Между Явью и Навью

Сборник под общей редакцией Александра Мазина

© Авторы, текст, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Дизайн и рисунки на обложке: Светлана Сапега

* * *

Пролог

Мстислав, великий князь киевский по праву меча и родства, прищурясь глядел на клубящуюся Тьму.

– Держится Кромка? – спросил он не поворачивая головы.

– Держится. До времени.

Его спутник, широкий в плечах, но худой, будто высушенный, воином не был. В обычном понимании. Но страшились его более, чем самого грозного богатыря.

Имя его было – Черномор. Черная Смерть. Смерть многих. Неотвратимая и страшная.

Назвали его так печенеги. И – прилипло. И стало гордостью.

Как говаривал Олег Вещий, сначала наставник, а потом друг Черномора: «Мы, стражи, добро для Руси. И нам должно быть страшней тех, кто зло. Иначе как победить?»

Он был мудр, Олег Вещий. И жил в те времена, когда Тот, Который Есть Любовь, еще не пришел на Русь.

Иногда Черномору думалось: лучше бы и не приходил. Чтобы никто не усомнился: есть только один путь – большей силы и большего страха.

– Митрополит Михаил сказал: «Христос спасет», – без особой уверенности проговорил великий князь.

Черномор промолчал. Но Мстислав его и без слов понял.

Не Христос помог Мстиславу, когда тот умирал от волшбы брата. Брата, которого он пощадил там, на поле близ Листвена.

Черномор спас. Обратил проклятие на проклявшего – и перешла мучительная смерть с одного брата на другого.

Но правы и христиане, когда говорят: зло порождает еще большее зло. Сгинул во тьме Ярослав Хромец. И, захлебываясь кровавой рвотой, умирая той смертью, что была уготована Мстиславу, успел-таки ненасытный братоубийца выхаркать последнюю волю: «Я вернусь!»

И вот он возвращается.

Спасет ли Тот, Кто сказал: «Каждому воздастся по вере его»?

Но крепка ли вера в Него на Руси?

Черномор знал ответ. Была б крепка – не истончилась бы Кромка меж Явью и Навью и не полезли бы мертвые в мир живых.

К счастью для мира, не одной лишь людской верой жива Русь, но – кровью верных.

К счастью для Руси, но не для них.

– Кровь отворяет врата, кровь их и закроет, – сказал Черномор Мстиславу три месяца назад, глядя на закатное небо с дозорной башни киевского детинца. – Кровь богатырей. Призови их, чтоб были они с нами, когда настанет срок.

– А когда он настанет? – спросил тогда Мстислав.

– По Боянову стиху, беда придет после Купалина дня, – ответил Черномор.

– Скоро совсем, – проговорил великий князь Мстислав Владимирович, прозванный Храбрым, и поежился, будто стало вдруг холодно под собольим плащом.

– Скоро, – согласился Черномор. – Еженощно вижу его во сне.

– Брата моего? – спросил Мстислав.

– Нагльфар. Корабль мертвецов. Брат твой – тоже на его палубе. Вместе со своими нурманами.

– Мы убили их однажды! – жестко произнес Мстислав. – Убьем еще раз, если понадобится!

– Так и будет, – не стал спорить Черномор. – А пока вели гриди своей капищ более не жечь и жрецов старобожьих не бить. И другим не давать. К худу это.

– Я их и не бил никогда, – покачал головой Мстислав. – То отец мой и брат мой…

Он вспомнил брата своего Ярослава, его строгое лицо, дивно спокойное, когда Ярослав сказал ему там, на поле близ Листвена:

«Моя жизнь – в твоей власти, брат. И я ее принимаю».

– Я не пролил крови брата, – сказал Мстислав. – Я его простил. И смерть братьев наших ему простил.

– А другие – нет. Отец твой стол взял братоубийством! – по-вороньи хрипло каркнул Черномор. – Навлек проклятие на землю нашу и род свой. Вину его христианский бог на себя принял. Но что в том зачатому в ненависти? Не мог стать преданным сыном тот, кто зачат силком в ночь великой крови. По обычаю Ярослав был в своем праве: мстить за деда, за дядьев, за мать…

– Христос говорит иное, – вздохнул Мстислав.

– Ты веришь? – спросил Черномор.

– Не мне о вере судить, – качнул головой Мстислав. – Мне о людях заботиться. Я – великий князь, но в час беды все ли за мной пойдут? Север помнит Ярослава. Их кровь на клинках моей дружины. Север против юга, христиане против язычников… Нам и умертвий не надо, чтобы кровь лить в усобицах.

– С христианами я договорился, – сурово произнес Черномор.

– Ты? – Мстислав удивился.

Кем только не полагали Черномора: ведуном, колдуном, жрецом вышних… Иные даже – стражем Калинова Моста. Но уж христианином его точно никто не считал.

– Митрополит Киевский Михаил в вере своей тверд. Но не слеп. Проникся. Наложил на богатырские знаки печать Веры.

– Христианской Веры? – уточнил Мстислав.

Черномор кивнул, но уточнил:

– Не обязательно быть христианином, чтобы принять знак. Главное – свобода от Тьмы. А мое плетение сотворит остальное: опознает истинного богатыря, веры родной и земли хранителя, достойного принять и силу, и бремя ее.

– И сколько их, знаков этих?

– Тридцать три. Более не требуется. А от тебя требуется: раздать их верным людям и отправить тех путями Бояновыми.

Мстислав поглядел на спутника, потом – на Тьму, и снова – на Черномора.

– Путями Бояновыми?

– Пророчество, – напомнил тот.

И вдруг заговорил нараспев, будто гусляр:

– Первым из призванных будет он, владыка клинков из закатного края, слуга престола каменного. И страшной станет служба его, и будет она точно замковый камень, выпавший из гнезда.

Проговорил, вздохнул, потер лоб:

– То первый будет, княже. А у второй даже имя названо: Залог. Еще сказано: глаза ее – как солнце в разрыве туч. Влага ее – дар непрошеный, знак ее – птах без имени, ибо неждан приход ее и нет ее в кругу призванных.

– Залог, значит? А у первого даже имя неизвестно. – Великий князь поглядел на чародея. Снизу вверх поглядел, хотя сам роста был немаленького. – И как их сыскать по таким стихам?

– Этих двух искать не надо. Сами найдутся. А где искать третьего – я знаю. Да ты и сам догадаешься. – И опять нараспев: – Сильный духом, верный роду двух рек, двух путей и двух солнц, встанет один против всех, но не падет на него тень крыльев сокола.

– Ты прав, – согласился Мстислав. – Знаю я, о ком речь. И где его искать – знаю. Но захочет ли он сам… отыскаться?

– Найдется, – уверил Черномор. – Ты, главное, воев подбери правильных. Вон Сувору поручи. Он – дотошный. Пусть проследит, чтоб слова правильные наизусть вызубрили. И чтоб с каждым отрядом непременно двое слуг божьих: старой веры и новой. Мы уж с владыкой Михаилом постараемся таких выбрать, чтоб силу имели и меж собой не передрались.

– Три десятка и еще три. Столько по Бояновому стиху. А скольких примут стоячие камни?

– Много званых, да мало избранных… – пробормотал Мстислав, глядя на черные с прожелтью клубы, накрывшие степь, и вновь поежился. – Думаешь, Сувор? Он для войны хорош. А тут ведь не только воины. Жрецы нужны, монахи. Да так подобрать, чтоб в дороге не передрались.

– Это война и есть. Сувор справится! – отрезал Черномор. – Пришло время богатырей. Их время.

– Их или наше? – спросил Мстислав, не сводя глаз с Тьмы.

– Их, – тихо, почти шепотом, произнес Черномор. – Наше на исходе. – И добавил уже совсем беззвучно: – Здесь – на исходе.

Александр Мазин

Душегуб

Сильный духом, верный роду двух рек, двух путей и двух солнц, встанет один против всех, но не падет на него тень крыльев сокола.

Бояново пророчество. Стих седьмой[1]

На крыльцо вышли трое. Немолодой уже, толстоусый гридень, с золотой гривной великого князя киевского на груди, черный, как ворона, длинный и тощий монах и плечистый, с распущенной по плечам гривой жрец-волох[2], с посоха которого щерилась по-доброму собачья голова с ушами-крыльями.

Толпа загомонила. Соседство монаха и жреца людям было удивительно.

– Люд плесковский! Слушай! – закричал глашатай воеводы, дородный, важный, издали похожий на боярина. – Великокняжье повеление! Слушай!

Толпа утихла. Всем было интересно: что киевские скажут? На дай боги, новый налог какой назначили…

Не налог. Хуже.

– Я – голос великого князя киевского Мстислава Владимировича! – грозным басом прогудел гридень. – Он говорит: «Сбывается пророчество Бояново! Истончилась грань между Навью и Явью[3], землей и Преисподней! Порушены границы меж мирами людей и тварей! Злая сила идет на крепость земли Русской! Страшная сила!»

Воин умолк. Эхо его голоса несколько мгновений металось по площади, а потом утонуло в рокоте толпы.

Князь плесковский[4] Турбой, в крещении Константин, невысокий, смугловатый, лицом и статью более схожий с матерью, чем с отцом-варягом, убитым свеями покойного Ярослава, выждал некоторое время, потом махнул рукой – и, перекрывая шум, поплыл над головами звон вечевого била.

Взвились и закаркали воро́ны, вечные алчные спутники человеческих толп.

– Тише! – взвился крик глашатая.

– Русь сильна! – рявкнул воин Мстислава. – Великий князь, дружина его, люди его уже встали на пути вражьем! Однако не устоять им, ежели не поднимутся рядом с ними лучшие, богатыри русские, вои славные да люди мудрые, тайны ведающие! Так сказано Бояном Вещим! Так тому и быть!

– Потому мы здесь, люди плесковские! – подхватил речь воина монах. – Избрать угодных и указать им истинный путь!

Выговор у монаха был правильный. Не ромей, значит. Из русов.

– Говорит Господь: много званых, да мало призванных!

– Нам ваше призвание – до курьей гузки! – пронзительно выкрикнул кто-то из толпы. – Все вы, киевские, под себя тянете! Отощали совсем от поборов ваших!

– То-то ты отощал, Кошель! – хохотнул Турбой. – Аж брюхо в кафтан не влазит!

– А я не за себя! – Крикун протолкался вперед. – Я за люд плесковский радею! Зло, слышь, оно везде лезет, не в одном лишь Киеве ихнем. Вот вчера на выселках упырь мальца уволок! На Ситней гати водяники целый обоз сгубили! А ты – в Киев! Киев ваш и так крепок. А ты еще и воев с нас требуешь! Свой град защитишь, а наш – падет! Так я говорю, люди плесковские?

Толпа одобрительно загудела.

– А еще тати Хилька с зимы озоруют! Людей наших как курей режут! А ты, князь, их извести не можешь! Что молчишь? Я правду говорю!

– Знаю! – рявкнул Турбой. – Перуном… и Христом клянусь: убивцам смерть будет! Скорая и неминуемая!

– Это ж когда будет! – закричали из толпы.

– Киевским – лучших людей, а нашим – пропадать! – завопил Кошель, срывая с головы шапку.

Турбой погладил усы, чтобы скрыть усмешку. Скрыть от киевских.

– Нет тут ваших и наших! – надрываясь, закричал Мстиславов гридень. – Есть вся земля Русская! Она как крепость, которую оборонить нужно! Но Киев – врата той крепости! На врата – самый страшный удар! Падут врата – вся крепость врагу отдастся!

Его не слушали. Толпа вновь загудела. Похоже, не убедил ее киевлянин.

И тогда вступил волох.

Вскинутый посох сверкнул. Может, сам, а может, солнце отразилось в глазах-рубинах пса-семаргла.

– Хорош орать, – вроде негромко, но слышно всем произнес волох. – Не дружину ж мы вашу уводим. Может, одного позовем, может – двух, а может, и никого. Может, и не родила земля ваша годного для лучшей рати. Вы нас услышали. Завтра здесь же ждем охотников. Или… – Волох ухмыльнулся. – Охотниц.

– А если не захочет никто? – Кошель присмирел, нахлобучил шапку на голову, но уняться никак не мог. – С чего бы нашим молодцам денежки тратить да ноги топтать? А если убьют по пути? Сами ж сказали: зло повсюду!

– А затем, что князь Мстислав в дружину к себе зовет! – возмутился воин. – То честь великая!

– А я от себя обещаю: ежели найдется достойный среди вас, людей плесковских, дам я ему на прокорм дорожный гривну серебром и коня! – подал голос Турбой.

Толпа разом успокоилась. Гривна – деньги немалые. А еще и конь. Каждый теперь прикидывал: как бы он употребил этакое богатство.

– А помимо того, будет ему от великого князя и Господа нашего полное прощение за все, явное и тайное. И велено будет всем власть имущим содействовать в пути, долгов не спрашивать и обид не чинить под страхом княжьего гнева! – выкрикнул уже монах. – И в том дан будет ему знак великокняжий, в Святой Софии запечатленный!

– А еще оберег волшебный, – вступил волох. – Лично от меня.

– Все слыхали, люди плесковские? – не прибегая к помощи глашатая, осведомился Турбой.

В ответ – нестройный, но вполне дружелюбный ропот.

– Охотники на гривну мою и прочие полезности пускай завтра пополудни к детинцу подходят. Там их посланцы великокняжьи пытать будут!

– А что ж за испытание? – крикнули вразнобой не менее полудюжины плесковцев.

– А простое! – ответил им уже монах. – Годен ты Богу да Добру служить или нет!

– И кто ж такое скажет?

– Бог и скажет! – Монах сделал строгое лицо. – Моими грешными устами!

– А я б, княже, уста медом иль пивом смочил, – вполголоса сообщил Турбою усатый гридень. – Две седмицы в дороге, руки с меча не снимая. В горле от пыли уж кроты завелись.

– Будет, – тоже вполголоса пообещал Турбой. – И питье, и яства, и банька тоже. А скажи: волох ваш, он только женской волшбой владеет или только…

– Я всякой владею, – услыхал жрец. – Только бог мой зазря тревожить его не дозволяет.

– Сочтемся, – пообещал плесковский князь. – У меня немного алатырь-камня[5] осталось. Сгодится?

На следующий день у ворот детинца, а точнее – у дверей Жалобной избы собралась изрядная толпа.

Под присмотром плесковских дружинников-отроков испытуемые поочередно входили внутрь… И выходили опечаленные. Их не взяли.

Внутри, в избе, помимо шестерых дружинников расположились четверо: сам князь плесковский, гридень-киевлянин, волох и по-вороньи черный монах, который, собственно, и занимался отбором достойных. Вернее, отсевом недостойных.

Князь и гридень, носивший по Крещении грозное имя Михаил, развлекались нурманской игрой с трудновыговариваемым названием хнефаталф. Михаил выигрывал. «Конунг» плесковского князя был зажат с трех сторон. Полное окружение – вопрос нескольких ходов.

Волох уже второй час стоял не шевелясь, прислонясь к стене. Может, с богом своим общался, а может, просто спал стоя.

– Не годен, – изрек монах, и очередной кандидат в ратоборцы, ругнувшись шепотом, освободил место.

Монах прижал кожаный кругляш с великокняжьей печатью к руке следующего.

– Не годен.

– Ты, монах, не разумеешь! – возмутился тот. – Я сызмала нечисть гонял. У меня…

– Иди давай. – Дружинник-плескович ухватил гоняльщика за шкирку и перекинул напарнику, который и спровадил того из избы.

Еще одна десница легла на стол.

Монах поднес кругляш…

И тот вспыхнул даже раньше, чем коснулся кожи.

Глаза монаха тоже вспыхнули. Лицо его, темное, костлявое, суровое, будто подсветили изнутри.

– Достоин, – проговорил он, но как-то неуверенно. И громче: – Эй, Михаил! Поди сюда. Вроде есть один.

– Да ну? – Гридень забыл об игре, повернулся сразу всем телом. – Этот?

Волох открыл глаза, отлепился от стены, глянул на избранника, чье лицо пряталось в тени наброшенного на голову капюшона:

– Ну, покажись, красавец!

Избранник медленно стянул с головы капюшон.

– Хилько! – рявкнул князь, вскакивая на ноги.

Его дружинники подхватились еще раньше. Уперли в избранника острия копий.

– Сам пришел! – радостно воскликнул воевода. – Уж мы, Михаил, его ловили, ловили, душегуба! – И, обращаясь к избраннику: – Удивил ты меня, душегуб! Истинно удивил!

– Вы что творите? – Монах даже удивился. – Этот человек теперь под рукой Мстиславовой! А ну прочь оружие!

– Ты не понимаешь, божий человек, – рассудительно произнес князь. – Это ж Хилько. Он мирных людей погубил больше, чем мы с Михаилом в бою положили. Никак не может такой Богу твоему служить!

– Нет, это ты не понимаешь, Турбой, – строго произнес уже киевский гридень. – Кем бы он ни был прежде, теперь он – наш. И печать эта теперь – его. Уйми воев своих.

– А ты, тать, не ухмыляйся, – бросил волох. – Ты уразумей: печать-то – твоя. Но и ты теперь – ее. Ты теперь часть пророчества.

Но Хилько осклабился еще шире, подмигнул Турбою:

– Понял, князь плесковский! Я теперь – часть пророчества! А тебе шиш, намасленный в…

И захрипел, когда по знаку Турбоя один из дружинников вбил копье разбойнику меж ребер.

Кругляш в руке монаха потускнел и погас.

– Что ж ты сотворил? – растерянно проговорил тот, глядя на оседающее тело избранника-татя.

– А вот! – без малейшего раскаяния весело произнес Турбой. – Я же Христом поклялся! Это же грех – твоего Бога обмануть!

– Нашего Бога, – буркнул монах. – Уберите это. – Он указал на мертвое тело. – И давайте следующего.

Наталья Ильина

Зверь из ада

…И придет из града Змиева тот, кого люди нарекли Зверь из ада. Знак крылатый на вые его, и не страшит его огнь темный…

Бояново пророчество. Стих третий

– Это он! Оборотень! – Первый испуганный выкрик сменился волной встревоженного гула, которая расходилась в толпе.

Волшан изо всех сил старался сдержать рвущегося наружу зверя, но уже сводило челюсти, и спину молнией прошила сладкая боль. Его выгнуло дугой, бросило на четвереньки. Толпа ахнула и отхлынула. Он лихорадочно соображал, как будет прорываться из городища, когда в глазах взорвалось ослепительное солнце и мир погрузился во тьму.

– Не очухался? – пробился в сознание грубый бас.

– Шевелится, – ответил кто-то.

Волшан приоткрыл глаза. В разбитом затылке поселились тягучая боль и нарастающий зуд (топором рубанули, что ли?), а руки и ноги оказались связанными. Он валялся в полутемном помещении с единственным окошком, забранным кованой решеткой. Да и то было прорезано в крепкой двери. Едва не усмехнувшись – что волкодлаку дверь да веревки? – Волшан попытался обернуться и сразу захрипел. Шею обивала крепкая цепь, которая не давала зверю выйти наружу – она впивалась в мощную шею и душила огромного волка, в которого он превращался. Не в силах поверить, что мог попасться так нелепо, он повторил попытку дважды под презрительные смешки из-за решетки, а потом обессиленно затих.

Дверь распахнулась, и кто-то вошел, тяжело вбивая шаги в сырой пол. Волшан мог видеть только запыленные сапоги, остановившиеся совсем рядом. С усилием он приподнял голову, но не успел и слова произнести. Один из сапог с размаха ударил его в живот. И еще раз. И еще.

– Нечисть поганая! – рыкнул истязатель, и окованный медью носок сапога прилетел Волшану в лицо.

Кровь залила глаза, и он перестал видеть, по опыту зная, что промаргиваться не стоит – только хуже будет. Боль заставляла зверя рваться наружу, а ошейник душил, не давая завершить оборот… Пытка показалась бесконечной, но неожиданно в комнате появился кто-то еще.

– Уймись, Збыня. Успеешь еще. Посторонись, я на него гляну.

Получив передышку, Волшан скорчился от нестерпимого зуда – раны заживали на нем очень быстро, но расплатой за это была мучительная чесотка.

– Эк его крючит, – удивился пришедший.

– Так на цепь три гривны серебра пошло. Самое верное средство против оборотня! – самодовольно заявил тот, кого назвали Збыней.

– Ты воды плесни, пусть лицо покажет.

– Поостерегись, отец Мефодий. Он опасен, пока жив.

– Нечего бояться, со мной Бог, – ответил священник.

Холодная вода немного уняла зуд и позволила Волшану расслабиться. Он отфыркался и с трудом разлепил глаза. Так и есть – над ним стоял низенький, расплывшийся под рясой монах, а рядом – широкий в плечах, рыжеусый вой, недоверчиво буравивший Волшана тяжелым взглядом.

– Ты откуда такой появился? – спросил монах.

Волшан дернулся сесть – смотреть с пола было неудобно. Монах и вой отшатнулись.

– Ненашенский он, – отрезал Збыня.

– Может, и так, но где-то же обретался, пока не схватили? Ты что в городище делал? – повернулся монах. – Жертву высматривал?

Волшан шевельнул разбитыми губами. Они горели зудом, как и вся нижняя челюсть.

– Какую жертву? – просипел. – Я вчера только в Змиев пришел. Заночевал в общинном доме, вышел осмотреться…

– Это мы знаем. Тебя конюх признал. Ты же, нечисть, двоих добрых купцов в общинном доме ночью задрал!

Волшан замер, уставившись на монаха. Ночь накануне он беспробудно проспал и ничего о купцах не слышал. На конюха, который вечером насилу успокоил коней, когда появился Волшан, наткнулся, когда с утра вышел посмотреть, что за шум-гам снаружи поднялся. Теперь произошедшее стало понятным, но встревожило другое. «Убьют!» – без тени сомнения решил он. Серебряная цепь не жгла, как воображал истязатель-Збыня – тут волшба старого жреца не подводила – но и обернуться не давала, а в человеческом облике ему из темницы не выбраться.

– Не драл я никого, – обреченно вздохнул Волшан, и тут же Збынин сапог припечатал его к стене сильнейшим ударом.

Во рту засолонело, зверь снова рванулся изнутри, и Волшан захрипел.

– Д-дурак, – брызгая кровью с губ, прокашлял он. – У тебя людей режут, а ты не того взял.

И добавил, без особой надежды:

– Отпусти, я за то настоящего душегуба поймаю.

Вой расхохотался. Глухое эхо ударило в низкий потолок.

– Видал, отец Мефодий? Нечисть и на колу осиновом станет за жизнь торговаться!

Волшан оскалился на Збыню:

– А ты бы не стал?

– Истинный зверь из ада, спаси Бог! – перекрестился монах. – Утром прилюдно закончим с ним. Людям надо знать, что церковь и дружина их защищают.

– Порешили, – согласился вой.

На прощание он засадил Волшану сапожищем так, что тот взвыл, скрючившись, чем развеселил Збыню и еще больше напугал монаха.

Кормить и поить его никто не собирался. Волшан привалился плечом к стене, с трудом шевеля пальцами – связанные руки совсем затекли и начинали зудеть. Ему хватило бы и ковша воды, а вот зверь почти обессилел – оборот забирает много сил, и волк вечно был голоден. Ведь меняясь, Волшан становился втрое массивнее.

Сознание медленно уплывало. В полузабытье вспомнилось, как его мальчишкой выхаживал да учил Семарглов жрец, уже и тогда старый, как идолы на его лесном капище. «Человеком ешь то, что человеку потребно. Зверя корми мясом да кровью, только человечину чтобы пробовать не смел, слышишь?» За этим «слышишь» последовала звонкая оплеуха, потому как Волшан отвлекся и почти не слушал старика. Годы годами, а длань у того была крепкой как лопата. В ушах звенело…

…в ушах зазвенело, и Волшан очнулся. В полумраке перед глазами плавали черные и красные кляксы. Он моргнул, но те не пропали, наоборот – обрели полузнакомые очертания. До помраченного сознания оборотня дошло – не привиделось ему и не бред это вовсе. Грань между Явью – с темницей воеводиной – и Навью проявилась как никогда близко, и кто-то двигался там в красном мраке, к Волшану присматриваясь.

«Ждет, – вздрогнул Волшан. – Как добычу стережет. Что же, скоро свидимся». От горечи сжалось горло.

Тяжелые мысли роились в голове. Сколько сделал для него старый жрец – от людей уберег и над натурой звериной власть подарил… Всего-то раз и попросил о помощи. По великому своему смятению, послал в Дикое поле, разведать, не идет ли беда. Надеялся, что приемыш его опасения отведет, а Волшан-то и не сдюжил. Не получит жрец вестей из Дикого поля. Не узнает, что вовсе не напрасны были его опасения… А главное: так и останется неоплаченным долг Волшана перед стариком, заменившим ему семью.

Убьет его Збыня поутру, хоть виновен, хоть – нет, тут и гадать нечего.

После сумеречного полумрака темницы утренний свет резко ударил по глазам, и Волшан скривился, щурясь. Это не помешало ему разглядеть последний отрезок своего пути. Несколько шагов от воеводиного крыльца по пыльной вытоптанной земле, к невысокому помосту напротив, в центре которого раскорячилась широкая колода. Он дернулся в сторону, но Збынины дружинники держали крепко. Площадь за помостом гудела, заполняясь людьми. Спотыкаясь и медля, под тычки в спину, он одолел всход на помост.

Зверь внутри него сделал очередную попытку вырваться, и у Волшана подкосились ноги. «Не сейчас! – беззвучно взмолился он, сжимая челюсти, – только хуже будет!» Только куда уж хуже? Из центра колоды торчал топор, каким необхватные деревья рубят. Длинное топорище, отполированное многими руками, блестело на солнце. Сбоку прислонился толстый осиновый кол, затесанный на конце до игольной остроты. Не кол – бревно целое.

При виде пленника зеваки заволновались, взревели. Волшан пошатнулся от шквала ненависти, хлестнувшего из толпы.

– Тихо, люди змиевские! – прогремело с высокого крыльца.

Площадь не сразу, но затихла. Волшан поднял голову. Збыня, одетый как для битвы и серьезный, опирался на резные перила. Рядом встал отец Мефодий, со скорбным выражением лица.

– Все вы знаете, – начал воевода, – скольких душ мы недосчитались в последние ночи. Вот он – враг рода людского, душегубец – перед вами! Пойман, обезврежен и ждет расплаты за свои грехи! Что скажете, люди добрые, должны мы казнить его сейча…

Продолжение утонуло в многоголосом реве толпы. Не стой Волшан перед плахой, он восхитился бы воеводой, так ловко поднявшим себе цену в глазах змиевского люда. Прямо спаситель! Но мешал пот, заливавший лицо и грудь, холодный и едкий. Это вырвался на свободу животный страх, который Волшан всегда держал в узде, как и зверя внутри себя.

В отчаянии он обернулся к толпе. Со всех сторон тотчас посыпались угрозы, оскорбления и насмешки. Легко насмехаться над полуодетым и связанным пленником. Уже опуская голову, оборотень вздрогнул, натолкнувшись на единственный взгляд. Хрупкая девушка, возвышаясь над головами ближних к помосту горожан, стояла на пустой телеге, среди других баб и подростков. Бледная лицом, только она и смотрела с сочувствием. Ему даже привиделось, что светлые ее глаза полны слез.

Кто-то кинул камень, но неловко. Не долетев до оборотня, он ударился о помост рядом с дружинником и отскочил тому по ноге.

– Полно! – рявкнул Збыня. – Не камнями побивать его будем. Самолично голову нечисти снесу!

Один из воев поддал Волшану под колени, другой надавил на плечи. Оборотень повалился перед плахой. Руки, крепко стянутые за спиной, выворачивали ему плечи. В толпе одобрительно загомонили.

Змиевский воевода не спеша засучил рукава и собирался сойти с крыльца, когда с другого конца площади полетело над головами змиевских горожан требовательное:

– А ну, расступись! Дорогу дружине князя Мстислава!

Раздвигая толпу собравшихся посмотреть на казнь, через площадь двигались конные вои под малым княжьим стягом.

Волшан отполз прочь от колоды, но, почти лишенный воли, остался стоять на коленях, не в силах вытерпеть пытку затянувшимся временем. Уже бы завершили, что начали, и дело с концом! Он свесил голову на грудь, да так и замер, тяжело дыша.

Зазвенела сбруя, не в лад затопотали копыта, лошадиный храп перемежался с «ну, не балуй!» всадников. Лошади нервно плясали между воеводиным крыльцом и помостом, ощущая близкого волка.

Вокруг помоста засуетились, забегали, но Волшан так и не поднял головы, думая о своем, пока еще было чем думать. Не дождется своего посыльного старый Семарглов жрец. Только это и жгло сейчас ему душу, будто в последний миг жизни ничего важнее не отыскалось.

– …это большая удача, что весь люд на площади собран, – услышал он обрывок разговора у крыльца. – Сейчас указ Великого князя киевского и зачитаю, – сообщил чей-то густой бас.

И знакомый голос Збыни, растерявший всю начальственную важность, выразил полное согласие.

– А этот что сотворил?

Волшан сообразил, что говорят про него, и ожил. Голову поднял и шею вытянул, чтобы увидеть, кому любопытен стал. Княжий гридень – высокий, в теле, на пузе золотая гривна сияет – нависал над змиевским воеводой, который как-то даже в росте уменьшился, и только в глазах злое раздражение угадывалось.

– Оборотня-душегуба казнить…

Высокий бабий вопль оборвал ответ. Был он страшен и без смысла, а со смыслом – даже у Волшана холодок по шее пробежал.

– Уби-или-и! Убили-и!

– Это еще что? – грозно рыкнул гридень.

Волшан повернулся на крик. Да и все на площади всколыхнулись, задвигались, стремясь углядеть, что за шум.

Пузатый мужик, в шитой дорогим серебром суконной безрукавке поверх рубахи, чуть не на себе волок непрерывно голосившую бабу. У той расписанный красными петухами плат с головы сполз, глаза закатывались, но выть не прекращала.

– Деян это, меняла наш. И жена его, – узнал Збыня и велел дружинникам: – Сюда их ведите.

С высоты помоста Волшан хорошо видел, как мелко трясутся у менялы перемазанные в крови руки и какой краснотой наливается лицо – вот-вот сам упадет замертво.

– Кого убили? – посуровев, перебил бабий вой Збыня.

Та чуть затихла, хватая воздух ртом, а Деян просипел натужно:

– Богомилу, дочку нашу. И девку ее прислужную. Только что! Сам зверя-оборотника видал, как он за порог выскакивал. Громадный! С ног меня сшиб! Спаси, воевода! Что же это?

Деяну отказали ноги, и он медленно осел в пыль, обнимая снова заголосившую жену.

– Оборотень? – Збыня с недоумением глянул на помост.

Поймав его взгляд, Волшан крикнул, собрав последние силы:

– Говорил, не я это!

Площадь гудела. Приезжие – всех Волшану было не разглядеть – так и мялись у крыльца.

– Ай! – с досадой рубанул ладонью воздух Збыня и велел своему дружиннику: – Ненаш, возьми воев, идите к меняле в дом и люд успокойте. Этого, – он кивнул в сторону Волшана, – уберите с глаз. Заприте, пока я с княжьим вестником разберусь.

Свечерело, когда снаружи затопотали и засов взвизгнул как пилой по наковальне. В темницу протиснулся молодой дружинник из местных, с треножным подсвечником в руках. Опасливо покосившись на Волшана, он оставил свою ношу и вышел. Появился Збыня и с ним еще трое: вчерашний монах и другой – высокий, суровый, ясноглазый. Дрожащее пламя толстой свечи проявило резкие черты его худого лица да печать на груди, сверкнувшую чистым серебром; последним в дверях появился волох в дорожном одеянии – кряжистый, крепкий, как вековой дуб. С его посоха сверкнула самоцветными глазками резная псиная голова.

Волшан насторожился. Не слышал, чтобы служители новой веры со жрецами бок о бок гуляли. «Кажется, мой конец будет пышным», – мелькнула мысль. Незнакомцы выглядели уверенно и важно на фоне стушевавшегося Збыни и суетливого отца Мефодия.

– Кто таков? – без волокиты навис над Волшаном суроволицый монах.

– Никто, прохожий, – огрызнулся тот.

Терять было уже нечего.

– Не похож на оборотня, хлипкий какой-то, – обернулся приезжий монах к отцу Мефодию.

Збыня молча протиснулся вперед и не щадя ткнул мечом прямо Волшану под ребра.

Он замычал, мотая головой. Зверь рвался наружу, а Волшан, на остатках воли, не пускал. Получилось. Он сморгнул пот и затравленно посмотрел на монаха с княжьей печатью – гляди, мол, как над простым человеком измываются. Тот недовольно покосился на Збыню.

В груди Волшана всплеснулась надежда. Если приезжие – по виду важные, сами как князья – не поверят Збыне с Мефодием, ведь могут и отпустить? Кто-то же сослужил ему отличную службу, зарезав дочку менялы, пока Волшан у плахи стоял? Желание освободиться и сдержать данное старому жрецу слово мутило ему разум.

– Оборотись! – негромко и четко повелел волох и стукнул посохом об пол.

Эти, простые на первый взгляд, действия на миг позволили зверю взять верх над человеком. Волшан дернулся, рухнул было на четвереньки, да связанные за спиной руки вынудили ткнуться лицом в пол. Он изменялся до тех пор, пока раздавшуюся шею не стиснула цепь. Тогда захрипел страшно, забился и замер. Снова – обнаженным, связанным, покрытым коркой засохшей крови – человеком. На спине, выше лопаток, чернел знак, не то выжженный, не то вытравленный, но точно – не родимый.

– Погодь! – Волох шагнул к пленнику, приглядываясь.

Монах тоже приблизился. Оба склонились над неподвижным оборотнем, а он еле дышал, изнывая от разочарования и злости. Неожиданно его затылка что-то коснулось, и стало тепло. С одинаковыми возгласами волох и монах отпрянули. Волшан с трудом поднялся на колени, посмотреть, что стряслось?

Печать на груди монаха светилась, затухая. Такого он еще не видел, хотя видывал разное, отчего все, кто в комнате стоял, в землю зарылись бы. Волох с монахом переглянулись, и последний снял печать с груди. Волшан неловко заерзал по полу, пытаясь отползти, когда монах печать к нему поднес, но та не сожгла, не убила – всего лишь вспыхнула ярче свечи да горячо кольнула в голое плечо.

– Не может такого быть! – выплюнул, как выругался, Збыня.

Незнакомый монах насупился, отец Мефодий к двери попятился, словно сбежать собрался, а волох задумчиво пожевал длинный, в одно целое с бородой, ус.

– Однако один все же нашелся, – отпустив этот ус, проворчал он. Не так чтобы обрадованно.

– Развязать – уже негодно, но цепь снять не дам! Это же душегуб! Нечисть! Тьфу! – плюнул в пол змиевский воевода, когда волох велел оборотня освободить и наверх привести. Отвернул лицо и руки на груди сложил.

Двое дружинников князя, из тех, что сопровождали посланников в дороге, вопросительно смотрели на старшего гридня, ожидая приказаний.

Тот кашлянул, насупился и пробурчал недовольно:

– Делай, что велено, воевода. Раз у тебя в городище никого лучше этакой погани в дружину к Черномору не нашлось.

– Не! Не пойду! – замотал головой оборотень, дослушав киевского монаха. – За что мне такая честь?

На язык просилось – «на что она мне?», но тут Волшан удержался. Изловить убийцу-волкодлака он мог, но вступать в дружину? Да где-то в Киеве? Его путь лежал совсем не туда и теперь казался еще важнее, чем до того, как узнал истинную причину света из княжьей печати. Он же чуял: ни монах, ни волох сами не уверены в ее странном выборе, а уж Волшан – подавно.

– Метка Семарглова тебя не защитит, оборотень. Отрубят голову, аккурат по самую цепь – не Збыня, так другие, и кол осиновый для верности в сердце вобьют. А амулет княжеский все прегрешения простит, – напомнил волох. – Никто тебя тронуть не посмеет, если к Лысой Горе пойдешь. Откуда нам знать, за что именно на тебя выбор пал? Таково было пророчество и княжья воля. Значит, нужен ты земле Русской.

Монах губой дернул, но промолчал. Смирился, значит.

Волшан переступил ногами, доска в полу чуть слышно скрипнула. Его уху слышима, а остальным – нескоро станет. Что-то копилось, незримо клубилось в воздухе, заставляя могучего гридня у двери втягивать голову в плечи и неосознанно поглаживать меч. Волшан остро чуял недоброе. Грань, что отделяла Явь от Нави и повсюду была рядом, дышала словно живая. Что важнее? Теперь ему казалось, что вести для Семарглова жреца крепко связаны с великокняжьим повелением. Может, и правда – неслучайно его печать признала?

– А пойду! – вырвалось само по себе.

Он и язык не успел прикусить, удивился только.

– Вот и ладно! – Волох даже повеселел. – Утром и отправишься. Дам тебе оберег особенный. Чтобы никто больше силой обернуться не заставил.

Волшан поклонился. Подумал, что такой оберег поценнее княжьего амулета будет.

На общинный двор за его вещами послали дружинника да двоих обещали дать в провожатые, аж за городищев вал. Воевода побоялся, что мужики местные могут и скорым судом дело кончить, несмотря на медальон да оберег.

Как раз их-то и прилаживал Волшан, когда дверь стукнула, и, наклоняясь под низкой притолокой, в тесную комнатку на втором этаже воеводиного дома вошел волох. «Удачливый я на них, – усмехнулся про себя Волшан, затягивая петлю на узкой кожаной тесемке, – как мед для пчел». Он уже проверил – ни оберег, ни княжий знак никуда при обороте не терялись, только тонули в густой шерсти «воротника» на шее. И теперь перевязывал тесемки подлиннее, чтобы не душили, когда снова обернется.

Волох ждал, не торопил. В одной руке посох, с которым он, кажется, не разлучался, в другой – котомка. Волшан не сомневался, что ее уже вывернули да обшарили, но ничего интереснее стираной рубахи, кожаной увязки с медяками да печенежского гнутого кинжала в простых ножнах, в ней не было. Вся соль была в самой котомке – он шил ее сам, под себя. Просунь волчью голову в петлю да лапы – в две другие, потяни зубами спереди особенный шнурок, и котомка крепко держится под грудью волка, от самого быстрого бега не сваливается и не мешает. А в ней – одежда и весь небогатый Волшанов скарб. Не голым же к людям выходить, обернувшись?

Жрец все молчал, пришлось самому разговор зачинать. Волшан спрятал оберег и княжий знак за воротом, и они провалились до самого пупа, тепло пристроившись под новой рубахой. Спросил:

– Пора мне, что ли?

– Пожалуй, – согласился волох. – Если не поспешишь, можешь не успеть к сроку. А туда ли ты пойдешь, Волшан?

– Туда-туда, – проворчал оборотень.

– Помни, земля Русская защиты просит. Не князь. Не боги. Люди простые, – продолжил волох, хмурясь незло, скорее задумчиво.

Волшан скривился:

– Те ли, что давеча радовались моей голове на плахе?

– И те – тоже. Страшный ты для них. Так и я – страшный. И даже наш Феофил, с богом своим. И князь киевский, которого они в глаза не видали. Им бы жить, лодьи рубить, мед варить да детей поднимать, а тут – такое. Ступай на Лысую Гору к Черномору, помоги чем сможешь. Вижу, не зверь ты. Человек.

Он держался вдоль дороги, пока частокол огороди на валу Змиевского городища совсем не исчез из вида. Солнце вскарабкалось в зенит, когда Волшан вздохнул свободно и прибавил шаг – впереди вставала плотная стена леса. Под ногами сыро зачавкало – лес спускался в низину, и здесь даже днем стоял сумрак. Раздевшись и основательно увернув вещи, он увязал все в котомку. Только волохов оберег да княжий амулет остались на шее. Присел как по нужде, а встал уже зверем.

«Может, и не зверь, – запоздало ответил он волоху мысленно, смакуя бессчетные запахи леса, – но и не человек».

Волшан не знал, что, держась позади на добрую версту, по свежему следу за ним крадется преследователь.

* * *

Она появилась, сбив Волшану самый конец охоты. Сначала грудь ожгло холодом, не помешала даже густая шерсть, а потом за спиной зашуршали кусты. Молодой олень – его добыча – в два прыжка растворился в сумерках наступающей ночи. Резко осев на лапах, так, что зад проехался по сырой от вечерней росы траве, Волшан обиженно рыкнул. Увлеченный добычей, ослабленный от голода в волчьем облике, он ничего не почуял.

Ветки раздвинулись, и сквозь темную зелень продралась девка, укутанная в большой черный плат. Сердито отцепила гибкую ветку от мокрого подола и встала, глядя прямо на оборотня без всякого страха. Почувствовав, как пружинится для прыжка тело, он зло плюхнулся на пустое брюхо и заставил себя обернуться – не то не миновать девке беды.

– Дура! – едва обернувшись, заорал Волшан.

«Дура» стояла молча. Только смотрела во все глаза. Светлые, что весенний лед на дне лесного озерца. Знакомые…

Торопливо вытряхнув одежу из котомки, Волшан натянул ее на разгоряченное оборотом тело. Буркнул, отходя:

– Чего уставилась? Беги отсюда.

– Странный ты.

Голос был низким и глубоким для такой пичуги. Странный? Волшан поперхнулся. Он – странный? Другая бы блажила на весь лес или без чувств лежала, а эта стоит, разглядывает.

– Не признал меня? Виделись же давеча. На площади.

Знакомые глаза! Та, что его пожалела!

– И что тебе? Как ты здесь оказалась?

– За тобой шла, – спокойно, как о чем-то обыденном, ответила девка. – Как отвлекла воеводу, чтобы голову тебе не отсек, так и решила – нельзя мне больше в Змиеве…

– Как это, – не понял Волшан, – отвлекла?

– Так это я Богомилку порвала. Злая она была. И жадная. И купцов – тоже я. Знала бы, что на тебя тень наведу – не пошла бы туда той ночью. Ты уж прости.

Волшан хмыкнул. Амулет холодом жалил, по загривку словно муравьи бегали, но он только моргнул лишний раз, остолбенев от такой наглости.

– Обернись-ка! – глухо приказал он девке, но та только головой покачала – не могу, мол.

– Плат сними!

Она послушалась. Под черной тканью пряталась светлая как лен коса. Лет девке было от силы пятнадцать. Значит, оборачиваться начала не так давно, и дотемна, проси не проси, не сможет. Юный оборотень при свете человеком ходит… пока совсем человеческое в нем не кончится. Ждать до ночи, впрочем, оставалось недолго.

– От меня-то чего надо?

Девка вперила в него глаза-льдинки и прошептала:

– С собой возьми! Пропаду одна. Что велишь, все исполню – только не гони!

Ее лицо исказило отчаяние. Последнее, гибельное. Волшан опустился на замшелый валун. Не нужны ему были попутчики, ох, не нужны! Но и прогнать ее прямо сейчас он не смог. Вспомнил себя – беспамятного, едва оправившегося от ран, впервые обратившегося. Ему повезло, что жрец, не жалея ни огня, ни Волшановой спины, уже оставил на ней знак Семаргла. А если б нет? Был бы как эта дуреха неприкаянная. Еще не зверь, уже не человек… «Исполню всё!» – вспомнил он и покачал головой. Будто ему нужна подмога.

– Ладно. Ночь рядом побудешь, а там посмотрим.

Стоило это сказать, а может, на вдох раньше, как пропал холод амулета. На волчьей шкуре он был терпимей, а голую грудь жег, не хуже огня. «Вот оно как, – усмехнулся Волшан. – Вроде и нечистью быть перестала под моим крылом?»

А девка подхватилась, чуть не на шею бросилась. Волшан едва увернулся.

– Куда, дура? Лучше подумай – помнишь ли, что по ночам творишь?

Она опустила голову.

– Ясно. А жалеешь кого?

– Утром жалею. Иногда. И себя жалко, очень.

«Обернувшись, она собой не владеет», – понял Волшан и припугнул:

– Тогда нынче еще больше себя жалеть станешь.

Девка вдруг улыбнулась. Ну, дура – она дура и есть.

– Зовут как?

– Неждана.

В самую маковку. Не Ждана. И – нежданная. Эх, невезучий Волшан до баб! Он насупился, отгоняя непрошеные воспоминания. Вздыхать о прошлом было не ко времени. Быстро темнело.

Неждана отвернулась без единого слова и сноровисто скинула с себя тяжелый сарафан да длинную белую рубаху. Молоком засветилось в темноте голое тело. Волшан отвел взгляд и последовал ее примеру. Громко застонав, она повернулась к нему лицом – в глазах огонь, и ничего человеческого. Выгнулась дугой да упала на траву как подрубленная. Волшан ждать не стал – обернулся и прыгнул…

Волкодлак из нее вышел некрупный, со светлой мягкой шкурой. Так себе зверь – волчонок, а не волчица. Волшан навис над ней, придавил к земле, трепанув за шкирку. Не жалея, прокусил до крови. Она взвизгнула и зарычала. Он держал. Мелкий оборотень яростно огрызался, щерил пасть, щелкал зубами. Волшан держал крепко, все сильнее пригибая к земле. Пока она не распласталась покорно, поджав хвост, и не тявкнула жалобно, собачонкой.

Той ночью они подняли с лежки годовалого лося, задрали и наелись до отвала.

Утро застало их в пути. Впереди была Мжа – неглубокая, но довольно широкая по весне, пока не спадут воды. Плавать Волшан не умел, а обернувшись зверем – не хотел рисковать соваться в воду среди бела дня.

– Будем искать переправу, – сказал он Неждане.

– А зачем нам за реку? – удивилась она.

– Затем, что я в Киев иду. Про дружину Черномора слыхала?

