сросшиеся горы преграждали путь к его дому, решил сровнять их с землей при помощи мотыги. Когда люди стали смеяться над глупым стариком, тот спокойно ответил, что благодаря его собственному труду и труду потомков эти горы в конце концов исчезнут. Богов настолько поразила настойчивость старика, что они приказали горам расступиться[347].

Китайская культура изобилует подобными сказками и пословицами о достоинствах долгосрочной перспективы. Они помогают видеть Китай как древнюю цивилизацию, временны́е горизонты которой простираются на сотни и даже тысячи лет как в прошлое, так и в будущее, в отличие от Запада, одержимого настоящим. Когда в 1972 г. китайского лидера Чжоу Эньлая спросили о значении Французской революции, он ответил словами, уже вошедшими в историю: «Еще слишком рано говорить об этом». Позже, правда, выяснилось, что он просто не понял вопроса и думал о студенческих волнениях 1968 г. в Париже, но все же эта байка хорошо иллюстрирует тот факт, что китайцы мыслят веками, тогда как остальной мир прикован к секундной стрелке. В то же время сегодняшние бешеные темпы городского строительства в Китае, похоже, никак не связаны с долгосрочным менталитетом: многие здания едва ли простоят 20 лет, прежде чем их снесут и заменят новыми, а градостроители полностью стирают с лица земли исторические районы, такие как старый город Кашгар или шанхайский квартал Лаосимэнь.

Однако Китай, несомненно, заслуживает репутации государства с долгосрочным мышлением и планированием, особенно в области инфраструктуры и промышленной политики. Его руководство полагает, что успех страны во многом обусловлен способностью политической системы «концентрировать силы» на долгосрочных проектах и приоритетах развития, в отличие от демократий, где регулярно происходят выборы и смена правительства[348]. Как сказал председатель Си Цзиньпин: «Наше самое большое преимущество заключается в том, что социалистическая система страны может сосредотачиваться на больших делах»[349].

Список таких долгосрочных проектов довольно обширный – от строительства гигантской плотины «Три ущелья» до колоссального проекта переброски воды с юга страны на засушливый север, начатого в 2002 г. с ожидаемым завершением в 2050 г. Он также включает в себя ряд инфраструктурных и энергетических проектов в рамках инициативы «Один пояс – один путь», целью которой является расширение экономического влияния Китая на Среднюю Азию, Африку и Европу. Последний пятилетний план правительства в области науки и технологий показывает, что к традиционным мегапроектам теперь добавляются цифровые мегапроекты: к 2030 г. Китай намерен стать доминирующим мировым игроком в области больших данных, кибербезопасности, искусственного интеллекта, умных городов и т. п.[350]

На фоне таких инициатив председатель Си объявил, что Китай планирует стать «экологической цивилизацией» в течение следующих трех десятилетий, которая обеспечит «гармонию людей и природы» и «принесет пользу грядущим поколениям»[351]. Немногие из правительств западного мира могут похвастаться подобным видением. На практике это означает такие меры, как крупные инвестиции в возобновляемые источники энергии, борьба с загрязнением воздуха и воды и масштабное лесовосстановление. Одним из недавних китайских проектов стала крупнейшая в мире плавучая солнечная электростанция, расположенная на поверхности затопленного угольного разреза в районе города Хуайнань на востоке страны, способная обеспечить электроэнергией почти 100 000 домов[352]. Темпы происходящих в Китае перемен поразительны: по данным Greenpeace, в стране ежечасно покрывается солнечными панелями площадь, эквивалентная футбольному полю, и устанавливается более одного ветрогенератора[353]. Китай хорошо понимает, что должен действовать быстро: его климатологи предупреждают, что в ближайшие годы страна столкнется с повышением уровня моря выше среднего, наводнениями, засухой и проблемами продовольственной безопасности[354].

Создание экологической цивилизации означает движение в сторону регенеративной экономики, созвучной естественным системам живого мира, но этой цели противоречит неизменная приверженность правительства экономическому росту как главному приоритету[355]. Одна из основных стратегий председателя Си известна как «две столетние цели». Первая из них – построить среднезажиточное общество к 2021 г. (к 100-летию Коммунистической партии Китая), и ее можно считать достигнутой, вторая – создать высокоразвитую экономическую державу к 2049 г. (к 100-летию со дня основания Китайской Народной Республики). Последняя цель представляет собой прекрасный пример долгосрочного соборного менталитета. Однако ее достижение целиком зависит от того, сможет ли Китай поддерживать высокие темпы роста на уровне около 6 % в год до середины века[356].

В этом и заключается проблема, поскольку нет достаточных доказательств, что такой стремительный экспоненциальный рост не будет подвергать риску создание экологической цивилизации. У Китая есть плавучие солнечные электростанции, но он по-прежнему использует половину добываемого в мире угля, треть добываемой в мире нефти и 60 % производимого в мире цемента[357]. Он также производит больше стали и использует больше пестицидов, искусственных удобрений и древесины, чем любая другая страна в мире. И это не только потому, что Китай большой, но и потому, что промышленная модель по-прежнему в значительной степени зависит от ископаемого топлива и токсичных химикатов. Даже при оптимистичных сценариях в 2040 г. уголь все еще будет обеспечивать 47 % электрогенерации страны (по сравнению с примерно 70 % сегодня)[358]. В то же время Китай передал на аутсорсинг бо́льшую часть своей зависимости от ископаемого топлива: с 2001 по 2016 г. он участвовал в строительстве 240 угольных электростанций в 25 странах в рамках своей инициативы «Один пояс – один путь». По мере того как население становится богаче, люди будут хотеть больше автомобилей, коммунальных услуг, мяса и бытовой техники, а это приведет к большему потреблению энергии и ухудшению состояния окружающей среды[359]. Как выразился экономист Ричард Смит, «Си Цзиньпин может создать либо экологическую цивилизацию, либо богатую сверхдержаву. Он не может создать и то и другое»[360].

Сторонники «зеленого роста» утверждают, что эти две цели совместимы. Тем не менее ни одной стране в мире пока не удалось одновременно добиться высоких темпов роста и сокращения выбросов парниковых газов в масштабах, необходимых для предотвращения опасного изменения климата. При всей нашей изобретательности мы еще не нашли способ «отвязать» экономический рост от уровней использования ресурсов, которые выводят нас за рамки планетарных ограничений. Минимальная «отвязка», достигнутая в некоторых странах, далека от того, что необходимо для сокращения вдвое глобальных выбросов углекислого газа в течение десятилетия[361]. «Экономисты скажут вам, что мы можем отвязать рост от потребления материалов, – говорит ученый-энергетик Вацлав Смил, – но это полная чушь»[362].

Не только Китай сталкивается с этой дилеммой – она стоит перед всеми странами с высоким и средним уровнями дохода. Истина, которая открылась китайскому руководству, заключается в том, что цели экономического роста и экологической цивилизации могут быть абсолютно несовместимыми друг с другом. Кажется, что они бросают вызов древней даосской философии инь и ян, в которой противоположные силы могут сосуществовать в гармонии и равновесии как часть единого целого. Возможно, Китай станет исключением из правил и председателя Си запомнят как лидера, который объединил эти две цели. Но, даже имея в своем распоряжении всю мощь китайского государства, он вряд ли обойдется без помощи богов, раздвигающих горы.

Климатический апартеид

Повстанцы времени, ратующие за модель замкнутого цикла и другие регенеративные экономические проекты, могут спасти нас от цивилизационной проблемы, обеспечив переход от экономики с целью бесконечного роста ВВП к экономике, которая, возвращаясь к словам Дэвида Кортена, способна «обеспечить материальный достаток и духовное изобилие для всех в балансе с регенеративными системами живой Земли». Однако эта «битва Давида и Голиафа» легко может закончиться победой существующей системы, нацеленной на рост.

Если это произойдет и мы продолжим вести дела привычным образом, нужно быть готовыми к последствиям. И мы уже знаем, как именно они могут выглядеть. Когда в 2012 г. на Нью-Йорк обрушился ураган «Сэнди», сотни тысяч малообеспеченных и уязвимых семей остались без электричества и медицинского обслуживания, в то время как штаб-квартира Goldman Sachs была защищена десятками тысяч мешков с песком и получала электроэнергию от собственного генератора. По мнению Филипа Олстона, специального докладчика ООН по вопросам бедности и прав человека, это сигнал опасности «климатического апартеида», при котором «богатые платят за то, чтобы избежать перегрева, голода и конфликтов, а весь остальной мир страдает»[363]. Вспомните «Зеленый сойлент», «Элизиум», «Стену» или любой другой фантастический фильм-антиутопию.

Хотя 1 % людей, которым принадлежит половина всего мирового богатства, возможно, и удастся оградить себя от разрушительных последствий глобальной экологической катастрофы, большинство этого сделать не смогут, особенно те, кто живет в бедности в странах и с высоким, и с низким уровнем доходов[364]. Вот почему так важно стремиться к созданию регенеративной экономики, которая не только удержит нас в кольце планетарных ограничений, но и позволит поднять большинство выше уровня социального фундамента «пончика». Это вопрос экономической и социальной справедливости не только сегодняшнего, но и завтрашнего дня. Именно межпоколенческая справедливость сможет обеспечить нынешнее и будущее население планеты соответствующими средствами и устойчивостью к возможным катаклизмам.

Некоторые страны с низким уровнем доходов утверждают, что они не могут позволить себе регенеративную экономику и что им как воздух необходим экономический рост, иначе не вывести граждан из состояния острой нужды. Более того, почему бы им не получить свою долю выгоды от ископаемого топлива, если развитые страны получали ее на протяжении последних двух столетий?

Действительно, было бы вполне справедливо возложить бремя сокращения выбросов в первую очередь на те страны, которые исторически несут за них ответственность: долгосрочная перспектива требует именно этого. Но переход к регенеративной экономике – не роскошь, предназначенная для удовольствия богатых стран. Как показывает успех децентрализованной солнечной энергетики в Бангладеш, эта модель также предлагает путь к экономическому благополучию в экологических границах живого мира странам с низким уровнем доходов. Регенеративный подход мог бы позволить им перепрыгнуть через старую модель промышленного капитализма и создать новую экономику, более чистую, справедливую и основанную на концепции «долгого настоящего». Эта экономика уже здесь. Ее ростки пытаются пробиться через трещины и щели, их могут затоптать, но, если мы поможем им взойти, новая экономика обязательно расцветет.

11

Культурная эволюция

Сторителлинг, дизайн и виртуальное будущее

Выживание нашего вида напрямую зависит от биосферы, которая обеспечивает нас кислородом и другими необходимыми для жизни вещами. Но, по мнению антрополога Уэйда Дэвиса, нас окружает еще и этносфера – воздух культуры, которым мы дышим. Она представляет собой смесь идей, верований, мифов и взглядов, которые существуют в обществе и составляют мировоззрение, определяющее наши побуждения и действия[365].

Этносфера постоянно движется и изменяется в процессе культурной эволюции (это еще одно понятие из лексикона долгосрочности). В каждый момент в этносфере доминируют определенные представления, которые со временем сменяются новыми. Например, в конце XX в. вера в коллективные ценности, такие как социальная справедливость, постепенно уступила место идеологии индивидуализма, которая проникла в этносферу западного мира благодаря подъему неолиберализма и потребительского капитализма. Точно так же светские ценности начали конкурировать с религиозными верованиями за господство.

Культурная эволюция отличается от биологической тремя особенностями. Во-первых, она может быть результатом сознательного выбора, а значит, мы потенциально способны задавать направление развития этносферы. Во-вторых, культурная эволюция происходит гораздо быстрее биологической, что позволяет нам адаптироваться к изменениям среды, таким как проблемы климатического кризиса или растущее имущественное неравенство. В-третьих, в отличие от биологической эволюции, когда естественный отбор закрепляет в нашей ДНК новые черты, которые могут передаваться из поколения в поколение, культурная эволюция должна воспроизводиться снова и снова в каждом поколении системами образования, различными институтами и движениями, прививающими ценности и идеи[366].

Какое отношение все это имеет к перетягиванию каната между краткосрочным и долгосрочным мышлением? Мы переживаем знаменательный период культурной эволюции, когда повстанцы времени сеют новые идеи и практики в разных культурных средах – от изобразительного искусства до институциализированных религий. Если бы путешественник во времени из 1820-х прибыл к нам в 2020-е, его, несомненно, шокировали бы колоссальный темп повседневной жизни и постоянное цифровое отвлечение, а также то, сколько времени мы тратим на размышления о будущем, отдаленном от нас на десятилетия и даже столетия. Это происходит повсюду: в кинотеатрах, школьных классах, новостных статьях, церковных проповедях, видеоиграх, образах виртуальной реальности. И благодарить за это мы должны повстанцев времени от культуры.

В результате параллельно с менталитетом «краткого настоящего», захватившего наши умы, прямо сейчас зарождается сознание «долгого настоящего»: никогда прежде в истории человечества грядущее не занимало в такой мере наше внимание. В нашем ментальном ландшафте происходит глубокий сдвиг, будь то надежда или страх. Мы начинаем дышать воздухом долгосрочного мышления.

Кто же эти бунтари, стоящие за культурной трансформацией? Каковы их стратегии? Насколько они уверены в том, что удастся использовать нереализованный потенциал нашего желудевого мышления? Эта глава представляет собой путешествие в самые креативные и разрушительные культурные сферы сегодняшнего долгосрочного мышления, начиная с одного из древнейших занятий человека – сторителлинга.

Научная фантастика и сила повествования

Если политики и экономисты начали поднимать восстание времени только в 1970-е гг., то писатели и кинематографисты уже более века расширяют наши представления о будущем. Одним из первопроходцев на этом пути был Чарльз Диккенс: в «Рождественской песне» Призрак грядущего Рождества показывает скупому Эбенизеру Скруджу смерть малыша Тима и его собственную заброшенную могилу. Однако настоящий скачок в будущее произошел в конце XIX в. благодаря трудам Жюля Верна и Герберта Уэллса – основоположников жанра, который часто называют фантастикой предположений. «Машины времени», «люди на Луне» и «затерянные в космосе» быстро вошли в наш повседневный лексикон.

Сегодня, когда один за другим на экраны выходят апокалиптические блокбастеры, такие как «Послезавтра», где изменение климата приводит к суперурагану и новому ледниковому периоду, кажется, что нам грозит передозировка этим жанром. Можно с пренебрежением относиться к «индустрии апокалипсиса» из-за того, что избыточные эмоции и острые ощущения, которые она порождает, препятствуют формированию по-настоящему глубокого чувства связи с судьбой людей будущего. Однако есть и серьезные попытки исследовать возможные варианты будущего в таких романах, как «Рассказ служанки» и его продолжение «Заветы» Маргарет Этвуд, или в фильме «Дитя человеческое» по роману Ф. Джеймс, действие которого происходит в мире, где два десятилетия тотального бесплодия людей привели общество в упадок, а наш вид поставили на грань вымирания.

Одну из первых системных попыток изучения жанра предприняли ученые из Лиссабонского университета, проанализировав основные темы в 64 наиболее известных научно-фантастических книгах и фильмах за последние 150 лет, начиная с романа «Мы» Евгения Замятина и фильма «Метрополис» Фрица Ланга и заканчивая «Резцом небесным» Урсулы Ле Гуин и «Аватаром» Джеймса Кэмерона. После классификации этого контента по 200 с лишним тематическим категориям начали прослеживаться четкие закономерности. В 27 % выборки технологии становились инструментом манипулирования и социального контроля. Уничтожение мира живых существ фигурировало в 39 % книг и фильмов, острая нехватка продовольствия была темой 28 %, а сюжет 31 % так или иначе ассоциировался с сопротивлением репрессивным политическим системам и борьбой с крайним неравенством. Один из главных выводов исследования состоит в том, что фантастика предположений не только помогает визуализировать абстрактное понятие «будущее», но и действует как система раннего предупреждения, которая привлекает внимание к рискам, связанным с технологиями или эксплуатацией ресурсов, намного эффективнее, чем беспристрастный анализ ученых и длинные правительственные отчеты. Она может политизировать, социализировать и изменять нас. По мнению исследователей, научная фантастика способна «говорить правду власти» и продвигать «этику предосторожности и ответственности»[367].

Таким образом, к фантастике можно относиться как к выдумке или развлечению, а можно и как к посланию. Ким Стэнли Робинсон, который рассмотрел последствия глобального потепления и проблемы колонизации других миров в серии любопытных с политической точки зрения бестселлеров, таких как «Нью-Йорк 2140» и «Аврора», говорит, что цель его произведений – рассказать «историю следующего века». Все его научно-фантастическое творчество основано на новейших климатических и технологических исследованиях, и, хотя в этих книгах рассматриваются человеческие слабости, как и положено в художественной литературе, все же главная их цель – дать представление о грядущих кризисах и подтолкнуть нас к действиям, чтобы предотвратить их или свести к минимуму. Книги Робинсона – это сигнал тревоги. Сам автор описывает их как «современный реализм»[368].

Если бы мне пришлось выбирать из множества примеров, иллюстрирующих силу «раннего предупреждения» научной фантастики, какой-нибудь один, то это был бы пророческий шедевр Олафа Стэплдона «Создатель звезд», опубликованный в 1937 г. В романе описана далекая планета под названием Другая Земля, очень похожая на нашу и также населенная людьми. Однажды геолог на этой планете обнаруживает литографическую пластину возрастом 10 млн лет с выгравированной схемой радиоприемника, похожего на те, что используются и в его время.

Жители Другой Земли не могут поверить, что на их планете когда-то существовала человеческая цивилизация, столь же технологически развитая, как и их собственная, которая рухнула и канула в небытие. Они утешают себя тем, что схема, должно быть, оставлена каким-то другим разумным, но менее выносливым видом, пережившим краткий цивилизационный взлет. По словам Стэплдона, «считалось, что человек, достигнув такой высокой культуры, уже никогда не утратит ее».

Что же произошло дальше с жителями Другой Земли? Это было любопытное общество, где радиотехнологии получили такое развитие, что большинство людей носили в кармане приемник, который при прикосновении к нему стимулировал мозг. С помощью такой «радиостимуляции мозга» люди испытывали чувственные удовольствия, например ощущали изысканные вкусы, не принимая пищи, участвовали в захватывающей гонке на мотоциклах, не подвергая себя опасности, путешествовали куда угодно и даже получали сексуальное удовольствие. «Сила этих развлечений была такой, что и мужчины и женщины почти всегда держали руку в кармане», – пишет Стэплдон. В конце концов «была изобретена система, которая позволяла человеку провести всю жизнь в постели, принимая радиосигналы».

Правительства стран Другой Земли вскоре сообразили, что могут манипулировать этим виртуальным миром радиоблаженства, используя приемники для передачи националистической пропаганды, демонизирующей их врагов. В результате начались опустошительные войны. Вскоре после этого обнаружилось, что ослабление гравитационного поля планеты приводит к постепенной утечке из атмосферы драгоценного кислорода, без которого невозможна жизнь. Хотя ученые были убеждены, что их цивилизация способна преодолеть любой вызов «благодаря уникальным научным знаниям», одним из непредвиденных последствий радиовойн стало то, что научный прогресс остановился, не оставив людям Другой Земли времени для решения проблемы исчезающей атмосферы. Их судьба была решена, они оказались обреченными на вымирание[369].

Стэплдон написал это более 80 лет назад, но лучшей притчи для нашего времени, пожалуй, не найти. Пока мы возимся с нашими цифровыми версиями карманных устройств для радиоблаженства, не превращаемся ли мы в еще одну исчезающую цивилизацию, следы которой геологи обнаружат когда-нибудь в горной породе?

Творческий портал для мысленных путешествий во времени: искусство, музыка и дизайн

Пройдитесь по галереям эпохи Возрождения в Лувре или Уффици – вы практически не найдете попыток изобразить воображаемые миры будущего. И зайдите в любой музей современного концептуального искусства – там обязательно будут работы, посвященные времени, исследованию возможных отношений с будущим и расширению временны́х горизонтов далеко за пределы текущего момента. Восстание времени сотрясает самые основы мира искусства, знаменуя поворот к темпоральному экспрессионизму. Вот лишь несколько примеров работ в русле этого направления.

Артур Гэнсон построил «Машину в бетоне», на одном конце которой двигатель вращает шестеренку со скоростью 200 об/мин. Эта шестеренка соединена с 11 другими, каждая из которых имеет передаточное число 1/50, то есть вращается в 50 раз медленнее. Последняя из шестеренок совершает один оборот за 2 трлн лет и замурована в бетон.

Кэти Хейнс запустила в лондонском парке проект «Остров стереохронов» – кампанию за создание государства без часов, граждане которого возвращаются к солнечному времени.

Межпоколенческая композиция Джона Кейджа «Медленно, насколько возможно» в настоящее время исполняется на органе в немецком городе Хальберштадт. Ее исполнение занимает 639 лет; первый аккорд начал звучать в январе 2006 г. и звучал 2,5 года, прежде чем был взят следующий; последняя нота будет сыграна в 2640 г.

Сотрудничая со Всемирным фондом дикой природы, Ёсиюки Миками создал фотографии исчезающих видов животных, на которых каждый пиксель представляет одну особь данного вида, сохранившуюся в дикой природе. Изображение панды состояло всего из 1600 пикселей.

В апреле 2019 г. ученые Исландии установили первую мемориальную доску в честь исчезнувшего ледника Ок в знак признания того, что с высокой вероятностью в течение 200 лет в стране исчезнут все оставшиеся ледники.