– Так гридень княжий горло чуть не порвал, змиевских перекрикивая, когда тебя от плахи увели! Слыхала, но нам-то зачем?

– «Нам», – скривившись, передразнил Волшан. – «Нам» – ни к чему, а меня амулет княжий признал. Думаешь, воевода отпустил бы, если б не это?

Неждана замедлила шаги, а потом и вовсе остановилась.

– Нешто ты решил, что тебя, оборотня, нечисть, в дружину возьмут?

– Это ты – нечисть, а я – Волшан, приемыш Славко, жреца Семарглова. Хочу – оборачиваюсь, хочу – человеком хожу. И иду я в Киев, а ты – раз не нравится – можешь хоть сейчас отстать.

Слушать девкину болтовню было глупо, но Волшана неожиданно зацепили ее сомнения. Свернуть в сторону капища старого жреца было еще не поздно – два дня пути, и он сможет выполнить просьбу приемного отца… Волшан остановился, и Неждана с размаху ткнулась ему в спину.

– Что? – испуганно пискнула она, выглядывая.

– Зайдем кое-куда. В лесу ждать будешь, и не думай высунуться.

Она дернула плечом, но кивнула. В светлых волосах топорщились сухие веточки, подол сарафана обтрепался, но смотрела девка решительно, и отступаться не собиралась.

«Вот напасть», – в сердцах подумал Волшан и сплюнул под ноги.

Найти старое капище было несложно. Если знать, где искать. Земляная изба жреца, вросшая во мхи по самую крышу, пряталась за густым ельником. Из печной трубы вился пахучий дымок.

– Здесь будь, – велел Неждане Волшан, потянув носом воздух.

Память всколыхнулась воспоминаниями. Дед Славко, собирающий лесные травы, бормочущий заклинания над огнем, сурово отчитывающий Волшана за дерзость, ласково треплющий по волосам за смекалку… Ждана, смеющаяся в этом самом ельнике над неуклюжими шутками Волшана… Перепачканные в ее крови руки и зелень родного леса, наливающаяся багрянцем самого страшного рассвета в его жизни…

Старый жрец отворил дверь и встал на пороге, тяжело опираясь на посох. Волшан ушел отсюда в конце зимы, но за этот недолгий срок дед Славко сильно сдал. Усохло, изморщинилось лицо, поредела белая борода, дрожали на древке посоха темные, выдубленные временем руки. Только глаза сияли молодо из-под лохматых белых бровей.

– Пришел, приемыш, – кивнул старик.

– Пришел, – развел руками Волшан.

– Кто там прячется? Кого привел? – Жрец прищурился в сторону леса.

– Так, – стушевался Волшан, – никто. Девка попутная. Мне поговорить нужно, дед Славко. Неладно всё.

– Вижу. В дом-то зайди, не чужой он тебе.

Умел старик словом душу согреть. Но и вынуть умел тоже. Волшан склонил голову под низкой притолокой и шагнул в знакомый полумрак избы.

Жадно заглотив половину хлебной краюхи да запив горячим травяным настоем, Волшан доложился:

– Прав ты был, дед Славко. В дикой степи совсем неладно стало. У печенегов шаманы сутками камлают, а нечисти всякой только прирастает. Я такого отродясь не видал, чтобы огневушки по стойбищам плясали не скрываясь. Всё палят, без разбору. Нечисти всякой полно, скот портят, запасы портят. Нежить печенегов пугает до смерти, не понимают они ее. Между собой перелаяться готовы – фем на фем[6] думают, виноватого ищут. Мне, хоть с нечистью всю жизнь рядом, по грани хожу, тоже не по себе там было. Только и в наших землях бедово стало…

Старик слушал молча. Глядел куда-то далеко, сквозь Волшана, сквозь замшелые бревна избы. Волшан замолчал, не зная, сказать ли про княжий амулет или при себе оставить?

– Всё говори, сынок. Пора пришла Боянову пророчеству сбыться, – скрипуче приказал жрец и ожег Волшана требовательным взглядом.

– Так ты знаешь? – изумился оборотень.

– Забыл, кто я есть? – Поднялся с лавки жрец. – Знаю что-то, да не всё. Всё знать людям не положено. Что-то чувствую – вот как то, что ты о важном умолчал.

– Да я не…

Волшан почувствовал, как краска стыда заливает лицо и шею, будто вернулся в детство и винится перед стариком за глупые шалости.

– Вот. – Он выпростал амулет и оберег из-за ворота. – Мстислав-князь дружину собирает с нечистью биться. Меня его амулет признал в Змиеве, да тем от смерти спас.

Старик прищурился, наклонился, но рук к печати не протянул. Кивнул только.

– Вот и нашла тебя судьба, воин, – сказал уважительно и моргнул.

Волшан удивленно отметил, что глаза жреца увлажнились.

– Не знаю, судьба ли? – вздохнул оборотень. – Я же – кто?

– Ты – тот, кто ты есть. Сказал уже, да повторю – всего знать человеку не надобно, сердце подскажет, чего голова не разумеет. Иди в Киев и помни: Семаргл с тобой будет, поможет.

Волшан ни за что не высказал бы старику своих сомнений насчет его древнего бога. Не дрогнул лицом, кивнув, но и ослушаться не смог. Или – не захотел.

В дорогу дед Славко нагрузил Волшанову торбу хлебом, сыром и сушеным оленьим мясом. У самых елей оборотень оглянулся, хоть и знал, что примета эта негодная. Жрец опирался на свой посох и ветер сбивал на сторону его белую бороду. Древний, как идолы его капища, и такой же неизбывный, он глядел своему приемышу вслед. Подумалось, что больше они в этой жизни не свидятся, и Волшана захлестнуло горечью.

Переправу через Мжу нашли быстро. Зима была снежной, и вода даже теперь, в начале лета, стояла высоко. Глубокие реки вселяли в оборотня неуверенность. У подошвы высокого берега толпился люд. Волшан помедлил на сырой от ночного ливня дороге и, оскальзываясь на подкисшем суглинке, спустился к сходням, поддерживая Неждану под руку.

Перевозник, видимо старший артели, громко переругивался с изможденным, сухим и скособоченным мужичком, заросшим седыми патлами и нечесаной клочковатой бородой. Тот непременно желал, чтобы небольшой плоскодонный паузок с низким бортом, больше похожий на плот, чем на челн, перевез на ту сторону сразу оба его воза, доверху нагруженных какими-то кулями и коробами, да еще вместе с тягловыми и работниками. Он то и дело срывался на бабий визг, задиристым петухом наскакивая на паромщика – широкоплечего бугая, чьи ручищи были шире, чем тощие ноги обозника. Этими ручищами паромщик беззлобно отмахивался от забияки, пытаясь втемяшить в горячую голову, что не потянет паузок: али потонет, али гребцы не сдюжат. Те ухмылялись, сидя вдоль борта, но кивали согласно. Пешие, сбившись поближе к сходням со своими корзинами и котомками, глухо роптали, тревожась, что для них не останется места. Понятное дело, что платить сверх положенного хозяин маленького обоза не желал. Время шло, река хмурилась рябью и мелкой волной, а уступать никто не собирался.

Челнов-долбленок, маленьких и юрких, у сходней не было ни одного.

Волшан хмыкнул, велел Неждане в стороне дожидаться и подобрался поближе к гребцам. Светить княжьим медальоном не стал. Перебраться на другой берег можно было более привычным способом.

– А что, люди добрые, сухое весло найдется ли? – негромко поинтересовался у того, что сидел ближе всех к берегу.

Его смерили недоверчивым взглядом. И поделом – с виду он казался хлипким, новая рубаха в торбе лежала, а старая давно уже была неказистой да латаной. Так себе гребец.

– Весло-то найдем, только не дюжий ты, проку не будет, – ответил гребец и сплюнул в воду.

В отличие от Волшана, был он по пояс гол, плечист, руки бугрились силой да блестели как намасленные.

– А ты не смотри, ты испытай, коли не веришь, – сощурился Волшан, зная, что забороть такого будет непросто, но он и посильнее противников видывал.

Гребец обидно расхохотался. Это привлекло внимание остальных, и несколько голов повернулись к Волшану.

– Вам, видать, очень на другую сторону нужно, – со смешком угадал долговязый парень, с длинными мышцами на руках, похожими на крученые веревки. – Только Тихон тебя пополам разорвет – и обратно свяжет.

Он поднялся на ноги, да без напряга подхватил один из мешков, уложенных на дне паузка. Раскачав его, разжал руки, и мешок полетел на берег, к Волшану. Хакнув, оборотень подхватил мешок с лету и чуть не повалился вместе с ним, диво, что на ногах устоял – тот оказался тяжелым и тугим, будто песком набили.

– Ха!

Недоверие в глазах Тихона сменилось интересом. Волшан подумал было, что побороться-таки придется, но к парому вернулся старший перевозной артели, завершив свой спор с обозником. Сходни запели под его весом – вот уж кто был здоров, что твой бык!

С высокого берега спускалась пустая телега – оглобли задрались, она съехала тощей лошади чуть не под хвост, и у бедняги ноги проскальзывали в чвачном месиве.

– Р-разгружай! – скомандовал гребцам перевозник.

Тихон спрыгнул прямо в мелководье, минуя сходни, и подмигнул Волшану:

– Давай, подмогни. Будет тебе весло. Тяжело пойдем.

Те самые мешки, один из которых чуть не завалил Волшана, были перетасканы в телегу одним мигом, и весь обоз, вместе с медлительными упряжными быками и двумя молчаливыми работниками, погрузился на паром.

Пока старший обещал оставшимся на берегу, что до вечера всех перевезет, Волшан занял место между Тихоном и давешним пареньком. Неждана пристроилась за телегами.

– Греб когда? – спросил здоровяк.

– Приходилось.

– Делай, как мы. Команды разбираешь?

– Не боись, сдюжу.

Невысокая, но тугая волна размеренно била в правый борт, покачивая паузок. Ближе к середине реки Волшан уже взмок и завидовал раздетым по пояс гребцам, дружно ведущим свой плот к противоположному – пологому и пока еще не близкому – берегу реки. Впереди поблескивала крупной рябью стремнина, и Тихон предупредил, что там – самый труд. Паузок будет сносить, и закрутить тоже может. Но пока монотонный труд умиротворял, быки, отделенные от Волшана и Нежданы тушами телег, больше не беспокоились, паромщик затянул долгую и разливную песню, где повторялись одни и те же слова.

Амулет под рубахой и зверь внутри ожили одновременно. Волшан встрепенулся, и тут же в один из верхних кулей на телеге воткнулась стрела. Еще дрожало оперение на древке, а тертые жизнью гребцы уже согнулись в три погибели, но весел из рук не выпустили.

– Подымись! – рявкнул старший. – Наших это стрела, упреждают! Неладно там!

То, что на другом берегу «неладно», теперь могли видеть все. Там началась суета: у самой воды метались люди, с мелководья отчалила лодка, но дальше не пошла – качнулась набок, и ее медленно поволокло течением прочь от перевоза, к камышовым зарослям ниже по течению. Над водой разнеслось приглушенное эхо криков. Испуганно и тонко заржала лошадь.

– Что? Что там? – визгливо забеспокоился невидимый из-за возов мужик-обозник.

– Нешто. Повертаем, – сурово осадил его старший.

– Какое? Меня там дожидают…

«Да что мы, хуже баб?», «Кто им отпор-то даст?», «Хватит уже от разбоя отворачивать!» – заворчали гребцы, и весла застучали плашмя по воде. Неуправляемый паузок медленно потащило в сторону, разворачивая боком.

– Ай, сучьи дети! – махнул рукой старший, обругав заартачившихся гребцов. – Навались тогда! Оружие, какое есть, готовь!

Дальше Волшан уже не слушал, налегая на тяжелое весло так, что жилы заскрипели. Развернуть груженый плот почти на середине неспокойной реки – это не только умение рулевого да гребцов – на это требовалось немало грубой силы.

– Бродники озоруют, – сквозь зубы пояснил Тихон, когда паузок подходил к берегу чуть ниже сходней. – Не впервой им. За перевозом торжище по шестым дням, вот и повадились. Когда князь воев своих давал охранять, тогда тихо было, а нынче – сам видишь.

– А что, князь ваш раздумал нынче?

– Старый-то князь помер, а новый дружине не люб. Неладно у нас, – нахмурился гребец. – Готовься, до сходней не пойдем, в воду прыгать будем. Оружие есть?

Амулет под рубахой жег Волшану грудь, и не понять было – огнем или льдом. Он молча достал свой печенежский кинжал. Кривое лезвие тускло блеснуло на солнце.

– Годится, – одобрительно кивнул Тихон и белозубо оскалился в улыбке.

У воды никого живого не осталось, а вот из-за высокого кустарника, куда убегала разбитая телегами дорога, доносился шум и чьи-то вопли. Гребцы, вооруженные ножами, дубинами и даже одним копьем устрашающего вида, выскочили из воды на берег и, переглянувшись, бросились по дороге. Следом спешил один из работников старика-обозника с длинной рогатиной. Волшан приметил тропку с примятой травой, уводящую в самые кусты, и, решив, что может обойти разбойников сбоку, рванул по ней. Позади зашуршало. Он оглянулся на бегу и тихо ругнулся – задрав промокший по пояс сарафан, его догоняла девка-оборотень. Жалеть о чем-либо было поздно, и Волшан молча приложил к губам палец, указав на светлеющий просвет в зелени.

Шум стал громче. Можно было разобрать отчаянную брань, чей-то отвратительно-визгливый смех и – громче всего – стоны раненых и судорожное ржание лошадей.

– Ох, ты ж! – выдохнул Волшан, высунувшись из-за куста.

На утоптанной площадке полукругом стояли несколько возов, у сколоченной из березы коновязи метались на веревках три крепких конька, сшибаясь задами, роняя пену с губ и закатывая глаза, а по площадке прыгали посиневшие мертвяки в истлевшей одеже, наскакивая на гребцов и залитых кровью мужиков-торговцев. У одного из нежитей в груди торчало три стрелы, у другого болталась наполовину отрубленная кисть руки, но это не мешало им снова и снова кидаться на людей. Самый высокий размахивал ржавым мечом как дубиной.

Волшан прикрыл глаза и шумно выдохнул, скидывая лямки баула с плеч и сапоги с ног. На остальное не было времени.

– Посторожи! – крикнул Неждане и рухнул на колени, оборачиваясь.

Не было у восьмерых мужиков шансов перед шестью мертвяками. Да еще кто-то седьмой хохотал, сидя на телеге и в битве не участвуя.

«Досмеешься сейчас!» – обозлился Волшан, превозмогая ломоту в костях. Его зверь рвал глотку радостным воем. «Это – да. Подраться ты любишь», – успел подумать. Человечьим мыслям в волчьей голове всегда было тесно.

Мир замедлился. Мертвяки неуклюже двигались по торжищу, гребцы – только они еще и стояли на ногах, да и то не все – вяло отмахивались своими ножами да палками. Трудно убить того, кто уже мертв. У Волшана время быстро бежало, а остальные только начали переваривать случившееся, оборачиваясь, когда он выскочил из кустов. На ходу разорвал ближайшего к нему мертвяка пополам и запрыгнул на телегу. Под его весом она качнулась и накренилась вбок. На землю соскочила тень, белая и быстрая как молния. Волчьи уши резанул высокий визг, аж шерсть вздыбилась. Она – а это была девка – белая-белая, со страшными провалами черных глаз и ртом, больше напоминавшим клыкастую пасть, – метнулась прямо к морде Волшана, целясь в глаза длинными когтями и щелкая длинными зубами.

За спиной что-то происходило: громкий рев, вой, но оборачиваться было некогда. Упыриха оказалась скользкой, как рыба, и верткой, как ящерица. Она плясала вокруг оборотня, полосуя шкуру когтями, нет-нет, да кусала до мяса, пытаясь присосаться. И тут его спину прошило железо. Один из гребцов напал на него сзади. А чего еще было ожидать? Волшан взъярился, развернулся, чтобы отмахнуться, но нападавший куда-то пропал. Тогда оборотень навалился на нежить грудью, рискуя остаться без глаз. Голову ей оставил на месте, а вот руки оторвал по самые плечи. А потом и ноги перекусил, чтобы не уползла далеко. С ней стоило поговорить. Позже.

На торжище творилось ужасное. Светло-серая волчья шкура мелькнула за телегой, добивая кого-то из живых. Двое мертвяков отупело топтались среди тел в центре площадки, свесив полусгнившие руки.

«Дура!» – мысленно завопил Волшан и метнулся к волчице, но не успел. Живых на поляне не осталось. Яростно набросившись на мертвяков, он вмиг разделался с обоими, раскидав головы по сторонам, и прыгнул на свою попутчицу, прокусив ей холку до костей.

Она мгновенно легла. Подвывая и дрожа, покорно подставила шею…

– Дура! Что наделала! – захрипел он, обернувшись и кидаясь на голую девку с кулаками. – Я велел ждать! Ты же днем не оборачиваешься!

Она рыдала и тряслась, красная от крови – чужой и своей, выступавшей из рваной раны над плечами.

– Их мн-ного, ты – од-дин. Я – защитить! Не знаю, как обернулась. Как тогда, в Змиеве-е-е…

Его скрутило от злости и вида растерзанных тел. Нежить неплохо порезвилась – кроме гребцов с перевоза, тут были простые селяне: мужчины и несколько женщин… Все они теперь оказались мертвы. Волшан, пылая яростью, обернулся к тому, что осталось от упырихи. Обрубок белого тела извивался на земле, пачкаясь в грязи, но далеко уползти ей не удалось.

– Что вам надо? – прорычал Волшан. – Откуда взялись?

Краем глаза он уловил зыбкое марево возле ее головы. Навь колыхалась совсем рядом, собираясь забрать свое к себе.

– Зачем? Почему? – схватился за холодную шею нежити Волшан.

Его запястья обвили бледные пряди длинных волос. Упыриха скривилась и захохотала. Волшан наклонился над ней, и амулет, провиснув на тесьме, упал в ложбинку между двумя небольшими грудями. Упыриха завизжала, потом захрипела. И хрипела, пока княжья печать не прожгла ее насквозь, утонув в неживой белизне плоти.

Наскоро поснимав с мертвых уцелевшую одежу, они, превозмогая зуд затягивавшихся ран, бежали от реки глубже в лес. Волшан молча сопел, остывая от гнева, и на Неждану не оглядывался. Больше всего на свете он хотел, чтобы девка отстала и затерялась, но надеяться на такое счастье было бы слишком наивно.

– Цепь тебе справлю. С запором! – заявил ей поутру, когда и Меж-река, и побоище у переправы остались далеко позади.

– Что, как собаке? – вскинулась Неждана, почесывая спину между плеч, где розовел новой кожей грубый шрам.

– Не нравится? Иди прочь тогда. Не желаю видеть, как ты людей рвешь почем зря, – отрезал Волшан.

– Я не хотела…

Она потянула Волшана за рукав.

– Прости?

– Цепь не даст обернуться, пока я ее не сниму. Или будет так, или уходи. Лес большой.

* * *

Когда с одного из высоких холмов над спокойной рекой Ворсклой Волшан увидел небольшой вал и огородь Лтавы, пошла уже вторая седмица июня.

Ночь они провели в лесу, а утром вошли в городище. Кузни Волшан нашел без труда, по характерному запаху дымов и горячего железа. У самой городской стены их лепилось штук пять, но только одна заинтересовала оборотня. Звук молота оттуда доносился чистый, как музыка, да и был – музыкой. Мелодией мастерства.

У коновязи топтался рыжий конь. Не простой – очень хороший, в дорогой сбруе. Не суетился, только спокойно поглядывал из-под длинной челки да переступал ногами. На передней правой не хватало подковы. Велев Неждане близко не подходить, Волшан и сам зашел от ветра, чтобы животину зря не тревожить.

В кузнице невысокий и плечистый мужик отстукивал раскаленную подкову. У огня возился мальчишка-ученик в черной от копоти рубахе.

– Доброго дня! – поздоровался Волшан в паузе между ударами молота.

Кузнец кивнул не прекращая работы. Подкова быстро остывала, темнея. Ударив в последний раз, кузнец недовольно буркнул что-то в рыжеватую бороду и, подцепив подкову клещами, отправил ее в пылающий горн.

Волшан использовал возможность рассказать о своей нужде.

– Отчего же не сковать? – ухмыльнулся кузнец, временами поглядывая на подкову. – А ты цену такой работе да доброму железу знаешь, прохожий человек?

Теперь усмехнулся оборотень. Вот где пригодятся ему княжьи подорожные…

– Небесного железа у тебя не прошу, но за хорошее и заплачу хорошо, – пообещал Волшан.

– Я думал, конь мой уже подкован, а ты лясы точишь?

Кто-то громкий и громадный встал против света в распахнутых воротах кузни. Волшан не шевельнулся, да и кузнец не оробел, спросил, словно и не слышал вошедшего:

– Каков запор на цепи сделать?

– Оглох, Лиходей? – рыкнул детина и ввалился внутрь, цепляя кузнецову утварь длинными ножнами меча.

Тот бросил взгляд на краснеющую в огне подкову и задрал бороду, глядя на гостя.

– Договорю с хорошим человеком и тебя послушаю. Быстрее, чем подкую, не подкуется. Погуляй пока, десятничек.

Уважением к вою в речи кузнеца и не пахло. Он и сам был, судя по всему, человеком в Лтаве уважаемым.

– Что за птиц? – перенес внимание на Волшана дружинник. – Слышь, братик, поди сюда!

В кузнице стало тесновато. Мальчишка выскочил вон, когда второй такой же детина возник у ворот.

– Кто таков, спрашиваю! – надвинулся на Волшана первый из братьев.

Кузнец вздохнул, сказал негромко:

– Иди, по добру. К утру сделаю.

И покачал головой.

Волшан молча обошел одного брата, но другой схватил его за плечо. Напрасно. Оборотень дернулся, освобождаясь, и проскочил мимо, наружу.

– Ты постой уже! – догнали его окрик и сильнейший подзатыльник, от которого лязгнули зубы и зазвенело в ушах.

Братья напрашивались на драку, а Волшаново терпение таяло как весенний лед.

– Тебе и десятник не указ, бродник? – зарычал один из братьев.

Собрав последние капли воли, Волшан обернулся:

– Не твоей я дружины, десятник, чтобы в строй вставать по твоему слову. Ухожу уже. Прощай.

– Ну да-а? – растянул полные губы в улыбке второй братец. – Уходит он!

Его здоровенные кулаки сжимались и разжимались в предвкушении драки. Помня, что неподалеку осталась Неждана и что она может натворить, самим богам неведомо, оборотень пытался уйти миром, да не вышло. Старший из братьев уже заходил со спины. Волшан потянул из-за пояса кинжал. Авось не станут молодые вои всерьез с ним связываться…

Не сложилось. Против двоих он бы еще устоял, не вынь они мечи. Затыкая пасть внутреннему волку, молясь всем богам сразу, чтобы Неждана не кинулась его выручать белым днем посреди городища, Волшан уступил двум праздным болванам, едва услышал, что потащат его на суд наместника. Видимо, пришло время и княжий амулет использовать, не только подорожные.

Наместником Великого князя в Лтаве был посажен Боголюб, служивший в Мстиславовой дружине еще в те времена, когда тот Тмутараканским князем был. С годами его сильное, покрытое шрамами тело расплылось, но длань не утратила былой крепости. Человеком он был суровым, Мстиславу преданным. С домочадцами и горожанами не цацкался. Иерей Иоанн, щурясь от полуденного солнца, ждал, пока наместник закончит трапезу.

– Ты бы поел со мной, божий человек, – отерев жирные губы, пригласил Боголюб, – а то кусок в горло не идет, как гляну на твою худобу.

– Сыт я, благодарствую, – степенно ответил Иоанн.

Он пришел говорить о делах и надеялся, что благодушный настрой отобедавшего наместника будет тому в помощь.

Иерей Иоанн, прибывший в Лтаву на замену почившего предшественника, веровал истово. В сан его возводил сам митрополит киевский, он же и в Лтаву направил, дозволив собрать в растущем городище полный причт. Новое место служения Иоанну понравилось, вот только тревожили местные порядки. Лтавичи в храм ходили недружно, десятину несли из-под палки. Дьяк Никола жаловался, что в капища народ гурьбой валит, а на воскресную службу – ручейком. «Эх, – сокрушался преданный христианской вере Иоанн, – что тут поделаешь, если и в самом Киеве идолов по сей день почитают». Он считал такое великим святотатством, но держал эти мысли при себе. До поры.

Неожиданно с широкого двора перед крыльцом послышался шум. По ступенькам затопали, и в трапезную, стягивая шапки с голов, ввалились двое – широкоплечие, высоченные, кудрявые – наместниковы сыновья-погодки. В Лтаве их мало кто не знал. Оба служили в дружине, характерами были задиристы и до девок охочи.

– Отец, – запальчиво начал старший, – мы чужака привели! Дерзкий дюже, чуть меня не порезал, не посмотрел, что я десятник! И нож у него печенежский! А ну лазутчик какой?

– Ага, – поддакнул младший. – И рожа…

Наместник вздохнул:

– Что – рожа?

– Ненашенская…

– Где он?

– На дворе.

Иоанн с досадой смотрел, как Боголюб восстает из-за стола, задевая его тугим животом, как тяжело топает за сыновьями к выходу, словно его, божьего посланца, тут и вовсе нет. Ничего не оставалось, как отправиться следом.

Перед теремом, на коленях и лицом в пыль, согнулся человек. С высокого крыльца была видна его грязная шея, поредевшие на темени волосы, слипшиеся от пота, да руки за спиной, скрученные веревкой.

– Поднимите! – рявкнул наместник.

Дружинники споро вздернули чужака на ноги.

– Кто таков? Что в моем городе ищешь?

Волшан собрал все терпение, которое еще оставалось, и спокойно ответил, чуть шепелявя из-за разбитой губы:

– Великого князя Мстислава избранник. На то амулет имеется. Развяжите руки – покажу.

Братцы переглянулись недоверчиво. Наместник насупился, непонятно, на кого больше серчая – на сыновей или на лгуна-оборванца, каким выглядел Волшан.

– Где?

Волшан опустил голову, указывая на рубаху, залитую кровью.

– Достань, – велел наместник старшему сыну, десятнику.

Тот потянул лапищей за тесьму и вытащил княжью печать. Чуть в ладонь ее не сгреб, да отцовский окрик вовремя его остановил. Амулет свесился поверх рубахи.

– Развяжите его и в избу ведите, – устало обронил наместник и окинул сыновей тяжелым взглядом, как дубиной огрел.

– Ты прости моих ребят. Молодые они, горячие. Может, оттого их княжья печать и не признала, – оправдывался наместник позже, когда Волшану с Нежданой дали поесть да помыться и в доме место под ночевку определили как желанным гостям.

«Дурни твои ребята», – про себя подумал Волшан, но вслух ничего не сказал. Кивнул только. Повезло, что наместник знал Мстислава лично, и слово киевского князя в Лтаве дорого стоило.

Иоанн в тереме наместника долго не задержался. Не по сердцу ему был Боголюба гость. И девка его, с глазами дикой кошки – тоже. Но больше всего не нравилась ему Мстиславова затея с пророчеством. Так и упреждал архиепископ из далекой Византии, когда приезжал к митрополиту киевскому, что сие есть грех большой и отступ от веры истинной. На дворе ему попались сыновья Боголюба – печальные и непривычно тихие. Гнев наместника был тяжел.

– А что, дети, – мягко обратился к ним Иоанн, поведя глазами – не следит ли кто? – пожурил вас отец?

– Не то слово, – вздохнул младший. – А мы дурного не хотели!

– Конечно нет! Он и мне не по нраву, гость этот. Может, амулет-то и не его вовсе?

Иоанн рисковал, роняя подобные сомнения в горячие головы сыновей Боголюба. И рисковал сильно, но что-то подсказывало, что поступает он верно и Господь сейчас, как и всегда, на его стороне. Наместник мог ошибаться, а иерей не имел на то права.

– А вдруг и правда? – встрепенулся старший. – Что нам делать, отец Иоанн?

– Я бы подслушал, о чем эти двое говорить будут, а потом уже решал, – уклончиво отозвался иерей, надеясь, что братья, как обычно, не утерпят да затеют драку. А там, глядишь, и покажет избранник княжий свое нутро.

В том, что с ним что-то неладно, Иоанн не сомневался ни минуты. И Боголюбу сказать пытался, да тот слушать не стал.

– Не, – помотал головой младший. – Отец велел на глаза не попадаться. Нам в дом хода нет, пока не остынет. Может, вы послушаете? Мы покажем, как тихо в дом пройти и уйти тихо.

Когда стемнело, Неждана застыла у окна.

– Не смей сегодня зверем обернуться, – проворчал Волшан, зевая.

– Того-то я и боюсь, – жарко зашептала она. – Как сделаться такой, как ты? Как управлять этой силой? Самой решать, когда обернуться зверем, когда человеком ходить. Самой выбирать, кого убить, кого в живых оставить?

– Эк тебя! – покачал головой Волшан. – В огне заживо погореть для начала. Пустое это. Скует цепь кузнец, она тебя и удержит, ночь перетерпи.

Он вмял кулаком подголовный валик и тут же вскочил как подброшенный – амулет на теле затрепетал будто живой. Звериная часть натуры Волшана шевельнулась, просыпаясь, заставила настороженно прислушаться. За дверью покоев кто-то стоял, стараясь дышать тише и оттого сдавленно перхая.

Одним скользящим движением Волшан метнулся к двери, и не успела Неждана оглянуться, как он уже втаскивал в слабо освещенную комнату тщедушного человечка, крепко зажимая тому рот.

– Дверь! – прошипел Волшан девке – и поволок свою жертву поближе к свету чадящей лампы.

– Вот те на! – ошарашенно пробормотал он, разглядев извивающегося и мычащего в ладонь ночного гостя. – Монах!

Тот вращал глазами, страшно выкатывая их из глазниц, елозил ногами по полу и непрерывно мычал.

– А что, монашек, по твоей вере подслушивать – не грех? – зло прошипел Волшан, пытаясь сообразить, много ли тот услышал и что им теперь делать?

Судя по тому, как яростно бился слабый телом монах, услышал он достаточно.

– Вяжи его! С постели тряпье рви и вяжи! – велел Неждане Волшан, а сам подумал, что монах, скорее всего, тишком в дом пробрался. Незаметно было, чтобы наместник его особенно привечал.

То, что, по сути, монах был прав в своем недоверии, ничего не меняло. Он был накрепко спеленат, как дите малое, да полосами льняной ткани поверх обвязан. Рот ему Волшан забил кляпом из того же льна.

Неждана так испугалась, что думать забыла о том, как не обернуться. Притиснулась к Волшану, дрожа и всхлипывая, будто девчонка обычная.

– Теперь нам ничего не поможет!

– Утри сопли-то, – вздохнул оборотень. – На рассвете цепь заберем и уйдем. Пока его хватятся да отыщут, от нас и след простынет.

Но в глубине души он вовсе не был в этом уверен.

Кузнец не подвел. Недовольно ворча и натирая красные глаза, ссыпал тугие звенья цепи Волшану в руки и показал, как хитрым замком пользоваться. Восхищенный, Волшан щедро с ним рассчитался и отметил, с каким достоинством, без жадности, принял кузнец оплату. Вздохнул, хоть напрасный был вздох. Когда-то ему хотелось жить так же – праведным трудом, не прячась по лесам, не стыдясь людей и не опасаясь. Вместо того стал он душегубом по чужим пожеланиям, скитался по свету от заказа к заказу, не спрашивая, в чем его жертва виновата и чем заслужила лютую ночную смерть… И теперь вот спасителем назначен, а в паре с ним нелюдь. Бредет к городским воротам, пряча лицо под платком.

Лтаву они покинули неспешно и только за стенами заторопились. Впереди лежала река, но ждать переправу не стали, двинулись вдоль, к лесу.

Иоанна нашли братья. Едва развязали, как он, отплевавшись, сбивчиво зашептал:

– Отец знает, что я в доме?

– Не, он и про нас не знает, – замотал головой младший. – Прознает – прибьет!

Старший мрачно кивнул, оглядывая разоренную постель.

– Что случилось? Где… эти?

– Слушайте меня, дети мои! Никакой он не княжий избранник! Нечистая сила в нем и в девке его! Изловить их надобно да отцу представить! Тогда и ваша правота подтвердится, и гнев на милость сменится!

Иоанна трясло, пересохший язык едва ворочался во рту, но мыслил он на удивление трезво. Такой случай показать ошибочность княжьего приказа! Сынкам наместника не обязательно знать, что амулет на шее беглеца настоящий – сам-то он дьяволом послан, не иначе. Вот до чего довело Киев якшанье с безбожниками-колдунами.

– Возьмите троих-пятерых воев, кому доверяете, велите молчать да бегите вослед! Торопитесь!

– А вы, отец Иоанн? – забеспокоился младший.

– Я сам до храма доберусь. Со мной Бог!

Учуяв погоню, Волшан обернулся зверем, но с Нежданы цепь не снял, как она ни молила. Были они на самой кромке леса и уйти уже не успевали. Конные догнали бы легко. Городище леса рубило много, и здесь он был редким – больше пней, чем дерев. Чувствуя, как дыбится холка, Волшан рыкнул на девку – беги, прячься – и встал мордой к погоне. За спиной захрупали сухие ветки под девкиными ногами – послушалась. Поволокла торбу с пожитками и одежей в овраг.

Первым вылетел десятник на давешнем рыжем коне и тут же едва не свалился на землю – распаленный конь при виде Волшана вздыбился, заржал, размахивая в воздухе передними ногами. Хороший конь. Такой и прибить может.

Вслед и еще трое подтянулись, вместе с другим братом. Там кони поплоше оказались – захрапели, заплясали. Двоих воев сразу опрокинули, одного вороной верхом унес в сторону реки.

– Га! – хлестанул рыжего десятник, напирая на ощерившегося Волшана.

Умный конь близко не шел, крутился вокруг. Волшан-то ненамного меньше его и страшен! У десятника лицо побелело от ужаса, но отступить перед младшим братом он не мог, пытался мечом до волкодлака дотянуться, а рука ходуном ходила. Младший с земли поднялся, меч из руки в руку перекидывает, в глазах – огонь. Не то смелый, не то глупый совсем. Волшан крутанулся волчком, отгоняя коня, да зарычал дико, аж самому страшно стало. На деревьях листья задрожали, у коня шкура пошла передергиваться. Взбрыкнул он как следует, десятник оземь грохнулся, а конь стреканул резвым галопом в сторону дома.

Оказавшись лицом к Волшановой оскаленной морде, братья сникли. Воинственный пыл куда-то подевался. Убивать их не хотелось, и не стоило. От остальных дружинников и следа не осталось. Волшан замер. Зверь мешал думать – он был голоден и зол. Мотнув башкой, Волшан прыгнул…

Расцарапанные и безоружные, сыновья наместника добрались до городских стен далеко за полдень. И никогда никому не признались, что приключилось с ними в то утро.

* * *

Они снова двигались вдоль дороги, не показываясь, но и не заходя далеко в чащу. Неждана молчала, хмурясь и покусывая губы, но не жаловалась. Волшан ее не жалел – шел привычным шагом, в меру широким, в меру скорым. Что делать с девкой в Киеве он так и не придумал, и ее присутствие тяготило все больше.

В полдень напились из холодного ручья и доели остатки козьего сыра, которого не хватило, чтобы насытиться ни ему, ни ей. Голодный и злой, Волшан обернулся к отставшей на пару шагов Неждане:

– Зря идешь. Там с тобой нянькаться не станут. Разом прихлопнут.

– Тебя, думаешь, не прихлопнут? – огрызнулась она.

– Говорил уже. На мне княжий знак…

– Сильно он тебе помог в Лтаве?

– Мстиславов знак, дура. Мстислав в Киеве сидит, – сердито отрезал Волшан.

Упрямая девка много дней ничего не желала слушать. Прицепилась хуже репья. И амулет на нее не серчал, постукивал по пузу, прикидывался обычным серебряным кругляшом.

– Скоро ночь. Обернемся, поохотимся. Ближе к Киеву уже не получится.

Она обрадованно подпрыгнула, сразу забыв про усталость. Двумя руками выпростала цепь из-за пазухи, и та легла поверх платья железным ожерельем.

– Дура ты, – вздохнул Волшан, осматриваясь в густеющих сумерках.

Заметил впереди прогалину и направился прямо к ней, не оглядываясь на отстающую Неждану.

Темнота упала резко. Волшан успел ступить на поляну, слабо серебрившуюся лунным светом по траве, когда боковым зрением увидел за Явью Навь. Там, в стране смерти, кто-то стоял, поджидая. Он догадывался кто.

Она была бы так же красива, как десять лет назад, если бы не несло от нее мертвечиной за версту да глаза, прежде сиявшие веселыми огоньками, не горели теперь угольно-черной злобой.

Вышагнула за грань Нави, будто и не было этой преграды, и встала перед Волшаном во плоти. Амулет заледенел, предупреждая об опасности, волчье чутье наружу рванулось – не то растерзать мавку, не то для того, чтобы бежать сподручнее было, а Волшан застыл на месте как громом пораженный.

– Здравствуй, любимый, – сладким голосом пропела мавка Ждана. – Не рад?

– Чему радоваться? – выдавил Волшан, едва шевеля языком.

– Ну, как же? Свиделись наконец. После стольких лет.

За спиной вскрикнула Неждана, послышалась возня и звериный рык, но он не оборачивался. Подумал, что убивать свою они не станут.

– С чем пришла? – спросил Волшан, мысленно примериваясь, как бы половчее успеть обернуться да мавку отправить, откуда пришла.

– Ой, какой ты стал! – изобразила она обиду. – Ну, раз хочешь сразу о деле, будь по-твоему. Сними медальку да поверни назад, любимый. Там дед Славко один совсем, помнишь? Тогда мы и его не тронем, и эту твою, – мавка кивком указала Волшану за спину, – в живых оставим. Обещаю. И сам ты тогда уцелеешь, а нет, – голос изменился, теперь она зашипела змеей, – так я тебя давно на этой стороне дожидаюсь.

– Грозишь ты смело, – недобро прищурился Волшан. – А так ли смело поступишь, если все-таки «нет»? С чего вдруг столько чести, да мне одному? И деда Славко вспомнила, и волкодлачкой грозишь, будто она не твоего рода-племени?

– Волша-ан, – кошкой мурлыкнула мавка, – и ты – того же племени, как бы не представлялся особенным. Задурил Славко тебе голову, но ведь я-то поправила, разве нет? С чего тебе за людишек биться? Ты их прежде не жалел, и они тебя не пожалеют – помнишь ли о том?

Она томно повела мертвенно-белыми плечами, и тонкая ткань бесстыжего платья соскользнула к ногам, оставив Ждану совершенно нагой. Залитая мертвящим светом луны, покачивая бедрами, она медленно двинулась вкруг Волшана, не сводя темных глаз с амулета.

– Сними его, брось. Не обнять мне тебя, не приголубить! Неужто не хочешь всё исправить, люб мой? – шептала мавка, и от ее шепота Волшана как молнией пробило желание.

Амулет горел холодным огнем, но Волшан словно спал – и чувствовал боль, и не чувствовал. Мысль о близости с мавкой была и мерзостна, и сладка. И чем дольше она напевала похабные слова, тем более желанной становилась. Почудилось, что перед ним и впрямь его Ждана. Живая, не растерзанная им же десять лет назад, в самую первую, неловкую и страстную, ночь любви.

– Молчи, Ждана, молчи, – одними губами прошептал Волшан, а рука как чужая сама к тесемке амулета потянулась…

Опомнившись, он задохнулся, рванул ворот рубахи, но тесьма попала под пальцы и лопнула. Княжий амулет и волохов оберег упали в траву, проскользнув под распоясанной рубахой.

На него налетели и спереди, и сзади. Мавка, сбросив морок, враз пострашнела, воткнула Волшану в лицо кривые когти. Со спины навалился кто-то тяжелый, смрадно дохнул в затылок, и на шее сомкнулись чьи-то зубы. Волшан замычал от боли. Пытаясь вывернуться, рухнул на колени, утягивая за собой визжащую хуже пилы мавку и того, кто громко сопел, стремясь оторвать ему голову.

Оборот был мучительным. Чужие зубы душили на манер Збыниной цепи, но им не доставало захвата. Его зверь был в ярости от боли, а Волшан – от унижения. Взревев, он поднялся на задние лапы, стряхнув мавку и выворачиваясь из огромной раззявленной пасти. Кто-то громадный, не волк и не медведь, почти черный, с глазами-угольями – бросился снова, рыча и щелкая зубами. На границе зрения оборачивалась Неждана, и ее мучительный стон тоже превращался в утробный рык.

Два зверя сцепились в клубок. По сторонам летели клочья шерсти, траву окропляла кровь, черная в лунном свете. Мавка, которой Волшан снес половину лица ударом лапы, страшно хохотала, легко отпрыгивая в сторону от грызущихся и закидывая голову назад так сильно, как никакому живому существу не закинуть.

Волшан слабел. Свирепый противник прокусил ему переднюю лапу, выдрав изрядный кусок плоти. Рана начала стягиваться, но он исхитрился по новой рвануть в том же месте.

Боль и зуд во всем теле сводили с ума, а звериная красная ярость почти заставила Волшана забыть себя самого…

– Стой! – внезапно скомандовала мавка.

Распаленный черный зверь повиновался не сразу, но все же повиновался. Придавил Волшана к земле, и он покорился, используя момент передышки. Может быть, кровь успеет остановиться?

– Зря ты меня не послушал, Волшан, – снова запела мавка.

Она была страшна, с бескровным лоскутом кожи, свисавшим со щеки, с побелевшими, мертвыми глазами и с длинным древком копья в далеко отставленной руке. Наконечник – узкий и острый – тускло блестел серебром. Волшан прикрыл глаза, не в силах усмехнуться. Да и нечему было. Пусть не действовало на него серебро и нежить старалась зря, вот только наконечник копья, оставленный в сердце, не позволит ране затянуться. Бессмертны только боги, а Волшан даже и не человек, где уж ему…

При виде серебра нелюдь ослабил хватку, словно отступить собирался. Но не отступил. Волшан спружинился, почувствовал, как изо всех ран хлынула кровь, и снова распластался на траве. «Ну и где твой Семаргл, дед Славко?» – взвыл мысленно.

Бесшумно, словно призрак, над их головами пролетела светлая тень и врезалась в мавку, повалив ее на землю.

Мавкин визг и рычание обернувшейся Нежданы слились в ужасный хор. В Волшана словно ушат огня плеснули – таким нестерпимым стал зуд, но и сил откуда ни возьмись прибавилось втрое. Одним рывком отшвырнув с себя нелюдь, он бросился в атаку. И не зверь, и не человек – вдвое страшнее обоих. Когти, зубы, мощное тело и человеческое сердце, жаждущее жизни…

Вцепился в горло, чувствуя, как пасть заливает чужая кровь, и рванул что было сил. Что-то хрупнуло под клыками, щедро плеснуло горячим, потянулось на лопающихся жилах… Зверь беззвучно повалился на траву, едва не подмяв Волшана, и задергался в агонии.

Припадая на все лапы сразу, Волшан подошел к распростертой на земле мавке. Подойдя, обернулся человеком. Слишком велико было желание зверя растерзать ее обезглавленное тело. Ноги подкашивались, а руки тряслись, как у столетнего деда, но он нашел в себе силы добрести и до Нежданы. Она обернулась, умирая. Свернулась в клубочек, обняла древко копья, глубоко засевшего в груди серебряным острием. Рядом валялась оторванная голова мавки, длинные локоны по траве разметались. Волшан опустился на траву рядом с обнаженной девушкой и моргнул – глаза едко щипало. Неждане хватило одного прыжка, чтобы оторвать мавке голову и поймать в грудь копье, не ей предназначенное.

Вспомнилось, что богам приносят жертвы. И, пожертвовав, не сокрушаются… По своей ли воле явилась мавка или кому-то и впрямь не хочется допустить Волшана в Киев, но выбор Нежданы лишил его последних сомнений. До Лысой Горы оставался день пути.

Шатаясь и сбивая босые ноги о корни деревьев, Волшан попытался отыскать в траве свою котомку и потерянный амулет. Зуд в теле был такой, словно его живьем в огонь сунули, левая рука висела плетью и продолжала кровить выше локтя. Там не хватало изрядного куска мяса. Волшан ощерился в сторону темной меховой кучи и сплюнул. Показалось, что в зубах застряла чужая шерсть – он выдрал нежити кусок глотки вместе с хребтиной.

Что-то блеснуло на земле, и Волшан резко нагнулся. Темные стволы дубов качнулись в сторону, в глазах засияли звезды, и он завалился в холодную траву лицом вниз, ничего больше не чувствуя.

Десятник вел дозорный отряд, змейкой петляя вдоль тракта, то углубляясь в лес, то выходя к са́мой дороге. Таких неспокойных времен не помнили даже древние деды, а потому князь Мстислав повелел все подходы к Киеву охранять особо. С десятником было пятеро конных дружинников, закаленных в битвах и проверенных в застольях. Тишину раннего утра нарушали лишь редкие птичьи трели да позвякивание железа в удилах… Двигались скрытно, неспешно, но стоило в очередной раз углубиться в лес, огибая небольшой овражек, как кони встрепенулись все разом, захрапели и заплясали под всадниками. Десятник сгреб поводья, осаживая коня так, что тот едва не затоптал собственный хвост. Подав дозору знак остановиться, он спешился, кинул повод одному из дружинников, а сам, пригнувшись, двинулся туда, куда косились кони. Они продолжали крутиться под воями, заложив уши, храпя и выкатывая глаза так, что показались белки.

Было отчего им храпеть да плясать! Такого он еще не видывал. Под тенью больших дубов, на травяной поляне, валялись три обнаженных мертвых тела и туша громадного зверя… У безголовой женщины кожа была серой как пепел, а когти на растопыренных пальцах вспахали землю как плуг. «Нежить», – вздрогнул десятник.

У черного зверя, напоминавшего слишком лохматого медведя, кто-то выдрал глотку, совсем выдрал: огромная башка на спину закинулась на пустой шее, открывая свету зияющую рану. Лапы – страшные, совсем не звериные – и в смерти тянули куда-то длинные пальцы… «Нелюдь!» – догадался десятник, впервые увидев эдакое чудовище своими глазами. Он зябко повел плечами и неловко перекрестился.

Обнаженная мертвая девочка, лежавшая поодаль, в побелевших кулаках сжимала древко копья, а рана вокруг наконечника будто обуглилась… Последний мертвец, весь в засохшей крови и струпьях едва подживших ран, уткнулся лицом в землю всего в нескольких шагах от оскаленной головы нежити, вырванной вместе с частью позвоночника. Голова слепо таращилась бельмами в небо, скрытое зеленью кроны большого дуба.

Десятник коротко свистнул и наклонился над израненным мертвецом, единственным, про которого непонятно было – нечисть он или человек. Ткнул ножнами в плечо. Заметил на спине, повыше лопаток, под кровавыми следами, колдовской знак. Опасливо подцепил сапогом тело, перевернул и отшатнулся. Мертвец слабо замычал и дрогнул веками.

– Сюда! – уже не скрываясь, крикнул вой.

Трупы сволокли в овраг, завалили ветками да запалили. В сторону деревьев поплыл дым, слоясь во влажном воздухе как сизый туман. Оставлять их в лесу десятник опасался. А ну как оживут к ночи? Кто их знает… Дозорные ворчали, но дело делали.

Живому, но беспамятному связали руки-ноги да перекинули десятнику через седло, мордой вниз. Слипшаяся от крови борода пленника елозила по голенищу нового сапога, и десятник досадливо поморщился.

– Погодь, – окликнул его младший из дружинников. – Тут что-то…

Не договорив, он вдруг заорал и рухнул на колени под деревом, баюкая правую руку и грязно ругаясь сквозь зубы.

– Что? – крутанул захрапевшего коня десятник.

– Тут какой-то медальон, – просипел раненый.

– Не трожь! – велел десятник.

Спешиваться не стал. Направил коня – возбужденного, храпящего под двойной тяжестью – к дружиннику, которого уже обступали остальные. Тот уже вставал, разглядывая обожженную руку.

– Смотри, чуть не до костей спалил! – сунул он ладонь в лицо товарищу.

Тот отступил от находки.

– За шнурок возьми, – велел командир, свесившись с седла и почти касаясь лицом зловещей метки на спине пленника.

– Не, – помотал головой раненый.

– Да не ты!

Стоявший ближе всех к опасной находке потянул из травы шнурок. Ничего не случилось. Держа медальон за шнурок как гадюку за хвост, он протянул его десятнику.

– Дурни! Это же княжеская печать! Видать, нечисть в ночи на княжьего избранника напала… Силен был – скольких успокоил! Жаль… Ну, этому-то не отвертеться.

Он пнул пленника коленом в ребра и выслал коня вперед.

– Возвращаемся!

В тяжелой голове грохотало, словно в ней с боевым кличем мчался целый печенежский фем. Волшан замычал и попытался открыть глаза. Первое, что он увидел, – свои руки, связанные грубой веревкой. Они болтались над дорогой, убегавшей под копыта коня. Заслезились налитые кровью глаза. Он моргнул и скосился на сапог из доброй кожи возле самого лица.

Поднять голову не получилось. Захрипев, Волшан пошевелился и почувствовал, как давит на ребра высокая лука седла. В спину ударили – болезненно, резко – вместе с грубым: «Не дергайся!»

Судя по стуку копыт, коней было несколько. Теперь Волшан чуял запах оружейного железа и жесткость кольчуги, кольцами впивавшейся ему в бок. От желания немедленно обернуться свело челюсть, но это был бы огромный и, скорее всего, смертельный риск.

– Куда мы его? – перекрикнул кто-то из всадников конский топот.

– В Киев, к воеводе. Пусть там и разбирают, – отозвался грубый голос вибрацией в Волшановом боку.

Оборотень растянул в улыбке губы, отчего на них растрескалась корка засохшей крови. Его голова дергалась на тряском галопе, лицо тыкалось в покрытую потом шкуру лошади, сапог всадника то и дело норовил заехать в подбородок, а Волшан смеялся, не в силах остановиться. Голый, связанный, лишенный всего, он смеялся над собственной судьбой. Только сейчас он вдруг понял, что старый жрец не просто так подарил ему вторую жизнь, и поверил, что все пути, пройденные за двадцать лет, вели именно сюда. В Киев. И именно теперь.

На загривке запульсировала огненная боль, будто дед Славко снова притиснул туда раскаленную в углях железку со знаком Семаргла. И с этой болью тело наполнялось небывалой силой.

Конь внезапно захрапел и вскинулся, Волшана перебросило на всадника, и передняя лука седла мгновенно выбила из него дух, ударив в живот. Оборотень вместе с десятником рухнули под копыта. Взбесились все кони. Они крутились, свечами вздымались на задние ноги, но остальные дружинники умудрились остаться на лошадях и безнадежно пытались их усмирить. Если бы не вес Волшана, усидел бы и десятник, но теперь он, оглушенный падением, тряс головой и глотал пыль на земле, рядом со связанным пленником. Волшан, который упал на него сверху, с трудом поднялся на ноги, путаясь в распустившейся веревке на ногах, и пытался разглядеть причину суматохи.

Путь дозорному отряду преграждал огонь. Невысокий, он горел нестрашным бледно-зеленым пламенем по кругу. В центре огненного кольца стоял кто-то высокий, кутаясь в черный плащ, пряча лицо под низко надвинутым капюшоном. На корявом посохе, который держал незнакомец, недвижно сидел крупный ворон.

– Чего ждешь, оборотень? – спросил незнакомец и сдвинул капюшон. Черные глаза на бледном лице горели отсветами колдовского огня. – Наш час близок! Прими свой истинный облик и покажи этим жалким червям, чья здесь воля!

Он ткнул посохом в пыль под ногами, и ворон слетел с него, хлопая крыльями и разразившись сварливым карканьем.

Зверь рванулся наружу, подкосив Волшану ноги. У висков заломило как никогда прежде. Колдовской приказ ломал его волю, словно жалкий прутик, и не было на груди волохова оберега, чтобы защитить. Была лишь дорога, колдун в круге огня впереди – и вои за спиной, беззащитные перед колдовством. А еще – злость, какой Волшан раньше не испытывал. Холодная и опаляющая одновременно.

Кто-то из дружинников бросил обезумевшую лошадь и ринулся к колдуну, выставив копье, но огонь стеной поднялся на его пути, и молодой вой с криком повалился на землю. Над плечом Волшана пропела стрела и огарком упала за пределами колдовского круга.

Волшан закричал страшно, нечеловечески, сопротивляясь обороту, колдовству, страху и себе самому. Вытянул меч из ножен оглушенного десятника и выпрямился, надрывая сведенные судорогой жилы. У него был шанс решить, кто же он такой, в конце концов? И оборотень всем существом чувствовал – другого шанса не будет никогда.

– Истинный облик, говоришь? – прохрипел он. На губах треснула корка, и рот заполнился вкусом крови. – Сейчас, покажу!

Колдовской огонь не жег и не причинил ему никакого вреда. Не от таких, как Волшан, он должен был защитить колдуна. Совсем еще нестарый, тот удивленно смотрел, как нагой и грязный человек перешагнул пламя и, не замедляясь, с широкого замаха снес ему голову вместе с капюшоном. Посох выпал из ослабевшей руки, обезглавленное тело колдуна мешком осело в пыль и вместе с ним осело пламя, не оставив после себя никакого следа.

Волшан повернулся к десятнику, которого поддерживали два воя, и направился прямо к ним, не обращая внимания на ощерившиеся в его сторону острия мечей. Почти наткнувшись на один из них, Волшан протянул руку. Княжья печать тепло засияла, едва ее снова коснулись пальцы Волшана. Он сдернул тесьму с пояса дружинника, надежно упрятав амулет и оберег, словно свою судьбу, в крепко сжатом кулаке.

– Меня зовут Волшан. Я – княжий избранник. Иду к Лысой Горе, и это принадлежит мне!

Получилось негромко, но услышали все. Зверь недовольно ворочался в его груди, но Волшан знал, что никакой власти над телом у волка больше нет. Никто – ни жрец, ни колдун, человек или нежить – больше не сможет решать за Волшана, кем ему быть. Он сделал свой выбор.

Владимир Орестов

Тайных дел мастер

Дальними тропами ходит он и многими именами зовется. Дважды десятеро господ говорят ему, но нет над ним повелителя. Знак Бездны на теле его и чужой Крест, но нет Тьмы в его сердце…

Бояново пророчество. Стих тридцать третий

1

Дорога в этом месте делилась надвое. По левой обочине еле-еле ковылял старик с берестяной котомкой на плече.

Андрей остановил лошадь, спрыгнул, подошел поближе:

– День добрый, отец!

– И тебе здравствовать, воин! – Дед, прищурившись и закрыв ладонью глаза от солнца, окинул взглядом Андрея.

Вблизи старик выглядел не просто пожилым – древним. Густая сеть морщин, кожа вся в россыпи темных пятен, тонкий бесцветный овал рта. Только глаза были не старые – яркие, блестящие, любопытные.

– Не видел, отец, дружина здесь не проходила из Киева?

Старик на мгновение задумался, затем кивнул:

– Видал, видал. Проезжали здесь люди ратные. Отстал ты, что ли?

Что-то не так было с дедом. Андрей не мог понять, что его беспокоило, но унять странную тревогу не мог.

– Гонец я, послание им везу от князя Мстислава, – соврал он. – Куда пошли-то они – на Берестье или на Волковыск?

Дед задумался, поглядел по сторонам, еще раз пристально посмотрел своими странными, слишком молодыми глазами на Андрея:

– На Берестье поскакали! – наконец будто решил он. – Если конь резвый – нагонишь! Но аккуратен будь – плохая там сейчас дорога!

– Что в дороге той плохого-то? – не понял Андрей.

– Тати шалят, да и нелюди порой за мясцом охотятся человечьим! – уточнил дедок и почему-то усмехнулся.

– Понятно, – кивнул путник. Подобное он слышал, пожалуй, о любой дороге западнее Киева. – Давно видел-то отряд?

Старик поглядел на солнце:

– Ну… поутру еще. Но нагонишь, коли захочешь, непременно нагонишь…

Андрей не собирался догонять отряд сегодня, но об этом он странному деду говорить, разумеется, не стал. Вскочил в седло, крикнул:

– Благодарствую! – И поскакал по указанной дороге, ведущей в густой темный лес.

Оглянулся – старик стоял на том же месте и провожал Андрея пристальным взглядом темных глаз.

Несколько часов Андрей скакал по совершенно безлюдной узкой лесной дороге. Лес был здесь недобрый – густой, темный, болотистый. Вполне подходящее место для татей, да и для нечисти.

Внезапно Андрей остановил лошадь. Прислушался, затем вытащил лук, накинул тетиву и поскакал что есть мочи.

На небольшой поляне шел бой.

Бой, который киевский отряд безнадежно проигрывал.

Половина из десятка лежала на земле, унизанная стрелами. Оставшиеся в живых, сомкнувшись в круг, с трудом отбивались от наседавшего противника. Андрей узнал гридня Ратибора – тот рубился одновременно с двумя врагами. Монаха, который должен быть при отряде, нигде видно не было.

Всадника, все еще скрытого за деревьями, в горячке боя никто не замечал.

Андрей спрыгнул с коня аккуратно, чтобы не побеспокоить ногу, бросил поводья – конь обученный, не уйдет. Вытащил лук из налуча.

Оставаясь незамеченным за деревьями, он подкрался поближе к прогалине.

Лук у Андрея был знатный, степной. И стрелы – добротные – такие, что и летят далеко, и броню влет пробивают.

Несколько мгновений Андрей потратил на то, чтобы понять, кто же атаковал киевлян. Это были точно не лесные тати, о которых говорил дед. Против дружинников бились опытные воины, пусть и одетые кто во что горазд.

Кто это мог быть? Наемники? Наверное, да. Собрались, казалось, из всех окрестных земель в глухом лесу ради небольшого отряда киевлян. Да еще мастерски организовали засаду – положили половину дружины еще до начала боя!

Рухнул еще один киевлянин. Нужно было действовать.

Андрей прицелился.

Раз, два, три – полетели стрелы в спины врагам.

Не только лук у Андрея был знатный, стрелял он тоже мастерски.

Появление третьей стороны внесло сумятицу. Кто-то из наемников упал, несколько воинов закружились в поисках новой угрозы, ряд нападавших распался.

Какой-то угр в красной шапке завопил:

– Вот он! – и первым бросился на Андрея.

За угром последовало еще двое – жилистый балт с коротким мечом без щита и детина в шкуре волка на плечах.

Первым выстрелом Андрей снял угра – попал в шею прямо над щитом, который враг держал чуть ниже, чем надо. Угр споткнулся и рухнул на землю, раскинув руки. Шапка осталась на его голове.

А Андрей уже стрелял в детину в шкуре. Первую стрелу тот поймал щитом, вторую – тоже, но от третьей уйти не смог.

А вот балт без щита оказался с сюрпризом. Стрела Андрея, готовая пронзить неприкрытую грудь, замерла в одном шаге от врага, а затем полыхнула зеленоватым пламенем и за мгновение растаяла без следа. Видя недоумение стрелка, балт торжествующе расхохотался. Ему оставалось пробежать всего пятнадцать шагов.

Но Андрей не дал ему это сделать.

Секундная растерянность прошла. Ему уже приходилось сталкиваться с подобным – несколько лет назад. Вряд ли нападавший был колдуном, а вот колдовская игрушка – амулет от стрел – у него, похоже, был. Или даже не амулет – просто заговор.

Уже не особо целясь, Андрей продолжил стрелять, отправляя стрелу за стрелой.

Раз, два, три, четыре – все стрелы сгорели в воздухе.

Последнюю Андрей выпускал уже практически вплотную, одновременно отступая назад и вбок из-под клинка противника.

Расчет оправдался. Пятая стрела не сгорела, а вонзилась в тело балта.

Тот закричал и тут же замолк – Андрей, уже отбросивший лук и выхвативший меч, ударил всего один раз, коротко, почти без замаха, наискось в голову.

Тут же наклонился, бегло осмотрел тело, оттянул ворот кольчуги – ничего похожего на амулет. Видно, заговорен был мертвец. Дело, конечно, редкое, но не такое уж необычное.

А киевляне тем временем добивали оставшихся нападавших.

Андрей лезть в бой не стал – было неясно, поняли ли киевляне, что он свой, – только отметил еще одну странность. Вместо того чтобы прорываться к лесу, наемники стали сражаться еще более отчаянно.

Казалось, что их цель – умереть, но добраться до монаха. Его только сейчас заметил Андрей.

Раньше тот, вероятно, сидел в центре круга, образованного киевлянами, теперь же поднялся и что-то кричал – то ли молился, то ли, скорее, сыпал оскорблениями в адрес врага.

Монах выглядел еще старше, чем дед, встреченный перед лесом. Был он высок, при этом крайне худ – пергаментная кожа без единого волоска обтягивала скуластый череп. На шее монаха на серебряной цепочке висело что-то в кожаном мешке – вероятно, амулет, цель Андрея.

Тем временем в живых остался всего один нападавший.

– Живьем берем! – закричал Ратибор.

Услышав слова гридня, последний воин быстрым коротким движением рассек себе горло и рухнул замертво.

– У, сволочь! – сплюнул гридень, устало опуская окровавленный меч, затем отвернулся и уставился на Андрея, все так же стоявшего у дуба и даже не собиравшего уцелевшие стрелы. Сделал несколько шагов, предостерегающе выставляя перед собой меч.

Андрей не двигался.

– Стой, добрый воин, где стоишь! – крикнул гридень, подошел еще ближе, всмотрелся и изумленно воскликнул: – Хват, ты ли это?!

– Здравствуй, Ратибор, – кивнул Андрей, делая шаг навстречу.

Хрустнули кости – гридень заключил в объятия старого товарища. – Сколько же лет прошло? Два? Три? Нога-то твоя как? Я-то думал…

– Плохо нога, – не соврал Андрей. – Вот езжу по свету, лечение ищу. Всю Русь объездил – теперь на запад путь держу.

– Сам Бог нам тебя послал… – Ратибор обвел поле боя взглядом. – Если бы не твоя помощь – не сдюжили бы…

– Как же вас это так поймали? – Андрей еще раз сосчитал тела. Пятеро отроков лежали, убитые стрелами.

Ратибор сплюнул, почему-то оглянулся на монаха, помогавшего перевязывать раны.

– Он накаркал, пень старый, отец Алексий, чтоб его… Всем остальным отрядам крепкие умом да телом достались, а мне – вот этот, да без волхва еще. Я каждый день боюсь, как бы не помер в дороге дед, да, знаешь, не понимаю: коли помрет – горевать буду или радоваться. Язва он та еще – все ему не так, все ему не то. Порой требует, чтобы встали на ночлег, не проехав и часа, а порой гонит нас – быстрее да быстрее. И с первого дня талдычит – зло рядом, зло близко… Ночевали давеча в селе одном, так он полночи меня донимал – мол, слышишь, гридень, на сеновале черти сидят, нас схарчить думают. Иди проверь, ты ж главный…

– И что, сходил?

– Сходил. Пастушка местного с девки спугнул…

Андрей охотно рассмеялся, но затем вновь посерьезнел:

– Но как вы все-таки в засаду-то попали?

– С утра дед твердил, мол – берегитесь, воины, берегитесь, ворог рядом! Мы его сначала слушали, но после того, как честных купцов напугали, всех галок да воронов с деревьев посгоняли, слушать прекратили. Ну и устали за день – немудрено, если на любую тень с мечом кидаться. Вот, – гридень с сожалением кивнул на тела, – головные мои и не заметили засаду. Тебе дед небось начнет твердить о мороке, о колдунах, ты его не слушай… Парни растяпистые у меня впереди ехали, вот и проспали. Теперь вечно спать будут, – грустно добавил он.

Андрей, помнивший заговоренного балта, скептически хмыкнул, но ничего говорить не стал. Видимо, к охоте за амулетом присоединилась еще одна сила.

– А вот кто на нас напал – это вопрос, – продолжал Ратибор. – Не тати это были – воины, и неплохие. Жаль, никого в полон не взяли. Видел, как этот, последний, мечом себя полоснул?

– Видно, амулет княжеский кому-то больно нужен… – осторожно предположил Андрей.

– А ты откуда… ну да, слухами земля полнится: видно, весь мир уже знает, куда и зачем мы едем! Вовремя ты, Хват, на запад подался, дела лихие у нас в Киеве грядут… А знаешь что, Хват…

Андрей затаил дыхание.

– Ты в германские края, небось, едешь? Путь туда неблизок и дорог…

– Если, Ратибор, тебе помощь с отрядом нужна – не откажусь, – договорил за гридня Андрей.

Гридень расцвел в улыбке:

– Спаси тебя Бог, Хват. Ты с нами до Берестья и до Владимира доберись – надеюсь, найдем там избранника да назад повернем. А тебе, друг мой, не сомневайся, за помощь – заплачу, как полагается.

Андрей был доволен. Все получилось наилучшим образом. Простодушный Ратибор даже не задался вопросом, а с чего бы так удачно старый товарищ подоспел к битве?

Пока собирали тела павших киевлян, пока перевязывались да вырезали стрелы, – прошел последний светлый час. Дальше тронулись уже затемно. Обыск тел нападавших ничего не прояснил, было решительно непонятно – кто они и зачем им был нужен амулет.

Андрей ехал в середине небольшой колонны, рядом с монахом.

Некоторое время тот изучал нового участника отряда, затем одобрительно покивал. Вид Хвата внушал уважение: статный, крепкий, волосы и небольшая борода цвета вороньего крыла. Кольчужная рубаха, меч, щит, лук, небольшой топорик на поясе.

Наконец, вероятно решив, что новичок достоин разговора, Алексий обрушил на Андрея град вопросов:

– А что за рана у тебя, воин? Слыхал я, Ратибор про ногу что-то спрашивал? А звать-то тебя Хват, верно? А раз тебя Хват зовут, то ты зови меня отец Алексий – так меня греки крестили, а как до этого звали – то секрет большой! А Ратибора-то откуда ты знаешь, воин Хват?

Казалось, монах может задавать вопросы бесконечно.

Андрей откашлялся, прервав словоохотливого старика.

– Рана у меня от аспида болотного, – начал отвечать он по порядку. – Два года назад под Черниговом тварь эта завелась, князь охоту объявлял на нее. Там, на охоте, и с гриднем вашем познакомился – тот из Киева приезжал специально.

Андрей не стал упоминать, что пропустил укус, спасая Ратибора от аспида. Главное, чтобы Ратибор об этом помнил.

– И что, плохая рана-то?

– Плохая, – не соврал Андрей. – То затянется, то опять раскроется. Много где был, много чем лечил: и к лекарям знаменитым ездил, и к святым отцам, и к волхвам ходил – без толку всё. Вот в неметчину еду, вдруг найду там помощь. – Андрей продолжал искусно смешивать правду и ложь.

Говорить Алексию о том, что он только месяц как вернулся из Эрфурта, он, разумеется, не собирался.

– На все воля Божья, – протянул монах. – Даст Бог, поправишь ты свою рану. Хорошо, что стрелять нога тебе не мешает. Знатно ты дрался, воин! Всех спас от беды, в которую нас этот дурень завлек. – Алексий покосился на Ратибора. – Я ему весь день твердил, чтобы засады опасался и что хочу я впереди ехать, а он… Я бы зараз морок углядел, в котором вороги сидели…

– Так, значит, морок это был?

– Морок! – убежденно сказал старик. – Плохие тут места, плохие тут люди.

Андрей пожал плечами, огляделся – правда, в темноте что-то увидать было невозможно.

– Что же в них плохого?

– А ты оглядись. Леса здесь глухие, темные. Не зря говорят – каковы места, таковы и люди. Идолопоклонники, нехристи… Вроде и крещены через одного, а на деле… – Монах сплюнул. Верят в старых богов, да и не в светлых, а в темных – Чернобога, Мару. И кому-то из этих богов наш поход уж точно не по нраву.

Монах подъехал почти вплотную, схватил Андрея за локоть, лихорадочно зашептал:

– Я-то чуял неладное уже несколько дней. Глаз чужой, темный, за нами глядящий. Ратибору говорил, а он… – Старик махнул рукой. – Видал злыдней? А как последний сам себя взрезал? Слуги Чернобога это были, говорю я тебе…

Андрей вздохнул. Надо было как-то перевести разговор на амулет.

2

Было душно. Народ, заполонивший жалобную избу, томился и ворчал: киевский амулет отказывался выбирать достойного претендента.

Наместник князя Владимирского, в ведении которого находился город Берестье, ушел, сославшись на дела городские. Алексий вел пытания. Ратибор стоял рядом с монахом и внимательно следил за порядком.

Андрей Хват скучал в охранении.

До города добрались за три дня без каких-либо неприятностей – даже монах особо не мучил Ратибора разговорами о темных богах и подстерегающих отряд опасностях.

Кем были нападавшие – выяснить не удалось, никто не смог опознать наемников, как ни выспрашивал гридень в деревнях и селах.

Андрей проводил много времени с Алексием, вызнавая все возможное про амулет. Оставалось выяснить последнее – как амулет выбирает избранного, – и можно будет ехать в Эрфурт. Через месяц Андрея должны были ждать там люди императора.

Берестье – небольшой, но бурно растущий город на берегу Буга – встретил путников своеобразно. Наместник Шелом, старый знакомый Ратибора, вроде и рад был видеть киевлян, но при этом думал о чем-то своем – явно не особо приятном. Люди же на улицах косились на отряд мрачно, сердито, то и дело о чем-то шептались между собой.

– Что же, Шелом, горожане у тебя такие безрадостные? Мужи злые, девки молчаливые – смотрят все как волки. Али плохо ты руководишь поселением? – шутливо спросил Ратибор наместника на пути к гостевой избе.

Шелом вздохнул. Андрей заметил, насколько темны круги под глазами наместника. Он явно был чем-то утомлен. Также Андрей подметил, что у терема наместника, кроме берестовских дружинников, стояло несколько воинов, точно не имеющих никакого отношения к городу. Сытые, богато одетые, нагло смотрящие, они тщательно оглядели киевлян тяжелыми – с вызовом – взглядами, затем удалились в терем.

– Руковожу я хорошо, ни у схода, ни у князя вопросов ко мне нет, – наконец ответил Шелом. – А что до людей – на то две причины есть: одна с вами связана, а иная нет.

– С первой-то можешь и не начинать! Скажешь сейчас, мол, не любят киевлян в твоем городе, и всё тут!

– Не любят. – Наместник махнул рукой. – Это дело всегдашнее. Скажи лучше, кого у нас народ может любить из пришлых? Но это ерунда! А вот то, что за Киевом в Диком Поле Зло пробуждается неведомое – дело другое. Вот скажи, коль не сдюжит князь твой с напастью, куда побежит люд? Правильно – сюда, на запад! А Зло пойдет куда? Верно – по следам людским, то есть к нам.

Ратибор хмыкнул:

– А вторая причина какова?

Шелом покосился в сторону своего терема:

– Ярополк, сын князя моего, в городе третий день стоит. Ходил на охоту на зубра – успешно, добыл зверюгу, затем праздновал. Вот второй день отдыхает после отмечаний, – наместник перешел на шепот, – боюсь, как бы сегодня снова не начал…

Андрей хмыкнул незаметно – он вроде понял, о ком шла речь. Ратибор поморщился:

– Постой, а не тот ли это княжич, что пару лет назад баб и детишек мадьярских…

Шелом схватил гридня за руку:

– Он, он. А ты потише говори, прошу. Вот тебе и причина, чего народ мрачный. Княжич до забав всяких охоч. Ему бы уже во Владимир возвращаться, а он у нас задержался, обратно не желает, но скоро, знаю я его, скучать начнет. А скука княжича – она…

– …пострашнее яда аспида будет, – закончил за Шелома Ратибор.

Андрей поморщился. Теперь он вспомнил окончательно – слухи про младшего сына князя Владимирского ходили, пожалуй, по всей земле Русской. Только бы взбалмошный князек не решил участвовать в пытаниях…

Надежды Андрея не оправдались. До вечера пытания шли хорошо. Однако в какой-то момент снаружи раздались какие-то выкрики, и на пороге показался весь в золоте, полноватый молодой мужчина с отечным, будто раздутым, лицом.

Люд в избе расступился.

– Ну, монах, – Ярополк не говорил, он приказывал, – давай амулет! Мой он теперь!

– Прости, княжич, сначала должно посмотреть, примет ли он тебя. – Вперед выступил Ратибор, вставая между княжичем и Алексием, держащим амулет.

– Гридень, ты понимаешь, с кем говоришь? Кого достойнее в княжестве сыщешь? Этих смердов?

– Любой здесь может быть достоин, – парировал Ратибор. – Не нам решать.

– Оскорбить меня вздумал?! Думаешь, вам, киевлянам, все можно? Не на своей земле стоишь ты, гридень!

– Прости, княжич, – как бы покорно опустил голову Ратибор. – Ни словом, ни делом обидеть не хочу тебя. – Гридень сделал шаг в сторону. – Дотронься до амулета – и поймем мы, достоин ты или нет!

В абсолютной тишине Ярополк потянулся за амулетом.

Секундой позже грянул выкрик Алексия:

– Не годен!

Монах ловко выхватил амулет из-под пальцев Ярополка.

Из углов, где стояли оттесненные претенденты, сначала тихо и несмело, а затем все громче и громче послышался смех: по нраву люду было лицо Ярополка – побагровевшее, надутое, готовое лопнуть от ярости вместе с владельцем. И наливалось оно алым все больше и больше с каждым мгновением.

Ярополк набрал в легкие воздуха и завопил:

– Паскуда киевская! Соглядатай Мстиславский! – и, выхватив меч, попытался разрубить монаха.

Оглушительный звон – это Ратибор успел оттолкнуть Алексия и подставить свой меч под удар княжича.

Гридни Ярополка тоже схватились за оружие. Алексий и два других дружинника бросились к ним.

Стоявший рядом с Андреем берестовский отрок тоже потянулся за мечом, Андрей схватил его за руку, да так хитро – жилу зажав, что рука отрока враз онемела и обвисла:

– Тише, тише!

Но быть бы кровавой драке, если бы в избу не вбежал наместник Шелом:

– Остановитесь! Ради Бога, стойте!

Наместник, а вместе с ним и местная дружина успели вовремя. Ратибора и Ярополка развели в стороны, затем путем долгих разговоров вроде бы даже и примирили между собой.

Вроде бы.

Вернувшись в терем, Андрей прежде всего занялся раной. Взял свечу, нашел укромное место, задрал штанину, размотал промокшие за день бинты.

Рана выглядела хуже, чем обычно, вся икра была горячей, и от нее вверх, под колено и на бедро, тянулись багровые полосы. Предсказание старого александрийского лекаря начинало сбываться.

– Как полосы появятся, начинай считать седмицы. А как до тулова дойдут – дни считай.

А ведь спасение совсем рядом – считай, в соседней горнице!

Когда стемнело, Андрей, воспользовавшись оказией, покинул гостевую избу и тихо направился к терему наместника.

– Ты куда, Хват? – спросил Ратибор.

– Скоро вернусь, одну вещь проверить хочу. – Не понравилось Андрею произошедшее сегодня в пытальной избе. Не верил он ни княжичу, ни наместнику.

Андрею удалось добраться незаметно – где прокрасться в тени стены, где быстро пробежать на цыпочках за спиной у погруженного в свои мысли дружинника.

Вот и цель – приоткрытые ставни, еле слышен чей-то разговор.

Андрей замер, прислушался, а через несколько секунд уже крался обратно – гораздо быстрее.

В гостевой избе же, пока Андрея не было, вспыхнул ожесточенный спор. Раскрасневшийся Алексий кричал на Ратибора:

– Уходить надо, дурья ты башка! Чую я слуг чернобоговых рядом! Тьма близко! – Монах тряс амулетом перед гриднем.

Тот наливался краской.

Остальные дружинники столпились вокруг. На монаха они смотрели с сомнением, но все равно – испуганно.

– Успокойся, отец! Подыши, водицы испей…

– Не время пить водицу! – Длинный монах попробовал схватить за грудки Ратибора, тот проворно отступил назад.

– Алексий прав, нам надо бежать! – Андрей встал между монахом и гриднем.

– Что? – не понял Ратибор. – И ты туда же?!

– Я подслушал разговоры в тереме наместника. Дружинники княжича обсуждали, как в ночи придут по наши души. Дождутся, пока уснут, дальше горшки дымные в окошки побросают и брать будут, как выбегать начнем.

Кто-то из дружинников вполголоса выругался.

Ратибор тяжело вздохнул, посмотрел на Андрея, затем на монаха:

– Уходим немедленно. Сила нечистая да подлый князек – слишком много даже для нашего отряда. Путята, командуй общий сбор. Всем облачиться в ратное, боюсь, без боя не пройдем.

– За лошадьми идти? – спросил кто-то.

– Какие лошади! Пока забирать их будем, весь детинец на ноги поставим. Оставим лошадей, пусть подавятся! – зло ответствовал Ратибор. – Давайте, общий сбор! Хват – помоги Алексию собраться.

Детинец покинули без задержек – Андрей заранее, по старой привычке, разведал место, где тын был наиболее низок. Стражи было не видно. Шестеро воинов и монах без проблем добрались до ограждения.

Ратибор встал лицом к тыну, на его плечи встал Путята, следом забрался Андрей, подтянулся, забрался на стену, сбросил веревку. С ней дело пошло быстрее. Даже монах не задержал отряд – неожиданно ловко он забрался наверх, и только капли пота на гладком черепе показывали, как нелегко ему это далось.

На улицах было безлюдно и абсолютно тихо. И чем-то эта тишина начинала беспокоить Андрея, давить на плечи.

Что-то не так было в городе Берестье. Бежать как можно быстрее! Бежать! Внезапно появившаяся тревога в груди не унималась. К тому же, напрягая слух, он уловил в воздухе едва заметный звук: во всех дворах еле слышно скулили собаки, словно чуяли какую-то грядущую беду.

Деревянные мостовые поскрипывали под ногами. Андрей несколько раз озирался – казалось, что чей-то недобрый взгляд жжет ему спину. Алексий на ходу шептал еле слышно молитвы – вероятно, чуял то же, что и воин.

– К воротам идем! – прошептал Ратибор. – Нападаем разом, отворяем и уходим! – Он покосился на небо. Луна озаряла спящий город тусклым серебристым светом. – Сначала по дороге, затем в ле…

Договорить он не успел.

В стороне детинца громыхнуло – словно две или три молнии сразу ударили в землю. Небо осветилось, одновременно с этим со стороны ворот послышались крики.

– Бежим! – крикнул Ратибор. – Сейчас весь город проснется!

Они побежали. Оглянувшись, Андрей увидел, как над детинцем с поразительной быстротой поднимается зарево.

И он был уверен, что горит волшебным огнем гостевая изба.

– Оно! – глядя на зеленоватые языки пламени, крикнул Алексий. – Темное колдовство по наши души пришло. – Он несколько раз перекрестился и что-то зашептал вновь.

Из города спокойно уйти не получилось. Грохот разбудил всех. К тому же, как назло, стоило им пробежать две улицы, как из-за угла выскочили берестовские дружинники, направлявшиеся к детинцу, и сразу же набросились на чужаков.

– Стройся! – закричал Ратибор воинам. – Монаха назад. За Киев! За князя!

Андрей успел выстрелить пару раз, а после пришлось доставать меч и рубиться в ближнем бою.

Из Киева выходило двенадцать человек – гридень, монах да десяток отроков. Пятеро погибли в лесу, четверо не выбрались из Берестья.

Всего их осталось – по пальцам одной руки пересчитать: Ратибор, монах Алексий, отрок Путята да сам Андрей. Город за спиной горел – теперь огонь пылал не только в детинце, но и даже в посадах.

Их не преследовали – судя по шуму, в городе сражались. Кто и с кем – было неясно.

– Ну, теперь нам только один путь – в Киев, да побыстрее! – рассеянно сказал Ратибор, глядя назад: – Дружину порубили, бежали, город подпалили – всё на нас повесят.

Алексий внезапно застонал, тяжело вздохнул и осел на землю. Андрей первым бросился к нему:

– Ранили?

Алексий медленно кивнул.

Андрей вспомнил, что последнее время монах бежал, держась за бок. Андрей еще думал – выдохся старик, может, закинуть сухого монаха на плечо и бежать так… А оказалось, не выдохся он вовсе…

– Покажи, – попросил он, пытаясь убрать руку Алексия, всю перепачканную свежей кровью.

Скверная рана, ой, скверная!

– Без толку! – покачал головой монах, еще крепче вжимая руку в рану. – Амулет сними с меня!

– Рану покажи!

– Амулет сними с меня, раб божий Андрей! – и видя удивление, добавил: – Я многое вижу, Хват. Уважь умирающего, возьми амулет! – Другой рукой монах развязал и стянул мешочек, протянул амулет Андрею.

На мгновение стало страшно, но Андрей, пересилив себя, коснулся амулета.

Полыхнуло серебром!

– Избранник! Избранник среди нас! – Путята, казалось, забыл и о недавней битве, и о погибших дружинниках – настолько он был потрясен. Ратибор же молчал, пристально глядя на амулет.

Потрясенный Андрей усилием воли отогнал от себя все лишние эмоции – об амулете можно подумать позже. Надо было все-таки попробовать спасти монаха.

Рана у Алексия была прескверная. Вроде рана небольшая, но глубокая, да еще по правому боку, где печень. Уже светало, и было видно, насколько темна кровь на шерстяной власянице.

Точно печень. Не жилец!

– Перевязать надо, – крикнул Андрей Ратибору, но в этот момент Алексий цепко схватил его за руку.

– Пустое, говорю тебе. Не трать время! – с явным трудом проговорил монах. – Повесь-ка на шею амулет, Хват, – твой он теперь, да в Киев ступай! – И, видя, что Андрей медлит, добавил: – Прошу. Ради Бога!

Андрей медленно надел амулет на шею, заправил его под рубаху, и странное дело: вроде только что был он чуть теплый, но стоило его надеть – сразу будто бы стал ледяной. Взяв в руку амулет, Андрей понял, что не ошибся – был он на ощупь как лед, да к тому же весь мелко дрожал…

Что-то Алексий говорил об этом…

Засвистели стрелы!

Время потекло тягуче как патока…

Как-то совсем по-детски всхлипнул Путята и начал оседать на землю.

Закричал страшно Ратибор, приседая и закрываясь щитом.

А Андрей застыл, разинув рот в ужасе, глядя на ту сторону дороги, откуда из утреннего тумана выходили вооруженные луками воины.

Те самые, которых порубила дружина три дня назад.

Впереди шли угр в красной шапке, детина в волчьей шкуре и светловолосый балт с рассеченным наискось лицом. Увидев взгляд Андрея, балт оскалился, отчего рана зазияла еще больше, а затем коротким жестом указал остальным на него.

Надо было двигаться, бежать, хотя бы встать с колен, но Андрей не мог. Он просто не успевал подняться. А стрелы уже летели в него.

Ратибор прыгнул, выставляя вперед щит, закрывая им Андрея. Три стрелы отбить ему удалось, но четвертая, шедшая мимо Андрея, попала гридню в грудь.

С тяжелым стоном тот упал на землю.

Андрей наконец-то вскочил на ноги.

Надо было бежать. Бросить амулет, который наверняка был целью нечисти, и бежать прочь, в лес! Оставить Ратибора и Алексия и уходить. На запад, прочь из русских земель, где убитые возвращаются и пробивают простыми стрелами броню! В Германию, в Эрфурт…

Честь? Совесть? Ему платили всю жизнь за другое…

Взгляд на мгновение замер на Алексее, Ратиборе, убитом Путяте…

Простите меня…

Чтобы принять решение, Андрею хватило одного мгновения.

Подняв с земли меч, он двинулся навстречу врагам, без щита, он остался лежать позади. Времени подбирать его не было.

– Ну, что, покойнички? На мечах-то боязно? – выкрикнул Андрей.

У него была одна надежда – мертвецы были непростые, возможно, и сохранилась в их порубленных головах какая-то память о прошлой жизни.

Раз, два… Андрей почувствовал себя голым, стоя с мечом напротив мертвых лучников.

Сработало!

Белобрысый опустил лук и вытащил меч. Жестом приказал остальным остановиться и медленно двинулся навстречу Андрею. Щитом он, как и три дня назад, пренебрег.

Вблизи его рана выглядела еще ужаснее – удар Андрея рассек макушку, кожу на лбу, выбил один глаз и пробил скулу. Но кожа при этом была нормального, живого цвета – не как у трехдневного покойника. И пахло от мертвеца странно. Точнее – ничем не пахло.

Звон! Искры! Андрей с трудом отбил первый удар мертвеца.

О чем ты думаешь! – осадил он себя и, резко шагнув, сокращая дистанцию, ответил, пока еще не всерьез – щупая, проверяя соперника.

Удар! Защита! Попытка контратаки. Серия ударов. Защита! Еще удар!

Белобрысый умел драться, а теперь, будучи неживым, еще, видимо, и не уставал. Это было плохо. Да и прошедший один раз удар Андрея, угодивший балту в левую руку, казалось, совершенно не беспокоил мертвеца.

– Разумеется, – подумал Андрей, – с чего бы ему чувствовать боль. Он же мертвый!

Андрей отбил очередную серию ударов балта, сам перешел в атаку. Замахнулся справа, затем резко сменил направление удара и тут же, закрутив клинок, перевел его на первоначальную сторону.

Двойной финт, казалось бы, запутал врага – балт только-только заканчивал закрываться от удара слева и никак не успевал остановить меч Андрея… но не тут-то было.

Мертвец встретил удар безоружной левой рукой. Андрей бил мощно, и лезвие, прорубив кожу и жилы, едва не застряло в кости.

И тут уже последовал ответный удар, от которого воин смог уйти только в последний момент, еле прикрывшись щитом. Дернуло руку, что-то заболело в плече.

Вновь противники пошли по кругу, но теперь Андрею стало совсем не по себе. Он начинал уставать, болело плечо, а противник, похоже, был готов сражаться целую вечность.

Хорошо, что хотя бы не беспокоила рана на ноге!

Внезапно балт замер, отскочил назад и уставился Андрею за плечо. Это был бы старый как мир финт, если бы остальные враги не начали пятиться назад в явном испуге.

Андрей оглянулся и обомлел.

Придерживая рукой распоротый живот, за его спиной поднимался, держась за посох, Алексий. Цветом он был больше похож на ожившего мертвеца, чем нападавшие.

Те все пятились, одновременно поднимая луки и выцеливая монаха…

Алексий успел первым.

– Сгиньте во имя Господа! – От удара посохом земля заходила ходуном, всполох белоснежного огня полетел над самой землей.

Андрей предусмотрительно прыгнул, пропуская пламя под собой, а мертвецы не успели.

Мгновение – и они взмыли в воздух, в груди у каждого заполыхал, зашелся огонек белого пламени. Еще одна вспышка – и тела разбойников взорвались, разлетелись по частям.

Алексий опустил посох и рухнул лицом вниз.

Андрей бросился к нему, перевернул – монах был мертв.

Послышался хриплый стон. Ратибор, приподнявшись, глядел на стрелу, пробившую его доспех, и медленно качал головой…

А со стороны Берестья слышался топот копыт.

3

– Ты понимаешь, куда мы идем? – спросил Ратибор, когда они остановились на очередной привал – точнее, когда изнемогающий Андрей, тащивший все это время гридня, посадил его под ближайшее дерево и сам опустился на землю, пытаясь отдышаться.

– В лес. Чем дальше уйдем, тем лучше!

Ратибор покачал головой.

– А потом что? – Гридень заерзал, пытаясь устроиться удобнее, и невольно застонал, потревожив рану в груди.

Как только они отошли от дороги подальше, Андрей обломил стрелу, перевязал гридня, но это мало что изменило. Гридень тяжело и часто дышал, то и дело заходился глубоким болезненным кашлем. Время от времени сплевывал кровь.

Скверная рана была у Ратибора. Надо было вытаскивать наконечник – но как это сделать в глухом лесу, да еще вслушиваясь постоянно – не идет ли погоня? К тому же, если вытащить наконечник – в рану воздух пойдет…

Лежать бы сейчас Ратибору в натопленной избе и лечение принимать от княжеских знахарей – тогда была бы хоть какая-то надежда. А бежать через лес, непонятно куда…

– Что потом? Место для ночевки искать будем, – ответил он Ратибору. – Костерок разведем. – Андрей мгновение помедлил. – Я наконечник выну, перевяжу хорошо, паутинкой, если разыщу, рану залеплю. С утра дальше пойдем. Так и до Киева доберемся.

– Без еды, не зная дороги…

Андрей постучал по своей суме:

– Еды немного есть у нас.

– Не потерял, не бросил… – протянул Ратибор. – Запасливый ты, Хват… Или тебя Андреем лучше звать?

Андрей пропустил это мимо ушей. Подошел к нему, помог подняться.

– Идти надо.

– Надо так надо. Веди уж, избранник, – слабо усмехнулся Ратибор.

Удача, казалось навсегда отвернувшаяся от отряда, вскоре улыбнулась им. Пройдя небольшое болотце и еще где-то с версту по густому ельнику (Андрею приходилось делать привалы все чаще – Ратибору явно становилось хуже), путники вышли к небольшому покосившемуся срубу.

– Хозяин? – позвал Андрей. – Есть дома кто?

Никто не ответил.

– Брошено здесь все, – подметил Ратибор, окидывая взглядом проваленную крышу. – Идем, пока я совсем не ослаб.

– Подожди! – Андрей подошел к крыльцу, постучал – никто не отозвался.

С трудом открыв разбухшую от сырости дверь, он зашел внутрь.

Внутри было темно и пыльно. Из дыры в крыше нападало сора. Печь была затянута паутиной. На треснутом столе стояла битая миска да лежала рядом ложка. У стены – крепко сработанный посох, на крючке – что-то вроде власяницы. В углу висело несколько образов, да не простых – в окладах.

Андрей перекрестился, огляделся еще раз и вышел во двор:

– Здесь ночуем. Хозяина в доме этом давно нет, год уж точно. Никому не помешаем.

Надо было заняться ранами Ратибора, да и свою ногу перевязать. Андрей внезапно понял, что уже долгое время рана от аспида не давала о себе знать.

Вроде бы болела во время драки в городе. И когда бежали потом – тоже ныла, он еще думал – как бы не оступиться и не отстать…

Закатав штанину и сдвинув повязку, Андрей, не веря сам себе, уставился на покрытые свежей корочкой следы от укуса.

После ночного бега, боя, долгого пути по лесу рана не только не ухудшилась. Впервые за два года она выглядела заживающей.

Андрей устроил Ратибора на лавку при входе, сам пошел осмотреть дом снаружи.

Да, первое впечатление подтвердилось – жил здесь отшельник, святой человек. Жил да и помер – могила отыскалась на заднем дворе. Видно, не все в здешних лесах молились старым богам – ведь кто-то похоронил анахорета и дом сохранил, даже золотые оклады на иконах не тронул.