Шотландская художница Кэти Патерсон входит в число наиболее заметных представителей темпорального экспрессионизма. В качестве материала она использует само время и от этого захватывает дух[370]. В проекте Vatnajökull любой человек может набрать телефонный номер и послушать в прямом эфире звук таяния исландского ледника через подводный микрофон. Бусины ожерелья Fossil работы Патерсон сделаны из окаменелостей, найденных на просторах глубокого времени: морской звезды из песков Сахары, зуба гигантской рептилии из Атласских гор, кости пальца давно вымершего английского шерстистого носорога. Но ни одна из работ Патерсон не вызывает такого общественного резонанса, как 100-летний арт-проект «Библиотека будущего». Каждый год в течение века начиная с 2014 г. какой-нибудь именитый писатель жертвует свое новое произведение, которое будет храниться неопубликованным в качестве подарка будущим поколениям. В 2114 г. 100 книг будут напечатаны на бумаге, для изготовления которой недалеко от Осло специально высажен лес из 1000 деревьев. «В этом есть что-то волшебное, – говорит Маргарет Этвуд, участвующая в проекте, – что-то, напоминающее „Спящую красавицу“. Книги будут спать целых 100 лет, потом проснутся и начнут полноценно жить»[371].

«Библиотека будущего» – это воплощение идеала трансцендентного наследия: читатели XXII в. будут наслаждаться новыми произведениями авторов, большинство из которых уже уйдет из жизни. Проект поднимает вопросы, которые уже сами по себе помогают создать ощущение связи между поколениями. Кем будут эти читатели? В каком мире они будут жить? Будут ли вообще существовать книги как физические носители информации? И как эти люди будут воспринимать нас и то наследие, которое мы им оставили? Подобно 10 000-летним часам в пустыне Техаса, лесу «Библиотеки будущего» суждено стать местом паломничества. Когда я назвал Патерсон самым настоящим повстанцем времени, ведущим глобальную борьбу за межпоколенческую справедливость и деколонизацию будущего, она слегка опешила. Но спустя несколько мгновений она уже страстно говорила о глобальных климатических протестах и о том, как взгляд в глубь времен помогает осознать планетарные риски наших разрушительных действий. Утонченное и оригинальное искусство Патерсон несет в себе глубокое политическое послание нашему времени[372].

Другой творческий подход к долгосрочному мышлению можно найти в творчестве Брайана Ино. Его впечатляющий проект «77 миллионов картин» представляет собой проецирование на такие сооружения, как Сиднейский оперный театр, 296 оригинальных произведений искусства, случайным образом скомбинированных в группы по четыре, и наложение также случайно сгенерированной музыки, что вместе создает почти бесконечное число вариаций. Этот проект отражает давний интерес Ино к «генеративной музыке» – термин, который он придумал для описания композиций, в том числе своих классических альбомов 1970-х гг. Discreet Music и Music for Airports, вводящих случайные элементы в набор основных правил для создания своего рода бесконечной музыки: не вечно повторяющейся, но вечно изменяющейся. По его мнению, такие генеративные произведения, расширяющие наше сознание до более «долгого настоящего», во многом подобны регенеративной экономике, также основанной на идее создания самоподдерживающихся «сложных адаптивных систем». Вдохновение Ино черпает в композиции Терри Райли 1964 г. In C, пьесе без установленной продолжительности, написанной для любого количества музыкантов, каждый из которых играет 53 последовательные мелодические фразы, но повторяет каждую из них столько раз, сколько сочтет нужным, прежде чем перейти к следующей. «На мой взгляд, – сказал как-то Ино, – In C Терри Райли – это динамическая сложность механистических фуг Баха»[373].

Если искусство и музыка увлекают нас в воображаемые путешествия во времени, то новое поколение дизайнеров стало создавать иммерсивные «экспериментальные версии будущего», которые позволяют не только визуализировать его, но и слышать, осязать и даже обонять. Анаб Джайн, соосновательница англо-индийской дизайн-студии Superflux, создала для правительства ОАЭ проект под названием «Лаборатория энергии будущего». Среди его экспонатов, в частности, была «машина загрязнения», позволявшая министрам возможность вдохнуть токсичную смесь угарного газа, диоксида серы и диоксида азота, которая соответствовала прогнозируемому качеству воздуха в ОАЭ в 2034 г., если загрязнение окружающей среды продолжится теми же темпами. По словам Джайн, возможность физически ощутить действие ядовитых паров стала одним из факторов, которые помогли убедить правительственных чиновников в необходимости значительных инвестиций в возобновляемые источники энергии[374].

Чиновник из правительства ОАЭ вдыхает токсичный воздух 2034 г., выходящий из прибора дизайнерского агентства Superflux[375]

Если бы мы все могли подышать тем воздухом, которым с трудом будут дышать наши дети и внуки! Если бы мы могли хоть ненадолго почувствовать ту жару, голод и незащищенность, с которыми им, вероятно, предстоит столкнуться!

Впрочем, такое возможно – благодаря виртуальной и дополненной реальностям, которые способны сделать взаимодействие с «машиной загрязнения» Джайн и другими дизайнерскими новациями доступным широкой публике. Представьте, что вы надеваете гарнитуру Oculus (все еще дорогую, но быстро падающую в цене) и полностью погружаетесь в мир, который на два, четыре или шесть градусов теплее нашего. В Лаборатории виртуального взаимодействия Стэнфордского университета вы можете «нырнуть с аквалангом» в районе кораллового рифа, кишащего разнообразной жизнью, и понаблюдать, как к 2100 г. из-за закисления океана он превращается в мертвую зону. «Мы не можем заставить всех изучать научные труды об изменении климата, поэтому решили сократить и упростить этот процесс, – говорит создатель виртуального рифа Джереми Бейленсон. – Мы хотим, чтобы люди уходили отсюда с чувством глубокой эмпатии и желанием действовать». Посетители лаборатории также могут спилить виртуальное дерево, взяв в руки механическое устройство, имитирующее движения пилы. Исследования показывают, что люди, получившие такой виртуальный опыт, в течение как минимум следующей недели используют на 20 % меньше бумаги, чем те, кто просто прочитал текст или просмотрел видео о вырубке деревьев и необходимости экономии бумаги[376].

К сожалению, большая часть этих виртуальных технологий находится пока на ранней стадии разработки и еще не вышла из лабораторий. Есть ли у нас время ждать, пока их качество достигнет уровня «Матрицы»? И насколько нам вообще стоит верить в то, что это эликсир долгосрочного мышления? Тем же студентам Стэнфорда совсем не обязательно рубить виртуальное дерево: они просто могут совершить 20-минутную прогулку и посетить Эль-Пало-Альто, тысячелетнюю секвойю на окраине кампуса, или отправиться в поход по Уайт-Маунтинс в Калифорнии в поисках остистой сосны, некоторые экземпляры которой еще старше. Сидя у костра, они могут поиграть в «Вещицу из будущего» – провидческую и часто уморительную карточную игру, придуманную дизайнерами Стюартом Кэнди и Джеффом Уотсоном. В игре три вида карт: один определяет черты мира будущего, другой – культурный артефакт из него, а третий – тему, к которой этот артефакт относится. Таким образом, три вытянутые карты определяют ситуацию типа «В феминистическом будущем есть закон, связанный с деньгами» или «В реакционном будущем есть машина, связанная с любовью». Цель игры состоит в том, чтобы придумать и описать артефакт, используя воображение. Существуют десятки тысяч возможных комбинаций карт. Кэнди называет эту игру «предвосхищающей антропологией»[377].

Мечтая о виртуальном будущем, нам не следует пренебрегать достоинствами такого аналогового опыта. Мы также не должны забывать о силе искусства, музыки и дизайна, способных вызывать далекоидущие культурные изменения. В 1787 г. британские борцы против рабства выпустили плакат под названием «Невольничий корабль Брукса», демонстрирующий, как 482 раба могут быть втиснуты в трюм и пребывать там в нечеловеческих условиях. Сейчас бы мы сказали, что этот плакат стал вирусным: десятки тысяч его экземпляров были расклеены в пабах, церквях, кофейнях и домах по всей стране. До сих пор этот плакат является одним из самых значительных примеров в истории графического дизайна, когда изображение помогло популяризировать и стимулировать движение против рабства и работорговли. Сегодня нам как никогда нужны креативные умы, чтобы создавать произведения, вдохновляющие на борьбу за межпоколенческую справедливость и долгое настоящее.

Формирование воображаемых сообществ через образование и религию

В XIX в. политические лидеры Франции занялись осуществлением одного из самых амбициозных культурных проектов в европейской истории: формулированием идеи «Что значит быть французом». Во времена Французской революции то, что номинально было единой страной, на самом деле представляло собой территорию, разделенную на много частей религиозными нюансами, обычаями, расстояниями и, что особенно важно, языком: 50 % населения не говорили по-французски и лишь немногим более 10 % владели им достаточно хорошо[378]. Самоидентификация жителей происходила на местном или региональном уровне, а не на национальном. Но постепенно ситуация начала меняться – была проведена реформа системы образования, предусматривавшая изучение общего для всех языка и истории, введены национальные праздники и коллективное исполнение государственного гимна. Это классический пример создания того, что историк Бенедикт Андерсон называет «воображаемым сообществом» – чувства коллективной идентичности людей, незнакомых друг с другом. Именно так европейское национальное самосознание превратилось в действенную силу, благодаря которой в XX в. миллионы людей были готовы пожертвовать в войнах жизнью за соотечественников и соотечественниц[379].

Похожая, а может быть, даже более сложная задача стоит перед нами сегодня. Как нам создать чувство общей идентичности с еще не рожденными поколениями завтрашнего мира, людьми будущего, с которыми мы никогда не встретимся, но которых нужно принимать как родных и близких? Искусство, кино и литература должны играть в этом решающую роль. Но только этого недостаточно, чтобы создать и поддерживать новое воображаемое сообщество, основанное на солидарности поколений. Жизненно важно использовать еще две силы, обладающие потенциалом для распространения идеологии хорошего предка, – образование и религию.

Очевидно, что образование страдает от временнóго противоречия, присущего ему по умолчанию. С одной стороны, оно олицетворяет долгосрочное мышление, являясь инвестицией в молодых людей, которая начнет приносить плоды не раньше чем через десятилетие, когда сегодняшние школьники станут активными гражданами. С другой стороны, то, чему они должны научиться, непрерывно изменяется, причем сейчас больше, чем когда-либо, из-за стремительного технологического прогресса. Как утверждает Юваль Ной Харари, «поскольку мы не знаем, как будет выглядеть рынок труда в 2030 или 2040 г., сегодня невозможно понять, чему учить наших детей. Большая часть того, что они сейчас изучают в школе, вполне может потерять актуальность к тому моменту, когда им исполнится 40 лет»[380].

Однако есть по крайней мере два базовых навыка, которые гарантированно выдержат испытание временем и должны быть освоены. Во-первых, это навыки взаимоотношений, такие как эмпатия, дающие людям огромное преимущество перед машинами с ИИ, которые угрожают занять наши рабочие места. Во-вторых, это навык долгосрочного мышления. Совершенно очевидно, что он необходим в мире, который быстро изменяется и сталкивается с долгосрочными угрозами. Нам нужны системы образования, укрепляющие связь с будущими поколениями, которым предстоит расхлебывать последствия наших действий. Образование для всех – начиная с дошкольников и заканчивая теми, кто учится на протяжении всей жизни, – должно помочь созданию нового воображаемого сообщества во времени точно так же, как системы образования XIX в. формировали национальные сообщества в пространстве.

Но как должна выглядеть такая система образования? Давайте обратимся за ответом к повстанцам времени в этой сфере. В мире уже немало проектов и движений за образовательную реформу, которые опираются на экологическое образование, хорошо зарекомендовавшее себя во многих странах и предлагающее долгосрочную перспективу. Вот лишь несколько примеров образовательных проектов для детей и взрослых.

Образовательная программа Roots of Empathy, охватывающая почти миллион детей в странах от Коста-Рики до Южной Кореи, предполагает обучение межпоколенческой эмпатии на примере реальных младенцев. Она рассчитана на детей 9–11 лет, которым предлагают представить жизнь конкретного малыша в будущем и через это осознать связь и ответственность перед ним[381].

Проект FutureLab подготовил для шотландских школьных учителей набор «Мышление будущего», который включает упражнения и игры для изучения возможных, вероятных и предпочтительных вариантов будущего на ближайшие 30 лет, а также знакомит с методами сценарного планирования для использования их на уроках географии, английского языка и обществознания[382].

В Канаде Фонд Дэвида Судзуки подготовил учебные материалы для старшеклассников на тему прав будущих поколений, опираясь на принцип седьмого поколения. Учащиеся выполняют задания, среди которых есть и такое: написать новые положения для Всеобщей декларации прав человека ООН, посвященные будущим поколениям[383].

Гуру футурологии Джим Датор предлагает своим студентам в Гавайском университете разработать идеальную систему управления для 50 000 человек, живущих на Марсе в середине XXI в. Используя видео, изображения и описания, они должны проработать основополагающие ценности общества, его конституцию, систему распределения ресурсов и обязательства перед будущими поколениями[384].

Калифорнийский университет в Беркли предлагает курс «Мышление в духе хорошего предка: поиск смысла в технологиях, которые мы изобретаем». Создатель курса Алан Купер заставляет студентов переключиться с вопроса «Как максимизировать личную выгоду сейчас?» на вопрос «Как максимизировать выгоду для всех на века?»[385].

Дисциплина, нацеленная на развитие системного мышления, пионерами которой стали такие ученые, как Донелла Медоуз, уже преподается в школах и университетах по всему миру. С идеями долгосрочного мышления можно познакомиться на таких бесплатных массовых онлайн-занятиях, как курс «Планетарные ограничения и возможности человека», предлагаемый Стокгольмским центром устойчивости[386].

Педагоги могут черпать идеи, способствующие развитию долгосрочного мышления, из различных онлайн-источников. На веб-сайте DearTomorrow вы можете написать письмо кому-нибудь в 2050 г. (например, своему ребенку или даже самому себе) с обязательством принять меры по преодолению климатического кризиса.

Конечно, перемены только начинаются, и такая пестрая мозаика подходов, ограниченных в основном странами с высоким уровнем доходов, не может претендовать на полноценную образовательную революцию. Но в целом эти инициативы могли бы составить основу учебных программ «Хороший предок» для разных возрастных групп и культур по всему миру. Прогрессивные образовательные движения, такие как International Baccalaureate, которое ежедневно охватывает более 1 млн детей в 157 странах, могли бы выдвинуть идею долгосрочности на первый план. Некоторых родителей беспокоит затрагивание таких травмирующих вопросов, как экологический коллапс, особенно когда речь идет о детях младшего возраста. Это законное беспокойство, которое требует деликатности. Однако, судя по темпам роста глобального движения за климатические забастовки, школьники осознают угрозы намного лучше большинства взрослых. Они хотят больше знать о них и действовать в соответствии с полученными знаниями.

Любые усилия по включению будущих поколений в наше воображаемое сообщество были бы лишены смысла, если бы игнорировали самый мощный механизм, изобретенный человечеством для формирования коллективной идентичности. Я имею в виду религию. Мусульмане, иудеи и христиане могут зайти в мечеть, синагогу или церковь практически в любой точке мира и чувствовать себя частью сообщества верующих. Но что мы знаем об основных конфессиях с точки зрения долгосрочного мышления? Картина неоднозначная. Например, в буддизме такие понятия, как взаимосвязанность всех живых существ, милосердие, карма и переселение душ, обеспечивают связь между нынешним и будущими поколениями (не столь очевидную в христианстве, исламе или иудаизме), а также создают основу для природоохранной этики.

Христианство предлагает своим адептам высший дар – вечную жизнь на небесах, но при этом грешит экологической близорукостью. Со времен Средневековья христианские мыслители продвигали идею господства человека над природой, не особо задумываясь об экологических последствиях такого отношения (не считая редких исключений, таких как учение святого Франциска Ассизского). В 1960-х гг. историк окружающей среды Линн Уайт заявила, что, уничтожив языческий анимизм, в котором у каждого дерева, реки и животного был свой дух-хранитель, «христианство позволило эксплуатировать природу с безразличием к чувствам живых существ», что сделало его «самой антропоцентричной религией, которую когда-либо видел мир», и пособником промышленной революции[387].

С тех пор христианские экологи защищаются от подобных обвинений, подчеркивая, что человек – это управляющий, которому поручено сохранять священное творение Бога. Подобное мышление хорошо прослеживается в энциклике папы Франциска Laudato si 2015 г., где подчеркивается важность «справедливости между поколениями» и «межпоколенческой солидарности», а также ставится вопрос «Какой мир мы хотим оставить тем, кто придет после нас?», критикуется «культура потребления, которая ставит во главу угла сиюминутную выгоду и личные интересы», и излагается призыв к «дальновидной политике»[388]. Похоже, папа римский присоединился к бригаде повстанцев времени. Когда я брал интервью у представителя Ватикана, он не только отметил внимание, которое Laudato si уделяет вопросам поколений, но и указал на многолетнюю репутацию таких католических институтов, как аббатство Айнзидельн, бенедиктинский монастырь в Швейцарии, который бережно сохраняет свой лес уже более 1000 лет[389]. Другой вопрос – воплотятся ли в жизнь намерения папы-повстанца? Несмотря на общественное давление, Банк Ватикана до сих пор не отказывается от сделок в секторе ископаемого топлива[390].

В XXI в. католическая церковь явно переписывает историю о том, что значит быть христианином, точно так же, как евангелисты и протестанты постепенно повышают уровень своего экологического сознания и чувства долга перед будущими поколениями (хотя среди них по-прежнему немало тех, кто отрицает изменения климата)[391]. Благодаря обширной глобальной сети церквей и общественных организаций 2 млрд христиан обладают бóльшим потенциалом для привнесения ценностей долгосрочного мышления в этносферу, чем любое другое общественное движение на планете.

А что можно сказать о 16 % мирового населения (включая меня), которое не отождествляет себя ни с какой религией?[392] Одно время я считал, что для них почти необходимо придумать новую религию, способную прививать долгосрочные ценности, но затем, прочитав книгу Пола Хокена «Благословенное беспокойство», понял, что сотни тысяч экологических организаций по всему миру действуют как массовая децентрализованная религия поклонения божеству, которое так долго почиталось коренными народами, – Матери-Земле. Хотя это необязательно включается в их программные заявления, все они по-своему руководствуются квазирелигиозной верой в то, что всякая жизнь священна. Нет необходимости изобретать новую религию, поскольку она уже существует и является продуктом экологического активизма, возникшего в последние полвека[393]. А благодаря децентрализованной форме она даже может избежать характерного для традиционных религий стремления к власти.

Я поделился своей идеей с биологом-эволюционистом Ричардом Докинзом, возможно, самым известным в мире атеистом. «Разве поклонение некой версии Матери-Земли в век экологических катастроф не является единственной религией, которая заслуживает нашей верности?» – спросил я его. В ответ я ожидал типичной для него резкой критики подобных предложений, но был удивлен, услышав вот что:

«Мне было бы жаль, если бы Мать-Землю связали с религией: я предпочитаю приводить научные аргументы, почему мы должны что-то делать с изменением климата. Но я признаю, что существуют политические аргументы в пользу того, чтобы относиться к Земле как к богине, как к Гее, поскольку это способ воодушевить людей и побудить их защищать ее»[394].

Даже у наиболее рационально мыслящих людей, исповедующих научный подход, могут найтись причины (пусть даже вызванные логической необходимостью) для укрепления духовной связи с живой планетой и развития верований и ритуалов, которые прививают нам долгосрочные ценности, направленные на сохранение и возрождение. Неважно, поклоняемся ли мы рассвету в день солнцестояния в Стоунхендже, боремся ли за сохранение видов, находящихся под угрозой исчезновения, проводим ли кампании по озеленению пустошей или устанавливаем ветрогенераторы в море, – все это приобщает нас к идеалам хорошего предка, напоминает о необходимости смотреть на жизнь с точки зрения глубокого времени. Это побуждает нас задуматься о том наследии, которое мы оставим будущим поколениям, и направляет к трансцендентной цели – процветанию в рамках возможностей планеты.

Белая лошадь: ритуал возрастом 1000 лет

Прошлым летом на склоне холма, расположенного примерно в 40 км к югу от моего дома в Оксфорде, я занимался кое-чем для себя не свойственным: колотил молотком по большим кускам известняка. Рядом со мной еще с десяток человек занимались тем же самым, превращая мягкие белые камни в порошок. Так мы участвовали в древнем ритуале осыпания лошади мелом, который существует уже более 1000 лет.

Речь идет об Уффингтонской белой лошади – культовом произведении минималистского искусства, выполненном в форме глубоких траншей на склоне известнякового холма в эпоху бронзового века. Силуэт скачущей лошади длиной более 100 м можно увидеть за много километров от этого места. Достоверно неизвестно, кто и зачем его сделал. По традиции, восходящей как минимум к Средневековью и существовавшей до XIX в., местные жители каждые семь лет поднимались на холм, чтобы очистить поблекшую фигуру от сорняков и заменить смытый дождями мел на новый, сохраняя, таким образом, Белую лошадь для будущих поколений. По завершении работы они спускались вниз и устраивали празднество.

Уффингтонская белая лошадь, высеченная в известняковом холме в графстве Беркшир, Англия[395]

Хотя празднества больше не проводятся, их с успехом заменило паломничество энтузиастов, которые ежегодно обновляют мел в траншеях под бдительным присмотром Национального фонда[396]. Я был там вместе с коллегами из лондонского отделения Long Now Foundation. Для нас – разношерстной команды, состоявшей из инженера-программиста, графического дизайнера, специалиста по маркетингу, экохудожника и пары ребятишек, которым представился отличный повод прогулять школу, – это был шанс испытать чувство глубокого времени. Наши мобильники были выключены, и только ритмичные удары молотков да солнце, медленно катящееся по небосводу, помогали ориентироваться во времени.

Ритуал осыпания Белой лошади мелом напоминает нам о важности заботы. Сохранение всего, что имеет для нас значение, – от культурного наследия и семейных отношений до живой планеты в целом, – требует преданности, усилий и регулярного поддержания. В противном случае начинается разрушение, системы выходят из строя и все покрывается трещинами.

Пока мы дробили мел, внося этим скромный вклад в процесс коллективного искусства, я представлял себе бесконечную цепь людей, которые веками делали то же самое в прошлом и могли бы веками делать это в будущем. Непрерывная цепь людской заботы, поддерживающая жизнь Белой лошади.

12

Путь хорошего предка

Ноябрь 2019 г. Пока я пишу эти строки, моя родная страна пылает: восточное побережье Австралии охвачено пожарами. Моему 86-летнему отцу пришлось эвакуироваться из-за угрозы возгорания его дома в Сиднее. Сейчас он задыхается от пепла, повисшего в воздухе и затмившего солнце, в то время как десятки тысяч людей стекаются в центр города, чтобы потребовать немедленных мер по борьбе с изменением климата от несговорчивого и бездеятельного правительства.

В своей книге «Необитаемая Земля» Дэвид Уоллес-Уэллс предсказывает, что XXII в. будет «веком ада»[397]. Похоже, что этот ад уже начинается.

В сегодняшнем мире неравенство только усугубляется. Около миллиарда людей страдают от нехватки еды и социальной нестабильности, но теперь им предстоит столкнуться с новым экологическим будущим: с еще более суровыми засухами, наводнениями, ураганами и, как следствие, с новыми конфликтами. Быстро приближается эра климатического апартеида, когда богатые смогут спрятаться за высокие стены, а малоимущим придется бороться за выживание.

Через 50, 100, 500 лет люди, надо думать, все еще будут жить, работать, любить и мечтать на всех континентах планеты Земля. И их жизнь будет во многом зависеть от того, что мы предпринимаем сегодня, от последствий истории, которую они унаследуют. Мы – их предки, и выбор, который мы сделаем, – политический, экологический, культурный и технологический, – неизбежно повлияет на их перспективы.

Итак, мы вполне отдаем себе отчет, что именно поставлено на карту. Так почему же мы не можем переключить внимание с сегодняшнего дня на будущее человечества? Самый простой ответ – человеческая природа: врожденная близорукость, присущая нашему зефирному мышлению. Но такой ответ многого не объясняет, ведь наш вид, при всех его недостатках, неоднократно демонстрировал способность мыслить и планировать на дальнюю перспективу, опираясь на когнитивные способности своего желудевого мышления. На самом деле существуют четыре фундаментальных барьера на пути перемен, о которых говорилось на протяжении этой книги.

Устаревшие институциональные модели

Наши политические системы плохо совместимы с долгосрочностью: и представительная демократия, и государства ориентированы на короткие временны́е горизонты и действуют, исходя из сиюминутных интересов, а не долгосрочных рисков. Отсутствуют институциональные механизмы, учитывающие интересы завтрашних поколений, которые фактически лишены права голоса. Политика позволяет колонизировать будущее.

Власть корыстных интересов

Судьба будущего определяется экономической экосистемой, ориентированной на краткосрочные выгоды и мгновенное вознаграждение, – от компаний, добывающих ископаемое топливо, до финансовых спекулянтов и интернет-магазинов. Они – источник жизненной силы глобальной экономики, помешанной на росте, который только усиливает нашу близорукость. Корыстные интересы все чаще реализуются через социальные сети, используя умные алгоритмы и другие технические средства для распространения дезинформации и влияния на результаты выборов[398].

Незащищенность в текущий момент

Долгосрочное мышление всегда будет проблематичным для тех, кто пытается хоть как-то удовлетворить минимальные насущные потребности, выживая в условиях безработицы, голода и угрозы насилия. В первую очередь это касается 230 млн мигрантов и беженцев, число которых к 2050 г. может превысить 400 млн. Большинство из них, по понятным причинам, сосредоточены на решении проблем, связанных с неопределенностью и неустроенностью в настоящем, а не на планировании отдаленного будущего[399].

Отсутствие ощущения кризиса

Несмотря на все экологические бедствия и технологические угрозы, с которыми мы уже сталкиваемся, у большинства людей – особенно тех, кто находится у власти, – нет подлинного ощущения кризиса, потребности в срочных мерах или страха, которые могли бы побудить к радикальным действиям. Мы как вид сейчас находимся в медленно закипающем котле, и нам нужен внезапный и сильный шок, чтобы успеть выпрыгнуть из него. Как сказал Милтон Фридман, один из архитекторов неолиберализма, «только кризис (реальный или воображаемый) вызывает настоящие перемены»[400].

Учитывая столь серьезные барьеры, можно ли надеяться на появление долгосрочного мышления? Чтобы получить ответ, нужно вернуться к пониманию силы идей. Идеи формируют сцену, на которой разыгрывается человеческая история. Они являются секретным ингредиентом парадигм, определяющих нашу жизнь. Милтон Фридман, безусловно, признавал преобразующий потенциал идей. Пропаганда рыночного мышления на протяжении почти полувека в университетах, аналитических центрах, газетах и политических партиях привела в 1980-х гг. к победе неолиберализма над кейнсианством и сделала его доминирующим мировоззрением нашего времени. Наши надежды на долгосрочное мышление должны быть столь же амбициозны, хотя перетягивание каната нужно выиграть у краткосрочности куда быстрее. Это борьба за человеческий разум. Если мы деколонизируем наш разум, то деколонизируем будущее, освободив его от тотальной власти текущего момента. И у нас есть все необходимые для этого инструменты: шесть способов мыслить долгосрочно.

Процесс их превращения в привычку, в то, как мы видим мир, требует переосмысления, исследования и разговоров. Поэтому ниже я привожу ряд вопросов для размышлений, относящихся к каждому из шести способов. Эти вопросы можно использовать как повод для дискуссий с друзьями, семьей, коллегами или незнакомцами. Как сказал историк Теодор Зелдин: «Удовлетворительным следует считать такой разговор, который заставляет вас сказать то, что вы никогда не говорили раньше»[401].

В основе этих вопросов лежит другой, более широкий вопрос. Мы подошли к историческому моменту, когда перед нами встает экзистенциальный выбор, который Джонас Солк называл самым важным для нашего времени: хотим ли мы оставаться обществом, движимым краткосрочным мышлением и индивидуалистическими ценностями, или же собираемся перейти ради общего блага к долгосрочному мышлению?

Даже если мы твердо решим стать хорошими предками, нам все равно придется преодолевать массу барьеров на пути к долгосрочному мышлению. Нас окружает и душит «краткое настоящее», которое коррелирует с зефирным мышлением – краткосрочными взлетами и падениями фондового рынка, очередями в аэропортах на рейсы выходного дня, ажиотажем на распродажах, предвыборными сделками политиков и суетой людей, постоянно проверяющих свои телефоны.

Вопросы от хорошего предка[402]

Однако есть кое-что более обнадеживающее. Взгляните на восстание времени, происходящее в культурном, экономическом и политическом ландшафте начала XXI в., – это удивительный симбиоз приверженности и действия, который закладывает долгосрочные ценности в этносфере. Если рассматривать ситуацию в целом, можно говорить о зарождающемся глобальном движении, нацеленном на расширение наших временны́х горизонтов и формирование воображаемого сообщества, в которое входят и люди будущего. Возможно, мы находимся на пороге цивилизации «долгого настоящего». Если это так, то как мы можем помочь ей появиться на свет?

Ключевой вопрос на пути становления хорошего предка не «Как я могу повлиять на ситуацию?», а «Как мы можем повлиять на ситуацию?». Простая замена местоимения может изменить мир. Сегодняшние кризисы требуют безотлагательных стратегий, основанных не на индивидуальных, а на коллективных действиях, направленных против власть имущих. Как говорит Дэвид Уоллес-Уэллс, «климатические расчеты таковы, что индивидуальный выбор образа жизни мало что дает, если только он не масштабируется политикой»[403].

Для тех, кто стремится превратить долгосрочное мышление в постоянную практику, приоритетными должны быть совместные действия. Это может означать и присоединение к уже поднятому восстанию времени, например поддержку юридических баталий за права будущих поколений, участие в гражданских собраниях или лоббирование с целью прекращения субсидирования добычи ископаемого топлива и возврата в границы «пончика». Это может означать и деятельность внутри организаций, в которых вы уже состоите, таких как школы, церкви или компании, – вы всегда можете что-то предпринять для продвижения долгосрочной перспективы, например инициировать кампанию за сокращение выбросов углекислого газа своего предприятия, написать стратегический план до 2100 г. или поставить вопрос о присоединении компании к движению B Corps. Это также может означать и выход на улицы, скажем, вашего танцевального коллектива ради блокирования строительства новой взлетно-посадочной полосы аэропорта, проведение сидячей забастовки с требованием долгосрочных инвестиций в систему общественного здравоохранения или участие ваших детей в климатической забастовке. Вспомните слова антрополога Джеймса Скотта: «Великие достижения в деле освобождения человечества были результатом не упорядоченных, институциональных процедур, а беспорядочных, непредсказуемых, спонтанных действий, взламывающих социальный порядок снизу»[404].

Время идет. Парадокс заключается в том, что мы не можем терпеливо ждать, пока долгосрочное мышление постепенно возникнет и заявит о себе: оно нужно нам прямо сейчас, немедленно, чтобы справиться с многочисленными стремительно приближающимися кризисами. Как писал Мартин Лютер Кинг – младший, «мы столкнулись с суровой неотложностью настоящего»[405]. Завтра превратилось в сегодня.

История говорит о том, что коллективные действия работают. Однако проведение строгой границы между индивидуальными и общественными усилиями является ложной дилеммой. Индивидуальные действия не бессмысленны, поскольку даже капля, падающая в море, вызывает круги на воде, которые могут превратиться в волны. Социальное заражение – мощная сила. Исследования показывают, что половина людей, которые лично знают тех, кто отказался от авиаперелетов из-за изменения климата, стали сами меньше летать, и что установка солнечных панелей на вашей крыше не только помогает снизить рыночную цену на возобновляемую энергию, но и побуждает друзей и соседей сделать то же самое. Разумная стратегия заключается в выборе таких действий, которые обладают потенциалом усиления[406].

Но в этом процессе есть место и для глубоко личных переживаний.

Возможно, вам знакомо чувство влюбленности в какое-то место. Гора, лес или река, которые пробуждают сильный эмоциональный отклик, могут превратить нас в хранителей будущего, внушая желание сохранить это живительное воздействие для будущих поколений. Такие особенные ландшафты служат якорем в эпоху неустроенности и разрушения сообществ, к которому мы можем привязать свои долгосрочные устремления. Они воссоединяют нас с трансцендентной целью процветания единой планеты, и мы начинаем заботиться о живом мире, который позаботится о нашем потомстве.

Представлять себе жизнь своих маленьких детей и внуков после того, как мы сами оставим этот мир, – тоже способ перехода к «долгому настоящему». Кем они будут в старости? В каком мире будут жить? Как они будут вспоминать нас и то, что мы сделали или не сделали в свое время? Сила вакапапа может помочь воображению пролить свет на великую цепочку живых, мертвых и нерожденных, которая тянется сквозь само время.

Восприятие себя как части этой цепочки может преподнести неожиданный дар: ощущение смысла собственной жизни. Мы можем удовлетворять свою потребность в принадлежности и отношениях, создавая во времени эмпатическую связь с будущими поколениями. Мы можем обрести цель в стремлении обеспечить процветание жизни, поколение за поколением. Мы можем начать освобождаться от страха смерти, рассматривая себя как часть общей картины. Опыт долгосрочного мышления имеет экзистенциальную ценность.

Когда мы переосмысляем свои отношения со временем, думаем о наследии, размышляем о том, что значит быть мгновением истории Вселенной, насчитывающей 13,8 млрд лет, мы начинаем путешествие за пределы здесь и сейчас. Мы начинаем вдыхать новую жизнь в эволюцию человеческой культуры. Мы вступаем на путь хорошего предка.

Приложение

Индекс межпоколенческой солидарности

Индекс межпоколенческой солидарности (ISI) был разработан междисциплинарным ученым Джейми Маккуилкином и описан в журнале Intergenerational Justice Review, где содержится полное обсуждение его концептуальной и методологической базы[407]. Анализ в этой книге основан на обновленной версии индекса, которая содержит данные по 122 странам с 2015 по 2019 г. (или за последние годы, по которым имеются данные), а также включает поправки для некоторых показателей. Большинство показателей основаны на распределении данных, а не на целевых значениях (за исключением коэффициента рождаемости с учетом смертности) и рассчитываются по пятилетним средним. Полный набор данных и подробную информацию о расчете индекса можно найти на веб-сайте http://www.goodancestorproject.org.

Индекс включает 10 показателей, которые можно разделить на три основные группы – экологические, социальные и экономические, и один показатель, стоящий особняком. Их краткое описание представлено в таблице ниже.

Значения индекса варьируют от 0 (низкая межпоколенческая солидарность) до 100 (высокая межпоколенческая солидарность). Для расчета итогового индекса экологическим, социальным и экономическим показателям присваивается равный вес, они усредняются арифметически внутри каждой группы, а затем геометрически между группами в соответствии с методом расчета индекса человеческого развития Программы развития ООН. Последний показатель – производство ископаемого топлива – применяется в качестве штрафной корректировки общего значения в связи с его негативным влиянием на благосостояние разных поколений.

На карте ниже показано распределение значений индекса 2019 г. по странам.

Значения индекса межпоколенческой солидарности для 122 стран (2019 г.). Более темный цвет означает более высокую солидарность поколений[408]

Благодарности

Моей прекрасной супруге Кейт Рауорт, которая не только помогла мне разобраться в таких областях, как системное мышление и наука о системах Земли, а также в тонкостях экономики «пончика», но и постоянно подсказывала, вдохновляла и поддерживала меня на протяжении всех лет работы над книгой.

Моим превосходным редакторам Драммонду Мойру и Сьюзанн Коннелли – за их преданность, проницательность и мудрые советы; а также Пэтси О'Нил, Джо Беннетт, Эндрю Гудфеллоу и всем остальным сотрудникам издательства Ebury – за то, что оказали книге такую большую поддержку.

Моему агенту Мэгги Хэнбери, чья непоколебимая вера в то, о чем я пишу, постоянно поднимала мой дух и укрепляла решимость и без которой эта книга не появилась бы.

Луизе Манн, Джен Хук и Никки Клегг из фонда Thirty Percy – за их неоценимую и щедрую поддержку проекта «Хороший предок».

Джейми Маккуилкину – за его блестящую работу над индексом межпоколенческой солидарности, острую критику текста и познавательную 12-часовую беседу о возможностях и проблемах долгосрочного мышления.

Брайану Ино – за его интеллектуальную щедрость, комментарии к рукописи и новаторское эссе «Большое здесь и долгое настоящее», к которому я возвращаюсь вновь и вновь.

Найджелу Хоутину, чья мастерская работа с графикой помогла визуализировать идеи книги.

Софии Блэквелл, чей поэтический взгляд и редакторский скальпель так много сделали для улучшения текста, и Бену Мерфи – за великолепный справочный аппарат книги.

Алисии Кэри и Хоквудскому колледжу – за то, что они предложили мне посетить программу Changemaker Residency, которая помогла написать главу о межпоколенческой справедливости.

Дрю Деллинджеру – за строки из его прекрасной поэмы «Иероглифическая лестница».

Тому Ли – за его фантастически изобретательную работу с видеоанимацией.

Уважаемой группе экспертов и друзей, которые комментировали рукопись: Кевину Уоткинсу, Лизе Гормли, Мортену Крингельбаху, Эндрю Рэю, Даану Руверсу, Марку Жумеле, Каджу Лофгрену, Кристоферу Даниелу и Каспару Хендерсону.

Всем, кто помогал своими идеями и поддержкой: Катерине Руджери Ладерчи, Джорджу Монбиоту, Джонатану Солку, Мэри Беннетт, Самвелу Нангириа, фонду Long Now Foundation и членам Long Now London, Стюарту Кэнди, Сванте Тунбергу, Грете Тунберг, Ричарду Фишеру, Джереми Ленту, Ари Уоллаху, Камилле Бустани, Джеймсу Хиллу, Софи Хоу, Гийсу ван Хенсбергену, Элле Солтмарше и Беатрис Пембрук из проекта Long Time, Джонатану Смиту, Джону Стилу и команде Sturmark, всем сотрудникам Музея эмпатии, Ребекке Ригли, Майклу Бхаскару, Джульет Давенпорт, Марку Шорроку, Дэвиду Келли, Филиппе Келли, Люку Кемпу, Тоби Орду, Максу Харрису, Кэти Патерсон, Карло Джардинетти, Нанайе Махута, Джейн Риддифорд и Роду Сагдену из Global Generation, Анаб Джайн и Джону Ардерну из Superflux, Софи Ховарт, Энтони Барнетту, Джудит Херрин, Тони Лэнгтри, Дженнифер Торп, Тебальдо Винчигерра, Пабло Суаресу и Крису Джардин.

И наконец, моим детям Сири и Касу – фьючерхолдерам, чьи идеи, советы и терпение помогли сделать эту книгу лучше и заставили меня гордиться тем, что я их отец.

Список литературы

Азимов И. Основание. – М.: Эксмо, 2022.

Бакан Дж. Корпорация: Патологическая гонка за прибылью и властью. – М.: Вильямс, 2007.

Бейтсон М. К. Возраст активной мудрости: Будущее, которое мы сочиняем. – М.: Карьера Пресс.

Бёрк Э. Размышления о революции во Франции. – М.: Рудомино, 1993.

Брайсон Б. Краткая история почти всего на свете: Экскурсия в окружающий мир. – М.: АСТ, 2006.

Венкатамаран Б. Оптимизм, который убивает: Большое исследование человеческой опрометчивости. – М.: Бомбора, 2021.

Гилберт Д. Спотыкаясь о счастье. – М.: Альпина Паблишер, 2015.

Глик Дж. Путешествия во времени: История. – М.: МИФ, 2018.

Даймонд Дж. Коллапс: Почему одни общества приходят к процветанию, а другие – к гибели. – М.: АСТ, 2021.

Дарвин Ч. Происхождение человека и половой отбор. – М.: Терра, 2009.

Джексон Т. Процветание без роста: Экономика для планеты с ограниченными ресурсами. – М.: АСТ – Пресс Книга, 2013.

Карс Дж. Конечные и бесконечные игры: Видение жизни как игры и возможности. – М.: РИПОЛ классик, 2018.

Ле Гофф Ж. Другое Средневековье: Время, труд и культура Запада. – Екатеринбург: Изд-во УрГУ, 2000.

Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада. – Екатеринбург: У-Фактория, 2005.

Макфарлейн Р. Подземье: Путешествие вглубь земли и времени. – М.: Портал, 2021.

Медоуз Д. Азбука системного мышления. – М.: Бином. Лаборатория знаний, 2010.

Медоуз Д., Рандерс Й., Медоуз Д. Пределы роста: 30 лет спустя. – М.: Бином. Лаборатория знаний, 2012.

Медоуз Д. X., Медоуз Д. Л., Рэндерс Й., Беренс В. Пределы роста. – М.: Изд-во МГУ, 1991.

Митчелл Т. Углеродная демократия: Политическая власть в эпоху нефти. – М.: Дело, 2014.

О'Коннелл М. Искусственный интеллект и будущее человечества. – М.: Эксмо, 2019.

Олдо Л. Календарь песчаного графства. – М.: Мир, 1980.

Параг Х. Коннектография: Будущее глобальной цивилизации. – М.: МИФ, 2019.

Пинкер С. Просвещение продолжается: В защиту разума, науки, гуманизма и прогресса. – М.: Альпина нон-фикшн, 2021.

Рифкин Дж. Третья промышленная революция: Как горизонтальные взаимодействия меняют энергетику, экономику и мир в целом. – М.: Альпина нон-фикшн, 2016.

Ролз Дж. Теория справедливости. – Новосибирск: Изд-во Новосибирского ун-та, 1995.

Саган К. Голубая точка: Космическое будущее человечества. – М.: Альпина нон-фикшн, 2016.

Скотт Дж. Анархия? Нет, но да!: Шесть вольных заметок об автономии, достоинстве, осмысленном труде и забаве. – М.: Радикальная теория и практика, 2019.

Стэплдон О. Последние и первые люди. – М.: АСТ, 2004.

Стэплдон О. Создатель звезд. – М.: РЕФЛ-бук, 1996.

Талеб Н. Черный лебедь: Под знаком непредсказуемости. – М.: КоЛибри, 2015.

Тейяр де Шарден П. Феномен человека. – М.: АСТ, 2002.

Тоффлер Э. Шок будущего. – М.: АСТ, 2008.

Уайброу П. Мозг: Тонкая настройка. Наша жизнь с точки зрения нейронауки. – М.: Альпина Паблишер, 2016.

Уоллес-Уэллс Д. Необитаемая Земля: Жизнь после глобального потепления. – М.: Individuum, 2020.

Франкл В. Человек в поисках смысла. – М.: Бомбора, 2013.

Фридман М. Капитализм и свобода. – М.: Новое издательство, 2016.

Хайд Л. Дар. Как творческий дух преображает мир. – М.: Поколение, 2007.

Харари Юваль Н. 21 урок для XXI века. – М.: Синдбад, 2019.

Харари Юваль Н. Homo Deus: Краткая история будущего. – М.: Синдбад, 2018.

Хобсбаум Э. Век капитала. 1848–1875. – Ростов н/Д.: Феникс, 1999.

Хобсбаум Э. Нации и национализм после 1780 года. – СПб.: Алетейя, 1998.

Шварц П. Ваше официальное будущее: Искусство предвидения и планирования будущего. – М.: АСТ, 2008.

Юм Д. Философское наследие: Соч. в 2 т. – М.: Мысль, 1996.

Ackerman Frank, 'Debating Climate Economics: The Stern Review vs Its Critics', Report to Friends of the Earth UK (July 2007).

Adam Barbara, Time (Polity Press, 2004).

Adam Barbara and Chris Groves, Future Matters: Marking, Making and Minding Futures for the 21st Century. Also published as Future Matters: Action, Knowledge, Ethics (Brill, 2007).

Alston Philip, 'Climate Change and Poverty: Report of the Special Rapporteur on Extreme Poverty and Human Rights', A/HRC/41/39, UN Human Rights Council, Geneva (2018).

Anderson Benedict, Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism (Verso, 1991).