Тут же во дворе были и колодец, и рассохшееся ведро, и даже дровяник с поленницей.

Первым делом – растопить печь, затем заняться раной, – решил Андрей и направился к дровянику.

– Повезло нам, Ратибор! Колодезь есть, дрова есть. Так что сейчас… – осекся на полуслове Андрей, почувствовав холодный металл у горла.

Ратибор поджидал его у входа с обнаженным мечом!

Раззява! Расслабился, проспал! – Андрей сжал зубы и медленно попятился назад.

– Стой, где стоишь, Хват Андрей! – Лезвие еле дернулось, холодное острие царапнуло шею.

Андрей Хват покорно остановился.

– А можно я дрова положу? – осведомился он. – Тяжело держать!

– Ничего, подержишь. Разговор, может, у нас и недлинный получится.

– Ратибор, что ты творишь! У тебя горячка! Если бы я тебе врагом был, стал бы на себе тащить досюда! Бросил бы в лесу, да…

– Что не враг ты мне, я понимаю. – Видно было, как тяжело Ратибору удерживать меч. – И сейчас спасал, и тогда, на болоте, от аспида прикрыл. Но вот друг ли ты – это вопрос. И друг ли ты князю нашему…

– Я не понимаю.

– Да все ты понимаешь. Князь черниговский с год где-то прислал тайную весть – мол, был у него при дворе дружинник Хват, да обокрал его, грамоты выкрал, а после смоленским продал, оттого Чернигову была сплошная беда и разорение.

– Мало ли что…

– Дальше слушай. – Меч опять кольнул Андрея в шею. – К отряду ты уж больно удачно успел на помощь, будто твои это были наемники. Вокруг монаха ходил все три дня – про амулет пытал. А главное, заглянул я в твою суму да нашел в ней отделение тайное. Сам лучше знаешь, что у тебя там лежит…

Несколько верительных грамот на разные имена, перстни ряда князей, яды, зелья… – Андрей прекрасно был осведомлен о содержании своей сумы.

«Хорошо, что я не снял перчатки», – подумал он.

Андрей резко бросил дрова в пол и скользнул вбок. Одновременно он ухватился обеими руками за клинок меча, ближе к навершию, и вырвал его на себя.

Секунда – и все поменялось. Обезоруженный Ратибор, тяжело дыша, сидел на скамье, Андрей с мечом гридня в руках стоял над ним и задумчиво рассматривал перчатки.

– Прорезал все-таки! – пожаловался он Ратибору.

– Ну! Давай! – закричал гридень. – Что же ты медлишь!

Андрей поднял меч и… бросил его гридню.

– Не враг ты мне, Ратибор. – Наклонившись, он принялся собирать дрова. – А что до мыслей твоих – клянусь тебе, что к нападению на отряд я не причастен. Тут не прав ты.

– А в остальном?

– А в остальном. – Андрей на мгновение замолчал, пытаясь открыть проржавевшую заслонку печки. – В остальном прав ты, наверное…

– Так за амулетом ты к нам пришел?! – Ратибор попытался подняться с лавки, но не смог – зашелся кашлем.

– Может быть, – уклончиво ответил Андрей. – Я должен был разузнать все, что творится в Киеве: что за зло идет на ваши земли, что за амулеты князь начал рассылать по городам русским. Кто ковал, кто колдовал, как работает…

– Кому служишь-то, Хват? Ромеям? Ляхам?

– Кому только не служил я за жизнь… В основном князьям – то Чернигов против Смоленска идет, то Полоцк Туровом недоволен. И всем нужен зоркий глаз…

– И кинжал?!

– Нет, тут неправ ты, друг Ратибор. Не убийца я. Вызнать что-то, узнать, украсть – это мое дело, а ядом травить или втихую резать – на это другие люди найдутся.

Андрей вздохнул – огниво никак не хотело давать искру, да и слова его не совсем были правдой – убивать ему тоже приходилось, хоть не любил он это дело и избегал при любой возможности.

– Неладное не только на Руси творится, – продолжал он говорить, возясь с печкой. – В Германии тоже о всяком говорят. Вот меня и подрядили поехать, узнать, что происходит.

– И амулет похитить?

– Зачем его похищать, раз он сам в руки мне пришел, – усмехнулся Андрей. Дрова наконец-то занялись.

Ратибор застонал:

– И что тебе обещали за твою работу?

– Про рану, как ты знаешь, не соврал я тебе. И она меня медленно убивает. – Андрей поставил на стол суму и полез в потайное отделение. Было там, кроме грамот, еще много чего полезного, в том числе – ибернийский порошок, которым он последний год присыпа́л место укуса. – В Аахене у императора хранится реликвия – три гвоздя из Креста Господня. Мало кто об этом знает, держат их в строжайшем секрете. И, знаю я точно – не слухи это, – наложением этих гвоздей любую рану можно вылечить…

– Все ясно с тобой, Андрей! Что ж ты еще здесь? – с сарказмом спросил Ратибор. – Аахен твой на западе, а мы на востоке.

– Во-первых, рану твою лечить надо. Во-вторых, не решил я еще ничего – куда идти да что делать. А в-третьих… – Андрей поднял штанину, показал Ратибору закрывшуюся рану: – Стоило мне амулет заполучить, вот чего происходить стало! Молчи, гридень, молчи! Сказано тебе, не решил я ничего. Ты готовься, стрелу будем доставать. А дальше посидим пока здесь, подождем, пока рана заживать не начнет…

Стрела оказалась поганой, зачарованной – наконечник был сделан из тусклого металла с непонятными письменами, при взгляде на которые в глазах рябило и накатывала тошнота. Да и где это видано, чтобы простой плоский наконечник бил броню… Зачаровал кто-то стрелы – видно, тот же, кто и устроил пожар в детинце и кто сначала нанял, а потом поднял из мертвых наемников.

Прав был отец Алексий, ох, как же он был прав!

Ратибор почти сразу же, как Андрей приступил к делу, потерял сознание – и так в него, считай, не пришел, только то и дело шептал в бреду:

– В Киев! В Киев иди!

Андрей извлек стрелу, обработал рану, так как учили его много лет назад в Хорезме, присыпал все ибернийским порошком, наложил повязку, устроил гридня на скамье полусидя – чтобы дышать мог хоть как-то. Прошептал два наговора: одному его научила старуха ведунья в балтских лесах, другому – обучил булгарский знахарь. Прочитал должные молитвы. Трижды перекрестил рану. Дай Бог – заживет!

Снились Андрею сны тяжелые и мрачные – горящий город, ожившие мертвецы, стрелы, летящие в лицо, умирающий Алексий… И давило на грудь ледяным камнем, не давая встать.

Все же он сумел проснуться. Вскочил, схватился за амулет – тот был чуть теплым, как обычно.

Ратибор не спал и выглядел лучше. Он с беспокойством посмотрел на вскинувшегося с лавки воина.

– Кошмар увидал, – объяснил ему Андрей. – Как ты, гридень? Давно в себя пришел?

Ратибор покачал головой, кивнул в сторону двери, зашептал еле слышно:

– Сходи аккуратно, посмотри, что там. Ночью кто-то ходил вокруг избы. Ходил, да близко не пошел. А ты спал как убитый. Я тебя звал, звал…

Андрей с мечом наголо вышел наружу.

Уже наступило утро.

Ратибор был прав. Кто-то – тяжелый, оставляющий глубокие следы в грязи – ходил ночью вокруг избушки: по кругу, раз за разом обходя ее, но не имея возможности подойти ближе.

У дровяника лежало что-то красное.

Это была шапка угра.

4

Спустя четыре дня Андрей вышел из леса к небольшой деревне на берегу Пины.

Все это время шел он по лесу – на дороги не выходя, там то и дело мелькали разъезды владимирской дружины.

Шел днем, ночью спал. Вернее сказать, лежал в тревожной полудреме, в одной руке сжимая амулет, а в другой – крест Алексия.

Крест отдал Андрею Ратибор на прощание:

– Вот, возьми. Снял я с тела, когда мы уходили от города. Амулет – дело хорошее, но, может, и крест чем-то тебе поможет!

Ратибору было лучше. То ли ибернийский порошок, что не мог помочь с аспидовой раной, вылечил гридня, то ли наговоры и молитвы, то ли что-то еще – Андрей не знал. Он только видел: гридень, похоже, выздоровеет. Но вот идти куда-либо Ратибор пока не мог.

А Андрею надо было уходить как можно быстрее. То, что нечисть не смогла пройти этой ночью к жилищу отшельника, ничего не значило. Могла она прорваться на следующую ночь, а мог подоспеть к избушке и хозяин нечистой силы – тот, кто сжег детинец Берестья.

– Ты точно решил, что делать? – на прощание спросил гридень старого товарища.

Андрей только молча кивнул в ответ.

Тем утром, обнаружив красную шапку и не найдя более никакой опасности, Андрей не стал спешить. Прежде всего набрал воды в колодце, умылся, а затем сел на чурбак, поставил ведро с водой у ног, снял амулет с шеи и замер, глядя то на амулет, то на свое отражение в холодной воде.

Зеленые глаза, тонкий шрам под правым глазом, растрепанные со сна волосы цвета вороньего крыла… Сколько лет он видит это отражение?

И что он сделал за эти годы? За свою жизнь? Воевал то здесь, то там, а чаще – помогал устраивать эти войны: где украденной грамотой, где – будь ты честен хоть перед самим собой! – ударом кинжала или каплей яда. И что? Разве что-то изменилось от этого в мире? Что-то стало лучше хоть на медный грош?! Один князь получил земли, другой – потерял, василевс нашел нужные ему грамоты, канцлер германского императора избавился от старого врага…

В потайном месте под Киевом закопан сундучок с золотом, почти такой же – чуть меньше – на западе, близ германских земель, – но толку-то от этих сокровищ?

И он, он – Андрей, Хват, Роман, Омар и еще дюжина имен – обманщик и убийца – избранный?! Тот, кто должен помешать идущему с востока Злу?

Андрей перевел взгляд с отражения на амулет, затем закатал штанину – посмотрел на ногу – рана выглядела почти зажившей. Он вновь посмотрел на амулет, покачал им над ведром, половил блестящей поверхностью лучи солнца.

Бросить сейчас амулет, даже не бросить – оставить Ратибору, и уйти куда глаза глядят… И плевать на все, даже на рану аспидову…

И ведь были у него возможности все поменять, зажить другой жизнью. И не раз, и не два, но в памяти только одно – нежное девичье лицо с голубыми глазами и родинкой над верхней губой… Не дождалась она его – лихого купца Романа из Византии, не дождалась. Не вернулся, как обещал. Вновь погряз в интригах и заговорах.

А год спустя узнал – не смирилась, ждала. А как поняла, что не вернется, – умерла с тоски и хвори легочной.

Андрей покрутил амулет в руках. Вздохнул. Поднял ведро и вернулся в избу.

– …Все равно покоя не дадут мне мертвяки и их хозяин, – зачем-то добавил в конце разговора Андрей. – Хоть с амулетом, хоть без него…

– Боюсь, ты прав, – протянул Ратибор. – Зло еще только приближается, а его слуги уже здесь, готовые к встрече. – Это же получается что? Они вначале пытались наш отряд извести, чтобы мы избранного не нашли – в лесу напали, затем детинец пожгли, а после – за городом догнали нас. А теперь, когда избранник есть, – он посмотрел на Андрея и недоверчиво покачал головой, – они за тебя примутся. Так что иди, Хват, не медли!

В избе обнаружился небольшой запас сухарей и прочей снеди, к тому же у запасливого Андрея кое-что оставалось в суме. Еду разделили пополам, как ни противился этому Ратибор. Попрощались, без какой-либо надежды на новую встречу.

Гридень остался в избе, а Андрей двинулся в путь.

И грызла его тоскливая, грустная мысль. Неясно, чует или нет присутствие амулета нечисть и ее хозяин. Если чует – то пойдет прямиком вслед за Андреем. А вот если нет – вернется ночью вновь к заброшенной избушке, в которой лежит Ратибор…

Но сделать с этим Андрей ничего не мог.

Каждый вечер, перед тем, как лечь спать, Андрей тщательно выбирал место для сна, разводил небольшой бездымный костерок, а затем долго, аккуратно подготавливал ловушки. Ловушки непростые – сбрызнутые из бутылочки со святой водой да помазанные освященным елеем. Первое нашлось у Андрея в суме, второе – в заброшенной избушке.

Мертвеца такая ловушка, конечно, остановить не могла, но задержать, дать ему, Андрею, возможность проснуться – запросто.

Ни одна из ловушек ни разу не сработала. А на третье утро рядом с кострищем обнаружились следы – но не человеческие. Когда-то, давным-давно, один раз в жизни Андрей видел подобные отпечатки – Лесной хозяин, леший, приходил сюда, но трогать не стал. Посмотрел, потоптался да ушел, забросав угли костра землей.

Это было неприятно – Андрей даже не почувствовал во сне гостя, да и амулет никак не предупредил путника о возможной опасности.

Но ведь и не стал его трогать хозяин… Почему – Андрей не знал.

– Благодарю за сон на твоей земле и за радушие, – негромко сказал он, обращаясь в темную глубь леса, не надеясь получить ответ.

Однако ответ был получен.

В чаще что-то заскрежетало, затрещало, взлетела вверх потревоженная пташка. Из-за спины, там, где рос старый дуб, под корнями которого ночевал Андрей, раздался шелестящий голос:

– Не оборачивайся, воин! Не след тебе меня видеть!

Андрей покорно стоял не шевелясь, еле сдерживаясь от того, чтобы схватиться за меч.

– Благодарю за сон и радушие, – повторил он еще раз.

За спиной зашелестело:

– А я вот совсем тебе не благодарен, воин! Из-за тебя по моему лесу нечисть шастает, зверей да слуг моих тревожит… Я им пути-дорожки-то подзапутал…

– Благодарю и за это…

– …но дольше терпеть их здесь я не хочу. И тебя тоже. Не хватало, чтобы хозяин их сюда заявился!

– Дай мне еще один день, прошу! И скажи, раз заговорил, кто гонится за мной? Кто хозяин нечистой силы?

Смех Лешего звучал странно – будто опадали каштаны в осеннем лесу. Вновь застучало, зашуршало:

– Наглый ты, воин! То – прошу, а то сразу – скажи-расскажи… Везет тебе, что знаю я, ради какого дела ты в Киев идешь и что за игрушка у тебя на шее. А про хозяина нечисти говорить я тебе ничего не буду, только скажу, что сюда, в мой лес, хода ему нету. Не люб он мне – враг твой, но лучше жить с такими в худой дружбе, чем воевать. Помогу я, а он затем тебя как букашку раздавит – и с меня спрашивать придет, что я договор нарушаю. Надо мне это?

Леший откашлялся – совершенно по-человечески:

– Так что будь рад, воин, что помог я тебе, чем смог, и ты даже наказан не будешь за то, что жег костры в моих чертогах. Иди… день еще можешь в моем лесу ты провести. А как выйдешь – берегись: ищут тебя и мертвые и живые.

– Благодарю еще раз.

За спиной затихло. Медленно Андрей обернулся. Старый дуб оказался на месте – такой же, как и раньше. Больше ничего на полянке не изменилось.

Расстегнув суму, путник положил перед дубом немножко даров – орехи да несколько золотых монет – больше ничего подходящего у него с собой не было.

За спиной зашелестело насмешливо:

– Вот удружил! В ближайший праздник на ярмарку пойду, куплю себе шубу да коня резвого!

Андрей пожал плечами, потянулся было забрать монеты:

– Но-но! Что ж вы, люди, жадные такие! Дареное не забирают!

Вновь стихло. За спиной никого не было, однако на земле появилась аккуратно сломанная ветка лещицы – длинная, в два локтя, и прямая. Только что на этом месте было пусто, а теперь – смотри-ка, дар Лесного хозяина появился.

«Ох и хитрец леший!» – восхитился Андрей и, еще раз прокричав слова благодарности, тронулся в путь.

Он догадывался, для чего может сгодиться обломанная ветка.

Сначала он собирался одеться монахом-отшельником – благо в избе нашлись и власяница, и другие вещи умершего анахорета. Однако, подумав, он решил так не делать. Хотя бы потому, что не хотел идти без меча и лука.

Достал особые краски из потайного отдела сумы, чуть поколдовал с лицом и волосами – и вот, очистив плащ, сделанный из власяницы, от лесного сора, на дорогу вышел моравский наемник по имени Лукаш, едущий из Праги в Туров, ко двору местного князя. Хоть маскировался он и наспех, но все основные свои приметы, в том числе шрам под правым глазом, скрыть сумел. Теперь главное – не встретить никого, кто видел его в Берестье. Незнакомцев его обман точно проведет.

– А конь-то твой, где, моравец? – подозрительно спросил владимирский дружинник на въезде в деревню.

– Украли, – пожал плечами Лукаш.

Дружинник покачал головой:

– Украли… И нужен ты такой в Турове… Ты, это, как тебя… не видел ли кого подозрительного на дорогах?

– Дружины много видел. Каждый отряд меня останавливал, про каких-то киевлян расспрашивали, да толком ничего не объясняли. Что случилось-то у вас?

– Эх… Послал к нам князь киевский соглядатаев – колдунов.

– Колдунов? – удивился Лукаш.

– Колдунов! Они в Берестье ночевали, сыну княжескому голову оторвали, наместника убили, детинец спалили. Мертвяков на дружину натравили, а сами в леса ушли.

– Дела… – протянул Лукаш.

– Так что ты, воин, особо не говори никому, что в Туров едешь. Туров с Киевом дружат, а киевлян у нас теперь еще пуще не любят, чем раньше.

– Хорошо, добрый человек. Ты мне подскажи лучше, ладьи у причала есть чьи-нибудь?

– Есть, как же им не быть. Но идут ли до Турова… не подскажу.

В деревне Андрей провел не более получаса – пополнил запасы еды, по случаю докупил стрел у немногословного кузнеца. Затем отправился к причалу.

И здесь его подстерегала первая неприятность.

На причале также были дружинники. И одним из них был тот самый отрок, рядом с которым Андрей стоял в охранении в жалобной избе в Берестье. Тот, которому Андрей не дал вытащить меч.

Их взгляды встретились. И то ли маскировка подвела Андрея, то ли уж больно зорким был отрок, но тот закричал:

– Это киевлянин! Он в Берестье был! Он княжича убил!

«Ну про княжича это, допустим, лишнее», – подумал Андрей.

Дружинники окружили его. Бежать было некуда. Прорубаться с боем – как? Он один, их шестеро.

– Вы меня спутали с кем-то! Я не киевлянин, я моравец. Лукаш меня зовут. Позовите гридня, мы с ним на въезде в деревню говорили… – затараторил Андрей, показывая себя более испуганным, чем было на самом деле. За мечом он даже не пытался потянуться – шесть клинков были нацелены на него.

Лишнее движение – и он покойник.

– Гридень сейчас придет. А ты нам пока покажи-ка, что это у тебя на шее висит!

Проклятье! Зоркий отрок увидел и серебряную цепочку, как назло чуть торчащую наружу.

– Не амулет ли это колдунский, киевский?

– Да крест это. – Андрей выдернул цепочку, на которой висел монашеский крест. – Крест.

Он сделал это ловко – но вторую цепочку дружинники вполне могли и заметить.

– Что там у вас? – издали крикнул гридень, встреченный Андреем на въезде в село.

– Поймали тут человека! Орлик из Берестья говорит, что это киевлянин! А сам он уверяет, что моравец. Говор у него не киевский, да и рожей – явно с запада приехал, – ответил старший из дружинников.

У Андрея затеплилась надежда, но проклятый отрок не унимался.

– Да он это! Я с ним в охранении в детинце стоял! Колдун он – вот и глаз отвести пытается! Взгляд тот же, да и морда та же, хоть и выглядит иначе! – Орлик с отчаянием огляделся и завопил еще громче, видимо исчерпав все аргументы: – Да он это, люди добрые, Христом Богом клянусь!

– Разберемся! – коротко ответил гридень, подходя ближе.

Положение Андрея становилось все хуже. Крики привлекли внимание окружающих, и вокруг путника и дружинников уже начинала собираться толпа зевак.

Обрывки разговоров зевак не слишком радовали. В основном обсуждалось, что надо отрезать колдуну, чтобы справиться с ним. И голова была еще не худшим вариантом.

И тут раздались крики с ладей у причалов. Сначала недоуменные, затем испуганные.

Андрей привстал на цыпочки и остолбенел: из реки, как раз между двух кораблей, поднималось невиданное чудовище.

Будто гигантская многоножка, но составленная из людей.

Было у него три головы – две сверху и одна сбоку, шесть пар ног и множество рук. Длиной чудище было в шесть-семь локтей – благодаря четырем изувеченным туловам, воткнутым друг в друга.

Словно кто-то всемогущий и поганый взял десяток-другой фрагментов человеческих тел, да и слепил в единый комок, как пекарь собирает последнюю булку из ошметков муки.

Бело-синяя, раздутая от пребывания в воде, кожа была покрыта слоем водорослей, кое-где на ней висели речные раки.

Головы оглядели пристань, увидели Андрея и открыли рты – но вместо звука из них хлынула вода вперемешку с чем-то багровым.

Балт с рассеченным лицом, детинец, носивший когда-то волчью шкуру, да угр, теперь уже без шапки, – все три головы были Андрею прекрасно знакомы.

Амулет дрожал и пылал холодом.

С ладей и причала полетели стрелы.

Андрей понял, что его дела, еще недавно не особо хорошие, только что ухудшились до предела.

Ему представилась несложная цепь умозаключений окружающих: пойманный киевский колдун – возникшее из воды чудовище.

Спрашивается, кто призвал тварь?

У Андрея оставались считаные мгновения – пока дружинники, все как один, отвлеклись на чудовище.

Тяжелым ударом ноги он вышиб из круга берестовского отрока и бросился в образовавшийся проход.

– Держи колдуна! – закричал кто-то.

Андрей лавировал среди толпы, нещадно раздавая тумаки направо и налево всем, кто пытался его схватить.

Тем временем и чудище не бездействовало.

В каждой из восьми рук оно держало оружие – мечи, топоры. Верхняя левая рука была вооружена копьем.

Секунда – и копье полетело в одного из воинов, да с такой силой, что того пронзило насквозь и как букашку пригвоздило к земле.

Следом другая рука срубила с плеч голову какому-то зазевавшемуся бедолаге у причала.

Толпа мигом потеряла интерес к Андрею. Люди побежали кто куда.

– В атаку! – закричал местный гридень и бросился на чудовище. За ним последовали его воины. – Окружай! Ноги руби!

Андрей же нырнул за какие-то бочки и замер.

Надо было спасать попавших в оборот дружинников. Он стянул с шеи амулет. Крепко сжал в руке. Самое время проверить одну особенность амулета, о которой ему говорил Алексий.

Бежать от подобной твари было бессмысленно. Лес его больше не защищает, до ладей не добраться, по дороге он далеко не уйдет – либо все же поймают люди князя, либо догонит чудовище, либо… его хозяин.

Здесь, вместе с дружиной, была хотя бы какая-то возможность спастись. Особенно если не соврал ему монах.

С дружиной, которая все уменьшалась и уменьшалась…

Чудище казалось непобедимым. Воины смогли лишить его двух рук и трех ног, но и на оставшихся конечностях оно продолжало стоять крепко.

Дружинники же потеряли уже человек пять, правда, на помощь им спешили люди с одной из ладей. Во главе бежал коренастый норманн с огненной бородой и тяжелой секирой. Вторая же ладья отходила от берега – и Андрей не мог осудить ее команду.

Гридень умудрился подрубить еще одну ногу, но не успел вытащить меч, застрявший в мертвой плоти. Две руки монстра одновременно ударили по нему. Голова лопнула.

Сражавшихся стало еще меньше.

Медлить больше было нельзя.

Андрей выкатился из-за бочек и, пригнувшись, быстро побежал к чудовищу, по большой дуге, стараясь незамеченным зайти к нему со спины.

Не тут-то было!

– Стой, колдун! – истошно завопил кто-то.

Орлик, берестовский отрок, бросился на Андрея.

А у того, как назло, в руках был только светящийся амулет, меч оставался в ножнах. Спасибо, что хотя бы чудовище, занятое схваткой, не обратило внимания на крик отрока!

– Посмотри сюда! – выставил перед собой амулет Андрей. – Видишь святого Георгия! Разве может колдун носить такое? Чудище за амулетом пришло! Помоги мне с ним совладать!

Отрок замер, как и меч в его руке, растерянно посмотрел на Андрея, на амулет…

Времени не было!

– Мне надо подойти к нему сзади! Отвлеки его, чтобы оно меня не заметило! – приказал Андрей и бросился бежать дальше.

Вот причалы. Прыжок, еще один!

– Эй, ты, уродина! – раздался пронзительный крик Орлика. – Что страшная такая! Мама в детстве уронила?!

Две головы с удивлением уставились на замершего вдали от схватки отрока. Третья же увидела Андрея и попыталась повернуть неповоротливое тело, но было уже поздно.

Андрей был позади мертвеца.

Толчок – и он взмыл в воздух, чтобы через мгновение приземлиться на спине чудовища – или же хвосте многоножки, слепленной из частей тел. Спина была скользкой и ужасно вонючей. Андрей еле удержался на ногах и с трудом успокоил желудок.

Стараясь не упасть, он пополз по мокрой ледяной спине вперед и вверх – к головам. Многоножка задергалась, головы заозирались, оставшиеся ноги принялись отплясывать – пытаясь сбросить Андрея, но он все же успел.

Раз – и цепочка с амулетом опускается на шею старому знакомому – балту, точнее на шею его мертвой «живой» головы.

Алексий обещал, что при касании амулета нежить должна погибнуть, рассыпаться в прах!

Андрей жалел, что позабыл об этом во время боя с балтом.

Возможно, это было правдой для обычной нежити – которая добропорядочно не кажет лика под дневной свет и вообще ведет себя прилично, а не собирается в гигантское чудовище.

Многоножка не рассыпалась. Но ей явно поплохело.

Тело монстра забили судороги, ноги подкосились, разъехались, а затем попытались бежать одновременно во все стороны. Руки, не выпуская оружия, начали лупить воздух. А глаза балта вспыхнули изнутри белым огнем.

Не теряя времени, Андрей рванул амулет на себя.

Серебряная цепь прошла сквозь мертвую плоть, как нож проходит сквозь горячий воск.

Зловоние стало в разы сильнее.

Раз – и голова мертвеца полетела на землю. От шеи – там, где ее коснулся амулет, – валил дым.

Бросок – и цепь уже на шее угра. Шипение, судороги многоножки…

Чудовище поднялось на дыбы. Андрей не удержался на нем. В полете он успел увидеть, как огнебородый норманн сносит ударом секиры третью голову.

А затем затылок Андрея встретился с досками причала…

5

Скрипели весла.

Поверхность, на которой лежал Андрей, равномерно покачивалась под ним. Лежал он на чем-то колючем и пахучем (мешок с сеном, понял Андрей), сквозь мешок явственно чувствовались доски (палуба, решил он).

Жутко болел затылок. Лицо припекало солнце.

Он на ладье. Ладье, которая куда-то плывет, – последовала следующая мысль. А затем Андрей вспомнил всё.

Распахнул глаза, попытался резко вскочить – не получилось. Схватился за шею – две цепочки – значит, амулет у него. Но он же набросил его на голову чудовищу…

– Очнулся наш великий воин! – басовито громыхнуло над ухом.

Но усмешки в голосе Андрей не услышал.

Все так же полулежа-полусидя, Андрей обернулся.

Над ним нависал огнебородый коротышка – к счастью, теперь без обнаженной секиры.

«Как же лихо он отсек третью голову», – вспомнилось Андрею.

– На, выпей. – Бородач безапелляционно протянул кружку.

Андрей покорно глотнул и закашлялся.

То, что было в кружке, можно было бы назвать медом, если бы от крепости напитка не вышибало слезу.

– Заценил медок! – обрадовался страданиям Андрея бородач. – То-то же! Где еще такой попробуешь! Из дома бочонок со мной плывет. А вообще пьем мы его только по празднествам и с чужаками не делимся, так что гордись, друг!

– Сегодня праздник? – Андрей все еще не мог прийти в себя.

Одно он понимал: норманны – ему не враги, и, вероятно, именно они вернули ему амулет на шею. А это только подтверждало, что люди с ладьи – на его стороне.

– Конечно, праздник! Видел я чудище мертвое, о трех главах и восьми членах. Видел я и воина, с черным злом бороться избранного! И не только видел, но и сражался вместе с ним! – Бородач церемонно отпил из кружки и протянул ее Андрею.

Тот поморщился, но выпил.

– Благодарю тебя за помощь, – откашлявшись повторно, сказал он.

С третьей попытки Андрей все-таки смог подняться на ноги и оглядеться.

Он действительно находился на ладье, во время битвы стоявшей у деревенского причала. Ладья шла по реке. Корабельная дружина поприветствовала вставшего Андрея одобрительными выкриками.

Ничего не поделать – он поднял кружку и отсалютовал норманнам.

– Моя благодарность, храбрые воины! Только вместе смогли мы одолеть чудище клятое! – От третьего глотка меда начало гудеть в голове. Но и тупая боль в затылке приутихла, поуспокоилась.

– Меня зовут Андрей, – обратился он к бородачу, вновь опускаясь на мешок с сеном. – А тебя как звать? – спросил он бородача. – И где дом твой, в котором разливают подобный мед?

– Звать меня Олафом, а с ребятами моими ты уж сам знакомься, рады они будут. Я и часть отряда – с Готланда, а остальные – кто откуда. Парни лихие, воины отменные, опытные, ты сам видел… – У Андрея складывалось впечатление, что Олаф неслучайно хочет убедить его в замечательных бойцовых качествах своего отряда.

Загадка вскоре разрешилась. Оказывается, Олаф хотел поступить на службу к князю Мстиславу и встрече с избранником княжеским был крайне рад. В особенности тому, что познакомились они с Андреем в битве и что Олаф уберег амулет, когда Андрей потерял сознание.

– Взял я его в руки. Буду честным, мелькнула мысль – а не надеть ли, чем я хуже тебя? Но… стоило мне подумать так, амулет будто бы щипать меня начал – да и вспомнил я, как ты им плоть мертвую плавил…

Чем занимался Олаф и его отряд ранее, Андрей так толком и не понял. Судя по рассказам словоохотливого бородача – исключительно торговлей, но это явно была неправда. Однако до этого Андрею дела не было. Кем бы ни были воины – они спасли ему жизнь.

Сидели с Олафом и его ребятами до позднего вечера. Ладья быстро шла по реке, оставляя позади и сгоревшее Берестье, и чудовище из мертвецов, и его загадочного хозяина.

Уже вечером, отсев в сторонку, Андрей вытащил дар лешего – нож – и принялся что-то мастерить. Норманны смотрели с интересом, но вопросов не задавали.

«Так и до Киева доберемся… – сонно подумал Андрей, укладываясь на ночлег. – Как там Ратибор? Жив ли? Как в городе будем, сразу сообщу, чтобы послали отряд на розыск гридня…»

Сжав в кулаке амулет, Андрей не заметил, как заснул крепким сном.

Снилось ему поле близ Берестья, только еще больше затянутое туманом, чем в то утро. Держась за бок и хромая на одну ногу, сквозь туман двигалась долговязая фигура в черной власянице.

Алексий! Он ранен, надо помочь! Почему он уходит?

– Отец! Куда ты? – бросился во сне Андрей за монахом.

Алексий не отзывался, а шел дальше, и, как ни странно, несмотря на то, что Андрей бежал гораздо быстрее, расстояние между ними не уменьшалось, а росло.

– Стой! – продолжал кричать Андрей на бегу. – Помрешь же! Надо рану перевязать!

Алексий продолжал двигаться в туман. Андрей еще ускорился – бесполезно, он только еще больше отставал. А туман становился с каждым шагом все гуще и гуще. Холодало. Ледяной воздух давил на грудь.

– Стой, отец! – третий раз крикнул он – изо рта валил пар, а тело сотрясал озноб, даже на бегу – так холодно стало на поле. – Куда ты, там дружинники! Ради Бога, стой!

Монах обернулся. Посмотрел на Андрея.

– Что ты тут делаешь, Хват! Тебе сюда пока нельзя! – Алексий всмотрелся внимательно в Андрея, его глаза расширились: – Проснись, Хват! Немедленно проснись!

Андрей почувствовал, как чужие руки, подхватив его, тянут обратно, прочь от монаха, забился, пытаясь вырваться… и вспомнил, что спит.

Напоследок, краем уха, он уловил слова монаха:

– Не отдавай амулет, Андрей! Не отдавай никому!

…Андрей проснулся, и как раз вовремя. Корабль подпрыгнул и с грохотом ударился обо что-то. Путника подбросило в воздух и швырнуло по палубе. Вокруг страшно трещало дерево.

Он вскочил на ноги – неужто на мель сели? Нельзя было ночью идти! Знает он тут каждый изгиб, вспомнил он слова Олафа и сплюнул про себя.

Но все было гораздо хуже.

Во-первых, корабль не просто сел на мель, а вылетел на берег, словно остался без кормчего.

Во-вторых, почему-то никто не кричал, не орал, не ругал нерасторопных гребцов. Было тихо. Корабельщики все лежали, будто спали… но как они могли продолжать спать после того, что случилось?!

В-третьих, амулет был ледяным.

Уже все понимая, Андрей бросился к спящему невдалеке Олафу. Кожа бородача была ледяной. Норманн был мертв.

Мертв ли?

Холодное тело задергалось, задрожало – неуверенно, неторопливо, дрожь шла от груди и распространялась на руки и ноги, с каждым мгновением все учащаясь и учащаясь. Температура амулета тем временем стала еще ниже.

Олаф поднял голову и открыл глаза – пустые, мертвые, хищные. Вслед за бородачом начинали восставать и другие корабельщики.

Но на все это Андрей смотрел, уже стоя со своими вещами на краю кормы. На нос он не рискнул бежать – слишком много мертвых пришлось бы миновать ему по пути.

За мгновение до того, как прыгнуть в воду, Андрей запалил промасленный факел и бросил его в кучу товаров, надеясь на то, что там найдется чему гореть.

Весенняя вода обжигала холодом – прямо как туман во сне. Он сразу же оставил идею плыть к другому берегу – а не к тому, на который вынесло потерявший управление корабль. Это было бы невозможно.

Значит, плыть как можно быстрее, к ближайшему, а затем бежать через ночной лес, надеясь успеть раньше, чем окончательно восстанут мертвецы на корабле.

Но что же случилось с корабельщиками? Как это произошло? Явно рядом тот колдун, что поднимал мертвых разбойников. Но где, на каком берегу?

Плыть, плыть…

Андрей бросил щит, сбросил суму… Гребок, еще один…

Вот он, берег, уже совсем близко…

Но у берега Андрея подстерегала очередная беда. Берег в этом месте был топким, ноги скользили по илу, то и дело погружаясь в его глубины, а от холода тем временем начинало сводить судорогой ноги.

Шаг, еще один… Нога ухнула в какую-то яму, и тут же с хлюпаньем вокруг нее начал собираться ил. Андрей дернулся, но нога ушла еще глубже…

– Кинь сюда амулет! – раздался крик.

Даже не пытаясь понять, кто к нему обратился, Андрей помотал головой.

– Ни за что! – Дернулся еще раз и встрял на этот раз уже и другой ногой тоже.

– Тогда за палку держись! – Рядом плюхнулась жердь – ее другой край держала какая-то тень, появившаяся на берегу. Андрею уже все было равно, кто это – мертвец, колдун, князь Владимирский – он ухватился за свой конец жерди:

– Тяни!

Тень рванула жердь. С мерзким хлюпком ил отпустил Андрея. Он вывалился на берег. От холода его била дрожь. Дыхание не восстанавливалось, сил почти не было, но Андрей тут же поднялся на ноги, вытащил меч…

– Это же я, Хват! – удивленно воскликнул Ратибор.

6

Если бы Андрей ошибся, он бы никогда себе не простил этого.

Но он сделал все верно.

Удар – и меч пробил грудь Ратибора, чуть выше повязки, все еще закрывавшей рану от стрелы.

Именно она, а точнее, одежда гридня вынудила Андрея поступить именно так.

Он мог объяснить себе продолжающий колоть холодом амулет – корабль с оживающими мертвецами был недалеко.

Он мог объяснить появление самого Ратибора здесь – хотя и это было очень странно, Андрей понимал всю тяжесть раны гридня, а также то, что, даже если бы тот не был ранен, как бы догнал Андрея и нашел его на берегу Пины? Он мог это объяснить себе, сильно постаравшись. И был уверен, что у Ратибора тоже была готова своя история.

Но Андрей не смог принять то, что спустя пять дней с момента расставания на Ратиборе была та же самая повязка, темная от крови, а одежда его была изрублена еще в трех местах – и там тоже виднелась запекшаяся кровь.

И главное – почему Ратибор сначала предложил бросить амулет, а только потом подал жердь.

…Меч вошел в тело легко, Андрей потянул на себя, выдернул – из раны ничего не текло. Не давая мертвецу опомниться, он ударил еще раз. Голова гридня слетела с плеч.

– Не сказать, что я всерьез надеялся на то, что это сработает… – За спиной раздался смутно знакомый голос.

Андрей рывком обернулся.

Старик. Морщинистый дед с лесной тропинки, показавший ему дорогу! Старик с темными и удивительно молодыми глазами. В левой руке – узловатый посох, правая – пуста. Берестяная котомка отсутствует.

Дед кивнул Андрею как старому знакомому и щелкнул пальцами правой кисти по направлению к кораблю. Ладья вспыхнула пламенем – тем же, что пожирало детинец Берестья.

– Думаю, они мне уже ни к чему, – пояснил свои действия старик. – Ну что, Андрей, набегался я за тобой, наискался тебя, пора и честь знать. Положи амулет на землю перед собой и иди своей дорогой. Лютобог слышит, что не трону я тебя. Игрушку эту отдай мне и уходи.

Андрей удивленно поднял брови:

– Вот так прямо – уходи? Куда захочу?

– Да, вот так, куда захочешь. – Прищурившись, колдун посмотрел на Андрея и расхохотался: – Все понятно. Ты мнишь себя избранным, борцом со злом! Ну что ж, мне это все неинтересно. Положи на землю амулет и иди, хоть в Киев, хоть куда захочешь. И даже, знаешь… – Старик покопался на поясе и бросил в сторону Андрея какой-то пузырек. – Я тебе зелье одно отдам. В обмен на амулет. Враз ногу твою исцелит.

Пузырек поблескивал в густой траве. Андрей сглотнул.

– Ну что? – спросил старик. – Отдашь амулет-то?

«Не отдавай… не отдавай…» – зашуршало в камыше у берега. Вспомнился сон на ладье…

Андрей молча бросился на старика. Удар – и деревяшка посоха отбивает меч, да с такой силой, что Андрей едва не упал – меч, а вместе с ним и рука ушли по инерции далеко за голову.

Пытаясь сохранить равновесие, он отскочил в сторону, ноги заскользили по влажной прибрежной траве – и все же Андрей остался стоять.

Колдун, глядя на него, рассмеялся, затем огляделся по сторонам. Его лицо скривилось:

– Да уж, скользко, темно, корабль с мертвецами… Мне тоже это не по нраву…

Воздев посох к небу, он ударил в землю изо всех сил.

Андрея подбросило в воздух. Он взлетел с мокрой травы, а приземлился на черную, обгоревшую землю. Не просто на землю – на налуч со своим луком, как назло слетевшим во время кратковременного полета с плеча. Сухо и скорбно треснуло, он понял, что лишился лука, но тут же вскочил на ноги, закрылся мечом и только потом понял, что находится он вовсе не на берегу реки.

Они с колдуном стояли на выжженной поляне посреди мрачного, крайне густого ельника. Тьму разгоняли факелы, воткнутые по периметру поляны. В их свете ясно виднелся частокол с насаженными на него человеческими черепами.

В центре поляны стоял большой аспидный камень, со срезанной вершиной, весь покрытый засохшей кровью. На нем лежал небольшой серый кинжал с широким матовым лезвием. При взгляде на него Андрея передернуло, а амулет под рубахой заходил так, будто больше всего на свете хотел сбежать отсюда.

За алтарем стоял железный идол – с копьем и искаженным яростью ликом.

Это было капище Чернобога.

– Дома всяко лучше драться, верно, воин? – расхохотался колдун и провел свободной рукой по лицу.

Повинуясь его жесту, кожа забурлила, пошла пузырями – и через мгновение перед Андреем уже стоял монах Алексий.

Изменился не только старик, даже одежда на нем теперь была монашеская.

– Что же, воин Хват, амулет ты не бережешь? – спросил колдун в личине Алексия и бросился в атаку.

Андрей пятился назад, отражая удары заговоренного посоха, и даже не успевал подумать об ответе. Дрался монах чуть иначе, чем до этого бился колдун в собственном (а собственном ли?) обличье. Несколько выпадов закончились неудачно, а в последнюю попытку колдун посохом достал до левой руки воина.

От несильного на первый взгляд удара посоха та во мгновение онемела и безвольно повисла.

Княжич Ярополк – а теперь старик принял его внешность – расхохотался:

– И ты смеешь звать себя, воином, смерд?! Я палкой дерусь лучше, чем ты – мечом!

Вновь серия ударов. Старик княжич бился чуть иначе, чем монах – чередовал удары верхом и низом, посох в его руке выписывал постоянные восьмерки. Воздух свистел.

Старик играл с Андреем, бахвалился своей силой, своей способностью принимать любые личины и драться простой палкой лучше любого дружинника. Старик играл – и в этом, возможно, был шанс на спасение.

– Зачем тебе амулет? – выкрикнул Андрей.

– Мне он ни к чему… – ответил старик, на мгновение замирая. Кожа вновь бурлила, меняя его лик. – Лютобогу интересна эта игрушка! – Внешность колдуна вновь поменялась – напротив Андрея снова стоял, лениво раскручивая посох в правой кисти, Ратибор. – Ты ведь даже и не знаешь, Андрей, какие силы вложили в Киеве, чтобы сделать этот амулет, и что можно сделать, добыв из него силу! – Ратибор расхохотался и перешел в атаку.

И вновь Андрей заметил, что манера боя чуть изменилась.

Это был, пожалуй, самый сложный соперник. Андрей даже порадовался, что не пришлось ему сражаться с настоящим Ратибором – что живым, что поднятым из мертвых.

Отбиваться становилось все труднее, левая рука все еще не двигалась, правая от постоянных ударов, которые он отбивал мечом, ныла. Щит бы ему… но щит утонул в Пине.

И вновь внешность его противника поплыла. На Андрея смотрел мужчина средних лет, статный, среднего роста, с короткой черной бородой и яркими зелеными глазами. Под правым глазом виднелся небольшой тонкий шрам – напоминание об одном недружелюбном ромее с ножом в константинопольской таверне. Сколько лет назад это было? Десять, двадцать?

Андрей продолжил обороняться от самого себя. И это было, с одной стороны, сложно, но с другой – проще, ведь все свои приемы он знал прекрасно.

Старик менял личину за личиной.

«Он может уничтожить меня в одно мгновение! – отбиваясь, продолжал думать Андрей, пытаясь найти хоть какой-то выход. – Может, но медлит! Играет как кошка с добычей!»

Личины продолжали меняться. Князь Мстислав (мельком виденный Андреем однажды), старый лекарь из Александрии, бородач Олаф, отрок Путята…

Мелькнуло и пропало девичье лицо с бездонными озерами голубых глаз, и только голос: «Андрей, ты забыл меня, а я ждала… ждала до смерти…» – еще долго гудел в его ушах.

Новый образ, новая манера боя… И все не было нужной.

Андрей отбивался из последних сил, и тут новый соперник – князь Черниговский Всеволод – сплюнул по своей привычке на землю:

– Пожалуй, хватит игр! Посмотрим, что ты сможешь сделать с детищем моим, будучи один!

Зашипело, зашкворчало, все тело колдуна в обличье князя пошло волнами, затем начало набухать, шириться…

Андрей затаил дыхание – оно? Не оно?

Эх, жаль, левая рука все так же неподвижна…

Из шара кипящей плоти, в который на мгновение превратился колдун, начали проступать руки и ноги – много, очень много рук и ног, появились зародыши трех голов – две наверху, одна сбоку…

Это было оно! И Андрей рискнул.

Отбросив меч в сторону, он сорвал правой рукой с шеи амулет и понесся к чудовищу.

Каждый раз, меняя образ, колдун перенимал не только внешность, но и другие особенности новой личины – манеру разговора, движения, стиль боя. А раз так, не приобрёл ли он сейчас, изменившись, основную сущность нечисти – отсутствие жизни?

И если Андрей был прав, то он знал, что будет после того, как амулет встретится с телом нежити.

Меткий бросок – и цепь захлестывается на одной из верхних голов.

Чудовище затряслось, задергалось и пошло дымом.

Андрей подхватил меч и бросился в атаку – нанося вслепую удар за ударом по податливой массе.

Еще удар! Еще!

Опомнился он только в полете – отброшенный далеко на край поляны – за алтарь, за статую Чернобога, к кольям с черепами. Какая-то сила отбросила его подальше от колдуна.

Масса дымящейся плоти исчезла без следа. В центре поляны на коленях стоял, завывая, колдун. Его шею оплетал горящий серебром амулет. От колдуна валил дым.

Но выл ли колдун? – что-то было не так. Андрей попытался подняться на ноги.

Нет! Это был не вой, это был торжествующий смех!

Подхватив с земли посох, колдун при помощи него стянул с шеи амулет. Бросил на землю, рукой погладил обгоревшую кожу, посмотрел на Андрея:

– Попался, голубчик! Так и знал, ты попадешься на это! Сам отдал игрушку. Сам!