Andersson Jenny, 'The Great Future Debate and the Struggle for the World', The American Historical Review, Vol. 117, No. 5 (2012): pp. 1402–1410.

Attlee James, 'A Place That Exists Only in Moonlight: Katie Paterson & JMW Turner', Turner Contemporary, Margate, UK (2019).

Bardi Ugo, The Seneca Effect: Why Growth is Slow but Collapse is Rapid (Springer, 2017).

Barkow Jerome, Leda Cosmides and John Tooby, The Adapted Mind: Evolutionary Psychology and the Generation of Culture (Oxford University Press, 1996).

Barton Dominic et al., 'Measuring the Economic Impact of Short-Termism', McKinsey Global Institute Discussion Paper (2017).

Baum Seth et al., 'Long-Term Trajectories of Human Civilization', Foresight, Vol. 21, No. 1 (2019): pp. 53–83.

Baumeister Roy, 'Collective Prospection: The Social Construction of the Future', in Seligman, Martin, Peter Railton, Roy Baumeister and Chandra Sripada, Homo Prospectus (Oxford University Press, 2016).

Baumeister Roy et al., 'Everyday Thoughts in Time: Experience Sampling Studies of Mental Time Travel', PsyArXiv (2018).

Bauwens Michel and Vasilis Niaros, 'Changing Society Through Urban Commons Transitions', P2P Foundation, Amsterdam (2017).

Bellassen V. and S. Luyssaert, 'Carbon Sequestration: Managing Forests in Uncertain Times', Nature, Vol. 13, No. 506 (2014): pp. 153–155.

Belschner Jana, 'The Adoption of Youth Quotas after the Arab Uprisings', Politics, Groups, and Identities (2018).

Bendell Jem, 'Deep Adaptation: A Map for Navigating Climate Tragedy', IFLAS Occasional Paper 2, University of Cumbria (2018).

Benyus Janine, Biomimcry: Innovation Inspired by Nature (Perennial, 2002).

Berridge Kent and Morten Kringelbach, 'Affective Neuroscience of Pleasure: Reward in Humans and Animals', Psychopharmacology (Berl), Vol. 199, No. 3 (2008): pp. 457–480.

Bidadanure Juliana, 'Youth Quotas, Diversity, and Long-Termism: Can Young People Act as Proxies for Future Generations' in Iñigo González-Ricoy and Axel Grosseries (eds) Institutions for Future Generations (Oxford University Press, 2016).

Bina Olivia, Sandra Mateus, Lavinia Pereira and Annalisa Caffa, 'The Future Imagined: Exploring Fiction as a Means of Reflecting on Today's Grand Societal Challenges and Tomorrow's Options', Futures (June 2016): pp. 166–184.

Blowfield Michael and Leo Johnson, The Turnaround Challenge: Business and the City of the Future (Oxford University Press, 2013).

Borrows John, 'Earth-Bound: Indigenous Resurgence and Environmental Reconciliation', in Michael Asch, John Borrows and James Tully (eds), Resurgence and Reconciliation: Indigenous – Settler Relations and Earth Teachings (University of Toronto Press, 2018).

Boston Jonathan, Governing the Future: Designing Democratic Institutions for a Better Tomorrow (Emerald, 2017).

Brand Stewart, How Buildings Learn: What Happens After They're Built (Phoenix, 1997).

Brand Stewart, The Clock of the Long Now: Time And Responsibility (Phoenix, 1999).

Brundtland Gro Harlen, Report of the World Commission on Environment and Development: Our Common Future, United Nations General Assembly document A/42/427 (1987).

Busby Grant Jane, and Thomas Suddendorf, 'Recalling Yesterday and Predicting Tomorrow', Cognitive Development, Vol. 20 (2005): pp. 362–372.

Caney Simon, 'Political Institutions and the Future', in Iñigo González-Ricoy and Axel Grosseries (eds), Institutions for Future Generations (Oxford University Press, 2016): pp. 135–155.

Caney Simon, 'Democratic Reform, Intergenerational Justice and the Challenges of the Long-Term', Centre for the Understanding of Sustainability Prosperity, University of Surrey (2019).

Capra Fritjof, The Turning Point: Science, Society and the Rising Culture (Flamingo, 1983).

Carlisle Keith and Rebecca L. Gruby, 'Polycentric Systems of Governance: A Theoretical Model for the Commons', Policy Studies Journal, Vol. 47, No. 4 (2017): pp. 927–952.

Chermack Thomas, The Foundations of Scenario Planning: The Story of Pierre Wack (Routledge, 2017).

Christian David, Maps of Time: An Introduction to Big History (University of California Press, 2005).

Conrad Björn, 'Environmental Policy: Curtailing Urban Pollution', in Sebastian Heilmann (ed.), China's Political System (Rowman & Littlefield, 2016).

Crewe Ivor and Anthony King, The Blunders of Our Government (Oneworld, 2014).

Cumming, Graeme and Garry Peterson, 'Unifying Research on Social-Ecological Resilience and Collapse', Trends in Ecology and Evolution, Vol. 32, No. 9 (2017): pp. 695–713.

Daly Herman, Beyond Growth: The Economics of Sustainable Development (Beacon Press, 1996).

Daly Herman, Ecological Economics and Sustainable Development: Selected Essays of Herman Daly (Edward Elgar, 2007).

Dator Jim, 'Decolonizing the Future', in Andrew Spekke (ed.), The Next 25 Years: Challenges and Opportunities (World Future Society, 1975).

de Jouvenel Bertrand, The Art of Conjecture (Weidenfeld & Nicolson, 1967).

Diamond Jared, 'Easter Island Revisited', Science, Vol. 317, No. 5,845 (2007): pp. 1692–1694.

Ding Lu, 'China's "Two Century Goals": Progress and Challenges', EAI Background Brief No. 1072, National University of Singapore (2015).

Dryzek John, 'Institutions for the Anthropocene: Governance in a Changing Earth System', British Journal of Political Studies, Vol. 46, No. 4 (2014): pp. 937–956.

Dunagan Jake et al., 'Strategic Foresight Studio: A First-Hand Account of an Experiential Futures Course', Journal of Futures Studies, Vol. 23, No. 3 (2019): pp. 57–74.

Eagleton Terry, Hope Without Optimism (Yale University Press, 2015).

Ellis Charles D., The Partnership: The Making of Goldman Sachs (Penguin, 2009).

Ennos Roland, 'Aping Our Ancestor', Physics World (May 2014): pp. 32–36.

Eno Brian, 'The Big Here and Long Now', Long Now Foundation, San Francisco (2000).

Finamore Barbara, Will China Save the Planet? (Polity Press, 2018).

Flannery Tim, The Future Eaters: An Ecological History of the Australian Lands and People (Secker & Warburg, 1996).

Foa Robert Stefan and Yascha Mounk, 'The Signs of Deconsolidaiton', Journal of Democracy, Vol. 28, No. 1 (2017): pp. 5–15.

Foweraker Joe and Roman Krznaric, 'Measuring Liberal Democratic Performance: An Empirical and Conceptual Critique', Political Studies, Vol 48, No. 4 (2000): pp. 759–787.

Freeman Mark, Ben Groom and Michael Spackman, 'Social Discount Rates for Cost-Benefit Analysis: A Report for HM Treasury', HM Treasury, UK Government (2018).

Frison George, 'Paleoindian large mammal hunters on the plains of North America', PNAS, Vol. 95, No. 24 (1998): pp. 14, 576–583.

Gidley Jennifer M., The Future: A Very Short Introduction (Oxford University Press, 2017).

Giono Jean, The Man Who Planted Trees (Chelsea Green, 1985).

Global Environmental Institute, 'China's Involvement in Coal-Fired Projects Along the Belt and Road', Global Environmental Institute, Beijing (2017).

Gould Stephen Jay, Time's Arrow, Time's Cycle: Myth and Metaphor in the Discovery of Geological Time (Harvard University Press, 1987).

Gower Barry S., 'What Do We Owe Future Generations?', in David E. Cooper and Joy A. Palmer (eds), Environment in Question: Ethics and Global Issues (Routledge, 1992).

Green Mark (ed.), The Big Business Reader on Corporate America (Pilgrim Press, 1983).

Griscom, Bronson W. et al., 'Natural Climate Solutions', PNAS, Vol. 114, No. 44 (2017): pp. 11 654–11 650.

Halliday Stephen, The Great Stink of London: Sir Joseph Bazalgette and the Cleansing of the Victorian Metropolis (Sutton Publishing, 2001).

Hammond Marit and Graham Smith, 'Sustainable Prosperity and Democracy – A Research Agenda', Centre for the Understanding of Sustainability Prosperity, Working Paper No. 8, University of Surrey (2017).

Handy Charles, The Second Curve: Thoughts on Reinventing Society (Random House Books, 2015).

Hanh Thich Nhat, Being Peace (London, 1989).

Hanusch Frederic and Frank Biermann, 'Deep-Time Organizations: Learning Institutional Longevity from History', The Anthropocene Review (2019): pp. 1–23.

Hawken Paul, Blessed Unrest: How the Largest Social Movement in History is Restoring Grace, Justice and Beauty to the World (Penguin, 2008).

Hawkes Kristen, 'The Grandmother Effect', Nature, Vol. 428, No. 128 (2004): pp. 128–129.

Heilmann Sebastian (ed.), China's Political System (Rowman & Littlefield, 2016).

Hershfield Hal, 'The Self Over Time', Current Opinion in Psychology, Vol. 26 (2019): pp. 72–75.

Hershfield Hal et al., 'Increasing Saving Behavior Through Age-Progressed Renders of the Future Self', Journal of Marketing Research, Vol. 48 (2011): pp. S23–37.

Hickel Jason, 'The Sustainable Development Index: Measuring the Ecological Efficiency of Human Development in the Anthropocene', Ecological Economics, Vol. 167 (2020).

HM Treasury, The Green Book: Central Government Guidance on Appraisal and Evaluation (HM Treasury, UK Government, 2018).

Intergovernmental Panel on Climate Change, Climate Change 2014: Synthesis Report (IPCC, 2014).

IPPR, 'Prosperity and Justice: A Plan for the New Economic – The Report of the IPPR Commission on Economic Justice', Institute for Public Policy Research, London (2018).

Ivanya Maksym and Anwar Shah, 'How Close Is Your Government to its People? Worldwide Indicators on Localization and Decentralization', Policy Research Working Paper 6138, World Bank, East Asia and Pacific Region (2012).

Jackson Tim and Peter Victor, 'Unraveling the Claims for (and Against) Green Growth', Science, Vol. 366, No. 6468 (2019): pp. 950–951.

Jaeyun Ryu, 5 Keys to Understanding China: A Samsung Veteran Shares How to Succeed in China (Seoul Selection, 2016).

Jeter Kris, 'Ancestor Worship as an Intergenerational Linkage in Perpetuity', Marriage & Family Review, Vol. 16, Nos 1–2 (1991): pp. 195–217.

Johnson Steven, Farsighted: How We Make the Decisions That Matter Most (Riverhead, 2018).

Jungk Robert, Tomorrow is Already Here: Scenes from a Man-Made Word (Rupert Hart-Davis, 1954).

Kahn Herman, On Thermonuclear War (Princeton University Press, 1960).

Kasuya Yuko and Kota Mori, 'Better Regime Cutoffs for Continuous Democracy Measures', Users Working Paper Series 2019:25, The Varieties of Democracy Institute, University of Gothenburg, Sweden (2019).

Kay John, 'The Kay Review of UK Equity Markets and Long-Term Decision Making', Department for Innovation, Business and Skills, UK Government (2012).

Kotre John, Make It Count: How to Generate a Legacy That Gives Meaning to Your Life (The Free Press, 1995).

Kotre John, 'Generative Outcome', Journal of Aging Studies, Vol. 9, No. 1 (1995): pp. 33–41.

Kringelbach Morten, The Pleasure Centre: Trust Your Animal Instincts (Oxford University Press, 2009).

Kringelbach Morten and Helen Phillips, Emotion: Pleasure and Pain in the Brain (Oxford University Press, 2014).

Krznaric Roman, 'How Change Happens: Interdisciplinary Perspectives for Human Development', an Oxfam Research Report (Oxfam, 2007).

Krznaric Roman, 'For God's Sake, Do Something! How Religions Can Find Unexpected Unity Around Climate Change', Human Development Occasional Papers, Human Development Report Office, United Nations Development Programme (2007).

Krznaric Roman, 'Food Coupons and Bald Mountains: What the History of Resource Scarcity Can Teach Us About Tackling Climate Change', Human Development Occasional Papers, Human Development Report Office, United Nations Development Programme (2007).

Krznaric Roman, Empathy: Why It Matters, and How to Get It (Rider Books, 2015).

Krznaric Roman, Carpe Diem Regained: The Vanishing Art of Seizing the Day (Unbound, 2017).

Lansing Stephen, Perfect Order: Recognizing Complexity in Bali (Princeton University Press, 2006).

Leicester Graham, Transformative Innovation: A Guide to Practice and Policy (Triarchy Press, 2016).

Lent Jeremy, The Patterning Instinct: A Cultural History of Humanity's Search for Meaning (Prometheus, 2017).

Lopez Maria Alex, Invisible Women (Palibrio, 2013).

Lovins Hunger, Stewart Wallis, Anders Wijkman, John Fullerton, A Finer Future: Creating an Economy in Service to Life (New Society Publishers, 2018).

MacKenzie Michael K., 'Institutional Design and Sources of Short-Termism', in Iñigo González-Ricoy and Axel Grosseries (eds), Institutions for Future Generations (Oxford University Press, 2016).

Mary Robinson Foundation – Climate Justice, 'A Case for Guardians of the Future', Mary Robinson Foundation – Climate Justice Position Paper (February 2017).

Mary Robinson Foundation – Climate Justice, 'Global Guardians: A Voice for the Future', Mary Robinson Foundation – Climate Justice Position Paper (April, 2017).

McCarthy Natasha, Engineering: A Beginner's Guide (Oneworld, 2009).

McPhee John, Basin and Range (Farrar, Straus and Giroux, 1980).

McQuilkin Jamie, 'Intergenerational Solidarity, Human Values and Consideration of the Future', thesis submitted for degree of Magister Scientiarum, Faculty of Psychology, University of Iceland (2015).

McQuilkin Jamie, 'Doing Justice to the Future: A Global Index of Intergenerational Solidarity Derived from National Statistics', Intergenerational Justice Review, Vol. 4, No. 1 (2018): pp. 4–21.

Meadows Donella, Jorgen Randers and Dennis Meadows, Limits to Growth: The 30-Year Update (Chelsea Green, 2004).

Meiksins Wood Ellen, The Origin of Capitalism: A Longer View (Verso, 2017).

Mischel Walter, Yuichi Shoda and Monica Rodriguez, 'Delay of Gratification in Children', Science, Vol. 244, No. 4,907 (1989): pp. 933–998.

Modis Theodore, 'Why the Singularity Cannot Happen', in A.H. Eden et al. (eds), The Singularity Hypotheses, The Frontiers Collection (Springer Verlag, 2012): pp. 311–339.

Monbiot George, Feral: Searching for Enchantment on the Frontiers of Rewilding (Allen Lane, 2013).

Mumford Lewis, The Human Prospect (Beacon Press, 1955).

Neihardt John G., Black Elk Speaks (Excelsior, 2008).

Nicholls Margaret, 'What Motivates Intergenerational Practices in Aotearoa / New Zealand', Journal of Intergenerational Relationships, Vol. 1, No. 1 (2003): pp. 179–181.

Nordhaus William, 'The Political Business Cycle', Review of Economic Studies, Vol. 42, No. 2 (1975): pp. 169–190.

O'Brien Mark and Thomas Ryan, 'Rights and Representation of Future Generations in United Kingdom Policy', Centre for the Study of Existential Risk, University of Cambridge (2017).

O'Leary Maureen et al., 'The Placental Mammal Ancestor and the Post-K-Pg Radiation of Placentals', Science, Vol. 339, No. 6120 (2013): pp. 662–667.

Ord Toby, The Precipice: Existential Risk and the Future of Humanity (Bloomsbury, 2020).

Ostrom Elinor, A Polycentric Approach for Coping with Climate Change, World Bank Policy Research Working Paper 5095 (2009).

Owen David and Graham Smith, 'Sortition, Rotation and Mandate: Conditions for Political Equality and Deliberative Reasoning', Politics and Society, Vol. 46, No. 3 (2018): pp. 419–434.

Oxford Martin Commission, 'Now for the Long-Term: The Report of the Oxford Martin Commission for Future Generations', Oxford Martin School, Oxford University (2013).

Pahl Sabine, Stephen Sheppard, Christine Boomsma and Christopher Groves, 'Perceptions of Time in Relation to Climate Change', WIREs Climate Change, Vol. 5 (May/June 2014): pp. 375–388.

Parfit Derek, Reasons and Persons (Clarendon Press, 1987).

Passig David, 'Future Time-Span as a Cognitive Skill in Future Studies', Futures Research Quarterly (Winter 2004): pp. 27–47.

Pope Francis, 'Laudato Si'', Encyclical Letter of the Holy Father Francis, Vatican City, Rome (2015).

Porritt Jonathon, The World We Made (Phaidon, 2013).

Princen Thomas, 'Constructing the Long Term: The Positive Case in Climate Policy and Other Long Crises', Working Paper, Frederick A. and Barbara M. Erb Institute for Global Sustainable Enterprise, University of Michigan (2007).

Princen Thomas, 'Long-Term Decision-Making: Biological and Psychological Evidence', Global Environmental Politics, Vol. 9, No. 3 (2009): pp. 9–19.

Railton Peter, 'Introduction', in Martin Seligman, Peter Railton, Roy Baumeister and Chandra Sripada, Homo Prospectus (Oxford University Press, 2016).

Rameka Lesley Kay, 'Kia whakatōmuri te haere whakamua: I walk backwards into the future with my eyes fixed on my past', Contemporary Issues in Early Childhood, Vol. 17, No. 4 (2017): pp. 37–398.

Raskin Paul, 'Journey to Earthland: The Great Transition to Planetary Civilization', Tellus Institute, Boston (2016).

Ratey John, A User's Guide to the Brain (Abacus, 2013).

Rawls John, Political Liberalism (Columbia University Press, 1993).

Raworth Kate, Doughnut Economics: Seven Ways to Think Like a 21st-Century Economist (Random House Books, 2017).

Raworth Kate, 'A Doughnut for the Anthropocene: Humanity's Compass in the 21st Century', The Lancet Planetary Health, Vol. 1, No. 2 (2017): pp. 48–49.

Read Rupert, Guardians of the Future: A Constitutional Case for Representing and Protecting Future People (Green House, 2011).

Read Rupert, 'The Philosophical and Democratic Case for a Citizens' Super-Jury to Represent and Defend Future People', Journal of International Relations Research, No. 3 (December 2013): pp. 5–29.

Read Rupert and Samuel Alexander, This Civilization Is Finished: Conversations on the End of Empire – and What Lies Beyond (Simplicity Institute, 2019).

Rees Martin, On the Future: Prospects for Humanity (Princeton University Press, 2018).

Rewilding Britain, 'Rewilding and Climate Breakdown: How Restoring Nature Can Help Decarbonise the UK', Rewilding Britain, Steyning, UK (2019).

Rifkin Jeremy, Time Wars: The Primary Conflict in Human History (Touchstone, 1987).

Rifkin Jeremy, Biosphere Politics: A New Consciousness for a New Century (Crown, 1991).

Roberts W. A., 'Are Animals Stuck in Time?', Psychological Bulletin, Vol. 128, No. 3 (2002): pp. 473–489.

Saffo Paul, 'Six Rules for Effective Forecasting', Harvard Business Review (July – August 2007).

Salk Jonas, 'Are We Being Good Ancestors?', Acceptance Speech for the Jawaharal Nehru Award for International Understanding, New Delhi, 10 January 1977. Reprinted in World Affairs: The Journal of International Issues, Vol. 1, No. 2 (December 1992): pp. 16–18.

Salk Jonas, Anatomy of Reality: Merging of Intuition and Reason (Columbia University Press, 1983).

Salk Jonas and Jonathan Salk, A New Reality: Human Evolution for a Sustainable Future (City Point Press, 2018).

Salk Jonathan, 'Planetary Health: A New Perspective', Challenges, Vol. 10, No. 7 (2019): pp. 1–7.

Sanders Michael and Sarah Smith, 'Can Simple Prompts Increase Bequest Giving? Field Evidence from a Legal Call Centre', Journal of Economic Behaviour and Organization, Vol. 125(C) (2016): pp. 179–191.

Sanders Michael, Sarah Smith, Bibi Groot and David Nolan, 'Legacy Giving and Behavioural Insights', Behavioural Insights Team, University of Bristol (2016).

Schubotz Ricarda, 'Long-Term Planning and Prediction: Visiting a Construction Site in the Human Brain', in W. Welsch et al. (eds), Interdisciplinary Anthropology (Springer-Verlag, 2011).

Scranton Roy, Learning to Die in the Anthropocene (City Lights Books, 2015).

Seligman Martin, Peter Railton, Roy Baumeister and Chandra Sripada, Homo Prospectus (Oxford University Press, 2016).

Seuss Dr., The Lorax (HarperCollins, 1997).

Shoham Shlomo and Nira Lamay, 'Commission for Future Generations in the Knesset: Lessons Learnt', in Joerg Chet Tremmel (ed.), Handbook of Intergenerational Justice (Edward Elgar, 2006), pp. 244–281.

Skrimshire Stefan, 'Deep Time and Secular Time: A Critique of the Environmental "Long View"', Theory, Culture and Society, Vol. 36, No. 1 (2018): pp. 63–81.

Slaughter Richard, 'Long-Term Thinking and the Politics of Reconceptualization', Futures, Vol. 28, No. 1 (1996): pp. 75–86.

Smith Graham, 'Enhancing the Legitimacy of Offices for Future Generations', Political Studies (2019).

Smith Richard, 'China's Drivers and Planetary Ecological Collapse', Real World Economics Review, No. 82 (2017).

Solnit Rebecca, A Paradise Built in Hell: The Extraordinary Communities that Arise in Disasters (Penguin, 2010).

Son Hyeonju, 'The History of Western Futures Studies: An Exploration of the Intellectual Traditions and Three-Phase Periodization', Futures Vol. 66 (February 2015): pp. 120–137.

Steffen Will et al., 'The Anthropocene: From Global Change to Planetary Stewardship', Ambio, Vol. 40, No. 7 (2011): pp. 739–761.

Steffen Will et al., 'The Trajectory of the Anthropocene: The Great Acceleration', The Anthropocene Review, Vol. 2, No. 1 (2015): pp. 81–98.

Steffen Will, Johan Rockström et al., 'Trajectories of the Earth System in the Anthropocene', PNAS, Vol. 115, No. 33 (2019): pp. 8252–9.

Stern Nicholas, The Economics of Climate Change: The Stern Review (Cambridge University Press, 2014).

Straus Lawrence Guy, 'Upper Paleolithic Hunting Tactics and Weapons in Western Europe', Archeological Papers of the American Anthropological Association, Vol. 4, No. 1 (1993): pp. 89–93.

Suzuki David, The Legacy: An Elder's Vision for Our Sustainable Future (Greystone Books, 2010).

Tainter Joseph, 'Problem Solving: Complexity, History, Sustainability', Population and Environment: A Journal of Interdisciplinary Studies, Vol. 22, No. 1 (2000): pp. 3–41.

Thompson Dennis, 'Representing Future Generations: Political Presentism and Democratic Trusteeship', Critical Review of International Social and Political Philosophy, Vol. 13, No. 1 (2010): pp. 17–37.

Thompson E.P., 'Time, Work Discipline and Industrial Capitalism', Past & Present, Vol. 38, No. 1 (1967): pp. 56–97.

Thorp Jennifer, 'New College's Hall and Chapel Roofs', manuscript, New College, Oxford (2009).

Todorov Tzvetan, The Fragility of Goodness: Why Bulgaria's Jews Survived the Holocaust (Weidenfeld & Nicolson, 2001).

Tonn Bruce E., 'Philosophical, Institutional, and Decision Making Frameworks for Meeting Obligations to Future Generations', Futures, Vol. 95 (2017): pp. 44–57.

Tonn Bruce E., Angela Hemrick and Fred Conrad, 'Cognitive Representations of the Future: Survey Results', Futures, Vol. 38 (2006): pp. 810–829.

Totman Conrad, The Green Archipelago: Forestry in Pre-Industrial Japan (Ohio University Press, 1989).

Totman Conrad, A History of Japan (Blackwell, 2005).

Tremmel Joerg Chet (ed.), Handbook of Intergenerational Justice (Edward Elgar, 2006).

United Nations Development Programme, Human Development Report 2007/8: Fighting Climate Change – Human Solidarity in a Divided World (UNDP, 2007).

Van der Leeuw Sander, 'The Archaeology of Innovation: Lessons for Our Times', in Carlson Curtis and Frank Moss (eds), Innovation: Perspectives for the 21st Century (BBVA, 2010).

Van der Leeuw Sander, David Lane and Dwight Read, 'The Long-Term Evolution of Social Organization', in David Lane et al. (eds), Complexity Perspectives in Innovation and Social Change (Springer, 2009).

Van Hensbergen Gijs, The Sagrada Família: Gaudí's Heaven on Earth (Bloomsbury, 2017).

Van Schoubroeck Frank and Harm Kool, 'The Remarkable History of Polder Systems in the Netherlands', FAO, Rome (2010).

V-Dem Institute, 'Democracy Facing Global Challenges: V-Dem Annual Democracy Report 2019', V-Dem Institute, University of Gothenburg (2019).

Von Weizsäcker Ernst Ulrich and Anders Wijkman, Come On! Capitalism, Short-termism, Population and the Destruction of the Planet – A Report to the Club of Rome (Springer, 2018).

Vrousalis, Nicholas, 'Intergenerational Justice: A Primer', in Iñigo González-Ricoy and Axel Grosseries (eds), Institutions for Future Generations (Oxford University Press, 2016), pp. 49–64.

Wack Pierre, 'Scenarios: Unchartered Waters Ahead', Harvard Business Review (September 1985): pp. 73–89.

Wack Pierre, 'Scenarios: Shooting the Rapids', Harvard Business Review (November, 1985): pp. 139–150.

Wade-Benzoni Kimberley, 'Legacy Motivations and the Psychology of Intergenerational Decisions', Current Opinion in Psychology, Vol. 26 (April 2019): pp. 19–22.

Wade-Benzoni Kimberly et al., 'It's Only a Matter of Time: Death, Legacies, and Intergenerational Decisions', Psychological Science, Vol. 23, No. 7 (2012): pp. 704–709.

Wahl Daniel Christian, Designing Regenerative Cultures (Triarchy Press, 2016).

Wells H.G., The Discovery of the Future (B.W. Huebsch, 1913).

Wells H.G., The Conquest of Time (Watts, 1942).

White Lynn, 'The Historical Roots of Our Ecologic Crisis', Science, Vol. 155, No. 3767 (1967): pp. 1203–1207.

White Stuart, 'Parliaments, Constitutional Conventions, and Popular Sovereignty', British Journal of Politics and International Relations, Vol. 19, No. 2 (2017).

Wilson David Sloan, This View of Life: Completing the Darwinian Revolution (Pantheon, 2019).

Wright Ronald, A Short History of Progress (Canongate, 2004).

Wrigley E. A., Energy and the English Industrial Revolution (Cambridge University Press, 2010).

Wurster Stefan, 'Comparing Ecological Sustainability in Autocracies and Democracies', Contemporary Politics, Vol. 19, No. 1 (2013).

Xu Fei, The Belt and Road: The Global Strategy of China High-Speed Railway (Truth and Wisdom Press/Springer, 2018).

Zaval Lisa, Ezra M. Markowitz and Elke U. Weber, 'How Will I Be Remembered? Conserving the Environment for the Sake of One's Legacy', Psychological Science, Vol. 26, No. 2 (2015): pp. 231–236.

Zeldin Theodore, Conversation (Harvill Press, 1998).

Сноски

1

Впервые Солк высказал идею «хорошего предка» в 1977 г. (Jonas Salk, «Are We Being Good Ancestors?», Acceptance Speech for the Jawaharlal Nehru Award for International Understanding, New Delhi, 10 January 1977. Перепечатано в: World Affairs: The Journal of International Issues, Vol. 1, No. 2 (December 1992)). Среди людей, которых вдохновила эта идея, уходящая корнями в культуру коренных народов, экологический активист Дэвид Судзуки, культуролог Льюис Хайд, активистка из Дакоты Вайнона Ладюк, футурологи Бина Венкатараман и Ари Уоллах, активистка движения за расовую справедливость Лейла Саад, дизайнер Алан Купер, мыслитель Джеймс Керр, писатель-натуралист Роберт Макфарлейн, ИТ-стратег Тайлер Эмерсон. О философии долгосрочного мышления Солка см.: Jonas Salk, Anatomy of Reality: Merging of Intuition and Reason (Columbia University Press, 1983), p. 8, p. 12, p. 105, p. 109, pp. 114–118, pp. 122–123); Jonathan Salk, 'Planetary Health: A New Perspective', Challenges, Vol. 10, No. 7 (2019): p. 5; Jonas Salk, Jonathan Salk, A New Reality: Human Evolution for a Sustainable Future by (City Point Press, 2018).

2

Mary Catherine Bateson, Composing a Future Life: The Age of Active Wisdom (Vintage, 2011), p. 22.

3

См. Simon Caney, 'Democratic Reform, Intergenerational Justice and the Challenges of the Long-Term', Centre for the Understanding of Sustainability Prosperity, University of Surrey (2019), p. 4, о концепции «пагубного краткосрочного подхода». Для всестороннего анализа краткосрочности в политике см.: Jonathan Boston, Governing the Future: Designing Democratic Institutions for a Better Tomorrow (Emerald, 2017).

4

Эксперт по экзистенциальным рискам из Оксфордского университета и философ Тоби Орд считает, что вероятность этого риска составляет один к шести (при этом наибольшая угроза исходит от ИИ), в то время как по результатам опроса, проведенного университетским Институтом будущего человечества, этот показатель составил 19 %, что несколько выше (Toby Ord, The Precipice (Bloomsbury, 2020), p. 167); https://thebulletin.org/2016/09/how-likely-is-an-existential-catastrophe/). Когда я попросил оценить риск исследователя экзистенциальных рисков Андерса Сандберга, он ответил, что вероятность того, что мы обречены, составляет всего 12 % (выступление в The Hub, Оксфорд, 21 мая 2018 г.). Измерение экзистенциального риска, несомненно, не может быть точным и содержит элементы спекуляций. Об опасениях Ника Бострома по поводу нанотехнологий см.: https://www.nickbostrom.com/existential/risks.html.

5

Шестое, или голоценовое, вымирание – одно из наиболее значительных массовых вымираний видов животных и растений в истории Земли, происходящее в настоящее время в результате деятельности человека, прямого истребления, конкуренции с завезенными чужеродными видами и других антропогенных причин. – Прим. пер.

6

https://www.theguardian.com/society/2005/jan/13/environment.science; Jared Diamond, Collaps: How Societies Choose to Fail or Survive (Penguin, 2011), p. 522. Также см.: Will Steffen and Johan Rockström et al., 'Trajectories of the Earth System in the Anthropocene', PNAS, Vol. 115, No. 33 (2019).

7

Цитаты из выступления Аттенборо на переговорах ООН по климату COP24 в Польше 3 декабря 2019 г. и из его телепрограммы на канале BBC «Изменение климата: Факты», вышедшей в эфир 18 мая 2019 г.

8

Мое использование термина terra nullius основано на работе историка земельного права коренных народов Австралии Генри Рейнольдса: https://www.themonthly.com.au/books-henry-reynolds-new-historical-landscape-responce-michael-connor039s-039the-invention-terra-nul. Идея будущего как колонизированной территории, насколько мне известно, впервые появилась в новаторской работе австрийского футуролога Роберта Юнга (Robert Jungk, Tomorrow is Already Here: Scenes from a Man-Made Word (Rupert Hart-Davis, 1954), pp. 16–19). В более явном виде метафора появляется в работах исследователя и визионера Джима Дейтора (Jim Dator, 'Decolonizing the Future', in Andrew Spekke (ed.), The Next 25 Years: Challenges and Opportunities (World Future Society, 1975)) и социолога Барбары Адам (Barbara Adam, Time (Polity Press, 2004), pp. 136–143).

9

Martin Rees, On the Future: Prospects for Humanity (Princeton University Press, 2018), pp. 226–227. Комментарии Мартина Риса о Китае были сделаны на презентации его последней книги «О будущем» (On the Future) в книжном магазине Blackwell's в Оксфорде, 5 ноября 2018 г.

10

'The Short Long', речь Энди Холдейна, Брюссель, май 2011 г. https://www.bankofengland.co.uk/-/media/boe/files/speech/2011/the-short-long-speech-by-andrew-haldane.

11

'Global Guardians: A Voice for the Future', Mary Robinson Foundation – Climate Justice Position Paper (April, 2017, p. 6); Pope Francis, «Laudato Si», Encyclical Letter of the Holy Father Francis, Vatican City, Rome (2015), p. 118, 178.

12

Среди немногих исключений в этом интеллектуальном вакууме – концепция «долгого пути» Ари Уоллаха: https://www.longpath.org/. Спасибо Грэму Лестеру за «концепцию чрезвычайной ситуации»: http://www.internationalfuturesforum.com/s/223.

13

Обзор этих теорий социальных изменений сделан в моем докладе «Как происходят изменения: Междисциплинарные перспективы человеческого развития» ('How Change Happens: Interdisciplinary Perspectives for Human Development', Oxfam Research Report (Oxfam, 2007)).

14

Brian Eno, 'The Big Here and Long Now', Long Now Foundation, San Francisco (2000).

15

Charles D. Ellis, The Partnership: The Making of Goldman Sachs (Penguin, 2009), pp.177–180.

16

John Dryzek, 'Institutions for the Anthropocene: Governance in a Changing Earth System', British Journal of Political Studies, Vol. 46, No. 4 (2014): pp. 937–941.

17

Обзор временных фреймов будущего см. в статье Richard Slaughter, 'Long-Term Thinking and the Politics of Reconceptualization', Futures, Vol. 28, No. 1 (1996): pp. 75–86.

18

Stewart Brand, The Clock of the Long Now: Time And Responsibility (Phoenix, 1999), pp. 4–5.

19

Terry Eagleton, Hope Without Optimism (Yale University Press, 2015), pp. 1–38.

20

https://www.nytimes.com/interactive/2018/08/01/magazine/climate-change-losing-earth.html?hp&action=click&pgtype=Homepage&clickSource=story-heading&module=photo-spot-region&region=top-news&WT.nav=top-news. Взгляды Рича подверглись резкой критике со стороны Наоми Кляйн: https://theintercept.com/2018/08/03/climate-change-new-york-times-magazine/.

21

Morten Kringelbach, The Pleasure Centre: Trust Your Animal Instincts (Oxford University Press, 2009), pp. 55–56; Kent Berridge and Morten Kringelbach, 'Affective Neuroscience of Pleasure: Reward in Humans and Animals', Psychopharmacology, Vol. 199, No. 3 (2008); Morten Kringelbach and Helen Phillips, Emotion: Pleasure and Pain in the Brain (Oxford University Press, 2014), pp. 124–131.

22

Maureen O'Leary et al., 'The Placental Mammal Ancestor and the Post-K-Pg Radiation of Placentals', Science, Vol. 339 No. 6,120 (2013); https://www.nytimes.com/2013/02/08/science/common-ancestor-of-mammals-plucked-from-obscurity.html?_r=1&.

23

John Ratey, A User's Guide to the Brain (Abacus, 2013), p. 115.

24

Peter Whybrow, The Well-Tuned Brain: A Remedy for a Manic Society (Norton, 2016), p. 6; http://www.zocalopublicsquare.org/2015/09/18/low-interest-rates-are-bad-for-your-brain/ideas/nexus/.

25

Whybrow, pp. 112–113.

26

Walter Mischel, Yuichi Shoda and Monica Rodriguez, 'Delay of Gratification in Children', Science, Vol. 244, No. 4,907 (1989): pp. 933–998; http://behavioralscientist.org/try-to-resist-misinterpreting-the-marshmallow-test/; Kringelbach and Phillips, pp. 164–165; http://theconversation.com/its-not-a-lack-of-self-control-that-keeps-people-poor-47734.

27

Martin Seligman, Peter Railton, Roy Baumeister and Chandra Sripada, Homo Prospectus (Oxford University Press, 2016), p. ix.

28

Daniel Gilbert, Stumbling on Happiness (Harper Perennial, 2007), p. 9; Seligman et al., p. xi.

29

W. A. Roberts, 'Are Animals Stuck in Time?', Psychological Bulletin, Vol. 128, No. 3 (2002): pp. 481–486; Roland Ennos, 'Aping Our Ancestor', Physics World (May 2014).

30

https://www.nytimes.com/2017/05/19/opinion/sunday/why-the-future-is-always-on-your-mind.html.

31

Thomas Princen, 'Long-Term Decision-Making: Biological and Psychological Evidence', Global Environmental Politics, Vol. 9, No. 3 (2009): p. 12; David Passig, 'Future Time-Span as a Cognitive Skill in Future Studies', Futures Research Quarterly (Winter 2004): pp. 31–32; Jane Busby Grant and Thomas Suddendort, 'Recalling Yesterday and Predicting Tomorrow', Cognitive Development, Vol. 20 (2005).

32

Roy Baumeister et al., 'Everyday Thoughts in Time: Experience Sampling Studies of Mental Time Travel', PsyArXiv (2018), p. 22, p. 45.

33

Homo habilis (лат.) – человек умелый; Homo sapiens (лат.) – человек разумный. – Прим. ред.

34

Gilbert, pp. 10–15; Ricarda Schubotz, 'Long-Term Planning and Prediction: Visiting a Construction Site in the Human Brain', in W. Welsch et al. (eds), Interdisciplinary Anthropology (Springer-Verlag, 2011), p. 79.

35

Baumeister et al., p. 20.

36

http://www.randomhouse.com/kvpa/gilbert/blog/200607.html.

37

https://www.npr.org/templates/story/story.php?storyId=5530483.

38

Peter Railton, 'Introduction', in Martin Seligman, Peter Railton, Roy Baumeister and Chandra Sripada, Homo Prospectus (Oxford University Press, 2016), p. 4.

39

Princen, 'Long-Term Decision-Making', p. 13.

40

https://www.nytimes.com/2016/03/20/magazine/the-secrets-of-the-wave-pilots.html; Sander van der Leeuw, David Lane and Dwight Read, 'The Long-Term Evolution of Social Organization', in David Lane et al. (eds), Complexity Perspectives in Innovation and Social Change (Springer, 2009), p. 96; Jerome Barkow, Leda Cosmides and John Tooby, The Adapted Mind: Evolutionary Psychology and the Generation of Culture (Oxford University Press, 1996), pp. 584–585.

41

Princen, 'Long-Term Decision-Making', pp. 14–15; Kristen Hawkes, 'The Grandmother Effect', Nature, Vol. 428, No. 128 (2004): pp. 128–129.

42

http://longnow.org/seminars/02011/feb/09/live-longer-think-longer/; Bateson, pp. 14–15.

43

Roman Krznaric, Empathy: Why It Matters, and How to Get It (Rider Books, 2015), pp. 4–5.

44

Charles Darwin, The Descent of Man (Appleton and Company, 1889), p. 132.

45

https://www.romankrznaric.com/outrospection/2009/11/14/152; см. также главу 1 моей книги «Эмпатия» (Empathy (2015)), в которой обсуждаются исследования нашей эмпатической природы в рамках эволюционной биологии, нейронауки и психологии развития.

46

Seligman et al., p. 5. Также см.: Railton, pp. 25–26 и Roy Baumeister, 'Collective Prospection: The Social Construction of the Future', in Selegman et al., p. 143.

47

Van der Leeuw, Lane and Read, pp. 88–92; Sander van der Leeuw, 'The Archaeology of Innovation: Lessons for Our Times', in Carlson Curtis and Frank Moss (eds), Innovation: Perspectives for the 21st Century (BBVA, 2010), p. 38; David Christian, Maps of Time: An Introduction to Big History (University of California Press, 2005), p. 160.

48

Van der Leeuw, Lane and Read, p. 91.

49

Там же, p. 96.

50

Bruce E. Tonn, Angela Hemrick and Fred Conrad, 'Cognitive Representations of the Future: Survey Results', Futures, Vol. 38 (2006): p. 818.

51

John G. Neihardt, Black Elk Speaks (Excelsior, 2008), pp. 155–156.

52

Jacques Le Goff, Time, Work, and Culture in the Middle Ages (Chicago University Press, 1980), pp. 29–42; Jacques Le Goff, Medieval Civilization 400–1500 (Folio Society, 2011), p. 171, p. 175, pp. 181–182; Jeremy Rifkin, Time Wars: The Primary Conflict in Human History (Touchstone, 1987), pp. 158–159; Barbara Adam and Chris Groves, Future Matters: Marking, Making and Minding Futures for the 21st Century (Brill, 2007), p. 7.

53

E.P. Thompson, 'Time, Work Discipline and Industrial Capitalism', Past & Present, Vol. 38, No. 1 (1967): pp. 64–65.

54

Lewis Mumford, The Human Prospect (Beacon Press, 1955), p. 4.

55

Alamy / © University of York/Heritage Images

56

https://www.theguardian.com/commentisfree/2018/may/27/world-distraction-demands-new-focus.

57

Социальная сеть Facebook признана в России экстремистской и запрещена. – Прим. ред.

58

https://www.theguardian.com/technology/2018/mar/04/has-dopamine-got-us-hooked-on-tech-facebook-apps-addiction.

59

Rifkin, Time Wars, pp. 12–13, p. 226.

60

John McPhee, Basin and Range (Farrar, Straus and Giroux, 1980), pp. 91–108; Stephen Jay Gould, Time's Arrow, Time's Cycle: Myth and Metaphor in the Discovery of Geological Time (Harvard University Press, 1987), pp. 61–65; Bill Bryson, A Short History of Nearly Everything (Black Swan, 2004), pp. 90–108.

61

Gould, Time's Arrow, Time's Cycle, p. 62.

62

Bill Bryson, A Short History of Nearly Everything (Black Swan, 2004), pp. 104–105.

63

H.G. Wells, The Discovery of the Future (B.W. Huebsch, 1913), p. 18, p. 29, p. 32.

64

H.G. Wells, The Conquest of Time (Watts, 1942), p. 12.

65

James Gleick, Time Travel: A History (Fourth Estate, 2016), pp. 23–24.

66

Brand, The Clock of the Long Now, p. 2.

67

http://longnow.org/clock/.

68

Такая критика была сделана, в частности, философом Стефаном Скримширом (Stefan Skrimshire, 'Deep Time and Secular Time: A Critique of the Environmental «Long View»', Theory, Culture and Society, Vol. 36, No. 1 (2018), pp. 6–8) и экономистом Марианой Маццукато (в комментариях к семинару 'Planning for a Longer Now', British Library, London, 24 September 2018).

69

Цитата приводится в Gould, p. 3; также см.: McPhee, p. 126.

70

День подарков – праздник, ежегодно отмечаемый 26 декабря в Великобритании и странах британского Содружества наций. – Прим. пер.

71

https://www.theguardian.com/science/2005/apr/07/science.highereducation.

72

http://www.rachelsussman.com/portfolio/#/oltw/; https://www.mnn.com/earth-matters/wilderness-resources/photos/the-worlds-10-oldest-living-trees/olive-tree-of-vouves#top-desktop.

73

Alamy / Library Book Collection

74

V. Bellassen and S. Luyssaert, 'Carbon Sequestration: Managing Forests in Uncertain Times', Nature, Vol. 13, No. 506 (2014).