Андрей закричал и бросился в атаку – без меча, тот валялся в отдалении.

Старик усмехнулся.

– Дурачок! – даже как-то нежно сказал колдун. – Разве ты не знаешь, что такого, как я, не одолеть обычным оружием? Хватит, наигрались мы с тобой! – На конце посоха вспыхнул шар зеленого пламени. Мгновение – и он, сорвавшись с деревяшки, полетел в грудь Андрея. Тот никак не успевал увернуться.

Вспышка! Раздирающая все тело боль. Темнота.

Более не обращая внимания на мертвого воина, колдун, радостно улыбаясь, обошел по кругу валяющийся на земле амулет, затем принялся пристально его рассматривать. Амулет продолжал светиться и дрожать.

– Вот ты какая, киевская штучка! – произнес он с долей уважения в голосе. – Ну ничего… – Он почесал голову, затем еще раз с раздражением потрогал ожог от амулета. – И не такое ломали. Ну-ка, ну-ка…

Посохом он принялся чертить некие фигуры вокруг амулета. Полоса за полосой появлялись на гаревой поверхности, и, будто подчиняясь им, свет амулета начал тухнуть.

Колдун довольно хмыкнул, продолжил работу, затем внезапно замер, обернулся.

– Ну что тебе, болезный? Лежи, помирай спокойно, нечего людям работать мешать… – Как вдруг он осекся на полуслове.

Андрей все еще лежал за алтарем. Почему-то живой. Немилосердно болела грудь – то место, куда врезался огненный шар. Нет, болела не только грудь, болело все тело.

Не вставая, он повернул голову, посмотрел на колдуна. Тот возился с линиями и не замечал, что почему-то его жертва еще жива.

Очень тихо Андрей привстал. С шеи что-то посыпалось. Серебряные крошки. Оплавленные, почерневшие.

Вот почему его не убило!

Крест Алексия в очередной и последний раз сослужил службу, спас от погибели.

– Спасибо тебе, отец! – прошептал Андрей.

Он пошевелил левой рукой – та начала отходить, еле-еле, но шевелилась. Это было хорошо.

Взгляд Андрея упал на налуч, лежащий в центре поляны.

Эх, если бы он не потерял его да не сломал лук…

Правой рукой он забрался в колчан, к счастью оставшийся у него.

У него будет только одна возможность. Всего одна.

Найдя то, что искал, и дождавшись, пока колдун окончательно погрузится в рисование магической фигуры, Андрей медленно задвигался к центру поляны, сделав небольшой круг – в сторону алтаря.

Несколько минут – и он за спиной колдуна.

Тот услышал его в самый последний миг. Замер, обернулся – да и замолк на полуслове, глядя на Андрея.

В правой руке тот сжимал стрелу, в левой кинжал.

Стрела была самодельная – древко из лещицы, дара Лешего, наконечник – прекрасно знакомый колдуну – от стрелы, ранившей Ратибора, – стрелы, зачарованной самим колдуном.

Кинжал же Андрей взял с алтаря Чернобога, несмотря на то, что все тело кричало – не смей, не касайся.

Кричало не зря! Андрей с трудом продолжал удерживать матовый клинок – рука пылала, кожа на кисти вздувалась и лопалась…

Андрей не дал колдуну больше сказать ни единого слова. Ударил. Быстро и молча.

Стрелой в правый бок, кинжалом в левый.

Старик взвыл, на этот раз по-настоящему. Посох выпал из руки, колдун упал навзничь.

Стрела и кинжал оплавились, вспыхнули огнем. Из ран, нанесенных ими, ударило вверх зеленое пламя, оно же полилось из глаз и ушей колдуна.

Андрей бросился в сторону. Подхватил амулет, подобрал меч, подбежал обратно.

Старик, чье тело наполовину уже состояло из изумрудного огня, силился встать. Андрей не дал ему это сделать.

Засвистел клинок – и голова колдуна полетела в сторону.

И тут же всю поляну залило светом.

Андрей, в который раз за сегодня, рухнул на землю, прикрывая голову руками.

Когда он встал, все изменилось.

Факелы потухли, колья с черепами вырвало из земли и раскидало по сторонам. Железный идол рассыпался в прах. Аспидный алтарный камень раскололся пополам. Колдун исчез практически без следа – в том месте, где лежало тело, земля оказалась выпачканной в чем-то зеленовато-желтом, зловонном и еле дымящемся.

Андрей вернул амулет на шею, огляделся. Уже светлело.

Пора было уходить – искать выход из леса, затем дорогу на Киев.

Алексей Келин

Яга

Она как смерть. Приходит, когда не зовут, уносит, откуда не возвращаются. Она как жизнь. Дарит, когда пожелает, творит, что восхочется. Место ей бывшее – Менский лес. Место ей будущее – любимица княжья. От Нави и от Прави она, а имя ей – Гнев и Ужас.

Бояново пророчество. Стих первый

Яга сотворила знак Покоя, поддела носком сапога болотный огонек и запустила в мертвеца. Огонек полетел медленнее стрелы – ну, так и покойник тварь не самая шустрая. Тем более по поросшему лесом кочкарнику.

Хотя какой это, ко всем бесам, покойник?! Беспокойник это. С Радоницы по топям шастает, люд пугает. Уже почти седмицу колобродит. И зачем его только в трясине топили, дурачье? Прикопали б на буевище, сидела бы сейчас Яга у теплой печки, косу плела, а не пачкала сапоги вонючей тиной.

Дорогие, между прочим, сапоги! Не шьют таких в Менске, из Смоленска везли.

Мертвец – вот пакость! – споткнулся на кочке, и огонек всего лишь обжег ему ухо.

– Ах ты дрянь лежалая! – с досады плюнула Яга.

Другой огонек был в паре шагов, у камышей. Яга брезгливо перешагнула через гнилой ствол березы и на этот раз взяла огонек рукой. Тина противно налипла на пальцы.

– Не губи, хозяйка, я тебе пригожусь, – провыл мертвец.

Опустился на колени в холодную болотную грязь и покорно склонил голову. Упокаивай – не хочу.

Яга подкинула огонек в руке как яблоко. «Пригожусь» – это серьезно. Это лесная магия. Откуда бы разбойнику, да еще мертвому, про такое ведать?

Тут с высокой ветки осины промурлыкало:

– И чем ты нам пр-ригодишься, па-адаль вя-аленая?

– Я медленный, но сильный, – сообщил мертвец. – Могу воду носить.

– И в ступе ее толо-очь, – зевнул кот. – Ягинюшка, давай он мне ма-аслица собьет. Тебе за его упокой молочка-а принесут, вот и пуща-ай потрудится. А потом огород тебе вскопа-ает. Хорошо в болоте провя-алился – не развалится.

Яга запустила огонек в дальнюю кочку, вытерла руку пучком травы, щелкнула пальцами и пошла с болота. Мертвец без слов понял хозяйку – встал с колен и медленно пошагал за ней.

Кот спрыгнул с дерева, гордо задрал темно-серый пушистый хвост и побежал вперед.

В лесу светлело. Сквозь буйную листву пробивались первые лучи солнца. Пахло весенними травами, цветами и… дымом?

В сердце закололо. Яга пошла быстрее.

С каждым шагом боль в сердце нарастала.

* * *

Избушка Яги горела. Кряхтела, тряслась, пытаясь скинуть полыхающую камышовую крышу, но куда там – ее подпалили сразу всю. Под домовиной трещал костер из сушняка, на кровлю, похоже, закинули пару горящих веток.

Бедному домику Яги некуда было деться. Убийцы пришли на рассвете, осененные крестами и горячей верой.

Яга глухо застонала от боли. Перевела дыхание, крепко сжала кулаки – так, что ногти оставили след на ладони.

Она остановилась за кустами орешника на краю своей поляны. Вдохнула густой масляный запах дыма с привкусом чего-то невыносимо гадкого, сладкого, дурманящего. Тряхнула головой, отгоняя наваждение.

– Мрак, прячься, – шепотом велела Яга коту. – Казненным богом потянуло. Если что – беги к тетке в Полтеск.

О безнадежно отставшем мертвяке Яга и не вспомнила.

– Мр-ра! – возмущенно вякнул кот, но не ослушался. Исчез в ветвях молодой березки. Мохнатый все знал о разоренных капищах, об убитых волохах и сожженных ведуньях. Гости не за сказками пришли.

Яга присмотрелась сквозь листву. К ней пожаловали четверо.

Осанистый пожилой воин с боярской гривной глядел на пламя и шевелил губами, будто принося клятву. Знакомый воин… Давно не виделись.

Монах в черном балахоне кругом обходил избушку, махал кадилом, окуривал пожар мерзко пахнущим дымом и читал молитву на греческом. Два молодых гридня с луками в руках смотрели в лес – один на запад, второй на восток. Наконечники стрел блестели серебром.

Ждали ее. Знали, что Яга и изба неразрывны, что придет злая лесная ведьма мстить за свой дом, за печку, за травы высушенные, за силу колдовскую! Кто-то поведал убийцам, что Яга чувствует домовину как часть себя – как руку, как нутро свое! Что огонь на освященном масле жжет не только бревна и доски – саму Ягу жжет!

Придет и получит срезнем в шею, как дикий зверь. Колдовством с каленым железом можно совладать, но если еще и молитва мечам в помощь – несдобровать ведьме.

Яга принюхалась. Больше нет никого. Только лошади храпят на поляне неподалеку. Хорошие кони, обученные, свести не выйдет – руку откусят.

Она сняла плащ, чтоб не мешался, осталась в просторной рубахе и штанах, заправленных в сапоги. Спряталась за толстым стволом осины и спросила во весь голос – так, как матушка приемная учила, чтоб все услышали:

– Дядька Ратибор! Что ж ты впервые за пятнадцать зим пожаловал? Стыд сглодал, что меня на съедение Яге отправил?

Один из гридней выстрелил на звук. Стрела задрожала в стволе, но Яги у осины уже не было. Она шагнула в ветви сирени и пристально смотрела за чернорясым.

– Сгинь, морок! – разнесся глубокий голос воина по округе. – Умерла Ядвига!

Служитель казненного бога прервал молитву – ненадолго, на пару вздохов! – и удивленно посмотрел на боярина.

Яге хватило этих мгновений. Она не могла ничего сделать с монахом – бог его крепко защищал. Но горящая, умирающая изба все еще была ее. Ее жизнью, ее силой… А еще – грудой объятых огнем бревен.

Левая опора подломилась, и горящая домовина рухнула на монаха. Яга вздрогнула от боли, будто ломала свою, живую ногу. Будто она сама, умирая, дала огненное погребение жрецу ревнивого бога.

Тот даже не охнул.

Гридни шарахнулись от разлетевшихся углей. Один сделал знак от зла – ага! Значит, не так уж ты, парень, крепок в христианской вере!

– Тварь нечистая! – заорал боярин, высматривая ее среди ветвей. – Отче наш!

– Иж-же еси… – заикаясь, вторил ему второй гридень.

Без защиты монаха получалось неубедительно.

Яга быстро, но бесшумно обошла их по лесу и крикнула с другой стороны:

– Так с чем пожаловал, дядька Ратибор? Проведать? Гордись – ратный подвиг совершил, спалил дом одинокой девки!

– Я крещен Константином! – прорычал боярин. – Выходи, слуга Сатаны!

Ягу корчило от боли. Гридни больше не стреляли, настороженно ждали, когда она ошибется и покажется. Но ей было незачем. Без молитвы можно и глаза дуракам отвести. Стреляйте по мороку, тратьте стрелы!

С болота наконец-то доковылял мертвяк. Он шел к хозяйке самым коротким путем, через бывший двор, мимо погребального костра избы и монаха.

– Ты еще откуда взялся?! – взревел боярин. – Стреляй дрянь волховскую!

От двух стрел мертвяк покачнулся, но устоял. Со скрипом повернул голову к гридням, утробно ухнул и, повинуясь воле хозяйки, пошел убивать боярина.

Как бы ни была богата дружина воеводы Менского, мечей-кладенцов в ней не водилось. Гридни привыкли воевать с людьми, и сейчас на несколько мгновений растерялись. А после сделали жуткую глупость – кинулись рубить мертвяка втроем.

«Хорошо я поработала, – хмыкнула про себя Яга. – Всех менских упокаивала сама, дружина мертвяков не встречала лет десять, а эти парни в жизни не видали. Вот и помогло».

– Стань мясо крепче дуба, кости тверже камня, – тихонько сказала она.

Вырвала у себя несколько волосков, наскоро обмотала на веточку и кинула в мертвяка. Попала.

Мертвяк вздрогнул и изогнулся. А когда выпрямился снова, добрые клинки больше почти не прорубали засохшую плоть. Оружие щербилось о кости, а мертвяк будто и не замечал – тянулся к горлу боярина. Живой человек уже лишился бы и рук, и ног, и головы – а покойник держался, еще и норовил схватить нападавших.

Гридень выругался – меч заклинило в мертвой ключице. Парень еле выдрал клинок.

Мертвяк дал Яге передышку – горсть мгновений, несколько быстрых вздохов – но без нее совсем беда. Надолго твердости не хватит, скоро ее помощник станет горкой рубленой тухлятины. Нужно успеть!

Она сдернула с себя пояс и сложила пращу – как в детстве, помнишь, дядька? Ты и учил!

Первым камнем промазала.

Мертвяк держался против троих. Пока – держался. Царица Морана, великая богиня, помоги!

– Камень тверд, месть сладка, кость хрустит, Морана рада, – шепнула Яга второму камню.

Он полетел будто сам и с хрустом ударился о затылок одного из гридней. Шлема на нем не было, вояки шли жечь ведьму, а не на битву. Шапка слегка смягчила удар, но парень пошатнулся и упал на землю. Стало ясно – больше не боец.

– Павел, лови тварь нечистую! – опомнившись, рявкнул боярин.

Второй гридень кинулся туда, где только что была Яга. Она шарахнулась в сторону – даже выщербленным мечом он мог убить мгновенно. Или хуже – ранить обессиленную ведьму и бросить догорать с костями монаха.

Она откатилась за кучу прошлогодних прелых листьев и сумела отвести врагу глаза. Он пошел по кругу медленно, пристально глядя на землю и ветки. Искал след.

Ягу спасали кусты, но еще чуть-чуть, и придется бежать со всех ног, как затравленный заяц. Леший далеко, не поможет, а сама она не совладает приказать корням поставить гридню подножку. И мертвяк уже почти разрублен… Яга бесшумно достала нож Мораны. Хотя бы еще одного она заберет с собой!

Гридень радостно обернулся к куче листьев – видать, углядел следы Яги. Шагнул ближе, чуть отведя меч в сторону. Не спрятаться.

Яга встала ему навстречу – умирать в бою во славу Мораны.

Темная тень упала на гридня с ветки осины. Он коротко вскрикнул, и тут же возглас стал бульканьем. Яга завороженно смотрела на фонтан крови, бьющий из горла падающего на спину Павла. Он силился зажать ладонью рваную рану, но только шарил слабеющими пальцами по кадыку.

Рысь ломает жертве шею, прыгая с ветки. Кот Мрак, весом в полпуда, себя не переоценивал и к прыжку добавил когти, перехватив яремную вену гридня. Даже сумел не запачкаться, только на сером хвосте остался мазок крови.

– Ты нас спас, милый, – выдохнула Яга.

– Мр-рау! – ответил кот, гордо махнул хвостом и скрежетнул когтями по осиновой коре, снова забираясь повыше.

Яга взяла лук, залитый кровью. В туле осталось несколько стрел. Она устала и ослабела. Ноги подкашивались, сердце колотилось как бешеное. В боку начало противно колоть. Яга глубоко вздохнула, кое-как уняла боль и вышла на поляну.

Боярин уже перерубил мертвяку обе ноги, оставил без пальцев на руке и чуть не лишил головы. Меч с хрустом вошел в мертвое плечо и застрял где-то в лопатке или ребрах. Боярин дернул его на себя, одновременно пнув мертвяка в грудь. Яга услышала мерзкий хруст ломающихся костей.

Первая стрела свистнула в трех вершках от боярина. Второй она попала старому воину в бедро, но широкий наконечник застрял в поле плотной суконной свиты.

Боярин отшвырнул то, что осталось от мертвяка. Яга вспомнила, как когда-то дядька Ратибор играючи побеждал троих воинов, и сама не поняла, как всадила ему в грудь две стрелы с длинными тонкими наконечниками – такие берут на кольчужных. И как только усмотрела их в туле!

Боярин медленно осел на землю. Он был еще жив, но Яга чувствовала – ненадолго. На всякий случай она не стала подходить ближе, умирающий воин все еще был смертельно опасен.

– Почему сейчас, дядька Ратибор? Ты отвел меня в лес, на поживу волкам, – она по-детски всхлипнула, вспомнив свой лютый ужас, – пятнадцать зим назад. Яга стала мне приемной матерью. Теперь я – Яга. Я полжизни здесь! Зачем?! – Голос сорвался на крик, но Яга не стеснялась этого.

– Ядвига, дочь Долгожданы, давно умерла. А ты, нечисть, – он возвысил голос, – будь проклята вовеки!

– Одной Долгожданы? – почти зарычала Яга. – А кто отец? Или брата своего Ратимира тоже ты убил? Как меня?!

Боярин зло усмехнулся:

– Не отец тебе Ратимир. Подойди, на ушко шепну, кто.

Вместо ответа Яга всадила третью стрелу точно ему в горло.

Отдышавшись, Яга кое-как добрела до сваленного камнем гридня. Он едва дышал, правая рука подергивалась, загребая тонкие стебельки весенней травы. Не жилец. Яга перехватила ему горло черным ножом Мораны. Иди, парень, к Хозяйке. Ты погиб в бою. Может быть, она отпустит тебя к Перуну.

* * *

Избушка все еще пылала. Все произошло очень быстро, бревна не успели прогореть. Из-под резного петушка с охолупня, еще не объятого огнем, торчала жутковато-белая рука монаха.

Яга отошла от костра и села на камень. Мрак спрыгнул с дерева, подошел, потерся мохнатым боком.

– Нам нужен новый дом, котик, – вздохнула Яга. – Где-нибудь далеко.

– Избушку жа-алко, – мурлыкнул кот. – Ка-ак ты без силы, а я без теплой печки?

– Плохо, милый. Очень плохо.

– Но за-ачем уходить? Этих мы игра-аючи победили, и других перебьем.

Кот подошел к телу боярина и презрительно поскреб на него лапой. Сел неподалеку и принялся вылизывать испачканный в крови хвост.

– Нет, Мрак, – вздохнула Яга. – Не перебьем. Придет новый поп, поумнее этого, молитвы читать – и колдовство мое не поможет. Матушка, может, и совладала бы, а я… Я же в полную силу войти не успела! У меня всего-то и есть, что гонор да злость. Что я могу? Кабы не ты да мертвяк – быть мне сейчас на суде у Мораны.

Яга, кряхтя, добрела до осины и стала рыть под корнями. Вскоре она нашла маленькую бутылочку с восковой пробкой. Довольно улыбнулась, пинками скидала в кучу то, что осталось от мертвяка (эх, сапоги жалко!), и щедро полила из бутылки. Разрубленный начал срастаться. Яга шепнула ему несколько слов.

– Ягинюшка-а, ты за-ачем всю мертвую воду на па-адаль извела? – удивился кот.

– А кто убийц хоронить будет? Мне предлагаешь возиться?

Когда мертвяк встал, Яга и кот хором фыркнули. От его когда-то добротной, а теперь подгнившей в болоте одежды после рубки почти ничего не осталось. Чудом уцелел рукав плотной рубахи да полоса от кожуха висела на шее.

– Вида-ал я разок епископа, – сказал Мрак, чуть наклонив голову, – так у него расшитая золотом тряпка на шее так же болталась.

– Я не епископ, – прогудел мертвяк.

– А кто? И чего встал из болота? – зачем-то спросила Яга.

Ей было неинтересно, просто хотелось говорить о чем-то, кроме трупов у горящего дома.

– Не помню я, – как-то очень по-живому растерянно сказал тот. – Встал и встал.

– Может, оберег помог? – Мрак кивнул на медное обручье мертвяка на голой руке.

– Может, – равнодушно кивнула Яга. – У него тут знаки выбиты, какие – не разберусь, это мужская магия, я в ней не сильна… Ладно, мертвяк, хорош прохлаждаться. Приоденься, что ли – вот на том дураке, – она кивнула на гридня с перерезанным горлом, – одежка вроде не сильно заляпана. Я как знала, что перевернуть его надо. Потом всех зароешь.

– Да, хозяйка.

– Котик, – гораздо ласковее сказала она Мраку, – сходи, помети хвостом по лесным тропинкам, закружи дорожки. Не нужно нам гостей. Нет больше под Менском ведьмы.

– Мр-р-ра, – согласился кот. – Не сумели Яге домик сберечь, пусть теперь са-ами с путями в Навь разбираются.

Пока мертвяк рыл яму, Яга порылась в поясах и кошелях убитых. Ничего особо полезного не нашлось. Немного рубленого серебра, царьградская монетка, чеканные пряжки ремней, боярская гривна да девичьи бусы из речного жемчуга – видать, парень хотел невесте подарить.

Яга приметила под плечом боярина, у руки раздетого гридня, серебряную искорку. Видимо, когда мертвяк себе одежду добывал, что-то выронил. Она ногой отпихнула труп… Это что еще такое?!

Серебряный кругляш на обрывке кожаного шнурка. Заляпанный кровью и теплый, будто только что из-за пазухи достали. С одной стороны какой-то дружинник казненного бога, а с другой…

Ветер раздул облака, и кругляш ярко сверкнул в рассветных лучах. На мгновение ослепил Ягу солнечным зайчиком. Она села на землю, проморгалась, вытерла слезы, рассмотрела чеканку на обороте бляхи и охнула.

– Мрак, мы влипли, – прошептала Яга. – Как же мы влипли… В Польское царство удрать, что ли? Или в Пермские леса?

– Мр-ра? – Кот запрыгнул на колено Яге.

– Знак Мстислава, – глухо сказала она, покачав кругляш в руке. – Мы с тобой, котик, убили человека Великого князя. Помнишь, Световид про сбор богатырей в Киеве сказывал? Что они со злом бороться будут в княжьей дружине?

– Мрк, – кивнул кот. – Но это очень так себе богатырь получается, раз ты его пришибла.

– Жрица Мораны с поднятым мертвяком и колдовским котом – серьезные противники для кого угодно, – глухо сказала Яга. – Богатырю не повезло, а мне не повезло за компанию. Дядька мой бывший без слова воеводы до ветру б не пошел, не то что Ягу убивать. Трусоват был и туповат, хоть и дрался неплохо. Гридней с ним точно воевода отправил, значит, разозлился на меня Менский. Не будет здесь спокойной жизни. Иногда наши бескрайние леса могут стать очень маленькими и тесными. А тут, оказывается, еще и дружина Мстислава замешана. Получается, что эта четверка убийц – только присказка. Сказка впереди.

– Дело др-рянь, – согласился Мрак.

* * *

Лошадей было пять.

Убийц – четверо. А оседланных лошадок – почему-то пять. Вороной жеребец с богатой сбруей наверняка принадлежал боярину. Каурая кобылка, привязанная подальше от остальных, не боевая, простая рабочая лошадка – видимо, монаха. Еще два молодых жеребчика под почти одинаковыми добротными седлами со знаком Менска привезли гридней. А чей тогда серый в яблоках красавец? На нем единственном висели дорожные сумки, будто хозяин собрался в дальний путь. И меч у седла приторочен.

Яга сложила пальцы в знак безопасности – я не угроза тебе, серый! Подошла к мирно переступающему ногами коню, погладила по гладкой морде. Наскоро глянула дорожные сумки. Припасы, одежда, топорик да котелок. Пригодится. Ба-а-тюшки! Кольцо! С гербом! И меч в богатых ножнах, лучше боярского.

Мрак тем временем что-то певуче рассказывал остальным коням и кобылке. Гулял перед ними справа-налево и обратно, махал хвостом, а после и вовсе запрыгнул на седло боярскому жеребцу, прошелся по спине и потерся головой о шею. Тот дружелюбно фыркнул.

Кот спрыгнул, подошел к Яге, заглянул в глаза и спросил:

– Ты чего бледная, будто тебя мать-Жива пришла метлой гнать?

– Лучше б Жива, – вздохнула Яга. – Смотри, котик, видишь знак на кольце? Трезубец Рюрика с крестом. Это герб рода князей Полоцких Изяславичей. Меня в детстве очень старательно учили знаки различать. И родословные зубрить…

– И что? – не понял кот.

– То, что на этом жеребце прискакал к нам родственник Полоцкого князя. Причем близкий, с правом на герб. Может быть, сын. Или брат… Законных детей или братьев у Брячислава нет, так и Владимир у Святослава не от жены был. А побочных кто считает?

– Меня-у, – зевнул кот, – княжичей считать не учили. Ну и где он?

– Кабы я знала! Хотя…

Яга бегом вернулась на поляну к догорающему дому. Подошла к тлеющим развалинам сруба, схватила палку подлиннее и стала раскидывать прогоревшие доски. Долго искать не пришлось. Там, где у Яги был стол, лежал обгорелый труп. Понять можно было только одно – еще недавно это был высокий крупный мужчина. Судя по крепким зубам, довольно молодой. Прогорел равномерно, ничего металлического на теле… Ага, вон та куча пепла в углу со следами расплавленной меди – его одежда. Все ценное с него сняли.

Кажется, задумка убийц была такая: полоцкий княжич приехал к Яге, она его убила. «И готовила, – грустно усмехнулась она про себя. – Раздела, разделала, собиралась в печи жарить!» Богатырь с друзьями пытались его спасти, но сумели только отомстить.

А сейчас что? Яга убила княжича, потом богатыря с ближниками. Ату ее! Отомстить всем миром злобной ведьме!

Во второй раз ей так не повезет. Если дружина воеводы за нее всерьез возьмется, не спасут ни остатки магии, ни мертвяк.

Яга встала над развалинами дома, обняла себя за плечи и тихонько всхлипнула. О ее ногу потерся Мрак. Жалобно мрякнул – Ягинюшка, неужели все так плохо?

От прикосновения его теплого бока по телу Яги как будто разбежались искорки злости. Не на кота, конечно, – Мрак был и останется ее самым родным и близким другом. Она злилась на тех, кто лишил его мягкой лежанки, крынки сметаны и уютного тепла.

Накативший было страх уходил, прятался подальше, уступая место холодной расчетливой ярости. Не время рыдать.

Они сожгли МОЙ дом. Хотели убить МЕНЯ и МОЕГО кота. Хотели свалить на нас смерть полоцкого княжича.

И что, я теперь должна убегать? Прятаться? Таиться в чащобе?!

Хрен они угадали. Да-да, хрена им жгучего туда, куда солнце не заглядывает!

Яга посмотрела на догорающий дом, на мертвяка, старательно копающего могилу. Ветер бросил ей в лицо клуб дыма. Пахло бедой и опасностью.

Ей нужно было крепко подумать.

Яга села на слегка подгоревшее с одного края бревно и стала медленно, аккуратно переплетать длинную темно-русую косу. За монотонной работой думалось проще.

Яга понимала, что все ее соображения – не больше чем рисунки вилами по воде. Придумать хоть какое-то разумное объяснение происходящему никак не получалось.

Ничего. Она все разузнает. И отомстит.

Одно было ясно – первым делом надо уходить, искать помощи и защиты. Куда? От воинов спасти могут воины. Значит, нужно в Полоцк к Брячиславу или в Киев к Мстиславу. Брячислав, как и все Рогволдовичи, Владимировичей люто ненавидит. Раньше с Ярославом воевал, теперь с Мстиславом немирье будет. Хотя власть Великого князя Брячислав признает, но только потому, что сам хочет в Киеве сесть.

Менск под Полоцком, да и ближе до него. И город знакомый, все детство там прожила. Даже с князем нынешним виделась, хоть и нечасто.

Идти к Брячиславу Полоцкому, рассказать про смерть родственника? Но воевода Афанасий служит Полоцкому князю, а представить, что гридни без воли воеводы пошли, – это надо крепко головой приложиться. Брячислав велел брата своего загубить? Это запросто, Рюриковичи родню уже полвека изничтожают с большой выдумкой. Да и душа к Полоцку не лежит. Как не понравился десятилетней Ядвиге юный Брячислав, так и нынешняя Яга не рада будет его увидеть. А еще князь, говорят, колдовством не брезгует, хоть носит отцовский герб с крестом. Слухи ходят, что Брячислав и книги тайные разыскивает, чтобы силу свою увеличить. А ну как решит, что Яга ему в этом помочь может? Ну его.

Мстислав, Великий князь? Он дружину собирает, чтоб со злом бороться. Волхвов с монахами ради этого дела кое-как помирил. Ему убивать Ягу в захолустье точно не нужно. На саму ведьму ему плевать, а судьбой полоцкого княжича и своего богатыря Великий князь заинтересуется. Глядишь, и Яге поможет.

Жрица Мораны Яга и Великий князь Мстислав – это сила.

Яга тихонько засмеялась своим мыслям. Заезжий скоморох сказку сказывал: так там было «кожевенник и митрополит». Все хохотали. Может быть, и про Ягу сказка будет. Чтоб и посмеяться, и поплакать, и сказителю не тухлых яиц накидали, а круг колбасы. Или два.

Но сначала надо князю быль рассказать. Только разузнать чуть подробнее. И если все-таки она, Яга, богатыря убила – придется виру платить.

Яга спрятала косу за ворот рубахи, чтоб не цеплялась, и влезла на раскидистый дуб. Чуть выше человеческого роста было дупло, не видное с земли. Яга разгребла прелые листья, наткнулась ладонью на склизкую гадость, брезгливо поморщилась и нащупала-таки завязки кожаного мешка. Вытащила с трудом, уж больно увесист был клад. Зато на виру хватит и еще останется.

* * *

Яга вернулась к коням. Перегрузила дорожные сумки княжича на простую лошадку монаха, сняла всю сбрую с остальных коней и отнесла в костер. Мертвяк тем временем закончил рыть общую могилу.

Яга сказала каждому убитому нужные слова. Гридни услышали и послушно ушли в Навь, княжич с грустным вздохом отправился туда же, а дядька и монах были уже не здесь. Видимо, прибрал своих казненный бог. Вот и хорошо.

– Мрак, отгони расседланных коней к покосам, – попросила Яга. – Пусть селяне подберут. Лошадь в хозяйстве зверь полезный, а если и прознают дружинные, что их коней пахари прибрали, так то не наша беда. А потом в обход Менска пойдем на юг, к Киеву. Только я кое-кого проведать загляну.

Кот согласно мрякнул, задрал хвост и снова что-то запел.

* * *

Седмицу назад в деревне Грушевке, что в трех верстах к юго-западу от Менска, все было белым-бело от яблоневого и грушевого цвета. Сейчас лепестки опадали, разлетались снежным ковром по улочкам и огородам. Пахло березовым дымом, вечерним варевом из печей, весенней травой и чем-то родным, как будто пахнуло счастливым детством, где нет мертвой магии и она не Яга, а Ядвига – боярская дочка.

Яга скривилась. Было – быльем поросло.

Мертвяк и Мрак ждали ее в укромном месте в лесу. Не дело с ними идти к давней сопернице. Да и самой не стоило, но сейчас выбора не было.

Яга шла по деревне не таясь. Ее колдовские силы еле теплились без избы, даже на отвод глаз пришлось бы серьезно потратиться. Ничего, пусть смотрят. Мало ли молодых охотниц в мужских портах в окрестностях Менска ходит? Мало? Эту не видали? Ну, смотрите. Лук при ней, свежий заяц – вот он, платок по-бабьи повязан. А что она к Живодаре идет – так это вообще не ваше дело. Ясно?

«Ясно, ясно», – кивали немногочисленные старики – поселяне.

Деды и бабки точно знали, зачем молодые бабы приходят с гостинцами в старый дом с камышовой крышей. Вон сколько младенчиков по колыбелям после пищит. Вот только изменилось все… но ты иди, молодка, иди, дело нужное.

Все, от мала до велика, кто мог работать, сейчас были в полях. Весна выдалась засушливой, как прошлое лето, но люди все равно пахали и сеяли, надеясь на милость богов.

Яга шагнула во двор добротной избы. Венцы сруба были старые, потемневшие, помнили еще матушку Яги. Пожары миловали Грушевку. Еще бы – если живешь под присмотром жрицы Живы, тебе непременно повезет чуть больше, чем другим.

На крыльцо вышла крепкая баба в высокой расшитой кике. Из-за приоткрытой двери пахнуло свежим хлебом.

Яга и Живодара поклонились друг другу почти одновременно. Живодара задержалась на полвздоха.

– Здравствуй, сестра, – прозвучали два голоса. Один – спокойный, второй – с дребезжащей ноткой страха.

Боялась не гостья. Хозяйка.

В палисаднике без всякого ветра закивали белые венчики цветов на тонких стебельках. Им вторили темно-синие, почти черные лохматые цветы у забора.

Со стороны Менска послышался стук копыт. Хозяйка побледнела и замерла, глядя на дорожную пыль. Спустя пару вдохов она дернула головой – будто что-то для себя решила – и вместо чинной беседы схватила Ягу за руку и потащила в дом. Яга выронила тушку зайца, и та мягко стукнула о крыльцо.

– Ты что творишь?! – вскрикнула Яга.

– Прячься! – прошипела Живодара. Откинула половик, подняла крышку погреба. – Быстрее! Замри, коли жить хочешь! И не колдуй!

* * *

Яга хоть и засиделась в девках, но прекрасно знала, зачем мужчины к знакомым одиноким бабам заходят, хвалят красоту хозяйки да просят напиться эдак со значением. Не колодец здесь, чай, и не по воду он пришел.

И зачем сестра в служении богиням ее в погреб загнала? Чего перепугалась? Что зазноба к другой бабе ревновать начнет? Странно. После всех обрядов, что вместе провели, славя перерождение и питание жизни – смертью, а смерти – жизнью?

Сиди тихо, Яга. Когда дружинники жрицу Мораны убивать идут – от судьбы всего ожидать можно.

Слушать вечный любовный разговор Яге было скучно. Мужской голос звучал уверенно и с намеком в каждом слове, Живодара отвечала кокетливо и уклончиво, но ласково. Радовалась подарку, что-то лепетала и, судя по звуку, шлепнула по руке излишне прыткого гостя.

– София! – с притворным удивлением ахнул мужчина. – Неужто я не могу невесту обнять?!

– Потерпи, Илюшенька, после венчания наобнимаемся. – На мед в голосе женщины должны были сбежаться все окрестные медведи.

Яга впилась зубами в сжатую в кулак руку, чтобы не закричать.

София, значит. Венчаться собралась. Нет больше у Яги сестры, предала Живодара богиню, отреклась, ушла к казненному богу и новое имя приняла. Сейчас намилуется с женихом, а потом…

Мужчина меж тем напропалую хвастался, что сегодня всех волхвов разом добили, он сам к Быку, служителю Велеса, ходил и лично тому глотку перехватил, как со скотом и положено. Тем более что воевода его привечает, и быть Илье ближником, боярин Константин болеть много стал, скоро на покой уйдет.

«Упокоила я твоего Константина», – мрачно подумала Яга.

– А Мстислав не осерчает ли? Богатырей-то себе отбирать он волхва с монахом вместе отправил? Видать, мир у Великого с волхвами? – с подначкой спросила София.

– Уехали Мстиславовы посланники. И богатырь уехал. Да и не указ нам Мстислав, Менск под Полоцком с древности ходит, – отмахнулся дружинник. – Только церковь у нас в Киеве главная. Брат Лука, – в голосе зазвучали нотки почтения, – завтра в Киев поедет, к митрополиту, чтоб утвердил его епископом. Я с ним буду, потому и попрощаться зашел. Ты лучше скажи, что за баба тут к тебе передо мной пришла? За ведовством небось?

– За ним, – улыбнулась София. – Прогнала я ее. Хочешь хлеба горячего?

Человек воеводы ушел нескоро. Отведал печева, выпил кваса, вдоволь наговорился и намиловался с невестой. Когда за ним хлопнула дверь, Яга еще сколько-то просидела не шелохнувшись в темном погребе. Дышала запахом земли, мха и прошлогодних чуть подгнивших яблок. Замерла, будто и правда умерла и подпол в доме бывшей сестры стал ее склепом.

Она не заметила, как Живодара… нет, теперь – София откинула крышку. Просто в глаза ударил свет. Оказывается, еще даже не закат. Длинный выдался день!

– Считай меня кем хочешь, – сказала бывшая сестра Яги, прежде чем та успела протереть глаза. – Я не желаю тебе ни зла, ни смерти. Помогу, чем смогу. Но ты или примешь крещение, или уйдешь из наших лесов. И Морану с собой заберешь.

Яга перевела дыхание. Ей многое хотелось сказать. Обвинить в предательстве, накричать, вцепиться в золотые косы Софии! Но пользы не будет.

– Я Моране не хозяйка, – проскрипела Яга пересохшим горлом. – Сама – уйду. Но сначала ты мне расскажешь, что тут происходит.

– Расскажу, – кивнула София. – Помнишь, что в прошлом году в Суздале было?

– Где мы – и где Суздаль, – пробурчала Яга, выбираясь из погреба. – Но помню, конечно.

– Вот и монах Лука помнит. А он нынче воеводе Менскому ближник.

* * *

Прошлым летом в Суздальских землях разразилась большая беда. После нескольких засушливых годов подряд запасы закончились, а новый хлеб не народился. Зверье ушло из леса.

Люди голодали. Роптали на богов и грызлись из-за каждой горсти зерна. Соседи помогать не спешили. Скот, что не пал с голода и хворей, суздальцы забили. Выгребли все амбары, съели даже собак.

Тогда волхвы сказали – беда в старшей чади. Забыли вы, что для новых побегов нужно выкорчевать старые и гнилые!

Не осталось стариков в Суздале. А молодые ушли на ладьях к булгарам и там взяли жито. Боги ли помогли, получив стариков в жертву? Сами ли суздальцы справились?

Великий князь Ярослав прискакал в Суздаль наводить порядок. Убеждал народ, что нужно смиренно принимать кару Божью, а не идти на поводу у дьявольского искуса. Суздальцы кивали и винились – когда за говорящим стоит крепкая дружина, возражать боязно. Ярослав казнил волхвов, срыл укрепления и велел суздальцам замаливать грехи постройкой новых, шире и лучше. С булгарами пришлось договариваться – война с ними в планы Ярослава не входила.

Монах Лука был служкой в суздальской церкви Святого Александра Армянина. Настоятеля, попа Исаакия, озверевший от голода люд по наущению волхвов казнил. Четверть века поп Богу служил, ушел к Иисусу мучеником. После каялись суздальцы, плакали… Но Лука не смог больше на них смотреть. И ушел куда глаза глядят. Так и оказался в Менске.

На чем сошлись суздальский монах и менский воевода, София не знала. Но сейчас они стали почти побратимами.

– И что? – спросила Яга, поудобнее устраиваясь на лавке.

Узкое покрывало на досках все еще пахло дружинником, и это было одновременно противно и волнующе опасно. Из угла на Ягу сверху вниз мрачно смотрел распятый бог, грубо вырезанный из дерева.

– Воевода с монахом решили волхвов изничтожить, – сказала София, ставя на стол кринку со сметаной. – Чтоб людей в диавольский искус не вводили. Грядет на Русь беда большая, только единым Богом спасемся. Жрецы, – София стала намазывать густую сметану на румяный блин, – беду приближают, Нечистому служат. Вот, отведай угощения. – Она пододвинула к Яге миску.

От этой обыденности Ягу передернуло. Она постучала длинными ногтями по столешнице. Мол, ты говори, да не заговаривайся, бывшая сестра. Не все слова стерпеть можно. За иные я и глотку перервать могу.

София посмотрела на острые ногти Яги, отвела глаза и негромко сказала:

– Ко мне… пришли вчера. Илья и Лука. Сказали, я одна выбор заслужила – крест принять или смерть. Я… я выбрала любовь. Илья давно уже… Неважно. Я всю ночь готовилась и приняла крещение сегодня на рассвете.

– Любовь. – Яга вложила в это слово всю злость на предательство сестры. – Хороша любовь. Со страху. Ты жизнь свою спасала и потому пошла другому богу служить – это я понимаю, в том твоя суть, тебе жизнь всего дороже. Не прощу, но понимаю. А любовь тут при чем?!

– С ними сила, как не полюбить? Иисус есть любовь!

Яга открыла было рот, чтобы напомнить Софии про причину, например, немирья между Изяславичами Полоцкими и Владимировичами, что княжат в других городах, но махнула рукой и промолчала. Говорить о любви с крещеной жрицей Живы? И кому? Ей, бессильной жрице Мораны?!

Чушь.

– И… – вскинула глаза София, – Яга – Ядвига, ты бы что выбрала, когда острое железо у горла? Морану? Или жизнь?

– Мне выбора не дали, – отрезала Яга. – А ты могла бы хоть предостеречь!

– Не могла, – вздохнула София и заплакала. – Следят за мной! Из дома чтоб ни на шаг!

Яга была готова свернуть ей шею – за глупость, за трусость и предательство. Но только плюнула в сердцах, вышла во двор и принюхалась. Где Живодара себя похоронила? Ага! Вот она, могилка, еще и крестик камнями выложен! Тьфу, срам!

– Не тронь! – воскликнула София с крыльца.

Яга не обернулась. Взяла лопату из сарая и воткнула в рыхлую землю.

Копать долго не пришлось. Вскоре Яга откопала берестяной короб. Осторожно, бережно открыла, чтобы не сломать хрупкие сухие веточки.

В ее руках оказался засохший венок из сон-травы. Пахнуло запахом ранней весны, подтаявшего снега на прогалинах, березового сока…

– Праматерь служила и Живе, и Моране, – напевно сказала София. – Одной дочери отдала нож, второй венок и наказала править вместе, как Жизнь и Смерть, как Весна идет за Осенью, как все живое умирает и восстает из праха новой порослью!

– Все мы выходим из лона Земли и в него возвращаемся, – не смогла не ответить Яга.

– Если умирает Сестра без наследницы, вторая становится Двумя до срока.

– Таков закон и участь.

Яга глубоко вздохнула. Слово сказано и ответ дан.

– Сестра, ты кукиш в кармане на крещении держала? – спросила Яга уже намного веселее. – Как ты обряд провела?

– Никак, – улыбнулась вмиг постаревшая София. – Живодара умерла, ты просто взяла венок из ее могилы. Это не я говорила – она. Душа ее… А теперь иди. Уноси обеих богинь. Оставь Менск любви Иисуса и Девы Марии. И поспеши. Я про тебя ни слова не скажу, только на исповеди, но ведь дознаются люди воеводы.

Яга пожала плечами. Исповедь, говорят, тайна – да только не слишком-то Яга в такие тайны верила. Кинется за ней вся крещеная местная рать.

– Как с нежитью-то справитесь? Кто в Навь беспокойных отправит?

– Иисус смертию смерть попрал. Все мы будем у Него.

– Точно головой приложилась, – пробормотала Яга, выходя за ворота.

Ее слегка шатало. После всего, что сегодня произошло, не осталось не то что колдовских сил – человеческие почти иссякли.

Небо начало темнеть. Вдалеке, за виднокраем, сверкнула молния. Ветер пролетел в ветвях яблонь, и Ягу окутало белыми лепестками облетающих цветов.

Начиналась долгожданная гроза. Боги ли гневались на менский люд, не уберегший волхвов и жриц? Или новый бог прислал благодатный дождь на землю?

Яга не хотела этого знать.

Зато знала другое – монах Лука, виновник ее бед, едет в Киев. В дороге его перехватить будет намного проще, чем под боком у Менского воеводы. Если повезет – задать мерзавцу пару вопросов. А потом убить.

* * *

Когда она добралась до ухоронки на островке в топком болоте, дождь хлестал как из ведра. Яга извозилась в болотной тине, промокла и вконец разозлилась на судьбу, богов, менского воеводу с его дурацким рвением, монаха, людей Мстислава, Брячислава Полоцкого и на мир вообще.

Ухоронка была даже не жильем, а парой навесов над камнями – останцами. Здесь когда-то было капище возле деревни охотников, но болото деревню сожрало, люди ушли, и обряды тут проводили только перед осенней охотой. Зато каждый раз подновляли лапник и жерди. Зимние ветра навесам не повредили, можно было отсидеться хотя бы в сухости, если не в тепле.

Под дождем унюхать дым можно только вблизи, но Яга обостренным чувством лесной ведьмы угадала костерок среди камней. От него не пахло опасностью, это было просто тепло.

Оказывается, пока она ходила в деревню, мертвяк соорудил что-то вроде плетеных стенок из тонких стволов и еловых веток, а потом умудрился развести костер.

Лошадка мирно стояла под большим навесом, предназначенным для жертвенного скота. Кот Мрак лежал на куче лапника, укрытой богатым плащом с меховой оторочкой, и лениво вылизывал лапу. Мертвяк сидел опираясь спиной на камень и выглядел почти живым. Только щеки ввалились, будто голодал долго.

Яга мельком подивилась – никогда такого не видала, чтоб мертвяки без хозяйки чем-то полезным занимались, а не замирали трупами. Ладно, после разберемся. Сейчас сил нет.

Увидев Ягу, кот вздыбил шерсть.

– Ты, мр-р-рау, каким чужим духом пахнешь?

– У сестры была, – выдохнула Яга, садясь к огню.

Мертвяк молча встал, отошел к ручейку, принес небольшой медный котелочек с водой (поклон княжичу полоцкому) и поставил на угли – греть.

– И как там Живодар-ра-а?

– Никак. Теперь она София. Но ума ей это не прибавило.