75

https://www.theguardian.com/books/2019/may/11/richard-powers-interview-the-overstory-radicalised.

76

Thich Nhat Hanh, Being Peace (London, 1989), p. 109.

77

Два предложения из этой цитаты появляются соответственно на с. 3 и 4 речи Джонаса Солка 1977 г. «Хорошие ли мы предки? (Are We Being Good Ancestors?).

78

Желание оставить после себя наследие, которое питает и формирует будущие поколения, известно как «генеративность» и восходит к работам психолога Эрика Эриксона 1950-х гг. См.: John Kotre, Make It Count: How to Generate a Legacy That Gives Meaning to Your Life (The Free Press, 1995) p. 5, p. 11, p. 15; John Kotre, 'Generative Outcome', Journal of Aging Studies, Vol. 9, No. 1 (1995) p. 36; http://www.johnkotre.com/generativity.htm.

79

Michael Sanders, Sarah Smith, Bibi Groot and David Nolan, 'Legacy Giving and Behavioural Insights', Behavioural Insights Team, University of Bristol (2016), p. 2, p. 6; https://www.philanthropy.com/article/Donations-Grow-4-to-373/236790; https://givingusa.org/giving-usa-2019-americans-gave-427-71-billion-to-charity-in-2018-amid-complex-year-for-charitable-giving/.

80

Kimberley Wade-Benzoni et al., 'It's Only a Matter of Time: Death, Legacies, and Intergenerational Decisions', Psychological Science, Vol. 23, No. 7 (2012): pp. 705–706; Kimberley Wade-Benzoni, 'Legacy Motivations and the Psychology of Intergenerational Decisions', Current Opinion in Psychology, Vol. 26 (April 2019): p. 21.

81

Lisa Zaval, Ezra M. Markowitz and Elke U. Weber, 'How Will I Be Remembered? Conserving the Environment for the Sake of One's Legacy', Psychological Science, Vol. 26, No. 2 (2015): p. 235.

82

Michael Sanders and Sarah Smith, 'Can Simple Prompts Increase Bequest Giving? Field Evidence from a Legal Call Centre', Journal of Economic Behaviour and Organization, Vol. 125(C) (2016): p. 184.

83

См. главу 2 моей книги Carpe Diem Regained (Unbound, 2017).

84

Hal Hershfield et al., 'Increasing Saving Behavior Through Age-Progressed Renders of the Future Self', Journal of Marketing Research, Vol. 48 (2011); Hal Hershfield, 'The Self Over Time', Current Opinion in Psychology, Vol. 26 (2019): p. 73; Bina Venkataraman, The Optimist's Telescope: Thinking Ahead in a Reckless Age (Riverhead, 2019), pp. 20–21.

85

https://twitter.com/stewartbrand/status/1106102872372985856.

86

Lewis Hyde, The Gift: How the Creative Spirit Transforms the World (Canongate, 2006), pp. 11–16.

87

https://theanarchistlibrary.org/library/petr-kropotkin-the-conquest-of-bread.

88

Hunger Lovins, Stewart Wallis, Anders Wijkman, John Fullerton, A Finer Future: Creating an Economy in Service to Life (New Society Publishers, 2018), p. xiv.

89

Kris Jeter, 'Ancestor Worship as an Intergenerational Linkage in Perpetuity', Marriage & Family Review, Vol. 16, Nos 1–2 (1991), p. 196, p. 199.

90

В речи на конференции «Политика любви» в Колледже Всех Святых, Оксфордский университет, 15 декабря 2018 г. и в последующем интервью: https://learnlawlife.co.nz/2017/10/30/2654/.

91

Lesley Kay Rameka, 'Kia whakatōmuri te haere whakamua: I walk backwards into the future with my eyes fixed on my past', Contemporary Issues in Early Childhood, Vol. 17, No. 4 (2017): pp. 387–389; Margaret Nicholls, 'What Motivates Intergenerational Practices in Aotearoa/New Zealand', Journal of Intergenerational Relationships, Vol. 1, No. 1 (2003): p. 180; https://teara.govt.nz/en/whakapapa-genealogy/print.

92

https://www.vice.com/en_us/article/9k95ey/its-transformative-maori-women-talk-about-their-sacred-chin-tattoos.

93

https://enablingcatalysts.com/legacy-our-first-responsibility-is-to-be-a-good-ancestor/.

94

Jeter, pp. 215–216.

95

Getty Images / Уильям Кэмпбелл

96

https://quoteinvestigator.com/2018/05/09/posterity-ever/.

97

https://www.lifegate.com/people/news/greta-thunberg-speech-cop24.

98

Официальные ставки дисконтирования иногда рассчитываются таким образом, чтобы со временем снижаться, и различаются в зависимости от ожидаемого риска проекта (Mark Freeman, Ben Groom and Michael Spackman, 'Social Discount Rates for Cost-Benefit Analysis: A Report for HM Treasury', HM Treasury, UK Government (2018), p. 5, p. 12, p. 15).

99

Зеленая книга Казначейства Ее Величества, используемая в качестве базы для анализа затрат и выгод, а также расчета ставки дисконтирования, устанавливает стандартную ставку на уровне 3,5 %. Значение ставки складывается из двух компонентов: временного предпочтения в размере 1,5 %, которое отражает значение приоритета стоимости в настоящий момент над стоимостью в будущем, и роста богатства, предполагающего годовой экономический рост на уровне 2 %. Выгоды, получаемые за пределами 60-летнего периода, обычно не включаются в оценку проектов, поэтому фактически ставка дисконтирования на этом этапе возрастает до 100 % (HM Treasury, The Green Book: Central Government Guidance on Appraisal and Evaluation (HM Treasury, UK Government, 2018), pp. 101–103). Подробнее о проекте приливной лагуны Суонси см.: http://www.tidallagoonpower.com/wp-content/uploads/2018/07/BEIS-statement-on-Swansea-Bay-Tidal-Lagoon.pdf; https://blackfishengineering.com/2018/07/27/analysis-swansea-bay-tidal-lagoon/; https://researchbriefings.parliament.uk/ResearchBriefing/Summary/CBP-7940.

100

Из частной беседы, 26 мая 2019 г.

101

Стерн установил значение временнóго предпочтения учетной ставки на уровне 0,1 % (значительно меньше, чем обычные казначейские 1,5 %), а компонент роста – на уровне 1,3 %: Nicholas Stern, The Economics of Climate Change: The Stern Review (Cambridge University Press, 2014), p. i, p. ix, p. xii, p. 304, p. 629; Frank Ackerman, 'Debating Climate Economics: The Stern Review vs Its Critics', Report to Friends of the Earth UK (July 2007), p. 5.

102

Программа развития ООН, Доклад о человеческом развитии за 2007–2008 гг. (Fighting Climate Change – Human Solidarity in a Divided World (UNDP, 2007), p. 29).

103

Программа развития ООН, с. 63.

104

Архитекторы Всеобщей декларации прав человека, вероятно, стремились предотвратить любое повторение зверств Второй мировой войны в будущем, включив в нее клятву «Никогда больше», но их не беспокоило то, что люди настоящего могут нарушать права людей будущего.

105

Гро Харлен Брундтланд, «Доклад Всемирной комиссии по окружающей среде и развитию: наше общее будущее», документ Генеральной Ассамблеи ООН A/42/427 (1987). Выражение «будущие поколения» впервые появилось в документах ООН в Декларации конференции ООН по окружающей среде 1972 г., но в широкое употребление оно вошло именно после доклада Брундтланд.

106

'A Case for Guardians of the Future', Mary Robinson Foundation – Climate Justice Position Paper (February 2017), p. 1, p. 6; Joerg Chet Tremmel (ed.), Handbook of Intergenerational Justice (Edward Elgar, 2006), pp. 192–196; Jamie McQuilkin, 'Doing Justice to the Future: A Global Index of Intergenerational Solidarity Derived from National Statistics', Intergenerational Justice Review, Vol. 4, No. 1 (2018): p. 5.

107

http://www.italiaclima.org/wp-content/uploads/2015/01/ITA_SFPM_Italian-Youth-Declaration-on-Intergenerational-Equity_Eng_Definitive.pdf.

108

https://www.medact.org/2019/blogs/fighting-for-intergenerational-justice-midwives-can-be-climate-champions/.

109

Mark O'Brien, Thomas Ryan, 'Rights and Representation of Future Generations in United Kingdom Policy', Centre for the Study of Existential Risk, University of Cambridge (2017), pp. 13–18.

110

Папа Франциск.

111

https://globalnutritionreport.org/reports/global-nutrition-report-2018/burden-malnutrition/.

112

См., например, отчет Центра изучения экзистенциального риска Кембриджского университета, в котором приводится довод в пользу создания в Великобритании Всепартийной парламентской группы, представляющей будущие поколения (O'Brien and Ryan, p. 13).

113

Derek Parfit, Reasons and Persons (Clarendon Press, 1987), p. 357.

114

Nicholas Vroussalis, 'Intergenerational Justice: A Primer', in Iñigo González-Ricoy and Axel Grosseries (eds), Institutions for Future Generations (Oxford University Press, 2016), p. 59.

115

Barry S. Gower, 'What Do We Owe Future Generations?' in David E. Cooper, Joy A. Palmer (eds), Environment in Question: Ethics and Global Issues (Routledge, 1992), p. 1.

116

Этот рисунок представляет собой переработанную и реконфигурированную версию графика BBC Future, первоначально задуманного Ричардом Фишером, в дизайне Найджела Хоутина: http://www.bbc.com/future/story/20190109-the-perils-of-short-termism-civilisations-greatest-threat. Данные для прогноза взяты из стандартной оценки ООН, согласно которой среднее число рождений в год в XXI в. стабилизируется на уровне около 135 млн. См.: https://ourworldindata.org/future-population-growth.

117

Ролз Дж. Теория справедливости. – М.: Ленанд, 2017.

118

В соответствии с самым известным из них принципом различия, социальное и экономическое неравенство должно быть организовано таким образом, чтобы оно приносило наибольшую пользу наименее обеспеченным членам общества (John Rawls, Political Liberalism (Columbia University Press, 1993), p. 83).

119

Рассматривая этот вопрос, Ролз выводит необходимость «принципа сохранения [для будущих поколений]» (Rawls, Political Liberalism, pp. 284–293; Bruce E. Tonn, 'Philosophical, Institutional, and Decision Making Frameworks for Meeting Obligations to Future Generations', Futures, Vol. 95 (2017): p. 46; O'Brien and Ryan, p. 14).

120

Ролз не считал, что здоровая экосистема имеет какое-либо значение для будущего справедливого общества. Он был философом голоцена, а не антропоцена. Полезные материалы: O'Brien and Ryan, p. 14, Tonn, 'Philosophical, Institutional, and Decision Making Frameworks', p. 44, and Mary Robinson Foundation, 'A Case for Guardians of the Future', p. 2.

121

Tonn, 'Philosophical, Institutional, and Decision Making Frameworks', p. 47; Rawls, Political Liberalism, p. 274.

122

https://www.sefaria.org/Taanit.23a?lang=bi.

123

Цит. в: Princen, 'Long-Term Decision-Making', p. 11.

124

John Borrows, 'Earth-Bound: Indigenous Resurgence and Environmental Reconciliation' в сборнике Michael Asch, John Borrows, James Tully (eds), Resurgence and Reconciliation: Indigenous – Settler Relations and Earth Teachings (University of Toronto Press, 2018), p. 62.

125

Из частной беседы с автором, Оксфорд, 14 ноября 2017 г.

126

Pope Francis, p. 118; Roman Krznaric, 'For God's Sake, Do Something! How Religions Can Find Unexpected Unity Around Climate Change', Human Development Occasional Papers, Human Development Report Office, United Nations Development Programme (2007).

127

https://therealnews.com/stories/dlascaris0504susuki.

128

David Suzuki, The Legacy: An Elder's Vision for Our Sustainable Future (Greystone Books, 2010), p. 55, pp. 71–75.

129

https://www.nas.org/articles/Seventh_Generation_Sustainability-ANew_Myth.

130

https://www.bbc.co.uk/ideas/videos/how-can-we-be-better-ancestors-to-future-generatio/p0818lnv?playlist=sustainable-thinking.

131

http://ecoactive.com/care-for-earth/earth-guardians; https://www.earthguardians.org/engage/2017/5/17.

132

http://www.souken.kochi-tech.ac.jp/seido/wp/SDES-2015-14.pdf; http://www.ceids.osaka-u.ac.jp/img/CEIDS_NL_NO.3(English). pdf.

133

Глубинная экология – направление в экологической философии, развивающее идею ценности живых существ независимо от их практического значения для человека и продвигающее инициативы, направленные на трансформацию общества в соответствии с этой идеей. – Прим. пер.

134

https://workthatreconnects.org/the-seventh-generation/.

135

Холдинговая компания Plantagon International обанкротилась в 2019 г. Судьба ее проекта CityFarm в Кунгсхольмене, Швеция, и многочисленных патентов на вертикальное земледелие на момент написания книги неизвестна.

136

https://www.aapss.org/news/crafting-rules-to-sustain-resources/.

137

http://www.gutenberg.org/files/35898/35898-h/35898-h.htm.

138

Из личной переписки, 14 мая 2018 г. См. также: Jennifer Thorp, 'New College's Hall and Chapel Roofs', manuscript, New College, Oxford (2009).

139

Diamond, Collapse, p. 523.

140

Gijs Van Hensbergen, The Sagrada Família: Gaudí's Heaven on Earth (Bloomsbury, 2017), p. 4, p. 16, p. 28, p. 72.

141

Когда я встретился с Тунберг в Риме в апреле 2019 г., через несколько дней после пожара в соборе Парижской Богоматери, она была возмущена тем, что собор уже получил гарантии финансирования восстановления в размере сотен миллионов евро, в то время как на решение чрезвычайной климатической ситуации правительства не могут найти финансов. https://cathedralthinking.com/thinkers-cathedral-thinking/; https://www.theguardian.com/environment/2019/apr/16/greta-thunberg-urges-eu-leaders-wake-up-climate-change-school-strike-movement.

142

https://www.theguardian.com/science/2011/apr/06/templeton-prize-2011-martin-rees-speech.

143

Alamy / Archivah

144

Проекты, подобные Всемирному хранилищу семян на Шпицбергене, часто называют «организациями глубокого времени» (Frederic Hanusch, Frank Biermann, 'Deep-Time Organizations: Learning Institutional Longevity from History', The Anthropocene Review (2019): pp. 1–3).

145

Robert Macfarlane, Underland: A Deep Time Journey (Hamish Hamilton, 2019), pp. 398–410.

146

Со временем руководство суфражисток приняло более воинственную тактику из-за недовольства медленными темпами реформ. https://www.bl.uk/votes-for-women/articles/suffragettes-violence-and-militancy.

147

https://www.nytimes.com/1982/01/15/world/soviet-food-shortages-grumbling-and-excuses.html.

148

https://theconversation.com/introducing-the-terrifying-mathematics-of-the-anthropocene-70749; https://web.archive.org/web/20070714085318/; http://www.wbcsd.org/DocRoot/1IBetslPgkEie83rTa0J/cement-action-plan.pdf.

149

James Scott, Seeing Like a State: How Certain Schemes to Improve the Human Condition Have Failed (Yale University Press, 1998), p. 111.

150

Conrad Totman, The Green Archipelago: Forestry in Pre-Industrial Japan (Ohio University Press, 1989), p. 171.

151

Totman, The Green Archipelago, p. 79; Conrad Totman, A History of Japan (Blackwell, 2005), p. 255; Diamond, Collapse, p. 299.

152

Totman, The Green Archipelago, pp. 166–167.

153

Diamond, Collapse, pp. 304–305. Более подробный анализ программы лесовосстановления Токугава см. в отчете, который я написал для Программы развития ООН по этой теме (Roman Krznaric, 'Food Coupons and Bald Mountains: What the History of Resource Scarcity Can Teach Us About Tackling Climate Change', Human Development Occasional Papers, Human Development Report Office, United Nations Development Programme (2007)). Наряду с планированием «сверху вниз» также осуществлялась деятельность местными сообществами, например высадка леса жителями деревень на общинных землях, чтобы обеспечить наследие для будущих поколений.

154

https://www.prospectmagazine.co.uk/magazine/if-i-ruled-the-world-martin-rees; https://www.theguardian.com/science/2010/mar/29/james-lovelock-climate-change.

155

Наш обмен мнениями произошел во время презентации Мартином Рисом его последней книги «О будущем» (On the Future) в книжном магазине Блэквелла в Оксфорде 5 ноября 2018 г.

156

https://yearbook.enerdata.net/renewables/renewable-in-electricity-production-share.html; https://www.tandfonline.com/doi/abs/10.1080/13569775.2013.773204.

157

Stephen Halliday, The Great Stink of London: Sir Joseph Bazalgette and the Cleansing of the Victorian Metropolis (Sutton Publishing, 2001), pp. 42–61, p. 124.

158

Цит. по: Halliday, p. 74.

159

Alamy / World History Archive

160

Цит. по: Halliday, p. 3.

161

Natasha McCarthy, Engineering: A Beginner's Guide (Oneworld, 2009), p. 115.

162

Stewart Brand, How Buildings Learn: What Happens After They're Built (Phoenix, 1997), p. 181.

163

Подробнее о важности устойчивости и самоорганизации для эффективного функционирования систем см.: Donella Meadows, Thinking in Systems: A Primer (Earthscan, 2009), pp. 75–81.

164

Мой анализ политики нормирования в Великобритании и США во время Второй мировой войны см. в: Krznaric, 'Food Coupons and Bald Mountains'.

165

https://www.weforum.org/agenda/2019/01/our-house-is-on-fire-16-year-old-greta-thunberg-speaks-truth-to-power/.

166

Milton Friedman, Capitalism and Freedom (Chicago University Press, 2002), p. xiv.

167

Diamond, Collapse, p. 519; Frank van Schoubroeck, Harm Kool, 'The Remarkable History of Polder Systems in the Netherlands', FAO, Rome (2010). Увлекательное исследование коммунального управления водными ресурсами на Бали см. в: Stephen Lansing, Perfect Order: Recognizing Complexity in Bali (Princeton University Press, 2006).

168

Эту историю о жрецах Нила часто рассказывал Пьер Вак, один из пионеров сценарного планирования. Прогнозы также делались с использованием измерительных приборов, называемых нилометрами, показания которых помогали определять налоговые ставки. Peter Schwartz, The Art of the Long View: Planning the Future in an Uncertain World (Currency, 1991), pp. 100–101, p. 109; Thomas Chermack, The Foundations of Scenario Planning: The Story of Pierre Wack (Routledge, 2017); https://news.nationalgeographic.com/2016/05/160517-nilometer-discovered-ancient-egypt-nile-river-archaeology/.

169

Jennifer M. Gidley, The Future: A Very Short Introduction (Oxford University Press, 2017), p. 2; Adam and Groves, pp. 2–3, p. 13; Bertrand de Jouvenel, The Art of Conjecture (Weidenfeld & Nicolson, 1967), p. 89. Классическое описание прогнозирования как научной деятельности см. в: Alvin Toffler, Future Shock (Pan, 1971). Тоффлер был ярым сторонником «научного футуризма».

170

Иногда его также называют «конусом возможностей». (Paul Saffo, 'Six Rules for Effective Forecasting', Harvard Business Review (July – August 2007)).

171

Идеальный шторм – сочетание неблагоприятных факторов, при котором их суммарный эффект существенно возрастает. – Прим. пер.

172

Nassim Nicholas Taleb, The Black Swan: The Impact of the Highly Improbable (Penguin, 2007), p. xii.

173

Я обновил пример, приведенный Харари, используя в качестве базового 2020 год вместо 2016-го. (Yuval Noah Harari, Homo Deus: A Brief History of Tomorrow (Vintage, 2017), p. 67).

174

Steven Johnson, Farsighted: How We Make the Decisions That Matter Most (Riverhead, 2018), pp. 82–83.

175

Charles Handy, The Second Curve: Thoughts on Reinventing Society (Random House Books, 2015), pp. 22–25.

176

Саффо. Прогнозисты в области технологий часто ссылаются на закон Мура, который гласит, что количество транзисторов, помещающихся на кремниевой пластине, удваивается примерно каждые два года, и представляют это как постоянно возрастающую экспоненциальную J-кривую. Тем не менее даже гуру сингулярности Рэй Курцвейл признает, что в конечном счете эта кривая превратится в S-образную (Theodore Modis, 'Why the Singularity Cannot Happen', в сб.: A.H. Eden et al. (eds), The Singularity Hypotheses, The Frontiers Collection (Springer Verlag, 2012), pp. 314–317).

177

Fritjof Capra, The Turning Point: Science, Society and the Rising Culture (Flamingo, 1983), p. 8, p. 12.

178

Сигмоиды являются ключевой частью анализа в книге Donella Meadows, Dennis Meadows, Jorgen Randers and William Behrens, The Limits to Growth (Universe Books, 1972), pp. 91–92, pp. 124–126, а также появляются в книге Donella Meadows, Jorgen Randers, Dennis Meadows, The Limits to Growth: The 30-Year Update (Chelsea Green, 2004), pp. 137–138.

179

Kate Raworth, Doughnut Economics: Seven Ways to Think Like a 21st-Century Economist (Random House Books, 2017), p. 251.

180

Ugo Bardi, The Seneca Effect: Why Growth is Slow but Collapse is Rapid (Springer, 2017).

181

Salk and Salk, p. 31.

182

Jonathan Salk.

183

Jonas Salk, Anatomy of Reality, pp. 24–25; Salk and Salk, pp. 68–73, 90; Jonathan Salk.

184

Пинкер С. Просвещение продолжается: В защиту разума, науки, гуманизма и прогресса. – М.: Альпина нон-фикшн, 2021.

185

Steven Pinker, Enlightenment Now: The Case for Reason, Science, Humanism and Progress (Viking, 2018), p. 32, p. 153, p. 154, p. 306, p. 327. Критику его утверждений, особенно в отношении экологического прогресса, см. в эссе Джереми Лента на сайте Open Democracy (https://www.opendemocracy.net/en/transformation/steven-pinker-s-ideas-are-fatally-flawed-these-eight-graphs-show-why/), в открытом письме антрополога Джейсона Хикелла (https://www.jasonhickel.org/blog/2019/2/3/pinker-and-global-poverty) и статье Джорджа Монбиота, в которой он громит экологическую аргументацию Пинкера (https://www.theguardian.com/commentisfree/2018/mar/07/environmental-calamity-facts-steven-pinker).

186

Pinker, pp. 327–328.

187

https://quoteinvestigator.com/2013/10/20/no-predict/.

188

Gidley, pp. 42–45; Hyeonju Son, 'The History of Western Futures Studies: An Exploration of the Intellectual Traditions and Three-Phase Periodization', Futures, Vol. 66 (February 2015): pp. 123–124; Jenny Andersson, 'The Great Future Debate and the Struggle for the World', The American Historical Review, Vol. 117, No. 5 (2012): pp. 1413–1415.

189

Herman Kahn, On Thermonuclear War (Princeton University Press, 1960), pp. 20–21, p. 98. В качестве иллюстрации рационального прагматизма Кана: он предложил кормить пожилых людей зараженной пищей, так как ожидаемая продолжительность их жизни не превысит времени, которое потребуется, чтобы умереть в результате заражения.

190

https://www.newyorker.com/magazine/2005/06/27/fat-man; https://www.nytimes.com/2004/10/10/movies/truth-stranger-than-strangelove.html.

191

Заимствовано Романом Кржнариком из книги Германа Кана «О термоядерной войне» (On Thermonuclear War)

192

Pierre Wack 'Scenarios: Unchartered Waters Ahead', Harvard Business Review (September 1985), p. 73.

193

Wack, 'Scenarios: Unchartered Waters Ahead', p. 76; Pierre Wack, 'Scenarios: Shooting the Rapids', Harvard Business Review (November 1985), p. 146; Schwartz, pp. 7–9; https://www.strategy-business.com/article/8220?gko=4447f.

194

Son, p. 127.

195

Son, p. 128; Gidley, pp. 56–57; Wack, 'Scenarios: Shooting the Rapids', p. 15.

196

Steffen and Rockström et al., p. 4; Intergovernmental Panel on Climate Change, Climate Change 2014: Synthesis Report (IPCC, 2014), p. 70, p. 74.

197

Этот рисунок представляет собой исправленную и реконфигурированную версию графика BBC Future, разработанную Найджелом Хоутином и основанную на данных Люка Кемпа: https://www.bbc.com/future/article/20190218-are-we-on-the-road-to-civilisation-collapse.

198

Ronald Wright, A Short History of Progress (Canongate, 2004), pp. 78–79; Joseph Tainter, 'Problem Solving: Complexity, History, Sustainability', Population and Environment: A Journal of Interdisciplinary Studies, Vol. 22, No. 1 (2000): p. 12; Jeremy Lent, The Patterning Instinct: A Cultural History of Humanity's Search for Meaning (Prometheus, 2017), p. 411; Diamond, Collapse, pp. 168–170.

199

Diamond, Collapse, pp. 420–440; Jared Diamond, 'Easter Island Revisited', Science, Vol. 317, No. 5,845 (2007): pp. 1692–1694; Tainter, pp. 6–9, pp. 20–23; Graeme Cumming and Garry Peterson, 'Unifying Research on Social-Ecological Resilience and Collapse', Trends in Ecology and Evolution, Vol. 32, No. 9 (2017): pp. 699–706; http://www.marklynas.org/2011/09/the-myths-of-easter-island-jared-diamond-responds/.

200

Юваль Ной Харари – один из тех, кто утверждает, что глобальное общество стало настолько взаимозависимым, что уже фактически существует «только одна цивилизация в мире». (Noah Yuval Harari, 21 Lessons for the 21st Century (Jonathan Cape, 2018), p. 93).

201

Steffen and Rockström et al.

202

https://thebulletin.org/2016/09/how-likely-is-an-existential-catastrophe/.

203

Диаграмма основана на схеме «Три горизонта», созданной мыслителем будущего Биллом Шарпом (не путать с одноименной моделью роста McKinsey), которую он описывает как инструмент для развития «сознания будущего». (Graham Leicester, Transformative Innovation: A Guide to Practice and Policy (Triarchy Press, 2016), pp. 44–52). Варианты траекторий во многом основаны на результатах исследований Пола Раскина (Paul Raskin, 'Journey to Earthland: The Great Transition to Planetary Civilization', Tellus Institute, Boston (2016), p. 26), Камминга и Петерсона, Руперта Рида и Сэмюэла Александра (This Civilization Is Finished: Conversations on the End of Empire – and What Lies Beyond (Simplicity Institute, 2019), p. 7), а также Сета Баума и др. ('Long-Term Trajectories of Human Civilization', Foresight, Vol. 21, No. 1 (2019): pp. 53–83). Хороший обзор текущих дискуссий о траекториях коллапса можно найти в анализе системного теоретика Нафиза Ахмеда.

204

David Wallace-Wells, The Unhabitable Earth: A Story of the Future (Allen Lane, 2019), p. 28.

205

Paul Raskin, 'Journey to Earthland: The Great Transition to Planetary Civilization' pp. 71–91.

206

Princen, 'Long-Term Decision-Making', p. vii; Viktor Frankl, Man's Search for Meaning: An Introduction to Logotherapy (Holder & Stoughton, 1987), p. 20.

207

Carl Sagan, Pale Blue Dot: A Vision of the Human Future in Space (Ballantine Books, 1997), p. 51, p. 333. Важная роль телоса обсуждалась и другими мыслителями, такими как Ари Уоллах. На мое внимание к трансцендентной цели, или телосу, повлияла системная мыслительница Донелла Медоуз, которая утверждала, что один из наиболее эффективных способов изменить любую сложную систему – это изменить ее конечную цель (Meadows, p. 161, p. 194).

208

Идея сохранения привилегий в долгосрочной перспективе хорошо прослеживается у консервативных мыслителей, особенно в трудах философа Эдмунда Бёрка. В 1790 г. Бёрк писал, что общество – это «партнерство не только между теми, кто живет сейчас, но и между теми, кто живет, кто умер и кто только должен родиться». Он считал, что мы должны уважать «колоссальную мудрость» прошлого, которое унаследовали от «длинной линии предков». Все это звучит как замечательная концепция долгосрочного мышления, основанная на преемственности поколений, однако настоящей целью Бёрка были радикальные французские революционеры, стремившиеся свергнуть монархию и аристократию, которые были защитой от толпы и которыми он так глубоко восхищался. Бёрк верил в сохранение власти и привилегий, несмотря на ветер перемен. Он ценил традицию лишь потому, что это был способ сохранить существующую систему в неприкосновенности (Berke, Reflections on the Revolution in France (J. Dodsley, 1790), paragraphs 55, 56, 165).

209

Pinker, p. 6.

210

Wright, pp. 37–39; Lawrence Guy Straus, 'Upper Paleolithic Hunting Tactics and Weapons in Western Europe', Archeological Papers of the American Anthropological Association, Vol. 4, No. 1 (1993): pp. 89–93; George Frison, 'Paleoindian large mammal hunters on the plains of North America', PNAS, Vol. 95, No. 24 (1998): pp. 14, 576–583.

211

Diamond, Collapse, pp. 427–429; George Monbiot, Feral: Searching for Enchantment on the Frontiers of Rewilding (Allen Lane, 2013), pp. 90–91, pp. 137–138; Wright, p. 37; Tim Flannery, The Future Eaters: An Ecological History of the Australian Lands and People (Secker & Warburg, 1996), p. 143, p. 155, pp. 180–186, pp. 307–308.

212

Под капитализмом я подразумеваю экономическую систему, основанную на корыстной погоне за прибылью, господстве рынка и частной собственности, при которой даже человеческий труд является товаром (Ellen Meiksins Wood, The Origin of Capitalism: A Longer View (Verso, 2017), p. 2).

213

E. A. Wrigley, Energy and the English Industrial Revolution (Cambridge University Press, 2010), p. 2, pp. 242–249.

214

http://worldif.economist.com/article/12121/debate; Tim Jackson, Prosperity Without Growth: Foundations for the Economy of Tomorrow (Routledge, 2016), pp. 1–23; Raworth, Doughnut Economics, p. 246.

215

Этот график основан на данных Will Steffen et al. 'The Trajectory of the Anthropocene: The Great Acceleration', The Anthropocene Review, Vol. 2, No. 1 (2015).

216

https://www.marxists.org/reference/archive/wilde-oscar/soul-man/.

217

Rifkin, Time Wars, p. 154.

218

Krznaric, 'For God's Sake, Do Something!', pp. 5–11.

219

Jonathan Porritt, The World We Made (Phaidon, 2013), p. 1.

220

Цит. в: Maria Alex Lopez, Invisible Women (Palibrio, 2013), p. 36.

221

Sagan, pp. 309–312.

222

https://www.vox.com/the-goods/2018/11/2/18053824/elon-musk-death-mars-spacex-kara-swisher-interview; https://www.theguardian.com/technology/2018/mar/11/elon-musk-colonise-mars-third-world-war.

223

https://www.newscientist.com/article/2175414-terraforming-mars-might-be-impossible-due-to-a-lack-of-carbon-dioxide/.

224

Rees, p. 150. Аналогичное замечание делает геолог Марсия Бьорнеруд: http://longnow.org/seminars/02019/jul/22/timefulness/.

225

Понятие техно-разделения я позаимствовал у историка культуры Джереми Лента: Jeremy Lent, p. 432.

226

Mark O'Connell, To Be a Machine: Adventures Among Cyborgs, Utopians, Hackers, and the Futurists Solving the Modest Problem of Death (Granta, 2017), p. 6, p. 29, p. 51.

227

O'Connell, pp. 54–55.

228

https://aeon.co/essays/we-are-more-than-our-brains-on-neuroscience-and-being-human.

229

Harari, Homo Deus, p. 408.

230

Alamy / Пьеро Кручиатти

231

Зеленая, или третья аграрная, революция – комплексные изменения в сельском хозяйстве развивающихся стран, произошедшие в 1940–1970-х гг., значительно увеличившие объем мировой сельскохозяйственной продукции. – Прим. пер.

232

Rees, p. 58; Lent, p. 418.

233

https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/15968832.

234

Read and Alexander, p. 20.

235

Инсектагеддон – опровергаемая многими учеными теория ускоренного вымирания энтомофауны, согласно которой под угрозой исчезновения находятся до 40 % видов насекомых; основной причиной называется сельскохозяйственная деятельность. – Прим. пер.

236

Jem Bendell, 'Deep Adaptation: A Map for Navigating Climate Tragedy', IFLAS Occasional Paper 2, University of Cumbria (2018), p. 2, p. 6, p. 12; Roy Scranton, Learning to Die in the Anthropocene (City Light Books, 2015), p. 16.

237

Bendell, p. 13, p. 23. Бенделл утверждает, что нам нужен трехсторонний подход к глубокой адаптации, включающий «стойкость, отказ и восстановление».

238

Даже сам Бенделл признает эту возможность, иногда описывая коллапс как «вероятный» или «возможный», а не как «неизбежный» (Bendell, p. 13, p. 19).

239

Rebecca Solnit, A Paradise Built in Hell: The Extraordinary Communities that Arise in Disasters (Penguin, 2010), p. 2, p. 8.

240

https://www.opendemocracy.net/en/transformation/what-will-you-say-your-grandchildren/.

241

Read and Alexander, p. 12.

242

https://www.overshootday.org/newsroom/press-release-july-2019-english/.

243

https://www.youtube.com/watch?v=sf4oW8OtaPY&t=778s.

244

Такое мышление перекликается с «этикой земли» натуралиста Олдо Леопольда, в основе которой лежит идея о том, что правильный подход характеризует «стремление сохранить целостность, стабильность и красоту биотического сообщества» (Aldo Leopold, A Sand County Almanac (Oxford University Press, 1968), pp. 224–225).

245

Quote from the film Planetary (http://weareplanetary.com/).

246

Eno, 'The Big Here and Long Now'.

247

Janine Benyus, Biomimcry: Innovation Inspired by Nature (Perennial, 2002), p. 297; Rifkin, Time Wars, pp. 277–281.

248

David Hume, A Treatise of Human Nature (John Noon, 1739), Book 3, Section 7.

249

Dennis Thompson, 'Representing Future Generations: Political Presentism and Democratic Trusteeship', Critical Review of International Social and Political Philosophy, Vol. 13, No. 1 (2010): p. 17; Boston, p. xxvii.

250

https://www.independent.co.uk/news/world/europe/climate-change-2050-eu-eastern-europe-carbon-neutral-summit-countries-a8968141.html.

251

Michael K. MacKenzie, 'Institutional Design and Sources of Short-Termism', in Iñigo González-Ricoy and Axel Grosseries (eds), Institutions for Future Generations (Oxford University Press, 2016), p. 27.

252

William Nordhaus, 'The Political Business Cycle', Review of Economic Studies, Vol. 42, No. 2 (1975): p. 177, p. 179, p. 184.

253

MacKenzie, pp. 28–29.

254

Цит. в: Mark Green (ed.), The Big Business Reader on Corporate America (Pilgrim Press, 1983), p. 179.

255

https://www.oxfordmartin.ox.ac.uk/videos/view/317.

256

Diamond, Collapse, p. 430.

257

MacKenzie, pp. 29–30; Barbara Adam, Time (Polity Press, 2004), pp. 136–143; Sabine Pahl, Stephen Sheppard, Christine Boomsma and Christopher Groves, 'Perceptions of Time in Relation to Climate Change', WIREs Climate Change, Vol. 5 (May/June 2014): p. 378; Ivor Crewe and Anthony King, The Blunders of our Government (Oneworld, 2014), p. 356; Simon Caney, 'Political Institutions and the Future', in Iñigo González-Ricoy and Axel Grosseries (eds), Institutions for Future Generations (Oxford University Press, 2016), pp. 137–138.

258

https://yougov.co.uk/topics/politics/articles-reports/2016/06/27/how-britain-voted.

259

Oxford Martin Commission, 'Now for the Long-Term: The Report of the Oxford Martin Commission for Future Generations', Oxford Martin School, Oxford University (2013), pp. 45–46.

260

https://www.who.int/antimicrobial-resistance/interagency-coordination-group/IACG_final_report_EN.pdf?ua=1&utm_source=newsletter&utm_medium=email&utm_campaign=newsletter_axiosscience&stream=science.

261

Eric Hobsbawm, The Age of Capital, 1848–1875 (Weidenfeld & Nicolson, 1995), pp. 82–97.

262

https://www.theguardian.com/world/commentisfree/2019/mar/20/eco-fascism-is-undergoing-a-revival-in-the-fetid-culture-of-the-extreme-right. Этот рост антидемократических настроений широко заметен в снижении легитимности традиционных политических партий в западном мире, падении уровня доверия к правительству и поддержке крайне правого популизма. Есть также данные, свидетельствующие об этой тенденции у молодого поколения: одно из исследований показало, что, хотя 60 % европейцев и американцев, родившихся в 1950-е гг., считают необходимым жить в условиях демократии, только 45 % европейцев и чуть более 30 % американцев, родившихся в 1980-е гг., придерживаются той же точки зрения (Robert Stefan Foa and Yascha Mounk, 'The Signs of Deconsolidaiton', Journal of Democracy, Vol. 28, No. 1 (2017)).

263

Примеры включают европейский индекс межпоколенческой справедливости, подготовленный Intergenerational Foundation, показатель «межпоколенческого равенства» Всемирного экономического форума в индексе инклюзивного развития, индекс межпоколенческой справедливости Питера Ванхюссе, модель долгосрочной ориентации Хофтстеде и показатель экологической направленности Стефана Вурстера ('Comparing Ecological Sustainability in Autocracies and Democracies', Contemporary Politics, Vol. 19, No. 1 (2013)).

264

McQuilkin, 'Doing Justice to the Future'.

265

Специально для этой книги Маккуилкин подготовил обновленную версию ISI, основанную на последних данных, и внес в нее незначительные коррективы.

266

См., например, Joe Foweraker, Roman Krznaric, 'Measuring Liberal Democratic Performance: An Empirical and Conceptual Critique', Political Studies, Vol. 48, No. 4 (2000).

267

Что касается недостающих данных, то, например, такая страна, как Куба, могла иметь высокие баллы по ISI, но ее пришлось исключить из-за отсутствия данных по четырем из 10 показателей. Куба занимает первое место в индексе устойчивого развития (Jason Hickel, 'The Sustainable Development Index: Measuring the Ecological Efficiency of Human Development in the Anthropocene', Ecological Economics, Vol. 167 (2020)). https://www.sustainabledevelopmentindex.org/.

268

V-Dem Institute, 'Democracy Facing Global Challenges: V-Dem Annual Democracy Report 2019', V-Dem Institute, University of Gothenburg (2019), p. 53. Альтернативные индексы демократии, которые рассматривались, но не были выбраны для анализа, включали Polity IV, Freedom House и индекс демократии EIU. Мы также рассматривали другие измерения, проводимые V-DEM, – например, уровня полиархии.

269

Роман Кржнарик

270

Категория «автократия» включает целый ряд форм правления – от военных диктатур и однопартийных государств до наследственных монархий и выборных режимов с сильными авторитарными тенденциями. Государство классифицируется как автократия, если его индекс либеральной демократии V-Dem ниже или равен 0,45. В научных кругах ведутся споры о том, где должна быть расположена эта точка отсечки. Одни выступают за более низкое пороговое значение 0,42 при использовании данных V-Dem, в то время как другие предлагают значение 0,50 (Yuko Kasuya and Kota Mori, 'Better Regime Cutoffs for Continuous Democracy Measures', Users Working Paper Series 2019: 25, The Varieties of Democracy Institute, University of Gothenburg, (2019)). В этом анализе значение 0,45 было выбрано как справедливый компромисс. Бруней был классифицирован как автократия, а Белиз – как демократия, хотя они не включены в индекс либеральной демократии V-Dem из-за отсутствия многих данных и, следовательно, не представлены на диаграмме рассеяния, а появляются лишь в последующем анализе. «Краткосрочным» считается режим, набравший по индексу межпоколенческой солидарности 50 баллов или ниже, что является средним баллом для всех стран.

271

Boston, p. 170.

272

O'Brien and Ryan, p. 27; Schlomo Shoham and Nira Lamay, 'Commission for Future Generations in the Knesset: Lessons Learnt', in Joerg Chet Tremmel (ed.), Handbook of Intergenerational Justice (Edward Elgar, 2006), p. 254; Graham Smith, 'Enhancing the Legitimacy of Offices for Future Generations', Political Studies (2019), p. 5.

273

Полномочия венгерского омбудсмена были сокращены в 2011 г. в соответствии с изменениями в конституции (Graham Smith, p. 4).

274

https://www.bbc.co.uk/iplayer/episode/m0006bjz/longtermism-how-to-think-in-deep-time-bbc-future-at-hay-festival; https://futuregenerations.wales/wp-content/uploads/2017/02/150623-guide-to-the-fg-act-en.pdf; http://www.if.org.uk/2019/07/11/how-can-wales-invest-in-climate-action-today-for-future-generations/.

275

https://futuregenerations.wales/news/future-generations-commissioner-for-wales-welcomes-brave-decision-by-first-minister-on-the-m4-relief-road/; https://www.ft.com/content/86d32314-86ca-11e9-a028-86cea8523dc2; http://www.assembly.wales/laid%20documents/gen-ld11694/gen-ld11694-e.pdf.

276

https://hansard.parliament.uk/lords/2019-06-20/debates/E11B7D05-3E68-4D7F-BF09-81E9312918C0/Policy-MakingFutureGenerations%E2%80%99Interests.

277

https://www.theguardian.com/commentisfree/2019/mar/15/capitalism-destroying-earth-human-right-climate-strike-children; https://www.worldfuturecouncil.org/need-un-high-commissioner-future-generations/; https://www.mrfcj.org/wp-content/uploads/2018/02/Global-Guardians-A-Voice-for-Future-Generations-Position-Paper-2018.pdf.

278

Graham Smith, pp. 4–9.

279

https://www.nationalobserver.com/2018/03/05/news/david-suzuki-fires-death-zone-trudeau-weaver-and-broken-system.

280

https://www.thersa.org/discover/publications-and-articles/matthew-taylor-blog/2019/03/deliberation.

281

David Owen and Graham Smith, 'Sortition, Rotation and Mandate: Conditions for Political Equality and Deliberative Reasoning', Politics and Society, Vol. 46, No. 3 (2018).

282

Graham Smith, p. 13. См. также: Rupert Read, 'The Philosophical and Democratic Case for a Citizens' Super-Jury to Represent and Defend Future People', Journal of International Relations Research, No. 3 (December 2013): pp. 15–19); Simon Caney, 'Democratic Reform, Intergenerational Justice and the Challenges of the Long-Term', Centre for the Understanding of Sustainability Prosperity, University of Surrey (2019), p. 12; Marit Hammond and Graham Smith, 'Sustainable Prosperity and Democracy – A Research Agenda', Centre for the Understanding of Sustainability Prosperity, Working Paper No. 8, University of Surrey (2017), p. 15; Stuart White, 'Parliaments, Constitutional Conventions, and Popular Sovereignty', British Journal of Politics and International Relations, Vol. 19, No. 2 (2017).

283

https://www.japanpolicyforum.jp/backnumber/no51/pt20190109210522.html.

284

Политический теоретик из Кембриджа Дэвид Рансимен утверждал (возможно, в шутку), что шестилетние дети должны иметь право голоса. Я предлагаю 12 лет как подходящий возраст для членства в гражданских собраниях – на том основании, что во многих культурах это момент, знаменующий переход к зрелости. Это также дало бы молодым участникам потенциальную возможность освоить навыки гражданственности еще во время учебы в школе. https://www.talkingpoliticspodcast.com/blog/2018/129-democracy-for-young-people?rq=age%206.