* * *

Во сне Яга увидела богинь. Жива и Морана, прекрасные и пугающие одновременно, катали яблоко по огромному блюду, смотрели на людскую жизнь и хихикали, как гадающие на жениха девки. Еще и каленые орешки грызли.

Это было странно, непривычно, но почему-то очень верно. Одно дело – на обряде раз в полвека торжественно явиться, другое – дома отдыхать. Богини тоже… Что «тоже», Яга так и не додумала.

– Плати – проиграла! – засмеялась Морана.

Жива наигранно вздохнула и протянула ей расшитый пояс.

– Моя-то всех победила, мой кинжал и твой венок спасла, а твоя что? – продолжала хохотать Морана. – Все потому, что умная, смелая и верная. Зато твоя, дурочка деревенская…

– Моя сама спаслась, – отрезала Жива. – И еще многих спасет. Жизнь…

– Без твоей Силы? Одним умением человеческим? – с презрением перебила Морана. – Спасет? Не сдюжит твоя бывшая девка, не сможет больше лечить. Думаешь, после такого пощадят ее рабы Иисусовы?

Яга испугалась, что сейчас увидит ссору богинь. Никому, ни единой душе на такое смотреть не надо! Но почему-то вместо того, чтобы уйти, она шагнула вперед и поклонилась.

– Приветствую вас, Великие!

Жива и Морана посмотрели на нее удивленно, будто обычная кошка заговорила.

– Госпожа Жива, прошу, возьми свой венок. – Яга протянула богине сон-траву. – Отдай достойной!

– Говорила я тебе! – торжествовала Морана. – Моя – умная и смелая. Не такая красивая, конечно, зато моя!

– Твоя, говоришь? – Глаза Живы из безоблачной синевы налились грозовой опасностью. Она повернулась к Яге: – Венок твой. Ты теперь служишь и Жизни, и Смерти. Морана ум твой хвалила, вот и докажи, что не зря. Сделай, что должно, и не разочаруй нас – не то горько пожалеешь! Как Живодара пожалеет!

Сухие цветы в руке Яги налились живым соком. Запахло весенней силой сон-травы, первыми цветами и надеждой.

Яга попыталась спросить – что сделать-то нужно, Великие?! Но горло перехватило, Ягу закружило разноцветным вихрем, она тонула в холодном дыхании Мораны и сладком нектаре Живы…

Проснулась. Резко села, потревожив Мрака.

Занимался рассвет. Было промозгло. Зато под плащом княжича в обнимку с котом Яга выспалась как на перине.

Дождь перестал, только на ветках блестели капли. Мертвяк увидел, что хозяйка проснулась, и подкинул дров в костерок.

– Мр-ра? – недовольно спросил кот.

– Помнишь сказку – иди туда, не знаю куда, сделай то, не знаю что? – мрачно поинтересовалась Яга. – Это теперь про меня. Богини велят идти и делать. Знать бы, что именно! Ладно, судьба подскажет. – Она протерла глаза и потянулась.

Мертвяк тем временем растопил костерок пожарче, приспособил над ним треногу из веток и начал греть воду на варево. Яга только подивилась такой расторопности.

Она сходила к ручейку, умылась и расчесала волосы. Хотелось оттянуть неизбежное, еще чуточку посидеть у воды, в тишине.

Достала из кошеля княжий Знак. Странная штука – то теплый, то холодный, а то и одновременно – половина греет, половина холодит. Сейчас вообще никакой, просто серебряный кругляш. Может, упреждает от чего?

Яга продела в ушко Знака шнурок и повесила его на шею. Пусть будет. Авось, пригодится в Киевской земле, сумеет Яга за богатыря сойти. Говорят, все, кто Мстиславу служит, обязаны богатырям помогать. Пусть и ей помогут. А за ложь она потом сама Мстиславу ответит.

От костра потянуло кашей с травами. Яга плеснула себе в лицо еще пару пригоршней воды и пошла обратно. Дел по горло. Например, надо бы понять, что за мертвяк ей достался. Уж больно самостоятельный.

Засохший пень неподалеку от костра показался ей странным. Не было тут такого! И амулет на шее потеплел. А, понятно…

– Беда-то какая, Ягинюшка, – проскрипел пень, разворачиваясь в кряжистого деда с зеленой бородой – мхом.

– Беда, Леший, – согласилась Яга. – Сядь со мной, поешь каши, поговорим.

Мертвяк положил им густое варево с черемшой на два куска бересты. Леший с сомнением покосился на его руку с длинными синими ногтями, но угощение взял.

Мрак неподалеку хрустел только что пойманной пичугой.

Яга принялась за еду без опаски. Мертвяк хозяйке навредить не может. Вот живого его стоило бы побояться.

Когда мертвяк рядом оказался, Знак похолодел. Ага. Значит, на колдовство теплеет, на мертвых – морозит. Человеку без Силы и впрямь штука полезная.

Леший отведал каши, вздохнул тяжело и заговорил:

– Я ведь, Ягинюшка, ведаю только то, что в лесу творится. Не знал я… После увидел, да поздно было! Ведь даже когда Владимир окаянный народ крестил – нас миновало!

* * *

К жрецам пришли перед рассветом. Так же, как к Яге, воины с монахами. Старый жрец Перуна сумел зарубить двоих. Остальные только проклинали воеводу и своих убийц, но толку-то? Монахи читали псалмы, и древние боги были бессильны на своих капищах.

Пастушью дудку Велеса и прялку Мокоши монахи окропили святой водой, сломали и сожгли. Топор Перуна прокалили в кузне, разбили молотом, а осколки утопили в болоте.

Леший забился в самое сердце чащобы и плакал от горя и страха. Он не сразу понял, что Яга сумела спастись.

– Ягинюшка, – всхлипывал Леший у костра, прихлебывая отвар молодых смородиновых листьев, – Ягинюшка, они же не скрывались! В дружине любой знал, куда воины пойдут! И на конюшне дружинной знали! У жреца Велесова просили лошадкам трав для силы и резвости, а упредить – никто, никто не побёг!

– Забоялись люди дружинных, – вздохнула Яга. Хотя знала – не в том дело, ох, не в том!

– Вечор я на опушке сидел, – шмыгнул носом Леший, – у Рябиновки. Акинья, что тебе за упокой мертвяка снеди обещала, радовалась – мол, не надо нести. И мертвяка нет, и платить не придется. А монах, что у Перунова жреца был, ей велит – нам неси теперь. Понесла, куда деваться. Я ей в огород борщевика закинул, пущай помается. Зато монах аж облизнулся и служке своему говорит – апископ, коему князь десятину со сбора отдает, далече. Упыря мы прибьем, а горшок каши – это горшок каши.

Яга осторожно, как хрустальную, поставила на камень глиняную мисочку. Хотелось сжать в кулаке ни в чем не повинную посудину, смять, расколотить!

– В конечном счете, – медленно, мертвым голосом сказала она, – все упирается в то, кто кому платит. Нас убивали за кринку молока и корзину яиц.

– Ты забыла про души, хозяйка, – подал голос мертвяк. – Монахи верят, что греческой верой всех спасут. А вы, жрецы, каждому самому спасаться велите. Кто большие дела вершит, того боги заметят и к себе возьмут. Кто нет – тому у твоей Мораны тенью скитаться. Многие ли сдюжат?

Леший от такого аж замер, не донеся до рта ложку с кашей.

– К кому душа лежит, тому и окорок несут, – ответила Яга, почему-то совсем не удивившись мертвяковому разговору. – Ты чего на богов злой? Перун к себе не взял?

– Перуну болотный утопленник ни к чему. – Мертвяк как будто сам опешил от своих слов. Замер с топором в руке, глядя куда-то за холм. – Я… помню, как тонул. Потом холод, и женщина, прекрасная и жуткая. У зеркала. А в зеркале не она, а что-то… Не знаю. Отмахнулась от меня красавица – пшел вон! Я и пошел. Обратно в болото. Как вылез – не помню. Как бродил – не помню. Тебя, хозяйка, увидел – будто прояснилось что-то. И дальше… проясняется. Вот… доктрину спасения вспомнил. Только не про меня она. Чужая.

– Охр-ренеть, – восхитился кот Мрак, обходя мертвяка. – Ты чего, мудрец? Как звать-то?

– Н-не знаю. – Мертвяк потряс головой. – Прости.

Яга была уверена – не врет. Слишком тесно связан мертвяк со жрицей. Пока от него большего не добиться. Ну и ладно, пусть дальше проясняется.

– После поговорим, – отрезала Яга. – Леший, дедушко, а ты полоцкого княжича не видал? Красивый такой, на сером жеребце.

– Разве ж за всем усмотришь? Вроде был такой. Давеча в Менск въехал, ночевать. А вчера с рассветом я… – Леший снова всхлипнул, и Яга, утешая, погладила его по шершавому плечу. Под рукой будто оказалась кора ракиты.

…Ракита горит жарко… – эхом отдалось в голове Яги.

– Не плачь, Леший, прошу. – Яга продолжила гладить его по плечу. – Мы с тобой живы, целы, перебедуем. Сейчас надо бы нам подумать, как Луке, монаху хитрому, который все это устроил, пару вопросов задать. И чтоб ответил. Он вроде в Киев собирался. Глянешь?

Леший вернулся к вечеру.

Яга чистила золой золото из клада – мало ли, где им сверкать придется, пусть кольца да ожерелья побогаче смотрятся. Мертвяк тушил в котелке принесенного Мраком зайца.

– Я в Менск-то зайтить не могу, птичек, – Леший с сомнением покосился на Мрака и кучку перьев у березы, – спроворил. Навела ты шороху, Ягинюшка… Воевода орет и велит всем тебя искать. Награду серебром назначил. Монах Лука не орет, зато молится. Завтра поутру пойдет по Свислочи на лодке в Киев, к митрополиту. И будет с ним еще пятеро охраны, больше воевода не даст.

– Пять воинов? Многовато, – покачала головой Яга. – Самим не осилить. Скажи, дедушко, мужики из Бордиловки на промысел вышли уже? Я б наняла. На стоянке ночью нападем…

– Дозволь, хозяйка, слово молвить, – вклинился мертвяк в разговор.

– Ишь ты, вежество наше проснулось, – фыркнула Яга. – Молви.

– У воеводы воины опытные. К ним ночью незаметно не подойти. Будет гвалт, свалка и неразбериха. А ну как кто монаха зарубит не разглядев? Лучше на реке подловить. Выберем место, где поуже. Поставим засаду. Охотники охрану монахову стрелами посекут. Если стрелять разом, с десятка шагов, да по глазам, как лесовики умеют – не спастись дружинным. А там и монаха тепленьким возьмем.

– Хорошо придумал, – обрадовался Леший. – Я и место такое знаю, на излучине, за Ясновкой… А чтоб другие не помешали, я в Свислочь пару больших ив уроню. Пока купцы ветки рубят, мы всё и обтяпаем!

Яга представила как наяву: лодка монаха подходит к излучине…

Из кустов вербы в дружинных летят стрелы. Одному каленый наконечник входит в глаз, он падает замертво. Второму перебивает жилу на горле, фонтан крови заливает все вокруг.

Монах ничком кидается на дно лодки. Выжившие бросают весла и хватают щиты – маленькие, с большим не развернуться. Лодку медленно несет течением – прямо на ветки старой раскидистой ивы, Леший ее только что уронил поперек узкой излучины.

Дружинники из-за щитов вглядываются в кусты на берегу, но оттуда снова летят стрелы – еще, еще! Вот и третий валится за борт, силится выплыть, но кольчуга тянет ко дну. И от стрел броня не спасла, и самому спастись не дает.

Монах Лука кричит что-то о Боге и выкупе. Неосторожный молодой охотник показывается в листьях и получает стрелу от дружинника. Треск веток, вскрик, снова стрелы… Последний дружинник, обнажив меч, с рыком прыгает на берег. Пусть со стрелой в груди, но хоть кого-то забрать с собой!

Мертвяк принимает меч давно остановившимся сердцем и с нечеловеческой силой сворачивает дружиннику шею.

Все будет очень быстро, жестоко и просто. Убить охрану и вытащить монаха за шкирку, как щенка. Нарезать мерзавца на ленты ножом Мораны…

«Так и сделаем», – хотела сказать Яга.

«По лесам много охотников, а у меня есть чем им заплатить», – подумала она.

Но язык не поворачивался. Яга не могла согласиться на убийство. Никак. Это чувство было настолько новым и диким для ведьмы, что от неожиданности она прикрыла глаза и стала глубоко дышать. Амулет на шее снова потеплел. Вокруг разлился запах сон-травы, весенней пашни и березовых почек.

Яга отчетливо, до хрустальной ясности яркого солнечного дня поняла Живодару-Софию. Слуга Живы спасала жизни. Ее предательство было продиктовано не страхом, нет! Это был жестокий и точный расчет лекаря на поле битвы – кого лечить, а кого оставить умирать, чтобы не тратить силы на бесполезную суету.

Жрецы были обречены. Яга, Бык, Перунов воин… Не в этот раз, так в следующий монах Лука с воеводой добрались бы до них. А Живодара, даже крещеная, могла вылечить от хворей еще массу народу.

Она сохранила себя; и собой – еще многих. Вроде бы все верно: спасая – спасай. Но почему же так больно?! Почему от злой обиды наворачиваются слезы?

И почему ты, Жива, теперь возложила эту ношу на меня?! Я не сумею, не выдержу, не…

Яга встала, отошла от костра и еле слышно, хотя хотелось кричать, спросила богиню:

– Зачем? Нас убивали как телят к празднику, а тебе все игра? Еще один заклад с Мораной?! Что станешь делать, когда твоих людей вовсе не останется?

Богиня не ответила. Яга не знала, чего ждала от своей невнятной жалобы. Давно пора привыкнуть, что для богов люди и правда игра. Развлечение. Они как старшие соседские дети – могут не заметить, могут ради смеха сосульку за ворот сунуть, а могут и помочь. Но чаще бросают в речку: выплывешь – молодец, утонешь – неудачник. И хохочут на берегу, кидаясь в тебя шишками.

С богами можно договориться, заплатить за помощь. Но вира будет немалой, и кто ж знает – получится ли? Захочет ли бог помогать?

Яга вытерла слезы. Что ж, богиня запретила убивать. Хорошо, что Яга об этом узнала не в разгар драки, а заранее. Хоть на том поклон тебе, Жива.

Яга вернулась к костру. Мертвяк встал ей навстречу. Амулет снова похолодел.

– Я… – Слова царапали ее горло как камни. – Я не могу убивать. И приказать убить не могу.

– Мр-р-ра? – удивился кот.

Леший просто вылупился на нее зелеными круглыми глазищами. Чтоб жрица Мораны убивать не могла? Где ж такое видано?

– Хозяйка, а чего ты хочешь? – неожиданно спросил мертвяк.

Яга остановилась, будто налетев на ледяную стену. Задумалась на несколько вздохов.

– Мести хочу, – тихо и веско сказала она. – Нас предали люди и не спасли боги, но мстить я хочу монаху Луке и воеводе Менскому Афанасию. Хочу узнать, кто за ними стоит, а после дойти до Великого князя Мстислава и убедить его взять Менск под свою руку. Пусть даст здесь жить людям и нелюдям, что чтят старых богов. Хочу новый дом.

– Тогда никак нельзя Луку казнить, – сказал мертвяк. – Убьешь – мучеником за веру станет. Будет, дрянь такая, петь с ангелами, своего бога славить. Какая ж это месть?

– И то правда. – Яга потерла шею, на которой, казалось, повисла вся тяжесть мира. – Иначе надо. И не на Менской земле, а на Киевской. Там княжий Знак поможет. А тут нас любой воеводе за награду сдаст. От всех не отмашемся. Дедушко Леший, отведешь тайными тропками к реке Березине за Бобруйском? И еще кое-каких травок по дороге собрать надо.

– Прости, Ягинюшка. Я только в Менском воеводстве силен, Березина уже не по моей земле течет. На любой бережок Свислочи мигом домчу, а дальше никак.

– Будем мстить монаху здесь, – недобро улыбнулась Яга.

– Ягинюшка, ты что задум-р-р-ала? – опасливо спросил кот Мрак, глядя на решительность давней подруги.

– Поговорить с монахом. А если кто особо умный, – она посмотрела на мертвяка, – вспомнит про искушение святого Антония, я того вмиг упокою, ясно?

Мертвяк очень по-живому пожал плечами. Мол, я-то чего? Какой еще Антоний?

– Я тебя, Яга, давно спросить хотел. – Мрак заинтересованно наклонил голову набок. – Ты откуда про людей казненного бога столько знаешь? Ты же наша?

– Я, милый мой кот, до пятнадцати зим жила в Полоцке боярской дочерью. Была наследницей знатного и богатого рода. Меня в княгини прочили или в важные боярыни, смотря за кого отец сосватает. Крестили, учили премудростям. Как разговор вести да как что устроено в мире. Как домом управлять, как меч держать, если придется. А потом… Сначала батька погиб, потом мать лихоманка унесла. Дядька меня забрал, да той же зимой в лес и отвез. Решил, что его дочерям приданое побогаче нужнее, чем мне жизнь. Матушка Яга меня подобрала и выходила. Так из девки Ядвиги, крещеной Настенькой, стала я Ягой. А дальше ты знаешь.

Мрак потерся о ее ногу. Ткнулся мохнатым лбом – мол, я с тобой, не брошу.

Яга погладила мохнатого – знаю, друг единственный. И я с тобой.

Леший грустно вздохнул.

Мертвяк смотрел на них с лютой, смертной тоской.

* * *

Путешествовать надо по рекам. До соседней деревни можно и через лес дойти, а если собрался в другое княжество – бери лодку, вяжи плот или сговаривайся с купцами, пусть на свой корабль возьмут. По лесу заплутаешь. Или в буреломе ноги переломаешь, или трясина утянет. А то и волки загрызут. Если лосиху с лосятами встретишь, а она решит, что ты угроза, – быть беде. Затопчет.

Лошадь не по всякой чаще пройдет и не всякий овраг перепрыгнет. Без лошади – неси на себе и припасы, и остальную поклажу. Охотиться времени не будет.

И так далее, и так далее. Опасно по лесам ходить. А если и проберешься через все лесные препоны, так узнаешь, что сосед твой, что на плоту сплавлялся, уже давным-давно на место приплыл.

На воде тоже опасностей хватает, но все ж поменьше. На мель сядешь – вытолкаешь. От разбойничков отобьешься или откупишься. Пропороть днище лодки об острые камни – это надо совсем реки не знать или ночью плыть. Да и то, доски починить можно, хоть и долго провозишься.

Монах Лука с охраной, понятное дело, пошел по рекам. Сначала из Менска по узкой Свислочи, из нее уйдет в Березину, по Березине до Днепра, а там до стольного Киева рукой подать.

Свислочь петляет, течение у нее медленное, а русло небольшое. Споро, как по широкому Днепру, не пройдешь даже на веслах. Ловить монаха надо возле устья, чтоб побыстрее удрать на Киевскую землю. Там будет хоть какой-то шанс спастись от дружинных воеводы Менского.

Больше всего Яга боялась, что монах пристанет к купеческой артели и разбираться придется не с шестью, а с двадцатью вооруженными крепкими мужиками. Но повезло. То ли боги наконец-то помогли, то ли подходящих попутных купцов монах не нашел.

Лука с охраной шли на крепком челне, на веслах, даже быстрее, чем Яга прикидывала. Леший за ними издалека приглядывал и рассказывал, где и как они проплывают. Заодно успокоил – люди, кого воевода отправил Ягу искать, их ухоронку десятой дорогой обходят. И Мрак хвостом помахал на тропинках, и сам Леший закружил пути. Теперь простому человеку никак не найти старое капище. Да и потом вряд ли выйдет.

Жаль было расставаться с лошадкой, но ее Леший за сто верст разом перенести не сможет. Да и потом по реке везти не на чем. Пришлось и ее отвести к пашням. То-то люди обрадуются дармовой кобылке!

Готовилась Яга со всем тщанием. У нее было три дня. Мало это или много – кто ж скажет? Сделала, что смогла.

Утром последнего дня, морщась от собственной душевной мерзости, Яга испекла лепешку – чуть муки из запасов княжича, лебеда и зола. Голодный хлеб – таким в Суздале истощенные матери кормили умирающих детей. «По сусекам поскрести, по амбарам помести» – сказка про хитрого колобка. Сказка до той поры, пока ты сам серыми пальцами не собираешь крохи давнего богатства, надеясь не на серебро, а на хотя бы пригоршню зерен. Но находишь только пыль.

Сама Яга не голодала, но видела выживших. Ни один кровавый обряд не наводил на нее такого страха, как взгляд этих людей на хлеб.

Отвращение к своей подлости оказалось внове для Яги. Может быть, дело в даре Живы? Богине противно напоминание о смертном голоде? Или это теперь твое, Яга? Родное? Жива в чуткости не замечена, а у тебя совесть внезапно проснулась? За кота Мрака да за себя испугалась, слезы Лешему вытирала, беду близких поняла, теперь и чужая – не пустой звук?

Странные мысли в голову лезут, когда руки делом заняты.

Амулет потеплел, и вскоре к ней подошел Леший.

– Смеркается, Ягинюшка. Пристали они к берегу, ночевать. В четырех верстах от Липеньки. Места там глухие и дремучие, купцы стараются до устья к городищу успеть. А монах, видишь ли, компанией брезгует. Я подслушал малость… Таятся они. От кого – не ведаю. Зелья твое я им в котел булькнул, когда монах до ветру отошел. Не заметили.

– Благодарю тебя, дедушко. – Яга обняла Лешего. – Если я не сдюжу, помоги Мраку новый дом найти.

– Мау! – возмущенно завопил кот. – Никакого мне нового дома без тебя не надо. Даже не думай! – Мрак распушился и подошел к Яге. – Плюнь на месть, давай просто уйдем!

Яга взяла его на руки, прижалась лицом к мягкой шерсти.

– Я должна, милый.

* * *

Яга вышла к костру монаха княгиней. Или даже царицей.

Коса с вплетенными нитями жемчуга лежала на голове короной. Золотое очелье с самоцветами блестело как нимбы на монашеских иконах. Вместо височных колец почти до ключиц Яги свисали рубиновые бусы.

Белоснежные рукава рубахи были забраны в широкие драгоценные браслеты с изумрудами. Ожерелье ромейским воротником покрывало грудь Яги. Пальцы были унизаны перстнями. Широкий пояс и сапоги не уступали в роскоши остальному облачению. На ее плечах лежал богатый плащ, отороченный мехом.

Когда-то давно матушка-Ягиня называла такой наряд «я надену все лучшее сразу» и «дорого-богато». Еще и смеялась чему-то…

Зато теперь Яге стала понятна величавость княгинь – попробуй-ка резко пошевелись под горой золота. Схвати-ка что-нибудь пальцами в перстнях, когда колец по две-три штуки. Поневоле станешь выступать как пава и гонять девок по любой надобности. В кольчуге проще – она хоть не норовит свалиться, запутать волосы или некрасиво скособочиться, когда идешь.

Медальон за пазухой Яги дрожал весь вечер, пытался предупредить об опасности. Она не обращала внимания – если сама в пасть медведю лезешь, прислушиваться к воплям «Косолапый! Спасайся!» как-то бессмысленно.

Мертвяк закончил вязать одурманенных дружинников и подкинул в костер сухих веток. Пламя взметнулось, затрепетало от налетевшего со Свислочи ветерка, и драгоценные камни Яги разбросали по округе разноцветные искры.

Монах Лука лежал у костра рядом со своей охраной, так же одурманенный зельем. Из одного котелка хлебали, молодцы́. Что ж, пора.

Яга кивнула на осину у края поляны. Хорошо вышло, осина – дерево предателей.

Мертвяк подтащил Луку к дереву, усадил, оперев спиной на ствол, и отошел. Яга кивнула ему – всё, твое дело сделано. Уходи.

Яга разломила пахучий корешок и сунула монаху в нос. Тот зачихал, заперхал, но взгляд стал проясняться. Яга знала – шевелиться ему сейчас сложно, но говорить и соображать монах вполне способен.

Лука был до отвращения обыкновенным. Среднего роста, худой, жилистый, лицо простецкое – на торгу увидишь – не запомнишь. Макушка выбрита, на лбу морщины в ряд, нос как будто мятый – видать, ломали.

Она впервые рассмотрела вблизи того, кто разрушил ее жизнь. Теперь очередь Яги разломать то, что ему дорого.

– Из-зыди, сатане! – прохрипел Лука, как только смог выдать что-то осмысленное.

– Не гони, благодетель, – глубоким голосом сказала Яга. – Я пришла поклониться тебе за помощь. За людей своих не бойся, не трону я их. Просто не хочу, чтоб разговору мешали.

– Чего?! – опешил монах.

– Ты жрецов убил и мне их силу дал, – торжественно и напевно говорила Яга. – Я в ступе все капища облетела, все колдовство выпила, всем богам кровавые жертвы принесла, теперь я – царица!

– Ты демон-искуситель! – Монах собрался с силами и начал что-то соображать. – Лживая тварь, лукавый! Ты не царица, ты пепел! Я очистил Менскую землю от колдовства, – он все больше распалялся, – всю дружину воеводы крестил, потом к Брячиславу в Полоцк пойду! Князь воеводе не воспретил вас казнить, он-то все понимает!

Монаху не хватило дыхания, он прокашлялся и продолжил, еще громче и горячее:

– Вы, колдуны да жрецы, – то Зло, что нужно с земли Русской извести, пока до беды не дошло. Мстислав с его сбором богатырским от слова Божьего отрекся! Богатыри с колдовскими знаками – то же зло, что и жрецы! Всех вас Господь покарает!

Яга понимала – монах боится смерти и накручивает себя, чтобы принять пытки и кончину достойно. Как подобает рабу Божьему, а не какой-то испуганной твари. Потому и кричал сейчас Яге о совершённых делах, чтоб самому еще крепче в свою правду поверить.

Спасибо твоему страху, монах. Даже спрашивать тебя не пришлось.

– Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться, – во весь голос стал молиться Лука. – Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего!

Молитва была истовой и настоящей. Если бы Яга сейчас колдовала – несдобровать бы ей. Если б мертвяка не прогнала подальше – лишилась бы верного слуги. Если бы зелье было колдовским, дружинники бы вмиг поднялись с земли, хоть и связанные.

Но перед монахом Лукой сейчас стояла просто женщина в богатейшем уборе и кое-как подогнанной запасной рубахе княжича. В зелье не было колдовства, кроме точного знания, как и с чем мешать болиголов, чтоб обездвижить, но не убить. Мертвяк ушел за холм к оврагу, и молитва до него не донеслась.

Даже медальон на шее Яги унялся, перестал дрожать, будто и его болиголовом опоили.

– Идя долиной смертной тени, – перебила Яга монаха, – ты не убоишься зла, потому что Бог с тобой.

В ее голосе не было торжества – только улыбка, с какой няньки смотрят на первые шаги подопечных.

– Прими, Лука, от меня награду за помощь. – Яга высыпала перед ним горку начищенных золотых монет с лицами древних римских и царьградских императоров. Затылком почувствовала, как в золото впились взгляды дружинников. Ох, хорошо!

Лука попытался отползти как от ядовитой гадины, но только сильнее вжался в дерево.

– Зачем мне твой морок? – презрительно бросил он.

– Почему морок? – искренне удивилась Яга. Отошла к ближайшему дружиннику и взяла его меч, попутно убедившись, что воин ловит каждое их слово. – Смотри, Лука. – Яга со звоном бросила меч на золото. – Освященный железный клинок морок бы развеял. А монеты на месте. Я не обмануть тебя хочу, хоть ты меня «лукавым» и лаешь, – вздохнула она. – Я тебе подарок принесла в знак уважения. И просьба у меня есть. Как будешь в Киеве, поклонись митрополиту Иоанну, пусть Менскую епархию учредит с тобой во главе. Храм построй на мое золото или еще куда употреби… Ох и заживем мы с тобой – епископом!

Лука чуть дернулся. Кажется, его проняло. Яга была готова и сумела никак не проявить радость. Она надеялась, что угадала – монах был уверен, что о его желании учредить Менский епископат знают только ближники. Если бы епископ Полоцкий проведал, что Менск хочет самостоятельности, не видать Луке ни епископской митры, ни даже настоятельского посоха. Яга точно о его планах знать не могла.

«Что, Лука, – мысленно усмехнулась Яга, – боишься, что гордыней невольно помог Нечистому?»

Монах молчал, видно, решил не тратить силы на демона. Пока он снова не начал читать молитвы – а кроме двадцать второго псалма, Яга почти ничего и не помнила, – она сказала, как будто про что-то не очень важное:

– Сестра моя Мара Черная тебе поклон передает из Суздаля. Она меня и надоумила тебя в епископы звать. Ты ей такую широкую дорогу проторил, что другим Ягиням и не снилось. А теперь, выходит, мне повезло.

Яга положила на золото голодный хлебец. Монах впился в него глазами и побелел.

– Как по мне, – презрительно бросила Яга, – Мара могла бы тебе, благодетелю, чего подороже подарить. Поскупилась суздальская владычица. Ну да держи вот от меня еще.

Она сняла с пальцев несколько колец с самыми большими камнями.

– Пора мне, монах, – улыбнулась она. – Надеюсь, в следующий раз я тебя «преосвященством» назову. Людей своих сам развяжешь.

Лука не ответил. Он молча шевелил губами в молитве.

Яга разломила еще один пахучий корешок. Медальон задергался. «Да знаю я!» – отмахнулась от него Яга.

Она по очереди давала дружинникам понюхать корень, зачем-то пытаясь догадаться, кто из них жених ее бывшей сестры-соперницы Софии. Так и не решила – то ли белобрысый здоровяк, то ли кряжистый рыжий воин из варягов. Оба на лицо так себе, могла бы сестра кого и покраше найти.

Теперь у нее осталось совсем немного времени, чтобы добраться до оврага к Лешему.

С поляны она ушла медленно и величаво. Дальше хотелось бежать опрометью, но воины бы услышали, и пропало бы все впечатление. Царицы не бегают.

Она успела. Кто-то кинулся было за ней, но если что и увидел, так только мутную тень Яги с котом на руках, уходящую вместе с Лешим и мертвяком.

* * *

Яга села на землю, не заботясь ни о белой рубахе, ни о плаще. Спрятала лицо в ладони и несколько раз всхлипнула. Потом стянула с себя очелье и другие украшения. Ее трясло, несмотря на жаркий костер и горячее питье в плошке.

Мрак прижался к подруге теплым боком.

– Ягинюшка, ты когда с Марой Черной перемолвиться успела? И где твоя ступа? – чуть подождав, спросил кот.

– Ох, котик. – Яга по-детски шмыгнула носом. Страшное напряжение отпускало, больше не надо было держаться, чтобы не выдать себя ни взглядом, ни вздохом. – Нет ни ступы, ни Мары. Конечно, Мара, может быть, где-то и есть, но вряд ли в Суздале, и точно не владычица. Врала я. От первого до последнего слова.

– Ого! – Мертвяк восхитился как живой. – Искушение наоборот?

– Точно, – кивнула Яга. – Во всех историях про людей казненного бога праведников демоны искушают, предлагая награду за отречение. К этому монах был готов. А к тому, что демон придет благодарить за уже сделанное? Да еще и палкой в разверстую душевную рану ткнет? Он же до сих пор от суздальского голода не отошел, всего-то год назад было.

– И что-у? – Мрак махнул хвостом.

– Кто ж знает, – вздохнула Яга. – Если он праведный и истово верующий, но сомневается в себе, Лука бросит затею с епископатом и кинется в Суздаль, Мару изводить. Пока доберется да разберется в моем вранье, мы уже у князя Мстислава будем пироги есть, а в Менске монастырь нового настоятеля получит. Некому станет слуг старых богов изводить.

– А если не сомневается? – спросил мертвяк.

– На то я на глазах у его охраны золото рассыпала. Очень старалась, чтоб костер светил и они все видели и слышали. Там пятеро простых мужиков, не особо ревностных в служении Иисусу. Вот смотри, какая сказка – однажды вечером к пастырю приходит демон, убивший их друзей, и благодарит за службу. Потом несметные богатства на землю вываливает. Хоть один да усомнится в праведности Луки. Хоть один да захочет в золото лапу запустить. Приказ воеводы – это приказ воеводы, а золото мысли здорово застилает.

– Гор-р-ржусь тобой! – похвалил кот. – Но на случай, если они с твоим хитрым планом справятся, я им лодку продрал. И запасы испакостил. Чем бы дело ни кончилось, они тут задер-ржатся.

Яга сгребла кота, обняла и стала целовать в морду. Мрак сначала терпел, потом отпихнулся лапами – хватит уже! И спросил, чтоб отстала с поцелуями:

– Самой-то золота не жалко?

– Ты что, родной! Ни капли. Этот клад Ягини несколько веков собирали, но никому не показывали, а то б житья не стало. Я уж не чаю, как остатки Мстиславу вирой отдать. Таким богатством владеть – нужна большая сила, а то убьют и отберут. Мне жизнь дороже.

– Думаю, если б знали люди воеводы Менского о твоем богатстве, – снова подал голос мертвяк, – они бы нас быстро нашли. Не спасли бы закруженные тропинки, на всякую амулет или молитва найдется. Видно, невеликую награду за тебя Афанасий назначил, решили мужики поберечься и с Ягой не связываться. Если бы узнали о золоте – добрались бы. Леший, до сей поры молчавший, закивал – все ты правильно угадал, хоть и мертвый.

* * *

Расстались Яга с Лешим в лесу, неподалеку от устья Свислочи. Чуть поодаль, на мысу между двумя реками, виднелись земляные валы. Наверняка на стенах стояли дозорные, и показываться им не стоило.

– Тут, значит, Менская застава, – махнул сучковатой рукой Леший, – а там, ниже по Березине, – уже киевская. Верст пять будет. О-от по той тропинке вам. Ночь светлая, луна полная, не пропадете. Еще до рассвета на место дотопаете.

– Благодарю, дедушко, – поклонилась ему Яга. – Не поминай лихом. Что смогу, сделаю.

– Ты нас от Луки избавила, – поклонился ей Леший, – и за жрецов отомстишь. Как тебе не помочь?

– Мр-ря! – Кот уперся передними лапами Лешему в колено, но когтей не выпустил. – Спас ты нас, Леший. Век помнить буду.

Мертвяк тоже отвесил Лешему земной поклон, но ничего не сказал.

Шагать по тропе и впрямь было легко. Мрак умаялся драть лодку и ехал на мертвяке, тащившем еще и всю поклажу. Яга куталась в плащ – ночью было зябко. Все равно было видно, что мужик с бабой идут. Мало ли зачем эта парочка весеннюю ночь у реки коротала? А кто позубоскалить хочет, тот пусть не завидует.

Дошли они быстро, никого не повстречав. Тропа шла по берегу, петляла вместе с рекой. Вскоре они увидели за очередным поворотом частокол спящей деревушки. Застава была прямо напротив, на другом берегу.

Яга остановилась и пристально посмотрела на мертвяка. Сейчас они выйдут к людям, и даже взятый ей не по праву княжеский Знак не спасет от большого интереса людей к ходячему покойнику. Лицо со впалыми щеками можно и под капюшон скрыть, сойдет за больного, изможденного. Руки с синими ногтями не спрячешь. А если кто присмотрится и поймет, что ее спутник не дышит – быть беде.

– Пора мне в Навь, хозяйка? – спросил мертвяк, поставив на землю мешок с поклажей.

Смотреть на него было больно. Мертвяк ссутулился и покорно опустил голову, как жертва у алтаря Мораны.

Дар Живы молчал. Богиня жизни не считала зазорным отправить мертвое к мертвецам. Морана маячила невдалеке – сейчас я его не прогоню, давай, отправляй ко мне. Зато Яга, кажется, опять была с ними не согласна.

– Что ж мне с тобой делать-то? – вздохнула она. – Может, ты вспомнил хоть что-нибудь? Кто ты?

– Я… Имя будто рядом, но как рыба. Скользкое, не ухватишь. Помню только, что перед смертью к тебе шел. Давай я яму выкопаю и в нее лягу, чтоб тебе не возиться?

– Да чтоб тебя! – в сердцах плюнула Яга. – Знаешь, я людям казненного бога даже завидую. Он всегда за них. Не под настроение, не как левая пятка зачешется, а пока они с ним, так и он… Тьфу. Не сильна я объяснять! Но он их к себе забирает, если не напакостят. А наши… Не хочу я тебя в Навь отдавать. К Перуну, пьянствовать в хорошей компании, отпустила бы. На холодные болота и холмы – нет.

– Говор-рят, – мурлыкнул умница Мрак с плеча мертвяка, – тут поцелуй любви поможет.

– Где я и где любовь, – отмахнулась Яга. – Ладно. Пошли.

Она пошагала напролом через лес. Колдовать под забором деревни, рядом с заставой с крепкими воинами, было… Яга не могла подобрать слова. Несусветная глупость, нахальство, чушь, бред сивого мерина – все казалось недостаточным.

Но она чувствовала, что хочет сделать именно так и никак иначе. Злость на богов и людей застилала глаза.

Ручей она нашла обостренным чутьем ведьмы. Прошла чуть по течению и увидела нужное – крошечное озерцо размером с лужу. Темнота Яге уже не мешала, она стала видеть как кот.

– Раздевайся, – велела она мертвяку.

Потом достала нож и сухой венок.

Яга откуда-то знала, что в жизни с Мораной и Живой не расплатится. И после смерти, наверное, тоже. Придется ей каждый год плести венки и отдавать девкам, но ни одна не станет жрицей. Придется научиться ковать ножи. Смерть и жизнь вечно станут сплетаться возле нее, она будет служить обеим и страдать за обеих. И настоящей Силы, скорее всего, ей никогда не видать.

– Ну и ладно! – по-детски воскликнула Яга. – Ну и пусть! Зато сейчас сделаю не по вашей воле!

– Будет больно, – сказала она мертвяку. – Постарайся не дергаться и не орать.

– Мне? Мертвому? Больно? – удивился он.

Но через мгновение уже скрипел зубами, подвывал и тихонько стонал.

Яга вскрывала ему кожу ножом Мораны. Не проникая слишком глубоко, открывала мертвую плоть. Понадобилось много тонких надрезов, но луна светила ярко, а Яга никуда не торопилась.

Закончив, она положила нож острием на камень и ударила каблуком. Старое железо хрустнуло сухой веточкой, по лесу пронесся ветер и невнятный шепот.

Мертвяк вздрогнул. Яга чувствовала, как поднимаются волосы на затылке под косой, но не обернулась.

Пусть Морана злится.

Венок Живы она раскрошила в заводь на ручье. Второй порыв ветра был сильнее, к Моране присоединилась сестра – соперница. Повредить жрице до конца обряда они не могут, зато потом отыграются.

– Лезь в воду, – приказала Яга мертвяку. – Как хочешь крутись, но чтоб весь намок! Чтоб вода сквозь порезы тебя полностью пропитала!

Заводь зашипела, принимая в себя мертвую плоть. В ручеек будто кинули раскаленный камень. В лицо Яге ударил клуб пара как в бане. Он пах гнилью, тленом, немытым телом, чистой водой, мятой и какими-то цветами.

Мертвяк возился в пару.

Вскоре запах изменился. Но Яга не успела понять как. Силы ее оставили, и ведьма медленно осела на лесную траву.

* * *

В глаза било солнце, грудь была придавлена чем-то тяжелым, а по щекам как будто терли заскорузлой дерюгой. Яга с трудом разлепила веки и увидела, что на ней сидит Мрак и старательно ее вылизывает.

– Пусти! – сдавленно просипела Яга.

Она лежала на куче лапника, укутанная в плащ княжича. Неподалеку горел костер и привычно уже пахло кашей с черемшой. Неподалеку пел знакомый ручеек.

– Доброе утро, – поздоровался с ней незнакомый тощий мужик, в котором еле-еле можно было угадать черты недавнего мертвяка. Порты и рубаха княжича на нем болтались как на пугале. – Я тебе, Яга, кашу сварил. Мрак на рассвете зайца поймал, он в глине в углях запекается. Будешь?

– Угу, – кивнула Яга.

Разом накатило: «Дурища, ты кого оживила?! Он же теперь тебе не подчиняется! Перед смертью к тебе шел, и точно не с добром. Умники к ведьмам за зельем от поноса не ходят! Он хоть и дохляк, но вздумает драться – будет трудно. Богини не защитят, Мрак когтями не отмашется…»

– Ты кто? – спросила она вслух, пытаясь нашарить хоть что-то похожее на оружие.

– Я был Свиридом, сыном Горимысла, книжником и немного колдуном, – сразу ответил бывший мертвяк. Видно, обдумывал речь заранее. – Служил я Брячиславу, князю Полоцкому. Я должен был вас, жрецы да волхвы менские, загодя упредить и позвать под руку своего князя. Тайное было поручение, такое, о каком говорят шепотом, трижды оглянувшись. Я к тебе, Яга, шел, когда люди воеводы меня догнали и в болото кинули. Видно, как-то прознали в Менске о задумке Брячислава. Не справился я, – грустно вздохнул он. – Пошел бессмысленной мертвой колодой людей пугать. Когда с тобой на болоте повстречался, у меня что-то в голове прояснилось. Соображать хоть как-то начал. Потому и старался быть полезным, чтоб не прогнала. Без тебя мне одна была дорога – в нежить тупую. Когда думать не можешь – это страшнее смерти.

Его аж передернуло от ужаса перед потерей разума.

Богатырский медальон не дрожал. Опасности от бывшего мертвяка было не больше чем от Мрака, что лизал лапу на поваленной березе. Но доверять Яга не спешила.

Спросить его? Или дурой прикинуться? Ага, так он тебе и поверит. Вот бы этого Брячиславова ближника к великому князю свести, заставить все рассказать! Но как?!

– Зачем мы Брячиславу понадобились? – спросила Яга. Она знала ответ и боялась, что мер… Свирид начнет врать. Убить его она не сможет, а идти дальше с такой опасностью нельзя. Придется как-то одурманить, подкинуть под деревенский забор и самой тащить весь скарб. А золото, хоть и половина всего осталось, тяжеленное.

Хотя… Перед собой-то зачем лукавить? Яге не хотелось очередного вранья и подлости. Собственных вчера за глаза хватило.

– Я расскажу, бывшая хозяйка, но сначала о другом.

Он подошел и опустился на колени.

– Клянусь всеми богами, клянусь жизнью, что ты мне вернула, что буду служить тебе верой и правдой. Дай мне новое имя, и отныне куда ты, туда и я. Воины клянутся на крови, но я не воин. И вся моя кровь бежит только твоей волей.

Яга опешила. Она собиралась в лучшем случае распрощаться с ним в Киеве. Или, если б начал врать, бросить в ближайшей деревне. По ее разумению, оживший должен был кинуться доделывать свои дела, а не отказываться от всего ради службы бездомной ведьме из захолустья. Но слово сказано.

– Принимаю твою клятву, – ответила она. – А имя тебе будет… Радомир. Радуйся миру, новый человек.

Радомир встал. С достоинством, какого в мертвяке не было, поклонился и буднично спросил:

– Кашу-то накладывать?

– Давай, – улыбнулась Яга. – И зайцем потом не побрезгую. Только умоюсь.

Дно маленькой купели на ручье было разворочено. Муть уже осела, Яга разглядела мелкие камушки и корни растущих рядом дубов.

На миг водная гладь потемнела. Яга как наяву увидела монаха Луку. Сгорбившись под грузом застарелой боли, ее бывший враг шел в Суздаль.

Яга помахала ему вслед, но вода снова стала прозрачной.

Плеснув пригоршню себе в лицо, Яга поняла – ручеек теперь течет живой водой. Мертвого здесь, конечно, больше не поднять, но хвори лечить будет.

– Богини, вы что, не злитесь? – тихонько спросила Яга.

– Ты стала нам интересна, – прошелестело в ветвях.

* * *

Добираться до Киева с княжьим Знаком по владениям Мстислава было одно удовольствие. Люди Великого князя помогали богатырю, чем могли. Хоть и дивились за спиной – хороша богатырша, девка-перестарок с тощим мужиком и толстым котом.

Зато устроили на купеческой ладье, где кормили от пуза и не беспокоили. Благодать!

Плату за прокорм купцы, впрочем, взять не забыли.

В Киеве Радомир и Мрак устроились в корчемном доме неподалеку от торга, а Яга отправилась к княжьему терему. Тащить золото было тяжеловато, но от помощи она наотрез отказалась – попадать под княжий гнев – так одной. Только она себя за богатыря выдавала и Знаком направо-налево размахивала. Значит, ей и отвечать, если Мстислав осерчает.

Княжьи люди, увидев Знак, Яге обрадовались. Усадили на лавку, налили квасу и угостили пирогом. Слегка удивились – богатырей позже ждали, к Купале. Она первая приехала.

– Как бы князя повидать? – осторожно спросила Яга. – Рассказать мне ему надо о важном. Дела нынче в Менском воеводстве странные. Потому я и торопилась.

– Занят князь, обождать придется.

Ждала Яга долго, но в палаты ее все-таки пустили. Даже не стали проверять, есть ли оружие, настолько доверяли Знаку.

Яга пока не стала их разубеждать.

Великий князь Мстислав принял ее в горнице. Яга так оробела, что не стала разглядывать, куда ее привели.

Поклонилась князю и с трудом подняла на него глаза. Вроде бы – обычный человек чуть за сорок. Справный воин, силищи большой – под расшитой рубахой и корзном мускулы перекатываются. Еще бы, он же Редедю сам на сам победил. Глаза у князя умные, взгляд пронзительный… Ничего необычного, а все равно оторопь берет.