285

Такие полномочия аналогичны тем, которые предложил философ и активист движения Extinction Rebellion Руперт Рид в своем проекте «третьей законодательной палаты» попечителей будущих поколений (Rupert Read, Guardians of the Future: A Constitutional Case for Representing and Protecting Future People (Green House, 2011), pp. 9–14).

286

Ритцудзи Ёсиока

287

https://phys.org/news/2019-12-climate-activists-victory-dutch-court.html.

288

http://ecoactive.com/care-for-earth/earth-guardians; https://www.earthguardians.org/engage/2017/5/17.

289

https://www.teenvogue.com/story/xiuhtezcatl-martinez-explains-why-hes-fighting-climate-change.

290

https://www.ourchildrenstrust.org/juliana-v-us.

291

Joel Bakan, The Corporation: The Pathological Pursuit of Profit and Power (Free Press, 2004), p. 16.

292

O'Brien and Ryan, p. 36; Read, 'Guardians of the Future', p. 11; https://www.parliament.nz/en/get-involved/features/innovative-bill-protects-whanganui-river-with-legal-personhood/.

293

https://www.youtube.com/watch?v=8EuxYzQ65H4; https://eradicatingecocide.com/; https://www.stopecocide.earth/; http://www.earthisland.org/journal/index.php/magazine/entry/ecocide_the_fifth_war_crime/.

294

Децентрализация и межпоколенческая солидарность, по-видимому, тесно связаны: ISI на 42 % совпадает с индексом политической, фискальной и административной децентрализации, публикуемым Всемирным банком (Maksym Ivanya and Anwar Shah, 'How Close Is Your Government to its People? Worldwide Indicators on Localization and Decentralization', World Bank Policy Research Working Paper 6138, East Asia and Pacific Region (2012)).

295

Elinor Ostrom, A Polycentric Approach for Coping with Climate Change, World Bank Policy Research Working Paper 5095 (2009); Keith Carlisle and Rebecca L. Gruby, 'Polycentric Systems of Governance: A Theoretical Model for the Commons', Policy Studies Journal, Vol. 47, No. 4 (2017): pp. 927–952. Остром утверждала, что полицентричное управление особенно эффективно, когда речь идет о скудных природных ресурсах. Это один из ее восьми фундаментальных принципов управления общественным достоянием: «возложить ответственность за управление общим ресурсом на вложенные уровни – от самого нижнего до уровня всей взаимосвязанной системы». http://www.onthecommons.org/8-keys-successful-commons#sthash.rzGC85Nc.dpbs.

296

Parag Khanna, Connectography: Mapping the Future of Global Civilization (Random House, 2016), p. 49; https://www.un.org/development/desa/publications/2018-revision-of-world-urbanization-prospects.html.

297

Khanna, p. 6, pp. 58–60.

298

Это изображение Европы как конгломерата городов-государств было навеяно графикой Джона Дональда.

299

https://www.nytimes.com/2015/07/17/opinion/the-art-of-changing-a-city.html; https://www.power-technology.com/features/100-club-cities-going-renewables/; http://www.cycling-embassy.dk/2017/07/04/copenhagen-city-cyclists-facts-figures-2017/.

300

https://www.scientificamerican.com/article/building-more-sustainable-cities/.

301

https://media.nesta.org.uk/documents/digital_democracy.pdf; https://www.thersa.org/discover/publications-and-articles/rsa-blogs/2017/09/the-digital-city-the-next-wave-of-open-democracy; https://datasmart.ash.harvard.edu/news/article/how-smart-city-barcelona-brought-the-internet-of-things-to-life-789.

302

Jana Belschner, 'The Adoption of Youth Quotas after the Arab Uprisings', Politics, Groups, and Identities (2018); https://budget.fin.gc.ca/2019/docs/plan/chap-05-en.html?wbdisable=true; https://www.gensqueeze.ca/win_intergenerational_analysis_in_public_finance; https://www.intergenerationaljustice.org/wp-content/uploads/2019/02/PP_Newcomer-Quota_2019.pdf.

303

На мой подход к историческим изменениям и теориям власти глубокое влияние оказала книга Цветана Тодорова «Хрупкость добра» (Tzvetan Todorov. Fragility of Goodness (Weidenfeld & Nicolson, 2001)). Также см. анализ процесса изменений в моей работе «Как происходят изменения: Междисциплинарные перспективы и человеческое развитие» (Krznaric, 'How Change Happens: Interdisciplinary Perspectives for Human Development').

304

https://slate.com/business/2014/10/worlds-oldest-companies-why-are-so-many-of-them-in-japan.html; https://en.wikipedia.org/wiki/List_of_oldest_companies.

305

https://journal.accj.or.jp/masayoshi-sons-300-year-plan/.

306

Dominic Barton et al., 'Measuring the Economic Impact of Short-Termism', McKinsey Global Institute Discussion Paper (2017), pp. 1–2.

307

Хотя не Кортен первым ввел термин «экологическая цивилизация», он стал одним из главных его популяризаторов на Западе. Как и следовало ожидать, родился Кортен в городке Лонгвью (Longview – букв. «дальний вид», «перспектива». – Прим. пер.), штат Вашингтон. https://davidkorten.org/living-earth-econ-for-eco-civ/.

308

https://www.politifact.com/virginia/statements/2016/jul/06/mark-warner/mark-warner-says-average-holding-time-stocks-has-f/.

309

IPPR, 'Prosperity and Justice: A Plan for the New Economic – The Report of the IPPR Commission on Economic Justice', Institute for Public Policy Research, London (2018), p. 37; https://www.ft.com/content/d81f96ea-d43c-11e7-a303-9060cb1e5f44; Oxford Martin Commission, p. 46.

310

Ernst Ulrich von Weizsäcker, Anders Wijkman, Come On! Capitalism, Short-termism, Population and the Destruction of the Planet – A Report to the Club of Rome (Springer, 2018), p. 71.

311

http://worldif.economist.com/article/12121/debate.

312

https://science.sciencemag.org/content/366/6468/950.full.

313

Книга американского биолога Рейчел Карсон о губительном воздействии ядохимикатов на окружающую среду. См.: Карсон Р. Безмолвная весна. – М.: Прогресс, 1965. – Прим пер.

314

https://www.nature.com/articles/476148a.

315

Meadows, Randers and Meadows, p. i, p. xi.

316

Herman Daly, Ecological Economics and Sustainable Development: Selected Essays of Herman Daly (Edward Elgar, 2007), p. 12.

317

Raworth, Doughnut Economics, p. 66, p. 143.

318

Herman Daly, Beyond Growth: The Economics of Sustainable Development (Beacon Press, 1996), p. 6.

319

Например, концепция экономики «пончика» стала основой для городского планирования в Амстердаме и других городах, которые являются частью альянса городов C40, приверженных борьбе с изменением климата. https://medium.com/circleeconomy/the-amsterdam-city-doughnut-how-to-create-a-thriving-city-for-a-thriving-planet-423afd6b2892.

320

Обновленная версия экономики «пончика», включая полные данные: Kate Raworth, 'A Doughnut for the Anthropocene: Humanity's Compass in the 21st Century', The Lancet Planetary Health, Vol. 1, No. 2 (2017). См. также Raworth, Doughnut Economics, pp. 43–53; Will Steffen et al., 'The Anthropocene: From Global Change to Planetary Stewardship', Ambio, Vol. 40, No. 7 (2011): pp. 753–754.

321

Кейт Рауорт

322

https://hbr.org/2012/06/captain-planet; https://www.unilever.co.uk/sustainable-living/; https://www-nytimes-com.cdn.ampproject.org/c/s/www.nytimes.com/2019/08/29/business/paul-polman-unilever-corner-office.amp.html.

323

https://newint.org/features/web-exclusive/2017/04/13/inside-unilever-sustainability-myth.

324

https://www.opendemocracy.net/en/transformation/five-ways-to-curb-power-of-corporations/. Подобное предложение является версией налогов на финансовые операции, за которые выступают такие политические фигуры, как сенатор США Берни Сандерс.

325

Однако успешность меры французского правительства является предметом споров: https://www.epi.org/blog/lessons-french-time-tax-high-frequency-trading/; https://www.theguardian.com/business/economics-blog/2014/apr/04/high-frequency-trading-markets-tobin-tax-financial-transactions-algorithms.

326

https://bcorporation.net/; https://www.forbes.com/sites/billeehoward/2017/10/01/joey-bergstein-cause-brand-purpose/#81aa5d345939.

327

John Kay, 'The Kay Review of UK Equity Markets and Long-Term Decision Making', Department for Innovation, Business and Skills, UK Government (2012), p. 13.

328

https://www.overshootday.org/newsroom/press-release-july-2019-english/.

329

https://www.opendemocracy.net/en/transformation/five-ways-to-curb-power-of-corporations/.

330

Daniel Christian Wahl, Designing Regenerative Cultures (Triarchy Press, 2016); Von Weizsäcker and Wijkman, pp. 101–144.

331

Raworth, Doughnut Economics, p. 212.

332

https://www.weforum.org/agenda/2019/02/companies-leading-way-to-circular-economy/.

333

https://fab.city; Michael Blowfield and Leo Johnson, The Turnaround Challenge: Business and the City of the Future (Oxford University Press, 2013), pp. 193–195.

334

https://www.ted.com/talks/marcin_jakubowski?language=en.

335

https://theconversation.com/how-fab-labs-help-meet-digital-challenges-in-africa-99202.

336

Michel Bauwens and Vasilis Niaros, 'Changing Society Through Urban Commons Transitions', P2P Foundation, Amsterdam (2017) pp. 21–22; http://ommonsfilm.com/2019/09/18/futures-of-production-through-cosmo-local-and-commons-based-design/; http://wiki.commonstransition.org/wiki/Cosmolocalism_and_the_futures_of_material_production; https://environmentjournal.online/articles/plymouth-pledge-to-produce-everything-they-consume-by-2054/.

337

https://www.cdp.net/en/cities/world-renewable-energy-cities.

338

Jeremy Rifkin, The Third Industrial Revolution: How Lateral Power is Transforming Energy, the Economy and the World (Palgrave Macmillan, 2013), p. 62.

339

http://microgridmedia.com/bangladesh-emerges-hotbed-solar-microgrids-p2p-energy-trading/; https://unfccc.int/climate-action/momentum-for-change/ict-solutions/solshare; https://www.worldbank.org/en/results/2013/04/15/bangladesh-lighting-up-rural-communities.

340

Alamy / Йорг Ботлинг

341

Raworth, Doughnut Economics, pp. 176–178, p. 226.

342

Timothy Mitchell, Carbon Democracy: Political Power in the Age of Oil (Verso, 2011), pp. 19–21.

343

Monbiot, p. 8, pp. 69–70, pp. 84–85. См. также Diamond, Collapse, p. 425.

344

Rewilding Britain, 'Rewilding and Climate Breakdown: How Restoring Nature Can Help Decarbonise the UK', Rewilding Britain, Steyning, UK, 2019, p. 4, p. 6; Bronson W. Griscom et al., 'Natural Climate Solutions', PNAS, Vol. 114, No. 44 (2017).

345

Wrigley, p. 3.

346

https://www.government.nl/topics/circular-economy.

347

Ryu Jaeyun, 5 Keys to Understanding China: A Samsung Veteran Shares How to Succeed in China (Seoul Selection, 2016), p. x.

348

Sebastian Heilmann (ed.), China's Political System (Rowman & Littlefield, 2016), p. 302.

349

http://www.cwzg.cn/politics/201605/28471.html; http://www.cqhri.com/lddy_mobile/jdzs/20170911/12505426402.html.

350

https://thediplomat.com/2018/02/chinas-ai-agenda-advances/; Fei Xu, The Belt and Road: The Global Strategy of China High-Speed Railway (Truth and Wisdom Press/ Springer, 2018), p. 189.

351

См. обращение председателя Си к XIX съезду Коммунистической партии Китая: http://www.chinadaily.com.cn/china/19thcpcnationalcongress/2017-11/04/content_34115212.htm; https://www.ecowatch.com/china-ecological-civilization-2532760301.html.

352

https://www.ecowatch.com/china-floating-solar-farm-2516880461.html.

353

https://www.nytimes.com/2017/01/05/world/asia/china-renewable-energy-investment.html.

354

Barbara Finamore, Will China Save the Planet? (Polity Press, 2018), p. 1.

355

Heilmann, p. 361.

356

Lu Ding, 'China's «Two Century Goals»: Progress and Challenges', EAI Background Brief No. 1072, National University of Singapore (2015); https://www.ecowatch.com/china-ecological-civilization-2532760301.html.

357

https://patternsofmeaning.com/2018/02/08/what-does-chinas-ecological-civilization-mean-for-humanitys-future/; https://www.independent.co.uk/news/world/asia/how-did-china-use-more-cement-between-2011-and-2013-than-the-us-used-in-the-entire-20th-century-10134079.html.

358

https://www.eia.gov/todayinenergy/detail.php?id=33092.

359

https://www.iea.org/weo/china/; Global Environmental Institute, 'China's Involvement in Coal-Fired Projects Along the Belt and Road', Global Environmental Institute, Beijing (2017), p. 1; Diamond, Collapse, pp. 372–373.

360

Richard Smith, 'China's Drivers and Planetary Ecological Collapse', Real World Economics Review, No. 82 (2017): p. 27; Björn Conrad, 'Environmental Policy: Curtailing Urban Pollution', в сб.: Sebastian Heilmann (ed.), China's Political System (Rowman & Littlefield, 2016), pp. 356–357; https://cleantechnica.com/2014/10/06/chinas-21st-century-dilemma-development-carbon-emissions/.

361

Именно это Рауорт (Doughnut Economics, pp. 259–260) описывает как «достаточное абсолютное разделение». См. также: Tim Jackson and Peter Victor, 'Unraveling the Claims for (and Against) Green Growth', Science, Vol. 366, No. 6468 (2019).

362

https://www.theguardian.com/books/2019/sep/21/vaclav-smil-interview-growth-must-end-economists.

363

Philip Alston, 'Climate Change and Poverty: Report of the Special Rapporteur on Extreme Poverty and Human Rights', A/HRC/41/39, UN Human Rights Council, Geneva (2018).

364

https://www.theguardian.com/inequality/2017/nov/14/worlds-richest-wealth-credit-suisse.

365

Дэвис описывает этносферу как «культурную паутину жизни» и определяет ее как «совокупность всех мыслей, мечтаний, мифов, идей, вдохновения и интуиции, воплощенных в жизнь человеческим воображением с момента зарождения сознания»: https://www.ted.com/talks/wade_davis_on_endangered_cultures/transcript?language=en. Концепция этносферы имеет некоторое сходство с понятием «ноосферы» Пьера Тейяра де Шардена (Teilhard de Chardin, The Phenomenon of Man (Collins, 1970), pp. 200–204) и идеей «коллективного сознания», введенной Эмилем Дюркгеймом. Однако я использую понятие «этносфера» не для обозначения какой-либо независимой овеществленной сущности. Это просто концепция для описания идей, разделяемых множеством людей.

366

David Sloan Wilson, This View of Life: Completing the Darwinian Revolution (Pantheon, 2019), p. xiv. См. также: Salk, Anatomy of Reality, p. 32, p. 114, где автор описывает культурную эволюцию как «метабиологическую». Солк полагал, что сама эволюция эволюционировала и теперь отчасти является вопросом человеческого выбора.

367

Olivia Bina, Sandra Mateus, Lavinia Pereira and Annalisa Caffa, 'The Future Imagined: Exploring Fiction as a Means of Reflecting on Today's Grand Societal Challenges and Tomorrow's Options', Futures (June 2016): p. 170, p. 178, p. 180.

368

http://www.bbc.com/culture/story/20190110-how-science-fiction-helps-readers-understand-climate-change; https://www.theguardian.com/books/2015/aug/07/science-fiction-realism-kim-stanley-robinson-alistair-reynolds-ann-leckie-interview.

369

Olaf Stapledon, Star Maker (Methuen, 1937).

370

James Attlee, 'A Place That Exists Only in Moonlight: Katie Paterson & JMW Turner', Turner Contemporary, Margate, UK (2019).

371

Guardian (27 May 2015).

372

Из публичной беседы между Кэти Патерсон, Элиф Шафак и мной в Британской библиотеке, 8 октября 2019 г.

373

Из личной переписки, 6 сентября 2018 г.; https://www.wired.com/2007/07/interview-brian-eno-on-full-transcript/.

374

Из частной беседы, 15 января 2019 г.; http://superflux.in/index.php/work/futureenergylab/#; https://www.thenational.ae/arts-culture/uturis-symposium-weimar-2019-international-cultural-event-opens-with-praise-for-the-uae-1.877009.

375

Superflux

376

https://www.popsci.com/virtual-reality-coral-reef-environment/; http://vhil.stanford.edu/pubs/2014/short-and-long-term-effects-of-embodied-experiences-in-immersive-virtual-environments/.

377

https://www.popsci.com/virtual-reality-coral-reef-environment/; http://vhil.stanford.edu/pubs/2014/short-and-long-term-effects-of-embodied-experiences-in-immersive-virtual-environments/.

378

Eric Hobsbawm, Nations and Nationalism Since 1780: Programme, Myth, Reality (Cambridge University Press, 1990), pp. 80–81.

379

Benedict Anderson, Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism (Verso, 1991), pp. 5–7.

380

Harari, Homo Deus, p. 380.

381

Из личной переписки с основательницей программы Roots of Empathy Мэри Гордон, 11 октября 2019 г.; www.rootsofempathy.org.

382

https://www.nfer.ac.uk/publications/FUTL21/FUTL21.pdf.

383

http://www.bullfrogfilms.com/guides/foninternhiroshhrnextgenguide.pdf.

384

http://www.politicalscience.hawaii.edu/courses/syllabi/dator/pols342_dator_S13.pdf; Jake Dunagan et al., 'Strategic Foresight Studio: A First-Hand Account of an Experiential Futures Course', Journal of Futures Studies, Vol. 23, No. 3 (2019): p. 62.

385

https://medium.com/@MrAlanCooper/ancestry-thinking-52fd3ff8da17.

386

https://sdgacademy.org/course/planetary-boundaries-human-opportunities/.

387

Lynn White, 'The Historical Roots of Our Ecologic Crisis', Science, Vol. 155, No. 3767 (1967): p. 1205; Krznaric, 'How Change Happens: Interdisciplinary Perspectives for Human Development'.

388

Папа Франциск.

389

Из интервью с доктором Тебальдо Винчигуэрра, Папский совет справедливости и мира, Рим, 20 апреля 2018 г.

390

https://www.theguardian.com/commentisfree/2018/dec/16/divestment-fossil-fuel-industry-trillions-dollars-investments-carbon.

391

https://thehumanist.com/magazine/may-june-2019/features/whats-really-behind-evangelicals-climate-denial.

392

https://www.pewforum.org/2012/12/18/global-religious-landscape-exec/.

393

Сам Хокен видит экологическое движение не столько как децентрализованную религию, сколько как биологический иммунный ответ на угрозу здоровью планеты (Paul Hawken, Blessed Unrest: How the Largest Social Movement in History is Restoring Grace, Justice and Beauty to the World (Penguin, 2008), Chapter 1).

394

Я задал ему этот вопрос на публичном мероприятии в Шелдонском театре в Оксфорде, 2 октября 2019 г.

395

Alamy / Iconpix

396

Национальный фонд объектов исторического наследия и природных красот – крупнейшая благотворительная организация Великобритании по охране архитектурных и природных памятников Англии, Уэльса и Северной Ирландии. – Прим. пер.

397

Wallace-Wells, p. 12.

398

https://www.ted.com/talks/carole_cadwalladr_facebook_s_role_in_brexit_and_the_threat_to_democracy?language=en.

399

https://publications.iom.int/system/files/pdf/wmr_2018_en.pdf.

400

Friedman, p. xiv.

401

Theodore Zeldin, Conversation (Harvill Press, 1998), p. 14.

402

Роман Кржнарик и Найджел Хоутин

403

Wallace-Wells, p. 34.

404

James Scott, Two Cheers for Anarchism: Six Easy Pieces on Autonomy, Dignity, and Meaningful Work and Play (Princeton University Press, 2012), p. 141.

405

http://inside.sfuhs.org/dept/history/US_History_reader/Chapter14/MLKriverside.htm.

406

https://theconversation.com/climate-change-yes-your-individual-action-does-make-a-difference-115169; https://www.vox.com/2016/5/4/11590396/solar-power-contagious-maps.

407

McQuilkin, 'Doing Justice to the Future'; см. также: Jamie McQuilkin, 'Intergenerational Solidarity, Human Values and Consideration of the Future', диссертация на соискание магистерской степени, факультет психологии Исландского университета, 2015 г.

408

Джеми Маккуилкин

Content

Роман Кржнарик
На 100 лет вперед: Искусство долгосрочного мышления, или Как человечество разучилось думать о будущем

Рекомендуем книги по теме

Предисловие

Часть I Перетягивание каната времени

1 Как нам стать хорошими предками?

2 О зефире и желудях Как два типа мышления уживаются в одной голове

Часть II Шесть способов мыслить долгосрочно

3 Смирение перед глубинами времени Краткий миг космической истории

4 Философия наследия Как оставить хорошие воспоминания о себе?

5 Межпоколенческая справедливость Зачем думать о седьмом поколении

6 Соборный менталитет Искусство планирования далекого будущего

7 Холистическое прогнозирование Пути долгосрочного развития цивилизации

8 Трансцендентная цель Путеводная звезда человечества

Часть III Поднимем восстание времени!

9 Глубинная демократия Противоядие от политической близорукости

10 Экологическая цивилизация Переход от спекулятивного капитализма к регенеративной экономике

11 Культурная эволюция Сторителлинг, дизайн и виртуальное будущее

12 Путь хорошего предка

Приложение Индекс межпоколенческой солидарности

Благодарности

Список литературы

Сноски