– Здравствуй, богатырша Яга, – сказал князь, – рад тебя видеть в стольном Киеве.

– Здравствуй, Мстислав Владимирович. Дозволь рассказать, что в княжестве Полоцком стряслось.

Князь кивнул, и Яга стала говорить давно продуманное:

– Монах Лука хотел ради своего бога истребить колдунов и волхвов и сговорился об этом с Менским воеводой. А князь полоцкий Брячислав хотел свою силу колдовскую увеличить. Потому воеводе убивать волхвов не запретил, но послал человека – упредить. И нас, жрецов, к себе в Полоцк позвать. Как Брячислав собирался силу нашу забрать – не ведаю, но думаю, ничего хорошего нас не ждало. Хитрый монах о том узнал и княжьего человека в болоте утопил. А потом, по воле Брячислава, убил его брата, что тебе служить собирался. Хотел его смерть на меня свалить, да не вышло. Вот, – Яга сняла с шеи княжий Знак, – медальон княжича. Я его в бою взяла и с его помощью сюда добралась. Прости, пришлось по дороге соврать, что я богатырь.

Мстислав смотрел на Ягу с интересом, но ничего пока не говорил.

– Вот, – смущенно повторила Яга. – Я… виру тебе принесла. За то, что богатырем прикидывалась. Прими и позволь под твоей рукой жить, дом выстроить и служить богиням. А если решишь Менск под свою руку взять, так все, кто старых богов чтит, будут тебе рады. И помогут, – закончила она совсем растерянно.

Яга перевернула над столом мешок. Где-то в другом месте этот жест выглядел бы величаво, но в горнице Мстислава – нет. Ну, мешок. Ну, выпали из него золотые украшения. Ну, много. И что?

– Интересную ты историю рассказала, Яга, – проговорил Мстислав. – И вряд ли целиком. Но вижу – не врешь. Потом расспрошу тебя подробнее. Предупреждали меня о Брячиславе, да все пока не до него было. Подумаю. Обо всем. А вира золотом мне не нужна. Раз принял тебя Знак, значит, ты богатырь и есть. Полное право имеешь на любую помощь от моих людей. Вот твоя вира – в дружине богатырской со злом бороться.

– Я? Богатырь? – опешила Яга. – Смеешься, Великий?

– Смеюсь, – кивнул Мстислав. – Но ты и правда богатырь. Послужишь мне, победим напасть, и будет тебе домик. А пока скажи ключнице, что я велел тебя на моем подворье поселить.

– Со мной… слуга и друг. – Яга потрясла головой, будто пытаясь прогнать глупый сон. – Тощий мужик и толстый кот. Мужик – слуга, кот – друг, – зачем-то пояснила она и покраснела. Вот князю интересно, кто есть кто…

– Скажи про это ключнице. Благодарю за рассказ, а теперь иди. И золото, – усмехнулся он, – забери.

– Княже! – взмолилась Яга. – Куда мне эту тяжесть тащить? Возьми хоть на хранение!

* * *

Вечером, в маленькой клети гостевого дома, кот Мрак вылизывался на окне.

– Стра-анные они тут, в столице. Богатырем тебя, Ягинюшка, назначили… Но ничего. Зато сметану густую делают. Пока мне такой сметаны в миску кладут, богатырствуй сколько влезет.

Яга сидела на лавке, откинувшись на стену. Думать не хотелось. У Мрака есть сметана, у нее – лавка, у Радомира – большой мешок с соломой на полу и какие-то дела с княжьими книжниками. До Купалы никуда бежать и никого спасать не придется. Зато можно на торгу добрые сапоги поискать. Старые в дороге поистрепались, а нога у нее пока не костяная.

Дальше – посмотрим.

Марина Крамская

Стрибожич

…По птичьему крику узнаешь приближение его. Того, кто, преданный, встал один – против всех и затворил врата смертные. А имя ему – глас вышних…

Бояново пророчество. Стих шестнадцатый

Сперва залаяли псы, разбудив всех в избе. Следом послышался стук в ворота. Завозились купцовы дети на полатях, проснулся и сам купец, проворчав из темноты:

– Кого черти принесли?

Стук повторился настойчивей. Купец встал, цыкнув на взбудораженных детей, зажег свечу в подсвечнике. Веягор приподнялся на локте и глянул с печи вниз: слабый огонек выхватил обвислое бородатое лицо и злые глаза хозяина дома. Скрипя половицами, купец вышел в сени, затворив за собой дверь.

Дети угомонились, снова тихо засопели, а к Веягору сон не шел. День выдался суматошный: в город он зашел еще на рассвете, на постой вставать не собирался, но купец так упрашивал, что пришлось уступить, – уж очень тому хотелось выпросить у Стрибожьего жреца попутного ветра перед тем, как по Днепру в Византию идти.

Теперь Веягор жалел, что согласился. Овчина под ним пахла чужим потом, собаки не унимались, из-под волока поддувало. Его бы воля, он бы здесь никогда не оказался, но Владыка отправил в паломничество, за какую провинность – неизвестно. Улыбался гаденько: мол, засиделся ты, Веягор, вдали от простых людей. Иди вспомни, зачем Стрибогу служишь. Ему – сыну великого жреца, что князьям помогал половцев от границ отвести, – по городам и весям шастать? Но с Владыкой не поспоришь. Вот и длилось паломничество третий месяц кряду.

Купец долго не возвращался, но лай наконец-то стих. Так и не дождавшись хозяина, Веягор не выдержал, слез с печи. Одетый в длинное льняное платье, он подвязал очелье вкруг кудрявой головы, ощупью закрепил сапоги ремешками и подпоясался широким ремнем с ножнами и полным кошелем подати. На грудь повесил отлитый в серебре бараний рог, с двух сторон крепленный к цепи, – жреческая гордость, отцовское наследство.

Ни свечей, ни лучины купец не оставил, так что Веягор продвигался медленно, чуть не запнулся об ухват, нащупал в темноте стол, крытый льняной скатертью, коленом стукнулся о лавку, но добрался до сеней. Распахнул дверь во двор, пустил внутрь тусклый лунный свет и снял с гвоздя налучье с полным колчаном. Закрепил отдельным ремешком на поясе, накинул тетиву: когда сердце жреца тревожится, лучше его послушать.

Купца нигде не было видно.

С плохим предчувствием Веягор вышел на высокое крыльцо, спустился мимо подклети по лесенке над сложенными внизу дровами и двинулся через двор, нашептывая молитву. И чего полез, сидел бы в доме – так ведь нет, натура такая, как говаривал отец. А ну как явились тати, убили купца и теперь в дом полезут, к детям? Поднялся ветер, затрепал подол платья. Под ногу попалось что-то, впотьмах не разобрать. Веягор наклонился и поднял подсвечник из травы.

Над головой просвистела стрела. Жрец упал плашмя, но вторая стрела тут же пригвоздила его рукав к земле. Это что же за глаза у стрелка – в такой тьме мишень разглядеть? Или… Веягор похолодел. Или стрелы у него заговоренные. Правда, явно не все: на все дыхания не хватит, уж Веягор-то знал. Как и то, что пришел по его душу не тать и не разбойник, а другой Стрибожий жрец.

Краем глаза Веягор заметил тень, в лунном свете шевельнувшуюся у конька на амбаре. Вскочил, выхватил лук и выстрелил, но тень уже съехала ниже по скату и скрылась из вида.

Веягор ринулся к дому, но очередной выстрел разорвал ему платье на плече. Пришлось нырнуть под крыльцо: места рядом с поленницей едва хватило, зато с дальнего расстояния его теперь было не достать. В тишине каждый шаг стрелка по дранке слышался отчетливо. Скрип-скрип, глухой стук.

Тишина. Затаился.

Веягор тихо посвистел – и вновь зашептал молитву над серебряным рогом на груди. Стук, стук, скрип. Уже рядом.

Тень спрыгнула сбоку и теперь едва слышно шелестела травой под подошвами мягких сапог. Веягор повторял слова безостановочно, надеясь только успеть…

Неясыть появилась совершенно бесшумно, обрушилась на стрелка, уронив его прямо перед Веягором, вцепилась когтистыми лапами в лицо. Веягор видел, как барахтается тень в траве, выскочил из укрытия, приблизился вплотную и, не раздумывая, выстрелил лежащему на земле в плечо и следом – повыше колена. Сова взлетела, окропив след в воздухе. Жрец выхватил из ножен на поясе кинжал и приставил острие к шее стрелка.

– Не дергайся, – велел он, – ножичек-то острый.

Стрелок замер. Веягор уперся коленом ему в грудь, продолжая держать клинок под подбородком.

– Кто таков? Почто убить меня вздумал? – рявкнул он.

– Велели, – проблеял стрелок дрожащим голосом. – Не убивай, пощади, Веягор… Мы ведь детьми с тобой вместе росли. Пощади…

– Так ты с моего капища? – удивился жрец. – Кто велел? А ну отвечай!

– Как есть, отвечу, только не убивай! Буреглав за тобой послал. Убивать не просил, только рог твой снять… Я бы и не убил, веришь? Стрелы заговорены, но ведь мимо сердца шли!

Веягор чуял тяжелый сладковатый запах крови – должно быть, много ее разлилось из ран стрелка. Эдак он долго не протянет.

– С каких это пор Буреглав за мной жреца послать может? – спросил Веягор.

– С тех пор, как Владыкой стал.

Вот тебе новости! Веягор с досады чуть не проткнул горло жрецу. Три месяца длилось его паломничество, всего-то три месяца, так когда же Буреглав, который из себя никакими умениями не выделялся, вдруг место Владыки занял?

– А с прошлым что стряслось?

– Так ведь умер он. – Стрелок понял, что, пока отвечает, остается жив, и заговорил охотнее: – Хворь одолела, кровью захаркал и в седмицу сгинул. Схоронили его, а дальше сам знаешь – голосовали. Выбрали Буреглава.

– Почему его? – возмутился Веягор. – Почему не меня? Всем же известно, что я – самый сильный жрец после Владыки был. То место мое по праву!

– Подкупил, – подвывая, ответил стрелок. – Многих подкупил, а кого и Владыка на свою сторону сманил. Он ведь не просто так тебя в паломничество отправил, знал, видать, что смерть близится, хотел своего племянника за себя оставить.

Погань какая! Веягор сжал в кулак свободную руку. Значит, всё подстроили вдвоем, всё предусмотрели. Так чего ж Буреглаву теперь надо? Ах да.

– Почто ему рог мой сдался? – спросил Веягор распластанного, воняющего потом жреца.

– Так ведь боится, как есть, боится! – зашептал стрелок. – Что ты в Киев пойдешь, к ведичам, что испытание пред ними выдержишь, – и тогда их слово для него законом будет.

Значит, Буреглав решил, что без рога Веягору не сдюжить? Вот же паскуда! И не разбойника какого нанял, не колдуна, а собственного жреца отправил с заговоренными стрелами. Одного не предусмотрел: пока рог при Веягоре, он один к Стрибогу может взывать, так сказать, напрямки, – и тот непременно услышит.

– Пощади, Веягор, – давясь слезами, взмолился жрец. – Я ведь все тебе рассказал, все, что знал…

Клинок вспорол горло. Стрелок забулькал и быстро затих. Один раз предатель – навсегда предатель. Ну, Буреглав, ну паскуда рыжая, не сносить тебе головы. Посиди пока спокойно в капище, забейся в нору поглубже, я все равно до тебя доберусь! Умолять будешь, да не вымолишь прощения.

За спиной вдруг пролился свет. Веягор обернулся и увидел въезжающих верхом двух всадников с факелами. Поднялся им навстречу, заслонив мертвеца на траве. Один из всадников был, видимо, гриднем – в кольчуге и при ножнах с мечом, а второй – монах в черной рясе с серебряным крестом на груди.

– Доброго здравия! – обратился к Веягору гридь. – Мы – великокняжеские глашатаи, с поручением от великого князя Мстислава.

– И вам не хворать, – настороженно ответил жрец. – Почто явились сюда?

– Да вот какое дело. – Гридь насупленно вглядывался за спину Веягору. – Трое нас было, когда приехали. Ты жреца тут, случаем, не видал?

* * *

– Экая сволота, – протянул гридь, сидя на лавке против Веягора и глядя на него поверх прогорающей лучины. – Не везет нам на жрецов. Первого еще на полпути неведомая хворь сгубила, а этот по дороге сюда встретился, согласился помочь, ну я и обрадовался. Выходит, заслужил он свою погибель.

Веягор кивнул. Плечо у него саднило – стрела оставила глубокую царапину. Да и в груди поднывало: помолиться бы надо за божью помощь.

– До утра тут заночуем, – постановил гридь, глядя на растерянного купца.

Тот сидел поблизости и беспрестанно тер разбитый затылок. Дети, задернув занавески на полатях, ни звука не издали: притворились спящими.

– А может, коли такое дело, ты вместо него с нами пойдешь? – предложил гридь Веягору. – Великий князь велел нам обязательно втроем отправляться.

Жрец не ответил. Он все думал о словах убитого. Выходит, в капище ему возвращаться нельзя, его там мигом задушат и рог отберут. Как скоро до Буреглава дойдет весть о смерти посланного жреца? Отправит ли за Веягором следующего и будет ли тот искушеннее первого? Одному до Киева не добраться, не наемники Буреглавские, так лихие разбойники врасплох застанут. А с гриднем как-то поспокойнее, он все-таки при мече да с опытом.

– Куда идете-то? – спросил Веягор, искоса глядя на монаха.

Тот посматривал на жреца недоверчиво, видно, и прежде их племя не жаловал, а после убийства совсем разочаровался.

– Да и сами толком не знаем, – раздраженно ответил гридь. – Избранного ищем.

– Какого еще избранного?

– Из Боянова пророчества. Не слыхал? Сказано: идет на Русь зло неотвратимое, великий князь киевский Мстислав на сечу под свои знамена зовет.

– И как же избранного найти? – заинтересовался Веягор.

– Покажи ему, – кивнул гридь монаху.

Тот немедля достал из-за пазухи кошель, ослабил тесемки и выложил на стол серебряный кругляш с чеканным соколом Рюрика.

– Испробовать хочешь? – спросил гридь, заметив, как вспыхнули у Веягора глаза.

Пока жрец размышлял, а лучина догорала, вдруг показался с полатей мальчуган, купеческий старший сын, годков тринадцати на вид. Взгляд решительный, кулаки сжаты, подошел к столу и вытянул вперед руку.

– Я хочу.

Купец зыркнул на него исподлобья.

– Тебя никто не спрашивал, – рыкнул он на сына, но тот не дрогнул.

Веягор заметил синяки на голых ногах мальчишки, словно палкой отходили. На отца он не смотрел, но губы побелели: знал, что обратной дороги нет, и всё на кон поставил.

– Ну попробуй, малец.

Монах положил амулет на раскрытую ладонь мальчишки. Ничего: ни раската грома, ни удара молнии, ни дуновения ветра. Мальчишка зажмурился, надеясь на чудо, но чуда не случилось. В сердцах он бросил амулет на стол, а тот встал на ребро и покатился к Веягору. Тот только и успел его поймать, чтоб на пол не свалился.

Полыхнуло зарево, ослепив всех в избе. Монах прикрыл глаза рукой, гридь так и сидел, таращась на жреца.

– Вот те на, – ухмыльнулся он. – Выходит, и искать никого не надо.

Веягор сжал амулет двумя пальцами, рассмотрел внимательнее. Вспышка белого света погасла, серебро нагрелось и подрагивало.

– Одна тебе теперь дорога – в Киев, – сказал гридь. – Даст бог, защитишь землю Русскую…

«И Владыкой стану вместо проклятого татя Буреглава», – про себя добавил Веягор.

– Амулет непростой, – проронил монах. – Об опасности предупредит, магию почует и нечисть прогонит, если та на тебя полезет. На грудь повесь – будет тебе оберегом в пути.

Он выудил из рясы тонкой ковки серебряную цепь и протянул жрецу. Веягор приладил амулет, спрятал под рубахой.

– Вы ведь обратно в Киев возвращаетесь? – спросил он гридня. – Вместе пойдем.

– Мы свое дело сделали, – возразил гридь. – Я тут задержусь, товарищ мой в дружине у местного посадника служит, давно не видались.

У монаха Веягор и спрашивать не стал – какой от него толк?

Пока стелили на пол набитую соломой рогожу для глашатаев, Веягор вышел на крыльцо обдумать свое положение. В избе шумели, возились, устраивались. Кто-то последовал за Веягором в сени и вскоре встал рядом, маленького роста и с растрепанными вихрами.

– Возьмите меня с собой, – попросил старший купеческий сын. – Мне тут жизни никакой нет. Научите молиться, а я любое указание выполню.

Веягор посмотрел на него жалостливо. Поздно ему начинать обучение, сам жрец читать учился по молитвеннику и первую требу принес годков в пять от роду.

– Нет, – ответил он. – Дорога трудная, опасная. Не возьму, еще сгинешь, а мне отвечать.

Мальчик понурил голову, вновь сжал кулаки, но спрятал их за спину. Жаль его. Веягор прежде об учениках и не думал – сам учился не переставая. Но, как знать, может, и выйдет из мальчишки толк? Да и поклажу нести сможет, если понадобится.

– Ладно, – передумал Веягор. – Только отцу сам объяснишь. Как зовут тебя?

– Гаврила, – обрадовался мальчик.

– Иди спать, Гаврила. Завтра день длинный будет.

Мальчик ушел, а Веягор все вглядывался в темноту. Откуда ни возьмись вынырнул сыч в пестром оперении и уселся на перила перед жрецом. К лапе его красной лентой была привязана скрученная береста. Веягор освободил птичью ногу, развернул послание. Написано было коротко: «Не возвращайся – убьют», и знак его доброго товарища.

Вот, значит, как. Знал Буреглав, что кто-то из старых друзей да предостережет Веягора. Не стал ждать, отправил наемника – и наверняка не последнего.

Жрец тронул рог на груди, под ним теплился амулет. Что ж, прав, выходит, гридь. Одна ему теперь дорога – в Киев.

* * *

Следующим днем Веягор с Гаврилой отправились на причал. Пришлось, правда, почти все уплаченные купцом деньги ему же и вернуть: за недельный запас солонины и хлеба на двоих с мальчонкой. Купец, узнав, что старшего сына жрец взял в услужение, насупился, но дал ему серебряную фибулу и нож с резной рукоятью со словами:

– Раз великокняжескому избраннику мой отрок нужен, я спорить не стану, но ты уж передай его милости, откуда мальчик с тобой прибыл. А коли попадет он на княжеское услужение, отца пусть не забывает и денег присылает почаще.

Гаврила глянул на него исподлобья, но промолчал. Только ухмыльнулся хитро, и стало ясно, что ни гроша он отцу не вышлет.

Детинец стоял на холме в отдалении от берега, так что сперва шли через посад, где Гаврилу то и дело окликали местные старухи и благословляли в добрый путь, словно все уже знали про киевского избранника. Веягор же по дороге прихватил у одной бабы задушенного куренка и сошел в сторону с мощенной досками дороги, ведущей под уклон к пристани.

– Зачем нам птица? – спросил малец.

– Не она, а кровь ее. Увидишь, пойдем.

По сырой траве добрались до лесной опушки. Гаврила спустил с плеч тяжелую холщовую котомку, на спине у него темнело пятно пота.

– Садись. – Веягор опустился на колени, снял с шеи рог и положил перед собой. – Повторяй слово в слово.

Сперва жрец негромко читал молитву, раскачиваясь с закрытыми глазами. В ушах зазвенело от комариного писка, словно облако гнуса вырвалось из леса. Гаврила, сжав кулаки, старался поспевать за словами жреца, но то и дело сбивался. Затем Веягор достал куренка, отсек ножом ему голову и окропил рог. Поднялся ветер, и словно шепот понесся над лесом и посадом.

– Настроение у него доброе, – шепнул Веягор мальчонке. – Попросить можно.

Он выудил стрелу из тула и положил рядом с рогом. В ушах раздался хохот, голова закружилась, и Веягор ножом рассек себе ладонь. Алая кровь смешалась с куриной, ветер толкнул в грудь так, что Гаврила с непривычки опрокинулся навзничь, а Веягор удержался. Холодный пот тек у него по груди, но голоса в голове смолкли и ветер стих.

– Это… – прошептал Гаврила. – …ОН?

Веягор усмехнулся. Да, впечатляет, хоть малец и десятой доли сказанного не услышал, если вообще что-то донеслось до его ушей. Но не почувствовать Стрибога он не мог.

– А что со стрелой? – спросил Гаврила, опомнившись.

– Заговоренная она, – ответил Веягор. – Я кровь свою пролил, теперь она мне одному послушна. И если нацелюсь в сердце, то попадет точно, хоть попробует враг увернуться, хоть кольчуга на нем будет.

– А почему только одну заговорили?

Веягор указал ему на котомку, а сам повесил окропленный рог на шею и сунул стрелу с кровавым оперением в колчан на поясе.

– Любому прошению своя цена, – объяснил жрец, пока возвращались к дороге. – Стрибог ведь из дыхания Рода вышел, вот и требует дыхание жреца в уплату за помощь. И чем больше просишь, тем дороже платишь. Чтоб колчан заговорить, пожалуй, с жизнью расстаться придется или кого другого заставить на твоей крови заговор сделать, тогда ему и помирать.

Веягору вспомнились стрелы убитого буреглавского посланника. Сколько их, заговоренных, было? И уж точно не новый Владыка над ними колдовал – пустил кого-то из подданных в расход, а второго снабдил теми стрелами и отправил на убийство. И скольких еще пустит, пока не доберется до соперника?..

Остановить его надо, и как можно скорее.

На причале грузили ладью: катили бочки с медом, укладывали связки соболиных и лисьих шкурок. Рассаживались по лавкам гребцы. Гвалт стоял невообразимый. Веягор ступил на мостки и окрикнул капитана:

– Найдется место для полутора человек?

Капитан взглянул на него, затем на Гаврилу и ухмыльнулся:

– Сколько платите?

Веягор подцепил цепочку на шее, явив амулет.

– Великий князь меня в Киеве ждет по важному поручению. А прокорм нам не нужен, свою провизию имеем.

Капитан поморщился, глядя на оберег, но возражать не стал. Устроили их на корме, в тесноте и без навеса. Помимо команды в десять гребцов и корабельной охраны, к жрецу с мальчонкой присоседились еще двое путников: один говорливый, не заткнешь, а из второго и имени выудить не удалось. Но оба они опасливо косились на подсохшие бурые пятна у Веягора на груди.

Чуть отошли от берега, поднялся попутный ветер. Спешно натянули парус, убрали весла. Капитан радовался удаче, а Гаврила восхищенно шепнул Веягору:

– Это ведь вашей милостью?..

– Говорю же, в добром настроении Стрибог.

Шелестели разбегающиеся волны. Берега здесь были крутые, густо поросшие тальником и ракитой, и хоть ладья шла давно проторенным путем, а Веягор все равно отчего-то тревожился.

– А вы, значит, княжеские избранники? – поинтересовался вдруг молчун.

Он носил серый шерстяной плащ, сколотый фибулой тонкой ковки. Такую за гроши не купишь. Молчун был из знати, но лицо прятал под низко надвинутым на лоб худом[7].

– Один из нас, – кивнул Веягор. – А ты почто интересуешься?

– Слухи ходят, – пояснил молчун. – Хотел знать, правдивые аль нет.

Веягор насторожился: теперь в любом незнакомце будет мерещиться буреглавский наемник.

– А ты куда путь держишь? – спросил он молчуна. – И почему лицо скрываешь?

Молчун повернулся, чуть приспустил худ на затылок. Лицо у него оказалось изрыто шрамами, а правый глаз закрывало бельмо.

– Иваном звать, – ответил он, надвинув худ обратно. – Не хочу добрых людей пугать. А ты серебром лучше не козыряй, штучка дорогая, кто угодно польститься может. Заберут, а самого за борт кинут.

– Ну, пусть попробуют, – ухмыльнулся Веягор, хотя слова молчуна ему не понравились.

– Стой! – вдруг крикнул с носа капитан. – Спустить парус, сесть на весла!

«Да что там стряслось?» – недоумевал Веягор, глядя поверх забегавшей команды. Подошел к борту, вытянул шею и увидел, что поперек реки встали две ладьи. На обеих – княжеские гриди. Борта увешаны щитами. Обходить их было рискованно: или на берег налетишь, или корабли зацепишь. Веягор про себя отметил, что преградившие путь ладьи стояли почти неподвижно, будто прикованные ко дну.

– Что надо? – крикнул капитан.

– Мыт[8],– коротко крикнули в ответ. – К берегу пристаньте, там поклажу вашу пересчитают – и пойдете с миром.

– И с каких это пор здесь налог взымают? – возмутился капитан. – Сколько хожу в этих водах, ничего подобного не было.

– Больно много вас таких ходит, – огрызнулся гридь. – Наша земля здесь. И река – наша. А не хочешь платить – разворачивайся и ищи другой путь.

Скрипя зубами, капитан дал команду причаливать.

На веслах развернули ладью к берегу – там торчал из воды наспех сколоченный причал, еще не потемневший от сырости. По причалу разгуливали пятеро гридней, вооруженных луками и мечами. Они сыто ухмылялись, глядя на приближающийся корабль, а оберег на груди Веягора вдруг нагрелся и неистово задрожал.

– Дурное, – шепнул он Гавриле, задвинув мальчишку себе за спину. – Укройся.

Едва закрепили швартовочные канаты и капитан ступил на причал, послышался свист, и из леса на купеческую стражу обрушился град стрел. Веягор мигом присел за бортом, пока стрелы пронзали запаниковавших гребцов. Некоторые схватились за щиты, кому-то повезло умереть мгновенно. Выжившие бросались в воду, но далеко им было не уйти – лучники расселись по всему берегу, и тела с торчащим из спины оперением теперь быстро сносило течением вниз.

Болтуну рядом с Веягором стрелой пронзило грудь, и он свалился на жреца, погребя его под собой. Гаврила тоже упал, но вроде бы не пострадал, только огромные глаза таращил на Веягора.

Судя по лязгу, на причале шла резня на мечах. Веягор видел край сечи в уключине: большая часть купцовской охраны укрылась от стрел щитами, и тогда встречавшие их разбойники обнажили клинки. Рубились они яростно и умело, отсекали руки с размаху, раскалывали щиты и пробивали броню. Веягор лихорадочно размышлял: по воде не уйти, живо застрелят, на суше уж тем более… Одной заговоренной стрелой тут не поможешь. Разве только…

– Как велю, прыгай за мной в воду, ясно? – сказал он Гавриле.

Тот кивнул.

Веягор громко свистнул. Взметнулось над лесом воронье и галдящей тучей полетело к ладье. Жрец поднялся, и тут же возле уха просвистела стрела: кто-то в лесу явно держал его на прицеле. Но воронье, кружа, снижалось и зависло над палубой, закрыв стрелку обзор.

– ЗА МНОЙ! – крикнул Гавриле Веягор, но тут кто-то схватил его сзади и приставил холодное острие к горлу.

– Не спеши, – прошипел молчун ему в ухо и поднял свободную руку над головой.

«Не стрелять», – понял жрец. Он-то думал, что молчун давно за бортом и совсем упустил его из вида!

Воронье расселось на мачте, ждало указаний, но толку от него теперь не было никакого. Дернется рука у Ивана, и прощай жрец. Веягор видел, что из всей купеческой стражи держались еще двое, но их взяли в круг, и теперь выбор их был невелик: сдаться или умереть с честью.

– Все глазам своим верят, – посетовал Иван. – А не стоило бы…

Веягор заметил, что ладьи, преградившие путь, исчезли. Но не могли же они так быстро скрыться с речного простора, который на пять верст вперед проглядывался? В заводи укрылись? Или вовсе их не было?..

– С нами пойдешь, – сказал Иван. – Разговор к тебе есть, так что давай не рыпайся. Побрякушки свои сними и мне отдай. Ну, живо!

– Сам снимай, раз так хочется, – огрызнулся Веягор, понимая, что если до сих пор его не убили, то зачем-то он нужен живым.

Иван хмыкнул. Он-то чувствовал себя победителем, держа жреца на острие и под прицелом едва различимых лучников. Поддел сразу две цепи – амулета и рога – стащил с шеи Веягора и толкнул того вперед, к борту.

– Дернешься – застрелят, – предупредил Иван, рассматривая трофеи.

Глаза его горели алчностью. Рог он повесил на грудь, а амулет сперва рассматривал на весу, держа за цепь, а затем подтянул в ладонь и вдруг неистово зашипел: серебро выпало из руки, а на коже мгновенно вздулись пузыри. Иван схватился за запястье здоровой рукой и уставился на нее в ужасе: пузыри лопались, и из них текла сукровица. Веягор же глаз не мог свести с его лица – оно менялось! Исчезло бельмо, кожа стала гладкой и волосы поменяли цвет. Да что же это за колдовство?..

Веягор тихо свистнул, и ветер ударил ладью волной сзади. От рывка все, кто стоял, повалились на доски, но жрецу только то и требовалось – он обрушился на скулящего Ивана, стащил рог с его шеи и крикнул Гавриле:

– ДАВАЙ!

Одновременно взлетело воронье с мачты, замельтешило над палубой, накрыло тучей и жреца, и мальчишку, оцарапав им лица и руки. Но неразбериха спасла их: не видя Ивана, стрелки опасались его задеть.

Стоило Веягору уйти под воду, воронье ринулось обратно в лес, прямо на врага, рассеявшись по всему берегу. Засвистели стрелы, посыпались черные перья, но, пока лучники отбивались от птиц, жрец с мальцом доплыли до мелкой безлюдной заводи, покрытой кувшинками, и прислушались – их явно потеряли из виду.

– А я тоже так смогу… с птицами? – шепотом спросил Гаврила.

Веягор вздохнул.

Какой усердный ученик!

* * *

Лес тут был густой и темный, солнце едва пронизывало его. Веягор зацепился за корни росшего под уклоном деревца, и едва оказался на осыпающемся склоне, вытянул следом Гаврилу. Чуть перевели дух, как жрец зашептал молитву. В горле у него словно скреблись птичьи когти, кашель рвался из груди, но нельзя было издать ни единого громкого звука. На молитву откликнулся ветер: закачал густые кроны, наполнил лес шелестом и скрипом.

– Идем быстро, но осторожно, – едва слышно шепнул Веягор мальчишке.

Пояс промок, налучье и тул[9], хлебнувшие воды, заметно потяжелели и мешали идти. Беглецы крадучись миновали бурелом, то и дело замирая от треска веток под чужими ногами. Разбойники ходили совсем близко, искали пропажу, но за поваленными и накренившимися деревьями им и друг друга было не видать.

Чуть набравшись смелости, Веягор с Гаврилой ускорили шаг, и вскоре лес начал редеть. Потянуло стоячей водой и тиной. Под ногами захлюпало, почва стала топкой.

Болото.

Судя по тонким сосенкам – верховое, довольно крепкое, густо поросшее осокой. Ноги проваливались в воду по щиколотку. Веягор взглянул на Гаврилу: ветками ему рассекло обе щеки и лоб, царапины кровоточили, но в глазах было упрямство. Останавливаться нельзя – это понимали они оба. Мальчишка, может, и не до конца, но жрец знал побольше: те ладьи, что перегородили реку, были невероятной иллюзией, мороком, как и облик Ивана. Уж кто его знает, откуда он взялся и чем промышлял, но только Веягор видел его истинное лицо.

Прежде чем двинуться вперед по болоту, жрец подобрал длинный шесток, сломанный наискось, – таким хорошо дно проверять, – и обратился к Гавриле:

– След в след иди, ни на шаг не отставай.

Шли мучительно медленно. Веягор шестком пробовал каждый шаг наперед. Гаврила послушно ступал следом, но тут вновь послышались голоса и показались тени между редких сосен.

Их было трое. Веягор выхватил лук из налучья – хорошо, что тетиву со вчерашнего дня не снимал, опасаясь за свою жизнь. Выстрелил подряд трижды. Двое свалились замертво. Уцелевший ответил и чуть не угодил в Гаврилу: касанием тому рассекло штанину и оцарапало голень. С четвертого раза Веягор уложил последнего из разбойников, но тот застонал, и тут же послышался топот спешащих на помощь ищеек.

– Скорей. – Веягор схватил мальчишку за руку и силой поволок за собой. – Не уйдем, они нас расстреляют.

Гаврила и не спорил, бежал за жрецом, весь бледный и в поту. Они спотыкались о корни, не разбирали пути – быстрее, быстрее, если хочешь выжить.

Веягор почуял, что земля пошла под уклон, но опоздал – одна нога провалилась в мочажину по колено, корпус повело вперед, и мигом позже жрец по грудь окунулся в ледяную воду. Только лук, с которым он так и бежал наперевес, успел бросить Гавриле.

Знал, что нельзя дергаться, но в первом порыве попробовал высвободить ноги – бесполезно, словно по две пудовых гири привязали к каждой лодыжке. Гаврила, на счастье, устоял на краю и теперь растерянно смотрел на жреца. Паника, видно, затуманила его разум, но хотя бы преследователей не было слышно.

– Согни березку, – велел ему Веягор, указав за спину. – Только близко не подходи.

Мальчик послушался, и жрец ухватился за верхушку тонкого деревца. Ноги у него окоченели мгновенно, и смертельный холод расползался по телу. Он подтянулся, согнув локти, но трясина держала намертво. Поддернул одну ногу – второй провалился глубже в вязкий ил. Снова подтянулся. Руки горели от напряжения, пот лился в глаза. Издалека послышался вой, протяжный и жуткий. У Гаврилы на лице страх сменился отчаянием.

– Сделайте что-нибудь! – прошептал он. – Подуйте в ваш рог, пусть нам помогут!

«Чем тут поможешь?» – невесело подумал Веягор. Нет такой птицы, чтобы смогла его вытащить, ни ветер, ни буря не подсобят. Жрец все силы сосредоточил в руках, застонал от натуги и грудью выбрался на осоку. Ил выпустил его, оставив даже тул на поясе, только оперение у стрел вымокло. Веягор силился отдышаться, готовился к последнему рывку, когда увидел крадущегося меж деревьев зверя.

Волк не скалился и не выл, он ступал тихо, незаметно для Гаврилы. Почуял кровь.

Амулет обжег жрецу грудь. Веягор сам не понял, откуда взялись силы, но рывком вырвался из трясины. Его колотило от холода и страха, а волк, встретившись со жрецом взглядом, прыгнул вперед.

Стрела пронзила его в воздухе. Веягор спускал тетиву не целясь, но в голове зашептал ветер и заговор сработал. Однако ж дальше произошло странное: словно волк был бесплотен, стрела прошла сквозь него навылет и упала в траву позади Гаврилы. Раздались мягкие уверенные шаги, и горла Веягора коснулась холодная сталь.

– Я же предупреждал, – снисходительно улыбнулся Иван, держа в вытянутой руке меч. – Не верь глазам своим.

* * *

Одно было хорошо: костер развели до неба, и Веягор наконец согрелся. Их с Гаврилой связали, усадили в стороне от разбойников, празднующих удачный грабеж. Все они, как заметил жрец, на Ивана посматривали с уважением и испугом. Кто ж он такой?

Незаметно спустились сумерки. В котле на огне закипала похлебка, и от пряного мясного аромата у Веягора подводило живот. Он искоса поглядел на Гаврилу: тот все еще был бледен, но, кажется, приходил в себя. Не стоило его с собой брать, ведь знал же, что тем все кончится.

Позади разбойничьей шайки Веягор разглядел разложенные в ряд тела.

– Мясо есть мясо, – заметил его взгляд Иван, остановившийся против жреца и мальчишки. – Что морщишься? Уж сам-то сколько жертв в своем капище принес? И не одних баранов, верно?

Веягор промолчал. Рог у него с груди пока не сняли, а значит, можно бы незаметно помолиться. Вот только кое-чего не хватало…

– Паскуда ты жалкая, – процедил Веягор, глядя Ивану в глаза. – Сам-то рук не замарал. Таких трусливых тварей, как ты, надо при рождении топить и братьев, если есть, тоже – от дурной суки весь помет поганый выходит.

Иван с удовольствием съездил жрецу по зубам. Кровь потекла из разбитых губ.

– Ох и пожалеешь о своих словах, – пообещал Иван и поднял ладонь в ожогах от амулета. – И за это тоже поплатишься…

Кто-то из ищеек поднес главарю миску с похлебкой, и тот, присев перед Веягором, прихлебывал густое варево через край.

– А хочешь знать, почему я до сих пор тебя не убил? – спросил Иван, облизнувшись. – Представь: жил я себе поживал, к очередному разбою готовился, как отыскал меня Стрибожий жрец и предложил несусветные деньги за малость – подобраться к тебе и забрать твой рог. Отказался я, конечно: будто дел у меня других нет. А про себя-то подумал, за ерунду какую столько никто платить не станет. Так, может, мне эта штучка самому сгодится?

Веягор, не сводя с него глаз, зашептал молитву. Ветер подул едва-едва, прислушиваясь. Жрец продолжил шептать. Останутся ли силы на бегство? Справится ли Гаврила? Бросить его нельзя.

– Выследить-то тебя было несложно, – продолжил Иван. – И так хорошо ты в ловушку попался, хоть и побегать пришлось. Только эти леса – моя вотчина, никуда ты от меня здесь не денешься. Так что расскажи-ка мне, жрец, – Иван наклонился ближе, от него остро пахло потом, мясом и кровью, – зачем тебе рог? И, может быть, я жизнь тебе сохраню.

Времени оставалось мало. Если колдун своего не получит, церемониться не станет, зарежет обоих. Но еще немного нужно, набраться сил…

– Как же ты успел засаду подготовить? – спросил он Ивана. – Ведь и я утром не знал, каким путем пойду.

– Кораблики мои видел на реке? – Иван буквально раздулся от гордости. – Как настоящие, да? И гридни на них как настоящие, говорят, что велю им. И расстояний для них не существует, куда отправлю, там и будут. Говорю же, здешний лес под моей рукой живет.

Иван рассмеялся, страшно довольный своей ловкостью. Но смех его резко оборвался, и он вновь уставился на жреца:

– Отвечай. А не ответишь, найдем способ разговорить.

Веягор ему поверил. Больше времени не осталось.

– Ты подуй в него, – сдался жрец. – И узнаешь.

Иван нахмурился – не поверил. Но тут и к нему пришла мысль, как противника перехитрить.

– А ну, Крив, поди сюда, – позвал он хромого мужика с горбом за плечами. – Сними-ка с него побрякушку серебряную и подуй как следует.

Крив смотрел на колдуна с совершенным благоговением. Веягор хорошо таких знал – сирые и убогие, которых из родной деревни погнали за дурной нрав или воровство, а добрый разбойник пригрел и оружие выдал. Никогда такой не ослушается своего господина.

Горбун исполнил приказ: стянул с шеи жреца цепь, покосился на Ивана – что за странное такое приказание? – но поднес к губам и дунул изо всех сил.

Веягор прянул вбок, толкнув плечом Гаврилу, и оба они повалились на траву. Миг ничего не происходило, и даже Иван уже поверил в обман, как вдруг налетел такой ветер, что истошно затрещали деревья и огонь метнулся на разбойников, сгрудившихся у котла. Пламя охватило их мгновенно, а Крив упал замертво с широко распахнутыми глазами.

Стрибог забрал его.

Бесшумно вылетела из чащи сова, вцепилась в веревки на руках Веягора и разорвала их. Жрец вскочил, бросился к мертвому, выхватил рог из скрюченных пальцев. Вокруг неистово кричали обожженные разбойники: кто валялся по земле, пытаясь сбить огонь, кто бежал к воде. Пахло палеными волосами и жареным мясом.

Веягор, подхватив рог, поднял голову и увидел, что Иван натянул тетиву, а на ней – стрелу в кровавом оперении. Жрец взмахнул рукой, и невообразимой траекторией заговоренная стрела пролетела сквозь костер, сразив одного из еще живых разбойников.

Иван настолько изумился, что не сразу потянулся к колчану, а Веягор, рывком подняв Гаврилу на ноги, бросился от огня в лес. Они петляли как зайцы, жрец на ходу шептал молитву, и под натиском ветра падали за их спинами сухие деревца. Но Иван, похоже, и не собирался преследовать – стемнело, а собак он не держал, как тут найти двух беглецов в одиночку?

Веягор же чувствовал, как разрывает грудь и что надо остановиться. Земля резко подошла под уклон, затормозить не успели – и полетели кувырком в овраг, прямо к журчащему ручью. Напились из ладоней взахлеб, умылись ледяной водой и там же, у ручья, повалились на палую листву. Веягор зашелся в кашле, мечтая провалиться в сон. Но все слушал и слушал – не шуршат ли шаги, не движется ли кто-то к ним. Лес убаюкивал тихим шелестом и уханьем сов. И Веягор поддался ему.

Очнулся оттого, что кто-то настойчиво тряс его за плечо. Открыл глаза – уже светало. Гаврила смотрел на него испуганно, но молчал. И тогда Веягор услышал: кто-то ходил рядом. Кто-то тяжелый и медленный. Ветки с хрустом разламывались под его весом. Веягор застыл. Не так уж много оставалось предположений, а когда раздался хриплый рык, жреца пробил холодный пот. Медведь пробирался по краю оврага, а за ним показались – Веягор задержал дыхание – трое медвежат.

Мать пока не заметила людей, но их запах скоро донесется и до нее. Что она решит? Станет ли защищать детенышей? Или пройдет стороной?

Веягор закрыл глаза, одними губами повторяя молитву. Слишком много просил за последние сутки и ни разу не принес достойной жертвы. Кашель рвался из груди, и во рту стало солоно. Но ветер встрепенулся, погнал человеческий дух вниз по оврагу, не давая подняться.

Медведица коротко рыкнула на заигравшихся медвежат и развернула их в чащу.

Веягор слепым взглядом уперся в небо. Когда принимал амулет из рук монаха, когда соглашался на долгую дорогу в Киев, и подумать не мог, что все так обернется. Что скрываться будет не от наемников Буреглава, а от клятого колдуна, умельца по морокам. Он не отступится, не таков человек. И надо уходить, быстрее, дальше.

– Я подумал, – прошептал Гаврила, – что медведь тоже – ненастоящий. Как разобрать, взаправду он или нет?

Веягор сел, размял горящие огнем плечи. Ответа он не знал, но не сомневался, что зверь был самый что ни на есть взаправдашний. Прислушался, но медведица ушла, а солнце приподнялось над горизонтом.

Занимался новый день.

* * *

Чуть пройдя вниз по ручью, Веягор вновь остановился: в груди нестерпимо резало, Стрибог требовал благодарности за птиц и за распаленный огонь. Жрец возложил рог перед собой, велел Гавриле отыскать камень с острым краем – оружия у них не осталось, Иван пояс забрал.

Камнем долго не удавалось рассечь загрубевшую кожу. Медленно-медленно засочилась кровь из рваной раны. Веягор сдавил кулак: упавшая капля зашипела на серебре. Ишь как зол! Жрец сжимал и разжимал ладонь, кровь пошла быстрее. Гаврила смотрел на него с ужасом, но вслушивался в шепот и повторял слова, стоя рядом на коленях.

Долго носились голоса в голове у Веягора, оглушали хохотом. Жрец закашлялся, сплюнул на траву кровь. В капище он был одним из десятка и требу вел нечасто, а после мог отлежаться в почивальне. Теперь же на отдых времени не осталось, а Стрибог жаден и неуступчив. Умолять его бесполезно.

Сверху неожиданно порхнула птаха, маленькая и пестрая, хотя Веягор ее не звал и вообще о птицах не думал. Но пичуга села Гавриле на плечо, покрутила маленькой головкой и перелетела на раскидистый куст впереди, явно дожидаясь путников.

– Я попросил дорогу к деревне указать, – признался Гаврила под строгим взглядом жреца.

Веягор хлопнул его по плечу, а про себя изумился: быстро мальчонка учится.

– Про цену не забывай. – Жрец показал ему разбитую камнем ладонь.

Гаврила кивнул, но видно было, как он горд собой.

Когда раздался тихий музыкальный свист и скрип колес, Веягор сперва не поверил себе. Однако судьба над ними сжалилась: птаха, порхая впереди, вывела их к дороге, плохонькой, ухабистой, но ведущей же куда-то. По дороге катилась, подпрыгивая на вздыбленных корнях, телега, которой правил сгорбленный мужичок.

– Эй, добрый человек! – окликнул его Веягор. – Далеко ли до деревни?

Коробейник натянул поводья, остановив лошадь. Обернулся. Лицо у него было доброе, ясное, в глубоких морщинах.

– А вы откуда взялись? – изумился он. – Да еще в таком виде! А ну, полезайте в телегу, довезу вас, а то ведь окочуритесь на полпути.

Они послушно забрались поверх котомок и бочонков. Коробейник, разглядев их получше, поцокал языком и вытащил из сумы ломоть хлеба.

– И что с вами приключилось? Никак медведь напал? Они тут во время гона, бывает, лютуют, могут и человека задрать.

– Иной человек хуже зверя, – буркнул Веягор.

– А за вами погони нет? – забеспокоился коробейник. – У меня сынок давеча родился…

– Нет погони, – сказал жрец, сам не зная, соврал или нет.

Всю дорогу коробейник болтал без умолку: и о сыне, и о красавице жене, и о сапогах, которых вез с собой пять пар на продажу. Верстах в трех от деревни дорога круто изгибалась и шла вверх. Веягор к тому времени задремал, разморенный солнцем. Поэтому, когда повозка встала, не сразу сообразил, что стряслось.

Дорогу завалило упавшим сухостоем. Дерево перегородило путь от края до края, и неизвестно, что было бы проще: оттащить его в сторону или перенести телегу на руках. Коробейник спрыгнул с повозки, подергал преграду за сучья, взглянул на Веягора с мольбой. Жрец поднялся, хотел было предложить помощь, но осекся на полуслове.

С двух сторон на дорогу вышли два дюжих воина – не те грязные разбойники Ивана, которых ночью выжгло, нет, эти были при заточенных топорах и луках, в кольчуге и аккуратной одеже.

– Эй, мо́лодцы, не поможете ли с телегой? – спросил у них простодушный коробейник.

Они не пошевелились, пристально глядя на Веягора. Ждали? Но чего?

Вскоре стало ясно – кого. Сбоку на дорогу вышел человек в льняном платье с красной оторочкой и ожерельем из птичьих черепов на груди. Он не носил кольчуги и не имел щита, но Веягор не решился бы в него стрелять.

– Здравствуй, Ясновей, – первым приветствовал его Веягор.

– Здравствуй, – невесело ответил тот. – Знаешь уже, почто я пришел?

Веягор огладил рог на груди.

– Убивать тебя указания нет, – продолжил старый жрец. – Буреглав – человек праведный.

– Тать он, – отрезал Веягор. – Если человек чужое силой забрать хочет, он – тать – вот и весь разговор.

Ясновей тяжело вздохнул. Охранники сблизились с ним, перегородив дорогу. Коробейник, застигнутый с открытым ртом у поваленного дерева, присел на корточки и закрыл голову руками. Бежать бы ему, да товар с кобылой, видно, пожалел. А может, оторопел от ужаса.

– Вижу, нет у тебя оружия, – продолжил Ясновей. – И потрепало сильно. Не воин ты, Веягор, не сдюжишь. Отдай по-хорошему, и клянусь, никто тебя не тронет. Ты ведь хороший жрец, найдешь себе место и прокорм. А нам всем спокойнее будет.

– Чем же он тебя подкупил? – недоумевал Веягор. – Уж не деньгами же?

– Серебром не обогатишься, – признал Ясновей. – Я десницей его стану, если задание выполню. Он молод, горяч, я же при нем порядок наведу. Лживых нахлебников за порог выставим, сильных и праведных переманим к себе. И рог твой – тому хорошее подспорье.

Веягор понимал, что ловушка с ним захлопнулась. Оружия нет, птицы против Ясновея не помогут – он живо их одной рукой отведет, а что до бури… Как прошлой ночью Стрибог испил Крива до смерти, так и Веягора не пожалеет.

Он снял рог с груди. Амулет под рубахой дрожал, да что толку – и без того ясно, что дело скверное. Вытянул руку вперед, мол, забирайте.

Ясновей пошел сам, ничуть не тревожась. Шагал неторопливо, птичьи черепа постукивали на груди. Веягор спрыгнул с телеги, встав перед старым жрецом. Когда рог лег в дряблую ладонь, младший жрец прошептал:

– Неугодное то богу дело. Не боишься наказания?

– Отчего ж неугодное? Думаешь, различает он нас? Уж не возомнил ли ты, что у него на особом положении?

– Что угодно можешь говорить, а всем татям одна дорога…

Договорить вновь не дали.

Веягор даже не понял, что произошло, только услышал свист, и оба стражника свалились наземь. Ясновей же взмахнул рукой, в последний миг отведя летевшую ему в глаз стрелу.

Лошадь от страха взвилась, ринулась на поваленное дерево. Обезумев, она не заметила коробейника и протащила телегу прямо по нему. Перевалилась через ствол, но телега застряла в ветвях намертво. Гаврила ловко перемахнул через дерево вслед за лошадью – никто на него не обратил внимания.

Напротив Ясновея теперь стоял десяток разбойников, которые накануне вроде бы умерли. Оберег на груди Веягора вспыхнул огнем и затрепетал пуще прежнего. Из-за спин вооруженных лучников неспешно выдвинулся Иван.

– Благодарю за помощь, – ядовито процедил он. – Но позволь забрать у тебя то, что причитается мне.

Он указал на рог в руке Ясновея. Старый жрец до того опешил, что выглядел даже покорным. Впрочем, с трофеем расставаться не спешил.

– Ты кто такой будешь? – спросил Ивана.

– Гибель твоя, – ответил тот, – скорая.

Еще одна стрела сорвалась с тетивы. Ясновей вновь отмахнулся, но Веягор, стоя к нему вплотную, увидел капли пота на морщинистом лбу. Обманчивая легкость, с которой старый жрец отводил удары, стоила ему дорого. И нужно было этим пользоваться.

– Он преследует меня, – едва слышно шепнул Веягор жрецу. – Помоги его одолеть, и рог – твой, а не то сведет меня в могилу.

Он тронул рог, но Ясновея так легко было не провести. Повесив добычу себе на шею, старый жрец распрямился во весь рост и вдруг ударил в ладони.

Веягор понимал, что последует дальше, но все равно удивился. От удара две сильных молодых березы сломало пополам и бросило на горстку разбойников. Раздались вопли, кто-то скрылся под распластанной по земле кроной, но бо́льшая часть приспешников Ивана развеялась, как и не было.

Их и впрямь не было.

Веягор дотронулся до амулета – вот как узнать об иллюзии! Ведь говорил монах о магии, а что такое морок Ивана, как не магия?

От удара спаслись двое разбойников и сам Иван, а Ясновей зашелся надсадным кашлем. В него вновь полетели стрелы – должно быть, и Ивану стало ясно, что жрец не так силен, а Веягор понял, что осталось у него несколько мгновений.

Он шагнул Ясновею за спину, обхватил рукой за плечи и сдернул рог. Растерявшись, старый жрец пропустил выстрел: стрела вонзилась ему живот. Он охнул, а Веягор, все еще прикрываясь бывшим другом, попятился.

– Говорил же – неугодное дело, – прошептал он Ясновею и толкнул его вперед.

Гаврила громко свистнул и высунулся из-за застрявшей телеги, тряхнув вожжами в кулаке. Веягор тоже свистнул, призывая птиц. Но и Ясновей не собирался сдаваться. Воронье сыграло ему на руку, приняв на себя стрелы Ивана.

– Уходит! – крикнул колдун, заметив, что Веягор добрался до телеги. – По нему стрелять!

Из леса по другую сторону преграды вышли двое мечников – совершенно настоящие, но оберег полыхнул на груди, и Веягор не остановился. Они бросились на него с занесенными мечами. Жрец проскользнул сквозь них – амулет обжег грудь – и увидел Гаврилу: он удерживал распряженную лошадь за вожжи и ловко согнулся, подставив спину под ногу Веягора. Жрец схватился за хомут, протянул мальчишке руку и на ходу затянул на спину кобыле. Она и без хлыста рванула вперед тряским галопом, так что Веягор едва держался, но уносила быстро.

Налетел ледяной ветер – слишком холодный для наступившего лета. Веягор ниже припал к холке лошади, Гаврила скрючился у него за спиной. Ничего не случилось: земля не разверзлась под ногами, не грянул гром и не рассыпались в прах деревья.

Просто умер старый жрец.

* * *

В деревне Веягор останавливаться не собирался, но провизией и оружием стоило бы разжиться.

Община тут жила большая, на три с половиной десятка дворов. Разглядев в грязном помятом всаднике Стрибожьего жреца, местные отвели их с Гаврилой к старейшине. Представился тот Власом, пригласил в дом – добротный пятистенок на подклети, с маленькой горницей. После ночи в лесу Веягор бы много дал, чтобы заночевать здесь, и засомневался: ну не пойдет же Иван в одиночку на целое село? А с другой стороны: догонит ведь, выследит на дальнейшей дороге, если остаться.

Гаврила держался стойко, только на кашу набросился, словно неделю не ел. У Веягора тоже живот подводило, но кусок в горло не лез. Он извинился, оставив мальчика доедать, а сам ушел аж до погребального кургана и встал у него на колени. Курган здесь был старый, высокий и обнесенный камнями. Веягор опустил рог на валун, покрытый мхом, окропил куриной кровью и своей добавил. Но молился дольше обычного – и за себя, и за Ясновея. Злые силы овладели старым жрецом к концу жизни, сбили со светлого пути, но Веягор знал его сызмальства и хорошо помнил добро.

Как закончил молиться, обернулся и вздрогнул: в десяти шагах стояла девчушка, Гавриле ровесница. Лицо у нее было маленькое, светлое, а глаза запали, как у больной.

– Прощения просим, господин. – Она потупила взгляд и сплела пальцы замком. – Не стала бы о помощи молить, но вижу, вы истинный жрец и бога своего почитаете.

– О какой помощи просишь?

– Отец мой давеча преставился, – ответила девчушка. – А жрец, читавший напутствие, как утром ушел, так с тех пор не воротился. Можно ли вас, господин, попросить допрочесть напутствие и тризну провести?

«Сирота», – почему-то понял Веягор и кивнул, хоть и не собирался. От Ивана далеко не уйдешь, пожалуй, а если помочь, то, глядишь, и оружием одарят, и тыл прикроют. Денег-то на покупку не было.

Мертвец лежал головой в красном углу, укрытый белым холстом и со сложенными на груди темными мозолистыми руками. Силен был при жизни, а умер быстро – одна нога у него почернела, будто обгорела. Веягор сел у лавки, зашептал привычные слова, прося Стрибога принять почившего с почестями. Дверь за спиной приоткрылась, вошел Влас и сказал, что крода уже готова к сожжению.

Хоть солнце еще только клонилось к горизонту, путь до кроды освещали факелами. Четверо сельчан вынесли мертвого из избы ступнями вперед. Костер и впрямь подготовили: на верхушке кургана, у которого Веягор молился, поверх сложенных колодцем бревен настелили доски, осыпав сверху соломой и хворостом. Водрузили мертвое тело на кроду, позволили всем желающим поцеловать белое чело и запалили огонь, но пламя разгоралось неохотно. Веягор тихо подул, и ветер всколыхнулся, раззадорил рыжие языки. Жаром опалило лица стоявших поблизости так, что они отпрянули и спустились к основанию кургана. Хорошо разгорелось, недолго ждать…

Амулет неожиданно полыхнул на груди, и Веягор насторожился. Людей вокруг было много: вся деревня собралась гулять тризну. Как среди них узнать иллюзию Ивана? А в том, что это именно на его магию указывал амулет, жрец не сомневался. Колдун от своего не отступится, даже если самому придется умереть. Головой своей не дорожит, азарт его ведет.

Веягор заприметил старейшину и, продолжая озираться, подошел к старику.

– Дело такое, скверное, – обратился к нему жрец. – Увязался за мной один разбойник с колдовскими способностями. И знаю, здесь он уже.

– Чем помочь? – спросил Влас с тревогой. – Воев-то у нас нет, сплошь земледельцы. Оружием могу подсобить, если нужно, тебе и мальчонке.

– Оружие очень бы пригодилось, – признал Веягор. – У него самого-то воев немного осталось, да только не в том его сила. Иллюзии наводит, не отличишь от настоящих.

Старейшина невольно обежал глазами своих людей, словно пытался признать подделку, но тщетно. Амулет меж тем пылал как из огня вынутый, жег кожу невыносимо.

– Идем в дом. – Влас махнул рукой. – Отдам тебе лук покойного и колчан стрел. А для парнишки, если умеет обращаться, копье подыщем и щит покрепче.

Он развернулся к деревне, но Веягор не двинулся с места. Из толпы выходить нельзя – лучники Ивана где угодно могли засесть. Да и кто сказал, что сам Влас – не иллюзия или не новая личина колдуна? Пока костер горит и люди повсюду, стрелять не станут.

– Я здесь тебя подожду, – ответил Веягор. – Сироте обещал тризну провести, останусь.

Старейшина пожал плечами. Нет, то не Иван, раз легко сдался и в самом деле добрел до селения, скрывшись в избе. Так где же он? Амулет не успокаивался, разогреваясь все сильнее. За спиной послышалось сбитое волнением дыхание, и жрец резко обернулся. Невесть где пропадавший Гаврила остановился рядом, взволнованный и бледный.

– Иван здесь, – предупредил он тихо. – Я видел, в лесу.

– Знаю, – ответил Веягор. – Останемся средь людей – не осмелится к нам приблизиться.

Он видел, как неторопливо возвращается по дороге Влас с налучьем в одной руке и тулом в другой. Нет, не он, но кто же тогда? Как в толпе отличить морок от правды?

– Не выйдет у нас отсидеться, – покачал головой Гаврила.

– Это еще почему?

Мальчик коснулся его руки. Амулет полыхнул, до пузырей опалив грудь, а Веягор не почувствовал пальцев Гаврилы. Попытался схватить сам, но призрак оказался бесплотен.

– Мальчонка твой у нас, – улыбнулся незнакомой плотоядной улыбкой Гаврила. – Приходи, обменяй на свою побрякушку.

– Куда приходить? – холодно уточнил Веягор.

– Я провожу.

Влас подошел к жрецу и протянул оружие ему и мальчику, но Веягор сам взял и лук, и колчан, и нож в ножнах, и пояс.

Жрец ждал, что морок Ивана велит бросить дары, но он не обратил на них внимания. Видно, колдовство не давало связи с мороком, и колдун всего лишь отправил проводника с одним-единственным указанием.

– Веди, – велел призраку жрец, подпоясавшись.

Мальчик вновь улыбнулся и выскользнул из толпы.

* * *

Веягор шел за призрачным Гаврилой, думая о том, что сделали с настоящим мальчиком. И что сделают, когда жрец явится. Был и третий вопрос, на который отвечать совсем не хотелось – а согласен ли он обменять рог на жизнь ученика?

«Если уж не согласен, то почему не свернуть с пути? – спрашивал Веягор себя. – Морок ничего мне не сделает, а Иван так и будет сидеть в ожидании, и долго это может продолжаться. Я за то время и до Киева успею дойти».

Но шел за мороком не сворачивая.

Уже смеркалось, когда впереди меж деревьев забрезжил огонь костра. Веягор, всю дорогу шептавший молитву, слышал, как ветер шевелит ельник и как перелетают с ветки на ветку совы. Они будто следовали за ним, их становилось больше и больше.

Колдун сидел у огня на поваленном сухом дереве, подбрасывая в пламя ветки. Мальчика, с иссеченным ветками лицом и связанного по рукам и ногам, он усадил наземь, между колен и, держа за волосы, в свободной руке крутил нож.

Веягор подумал, остались ли у Ивана люди, кроме тех, которые выбрались из-под упавших деревьев? Согласились ли они идти вместе с ним или испугались жреческой мощи и сбежали?

– Гадаешь, одни мы или нет? – понял Иван, подняв на Веягора глаза. – Гадай, гадай. Но учти: хоть что мне подозрительным в тебе покажется – вскрою мальчишке горло.

Веягор успел осмотреться: костер горел в самом центре круглой полянки и выхватывал из темноты странные темные силуэты. Они походили на вырезанных из стволов идолов, но были слишком черны для них, и лица не угадывались, как ни вглядывайся. Когда глаза попривыкли к отблескам огня, жрец понял, что перед ним и впрямь были идолы, только обгоревшие и треснувшие от времени.

Здесь когда-то давно было капище, понял Веягор.

– Странная тварь – человек, – задумчиво глядя в костер, протянул Иван. – Говорят ему – не верить увиденному, а он как глухой. Пошел тебя спасать. – Он кивнул на Гаврилу.

– Плохое ты место выбрал для встречи со жрецом, – сказал ему Веягор. – Капище, пусть и сожженное, под рукой бога все равно.

– А я иначе рассудил, – возразил Иван. – Где еще, как не в храме, двум божьим служителям говорить?

Веягор вздрогнул.

– Где ж второй жрец? Или ты монаха припрятал?

Иван рассмеялся, клинок кольнул шею Гаврилы глубже.

– Здесь я родился, – кивнул колдун на костер. – Здесь и переродился. Да, жрец, мы с тобой в одного бога веровали… когда-то.

– Так ты был жрецом? – удивился Веягор. – И что же произошло?

– Владыка наш с толкованием знаков ошибся, подвел князя, а того горе с ума свело, вот и прислал дружину, чтобы поквитаться. Жрецов изрубили, все, что горело, – сожгли. Я один в лес удрал, лицо мне пожаром изуродовало, ощупью до ручья добрался, там и думал умереть. Однако ж повезло мне, повстречал сильного человека, у которого зуб на князя имелся. Что он там со мной сотворил, чем опоил – не ведаю, только очнулся с чужим лицом. Князя-то я первым убил и с тех пор уже не останавливался.

– Разочаровался, значит, – понял Веягор, – что не заступился за вас Стрибог?

– На бога надеяться нельзя, – зло выплюнул Иван, оставив на шее Гаврилы тонкий порез. – Он порывист и неуправляем.

– И зачем тебе мой рог? Видел ведь, на что разбуженный Стрибог способен? И сам говоришь – неуправляем, безжалостен. Не боишься, что позовешь, а он тебя в пыль сотрет?

– Не боюсь. – Иван ухмыльнулся. – Так что снимай-ка свою побрякушку.

Веягор понял, что обхитрить колдуна не получится: он и впрямь готов мальчишку прирезать. Снял с шеи рог, вложил в протянутую руку Ивана. Тот осклабился, встал, потянув за собой Гаврилу.

– Слово сдержу, – пообещал он. – Отпущу мальчишку в двух верстах отсюда, если следом не пойдешь.

Сзади вдруг послышался топот с треском ломающегося валежника. Веягор обернулся и обомлел: навстречу ему бежал Гаврила, запыхавшийся, в руке – факел из тех, что указывали путь до кроды. Мальчик тоже увидел освещенного огнем своего двойника и замотал головой.

– Это я! – крикнул он. – Я – настоящий, не верьте ему! Вы меня брать не хотели, а я сказал, что дома жизни никакой мне не будет!

Веягор поверил. Обернулся и застыл: все капище полнилось Иванами: их было человек двадцать и каждый – точная копия настоящего. Веягор свистнул птиц, но они замешкались: им приказали напасть на Ивана, но на какого именно? А колдуны тем временем разбегались во все стороны, прочь от костра. Веягор попытался удержать одного из них, но лишь воздух ухватил. Амулет вспыхнул, задрожал.

Сова над головой вдруг сорвалась с ветки и, махнув крыльями, закрыла собой жреца – стрела, вылетевшая из леса, сбила ее в полете. Посыпались перья. Следом послышался вопль и хруст. Гаврила бросился на звук, Веягор – следом. Огонь факела выхватил из тьмы человека с разодранным птичьими когтями лицом: неясыть угодила ему в глаза, и он метался, подвывая и захлебываясь рыданиями.

Веягор ногой откинул подальше лук стрелка, хотя нужды в том не было – вряд ли он еще когда прицелится. Жрец опустился перед ним, схватил за горло.

– Где твоего господина искать? – рявкнул он и зашелся в кашле, от которого рот налился стальным вкусом.

– Не господин он мне, – взвыл стрелок. – И о планах своих не докладывал!

– Врешь! – Веягор схватил его за уши и большими пальцами надавил на глаза. – Говори, куда он пошел?

– В Киев! – заверещал разбойник.

– Почто?

– Испытание держать пред ведичами!

Веягор отпустил его, вытер руки о платье. Подобрал лук, снял с пояса стрелка налучье, прихватил тул и протянул Гавриле, но тот качнул головой:

– Не обучен я.

Тогда жрец выдал ему ножны, подаренные Власом, снял со стрелка пояс и затянул на Гавриле потуже. Пояс все равно падал на бедра, но держался сносно.

– Что это значит? – испуганно спросил мальчик, когда они выбрались на дорогу.

– Значит, надоела ему разбойничья жизнь, – ответил Веягор. – С его умениями да с моим рогом он испытание без труда пройдет и станет Владыкой Киевским, первым, к кому Великий князь за советом и помощью пойдет.

– А мы? – пискнул Гаврила.

– А мы того не допустим.

* * *

Семь верст шли без отдыха, стаптывая сапоги о каменистую дорогу. Веягор думал: уж Иван-то знает все короткие пути, обгонит неминуемо. Уже и Буреглав не казался жрецу таким злом, как тщеславный жадный колдун. Такого властью не развратишь – он и так развращен до предела. Опередить бы…

Гаврила неожиданно остановился, задумчиво взглянул в небо и коротко посвистел. Пестрая птаха, как и в прошлый раз, отозвалась мгновенно, клюнула его в щеку приветливо и запорхала впереди.

– Выйдем к реке, – объяснил мальчик, – и сядем на ладью. Теперь-то засаду устраивать некому.

Веягор потрепал его по волосам. Хорошо, когда хоть один из вас не занят мыслями о скверном будущем.

Амулет, к счастью, молчал. А через семь верст, аккурат к заре, и впрямь вышли к большому селению. Завидев великокняжеский оберег, их беспрекословно пустили на корабль, и с рассветом они уже шли вниз по течению под парусом.

Веягор чувствовал себя опустошенным – словно вынули сердце. Хотел принести Стрибогу крови, но не придумал, из чего сделать алтарь. Ладья шла плавно, от болтовни гребцов было шумно, дух царил веселый. Один жрец мрачно взирал на разбегающиеся волны и трогал амулет на груди.

С того самого мига, как поднялись на борт, Веягора колотил озноб и донимал неудержимый кашель. Уже и гребцы начали коситься на него опасливо: а ну как везет неведомую заразную хворь? Гаврила сходил к ним, что-то сказал, после чего глядеть они перестали, но и помощи не предложили. А Веягор в мучительном тумане размышлял, что, выходит, с рогом был он связан куда сильней, чем ему казалось.

Заморосил дождь. Ветер резко переменился, спустили парус, гребцы сели на весла, заскрипели надрывно уключины. У Веягора закололо в груди, амулет задрожал в предчувствии беды. Неужто до того Стрибог разгневался на неотмоленную помощь и похищенный рог, что решил гнев обрушить на жреца? Вдали загрохотало, голубой высверк расколол потемневшее небо. Ладью подкидывало и кренило набок, дождь застучал о палубу, мгновенно вымочив гребцов и путников.

А у Веягора в голове завыли голоса. Хохот мешался со стоном, кто-то звал на помощь… Это Гаврила, оказалось, схватил жреца за руку и повторял:

– Перевернемся!

Веягор не находил в себе сил ответить: что он может без рога? Просить униженно, умолять сжалиться Стрибога? Но в таком вое голос человечишки не расслышать, кричи не кричи. Остается ждать и надеяться.

С треском шторм вырвал несколько весел из уключин, смешав щепки с бурунами. Гаврила вжался в борт и, наверное, молился. А Веягор, напротив – по странному внутреннему велению встал, всмотрелся сквозь пелену дождя и увидел то, что было невозможно: на дальнем берегу стояла фигура в белом жреческом платье, в одной руке сжимая посох. Веягор видел его не глазами – духом, словно Стрибог показывал ему Буреглава с высоты.

Решился, значит, Владыка на крайность – сам врага извести. Уж больно близко тот к Киеву подобрался.

Гребцы с трудом заводили ладью на волну, опасаясь, что, если пойдут кормой – опрокинутся. Вода кипела, шептала проклятия. Ладья взлетала носом вверх и ныряла, окатывая шквалом холодных брызг всех на борту. А шторм только раззадоривался.

Веягор распрямился, держась за борт. Закрыл глаза и увидел Буреглава так четко, словно стоял против него на том же берегу. Ветер трепал его рыжие космы, птичий череп на посохе пялился пустыми глазницами и кричал раззявленным клювом. Веягор заговорил: тягуче распевал молитву, громко, надсаживая голос. Ладья вновь ушла носом глубоко вниз, жрец не устоял на скользкой палубе, проехался по ней и врезался в поклажу. Ободом бочки ему рассекло лоб, кровь потекла по глазам и тут же смешалась с пеленой брызг.

Гром оглушил, а Веягор почувствовал жар, растущий в груди. Он вновь поднялся и запел молитву громче, не пытаясь отереть кровь. Ветер трепал его платье, сорвал очелье. Ладья завалилась на левый борт, но жрец устоял. Водой плеснуло по ногам – корабль тоже справился. И Веягор вдруг понял: удержится он – и все они выберутся из западни.

Он все еще смотрел на Буреглава, а тот скалился, ударяя посохом в землю. От ударов волны меняли направление, корабль подскакивал, закручивался, терял весла. Веягор не переставал читать молитву и вскоре почувствовал, что уже не один – Гаврила встал рядом и, надрывая горло, повторял за жрецом каждое слово.

– Останови его! – крикнул вдруг один из гребцов, вцепившись Веягору в рукав. – По твою ведь душу пришел!

Жрец отмахнулся от него, но сквозь дождь и кровь на глазах различил, как из-под налипшей к телу рубахи гребца что-то заметно выпирает. Что-то, подвешенное цепью на грудь…

– Верни! – рванулся к нему Веягор, но Иван отшатнулся и замотал головой.

– Дурак! – в сердцах крикнул жрец. – Мы же оба погибнем!

Волна ударила в корму, ладья завалилась, и трое из команды сорвались, не удержавшись за канаты, скреплявшие поклажу, – веревки лопнули, бочки покатились во все стороны, сбивая с ног людей. Вопли ужаса взметнулись над палубой и оборвались. Веягор кинулся на Ивана, вцепился тому в плечи, и оба они упали на скользкие доски.

Кровь теперь была повсюду: капала со лба Веягора, текла из разбитого затылка Ивана и смешивалась с кровью тех, кого на борту уже не было. Жрец ухватился за волосы колдуна, но тот успел выхватить нож и рассек Веягору запястье.

Последние весла разметало по воде, и ладья окончательно потеряла управление. Веягор перехватил руку Ивана с ножом, но тут же пропустил удар в ухо, от которого на миг ослеп и оглох, ослабив хватку. Колдун немедля вывернулся, ногой врезал жрецу в лицо. Хрустнуло, нос объяло огнем. Ладья пошла кормой на волну, накренилась, зачерпнув воды, оставшиеся бочки покатились прямо на Веягора. Он чудом разошелся с той из них, что летела в голову.

Корабль ненадолго выправился. Веягор заметил Ивана: тот стонал, лежа у мачты и держась за край порванного каната. Вторая рука у него была неестественно вывернута. Жрец бросился к нему, сорвал с шеи рог. Ладья вновь накренилась, Веягор потерял равновесие, беспомощно заскользил по мокрой палубе. Но тут кто-то ухватил его за запястье, удержал от падения в бурлящую пучину.

У Гаврилы все жилы чуть не трещали, но он одной рукой вцепился в канат, а другой сжимал руку Веягора, не давая упасть.

Жрец не ждал ни мига: поднес рог к кровавым устам и едва выдохнул. Ветер, словно сторожевой пес, встрепенулся, перестал хлестать со всех сторон. Ладью тряхнуло раз, другой, и ладони Веягора вдруг налились жаром. Он закрыл глаза и увидел Буреглава, растерянного от внезапно притихшего шторма. Веягор улыбнулся, невзирая на разрывающую боль в груди. Лицо Владыки исказилось – почувствовал, как невидимые нити выскользнули из его рук. Веягор рассмеялся, откинув голову, и смех его был подобен грому. Вместе с ним, показалось, вышел весь дух.

Ветер оставил ладью, собравшись в один поток, и ударил Буреглава на берегу, скинув в бурлящие еще воды. Веягор с высоты, словно сам летел по небу, видел, как беспомощно барахтается человек в пучине. Рыжая голова то показывалась над водой, то исчезала в бурунах, и вскоре пропала окончательно.

Волны опали. Раздвинулись тучи, пустив заходящее солнце. Там, где только что яростно клокотала вода, теперь блестела неподвижная гладь.

Веягор, сжимая в руке рог, обрушился на колени, не в силах вдохнуть. Нутро скрутило болью, не разогнешься. Гаврила опустился рядом с ним, тревожно заглядывая в глаза: чем помочь?

Ничем тут не поможешь, цена известна. Одно хорошо: проклятый Буреглав на дно отправился, и теперь в капище будет новый, достойный Владыка.

Краем глаза Веягор заметил, как к ним, шатаясь, кто-то бредет. Ивана перекосило от боли в сломанном плече, но он шел, в здоровой руке сжимая нож. Справа тоже заходил Иван, и спереди, и сзади – их было как минимум четверо, а может, и больше – зрение у Веягора затуманилось. Гаврила подскочил, выхватил нож из ножен, ринулся на того Ивана, что приближался к жрецу.

Тот Иван, что зашел мальчишке за спину, занес клинок и вонзил мальчику меж лопаток. Гаврила упал, выставив руки вперед. Взглянул на Веягора печально, со смирением. Локти у него подломились. Кровь потекла из спины, расходясь по палубе алыми ручейками.

Веягор зарычал. Порыв ветра чудовищной силы прокатился по палубе, развеяв все мороки Ивана одновременно, оставив его одного, раненого, но все еще безумного, с кровью Гаврилы на руках. Жрец разогнулся – и что-то надорвалось внутри него, выпустив горячую волну. Он поднес рог ко рту, выдохнул всю ярость и ненависть, что взметнулись волной к горлу.

Налетевший ветер невидимыми плетьми связал Ивана – тот дергался, глаза лезли из орбит, но ничего сделать не мог. Вторым порывом его снесло с палубы и бросило в воду. Веягор доковылял до борта и увидел, как уходит на дно неподвижное тело с распахнутыми в ужасе глазами.

Амулет, дрожавший на груди, затих. Двое уцелевших гребцов ошеломленно смотрели на жреца и застывшего с ножом в спине мальчика.

А впереди уже виден был Киев.

* * *

Веягор нес тело мальчика на себе по сходням. Нес по берегу. Нес по тропе, ведущей в никуда прочь от киевских валов. Пахло кровью. Остановился посреди пустоши, за версту от леса, зашептал слова, которые когда-то впервые услышал от отца и каждый день повторял, пока они не отпечатались в памяти как в камне.

Ветер волной качнул ковыль, и на глазах жреца из воздуха начало прорастать богато украшенное капище, мерцая и переливаясь. Запахло дымом и терпкими благовониями.

Веягор вошел в резные ворота. Внутри частокола кругом стояли деревянные столбы с высеченными на них лицами. Жертвенник покрывали бурые пятна, под ногами хрустнули тонкие птичьи кости. Из просторного терема за алтарем вышел сморщенный желтоватый старичок и, увидев гостя, очень удивился.

– Кто таков будешь? – спросил, косясь на тело мальчика на руках жреца.

– Схоронить надо, – хрипло ответил Веягор.

Старец хотел возразить, но взгляд его остановился на роге, отлитом в серебре. Конечно, старейшина ведичей не мог не узнать его.

– Почто явился, Веягор? – серьезно спросил старик.

– Схоронить надо, – повторил жрец, вытянув вперед руки. – С почестями.

– Схороним, схороним, – пробормотал ведич. – Как же не схоронить.

Не будь разум Веягора затуманен утратой, а тело измучено битвой, он бы заметил, что старец по неизвестной причине пугливо озирался, словно ждал кого-то еще. Он бы заметил тени людей на дворе, не спускавшие с него глаз. Он бы почувствовал, что ему здесь не рады.

– Ты оставь его, – велел старец, – да расскажи, что стряслось. А служки пока кроду сложат.

Веягор передал тело Гаврилы двум молчаливым девкам – они обещали обмыть его и переодеть в чистое – и проследовал через темный двор за старцем. Все то время, пока он шел сюда с берега, пока чувствовал тяжесть мертвого тела, – боли не ощущал. Но стоило освободиться от ноши, как чрево сдавило, колени подвело и он чуть не упал, взбираясь по высоким ступеням крыльца. Старец взглянул на него с тревогой, однако руки не подал.

В доме пахло свечами, травами, мясным бульоном, потом, стиранным сукном и маслом. В горнице было светло от ламп. Веягора переодели в чистое платье, усадили за стол, подали хлеба с киселем, но он ни к чему не притронулся – чувствовал, что боль только сильнее скрутит. Рассказал о своем пути, об Иване и Буреглаве, о покинутом капище и об амулете, позвавшем в Киев.

– Так ты и есть избранный из Боянова пророчества? – уставился на него старец. – Положено тебе зло победить, которого никто досель не видал, – так выходит?

– Так, – кивнул Веягор. – А вы что о том зле слышали?

– Напасть серьезная. – Старец странно улыбнулся. – Сила несокрушимая в нем, всю землю обойдет да свершит суд над людьми.

Он, видно, гордился тем, что ведал. Сама же участь Русской земли его и таких, как он, не тревожила: скрытые от людских глаз, они давно ничего не боялись. Прокатится зло по пустому полю, не тронет капище. А уж после… Сердце у Веягора забилось чаще. Уж не надеются ли ведичи всю власть получить, если неведомая сила раздавит всех князей и княжичей, в пыль сотрет новые храмы и епископов?

– Дайте мальчика схоронить, – попросил Веягор. – Иной помощи не прошу.

Теперь-то уж в испытании не было смысла: раз Буреглав мертв, иди – и займи его место. Только Гаврилу тем не вернешь.

– Схороним, – пообещал старец. – Уж в подобающем погребении никому не отказываем.

Глаза его блеснули, но Веягор не придал этому значения. Ведичи – люд особенный, до того свыкшийся с властью, что на остальных иначе как на букашек не смотрит. Но вот ведь странность: раз великий князь собирает лучших воев на сечу против великого зла, так колдунов здешних первыми стоило бы позвать, тем более, их человек всегда с ним поблизости крутится. Побоялись? Или открыто решили против выступить и потому теперь презирают великокняжеского избранника?

Впрочем, то их дело.

Меж идолов служки расставили зажженные факелы. Гаврила лежал на скромном низеньком погребальном костре, ждущем огня. Отблески факельного пламени задевали его белые впалые щеки и закрытые глаза. Веягор опустился перед ним на колени, зашептал свое напутствие, просил Стрибога позаботиться о мальчике, мечтавшем стать его жрецом. Слышал шаги за спиной, скрип дверных петель, тихие разговоры, шорох подолов о траву. Двор наполнился ведичами: седыми старцами в белых платьях, скользившими в сумерках как призраки. Кто-то положил ладонь Веягору на плечо, сказав:

– Пора.

Веягор многих схоронил и тризну вел не один десяток раз, но никогда еще так не противился огню, пожиравшему кроду. Стрибог словно услышал его, коротким порывом раздул пламя, чтоб за его стеной не было видно, как тает Гаврила, обращаясь прахом.

С тихим треском крода сложилась внутрь и теперь догорала. Все было кончено.

Ветер налетел вновь: холоднее, злее, разбежался во все стороны сразу. У Веягора в груди сжалось – какое-то новое чувство безысходности, колкое и ледяное. Засвистело в ушах. Веягор не молился с тех пор, как сошел с корабля: отчего-то гнев его обратился к Стрибогу, будто это он был повинен, что допустил шторм, не разобрал, кто истинно верует, а кто использует его мощь из корысти. Вера его треснула, надломилась и кровоточила. Веягор закашлялся – на ладонях и впрямь осели алые брызги. Ветер трепал жреческие платья, потревожил прах Гаврилы, взметнул пепел над тлеющими углями. Что тебе нужно, клятый? Хочешь убить – так убей, а прах не тронь, не твой он!

Трех старцев по правую от Веягора руку неожиданным порывом сбило с ног. Им бы бежать от ненастья в терем, но они поднялись и встали кругом меж идолами, глядя на Веягора как на бычка у жертвенника. Жрец осмотрелся и понял, что и впрямь оказался возле ритуального камня.

Амулет полыхнул огнем на груди и задрожал, отзываясь в сердце. Веягор слышал птиц, летевших в черном небе, – их грай был далек, но тут земля под ногами старцев и молодого жреца дрогнула. Птичьи тела посыпались сверху градом, со сложенными крыльями, с виду невредимые. Ветер носился по капищу, нападал на ведичей. Веягор же стоял неподвижно, задрав голову. Чего ты хочешь, Стрибог? Злишься, что твоим именем жрецы друг с другом расправились?

Нет, что-то другое. Упали первые холодные капли – будет гроза! От раската грома земля вновь содрогнулась, а деревянные идолы протяжно заскрипели. Что тебе нужно? Отвечай!

Полыхнули молнии и на несколько мгновений осветили небосклон. Если б Веягор не смотрел наверх, он бы ничего не увидел, но, узрев, не мог забыть: средь облаков застыли люди с лицами идолов – почтенные старцы, похожие на тех, что теперь рассеялись меж столбов на дворе, не боясь божьего гнева.

Но кто был там, в небе, против них?

Гром раскатился на тысячи верст вокруг, и раздался жуткий треск, с которым деревянный идол раскололся вдоль надвое и распался, чуть не вогнав в землю замешкавшегося старца. Веягор не шевельнулся. Этот свист в ушах – о чем он? Едва уловимые слова. Еще зарево, еще суровые лица, а против них – что это?

Короткий высверк молний озарил еще одно лицо.

У него были пламенеющие глаза в острых треугольных глазницах. У него был оскал – горящий зигзаг, очертивший острые зубы. И когтистая лапа, вытянутая вперед, к идолам. От лапы тянулись сверкающие нити молний – к крошечным ненастоящим людям, слепленным из туч, но Веягор узнал обоих: Ивана и Буреглава.

Демон рассмеялся, распахнулась ломаная линия рта и выплеснулся в небо огонь. Он смешался с дождем и упал на землю каменными брызгами.

«Так вот откуда у них сила, – понял Веягор, стоя на том же месте. – Вот как Буреглав, в жизни ничего путевого не сделавший, вдруг собрал бурю!»

– Не на той ты оказался стороне! – громко выкрикнул старейшина. – Ни люд, ни боги не выстоят пред его величием!

Каменный дождь словно остановил время. Старцы на дворе замерли, уставились на жреца с разных сторон. В глазах их отразился дьявольский огонь.

Веягор встряхнул головой: в ней звенело, звучали чужие голоса, но словно под толщей воды. Если демон и пытался пленить его, то не смог. И Веягор остался один против всех ведичей на круге.

Молнии теперь вспыхивали не прекращая, и на капище было светло как днем. Один из ведичей ударил посохом в землю – и Веягора сбило с ног. Гул в голове усилился, но из него вдруг, как из худого мешка, вырвались крики о помощи. Лежа на спине, Веягор видел, как повернулся к нему бородатый лик Стрибога в небе. Он медленно, но отчетливо кивнул.

Веягор не медлил, подул во всю мочь, и не в рог, а над собой. Ветер вырвался из его груди, сшиб крадущихся к нему старцев. Жрец вскочил. Перед глазами поплыло, но взглядом он встретился с резным идолом и мгновенно окреп. Взмахнул рукой. Ближайший ведич пролетел пару саженей и с размаху ударился спиной о крыльцо так, что сломал столбики в перилах.

Однако ж в остальных демон вложил столько силы, что один их удар – и идол Стрибога как подрубленный покосился набок и стремительно полетел на Веягора. Тот кувырком откатился в сторону, но и второй идол уже падал на него. От третьего уйти не успел – он настиг со спины, придавил к земле ногу, не вытащишь. Веягор свистнул, но никто не откликнулся: напуганные птицы спешили убраться подальше от бури.

Жрец сумел перевернуться на спину, когда старцы воздели руки к небу. Он видел, как воспарил над землей сломанный столп и поплыл к нему – перед таким никакой щит не устоит. Веягор сжал ладонь в кулак и ударил по земле. Теперь посыпались навзничь ведичи, а идол глухо обрушился в двух пядях от головы жреца. Второй рукой Веягор махнул от себя, и придавивший ногу столп отлетел назад, сбив на пути поднявшегося старца. Погребенный под его весом, ведич безвольно обмяк.

Веягор встал, пытаясь оценить, сколько осталось старцев на дворе, но на горло ему словно набросили удавку. Он вцепился в нее, хватанул пальцами воздух – бестелесные путы давили, сопротивляться им было невозможно. Ведич стоял прямо за спиной, громко дышал. В глазах темнело, голоса в голове молили громче, и тогда жрец нащупал на поясе ножны.

Клинок вспорол старцу живот, плеснув горячей кровью Веягору на руку. Ведич охнул, согнулся – удавка распалась. Веягор отскочил в сторону, растирая шею, хоть на ней не осталось ни следа. Огляделся. Никого живых, но дурное предчувствие кричало: «Тут он, тут!»

Старейшина вышел из-за последнего устоявшего идола. Глаза его сделались совсем как у демона: рыжий свет заливал их от края до края. Он сложил ладони, выставил их против Веягора и улыбнулся.

Жрец едва успел вторить ему, закрывшись от ураганного ветра, готового смять и раздавить все на своем пути. Два воздушных потока столкнулись над жертвенником, расколов его надвое. От грома взбрыкнула земля, но оба жреца выстояли. Веягор чувствовал, что на него неотвратимо надвигается стена. Мягкие сапоги скользили по мокрой траве, в груди клокотал жар. Амулет словно вплавился в кожу и – Веягор вдруг отчетливо это понял – сдерживал тот кашель, что уже должен был разорвать жрецу грудь. Он выдохнул сильнее. Теперь попятился старейшина, но стена его не дрогнула.

Гудели жилы в руках, пот вымочил платье насквозь, колени ломило от напряжения. Веягор боялся отвести взгляд, но понимал, что не сдюжит против демона в обличье ведича. Нужно что-то, что-то… Демон в небе все так же ухмылялся, изо рта его расплавленным железом стекала слюна. Веягор посмотрел на Стрибога.

Непослушные губы зашептали молитву, негромко, но рог все еще висел у него на груди, и слова донеслись до небосклона. Губы бога искривились в усмешке.

Дождь пролился с неба в одной-единственной точке над головой старца. Демон захохотал, брызнул слюной, и она мгновенно обратилась камнем.

Старец вовремя понял, что задумал Веягор, вскинул руки, защищаясь. Волной ветра ведич отбил камнепад, но тут же его снесло силой Веягора и впечатало в подклеть. Веягор сжал кулаки и вновь расправил ладони – второй удар выбил из старейшины дух.

Обессилевший жрец упал на колени. В небе над его головой расплылось алое зарево, голоса в голове исступленно закричали, и вдруг все погрузилось во мрак.

* * *

Холодный дождь смывал с лица пот и кровь. Веягор открыл глаза – светало. Кто-то сидел рядом.

– Вы справились, господин, – тихо сказал Гаврила, подбросив на ладони небесный камушек.

Веягор изумленно уставился в его чистые печальные глаза.

– Так проще, – пожал мальчик плечами. – Когда он говорит с вами… напрямик, это больно для вас. А моя душа еще не вознеслась, и я могу быть посланником.

– Что произошло… там? – хрипло спросил Веягор.

– Порой и богу нужна наша помощь, – качнул головой Гаврила. – Он в вас не ошибся. Ни тогда. – Мальчик выразительно взглянул на грудь жреца, где амулет перепутался цепью с рогом. – Ни теперь.

Веягор сжал серебро в ладони: оно остыло и было покорно.

– Он более вас не оставит, – пообещал Гаврила. – Какой бы путь вы ни выбрали.

– А какой выбрать?

Мальчик встал, спрятав камушек в карман. Улыбнулся на прощание и добавил:

– Правильный.

Уходя, он растворялся, словно дождь смывал его, пока не исчез полностью. Веягор встал, оглядел разрушенное капище и мертвые тела. Кто-то сидел на крыльце, раскачиваясь вперед-назад. Увидев приближающегося жреца, уцелевший ведич упал на колени и согнулся к ногам Веягора.

– Пощади, – взмолился старец. – Не ведали, что творили…

Из дома выглянули испуганные служки. Веягор вновь окинул взглядом поверженных идолов.

– Стань нашим старейшиной, – согбенный старик взглянул на него снизу вверх. – Ты – избранник божий! Кто угодно под твоей рукой служить захочет!

Веягор зашел в дом, собрал котомку в дорогу: чистое платье, ломоть хлеба, вяленого мяса.

Дождь прекратился. Жрец вышел на тропу, ведущую к киевским воротам, и побрел по ней не сворачивая.

Андрей Ермолаев

Лис

Звереголовым зовут его. Из тьмы он родом и во тьму войдет. Станет свет клинком его верным, а щитом – чужая любовь…

Надпись над маргиналией[10] на третьем свитке Боянова пророчества

Клятые болота

Топь просыпалась всеми цветами своей омерзительной жизни: совсем рядом среди молочно-зеленоватого тумана что-то плюхалось, выпрыгивая вверх, чтобы потом с мерзким бульком уйти в глубину. Скоро, как только последние лучи и без того нещедрого на тепло хмурого солнца окончательно угаснут, его десятку придется туго – болотная нежить полезет на ненадежную тропку шириной в три связанных между собой бревна, будет хватать людей за ноги, тащить в топи – он такое уже видел. Нельзя в болотном краю ночью без света и защиты огня.

Тропа в одном месте истончилась до одного бревна. Там, где здоровяк Бразд Барсук шуровал копьем, щупая дно, внезапно вода взбурлила мерзким горбом и лопнула. Со стоном показалась полусгнившая голова утопленника. Все еще дурной от дневного сна мертвяк уставился на людей единственным еще не сгнившим глазом, вновь протяжно застонал, выпуская из пасти поток воды с трупной слизью и насекомыми. Рядом с первым, словно на зов, всплыли еще двое – таких же медленных и ничего не понимающих мертвяка.

Ратгой наступил сначала на одну голову, с бульком утопив ее в болотной жиже, потом на вторую, потом на третью, оттолкнулся и оказался на другой стороне тропы.

– Мальчишка, – проворчал плечистый десятник с явным осуждением.

Всплывшие после его выходки мертвяки хрипло заклекотали, уставившись на людей. В выражении раздувшихся от воды гнилых лиц появились искорки злости. Они больше не стонали: один из них попытался подняться, но пока нежить еще слаба. Да и топь, схватив добычу, отпускает ее с большой неохотой.

– Жалеешь их, Лис?

– Э-эх, – протянул старый воин, коротко, но точно всадив рожон копья в глаз мертвяку. – Мертвое должно оставаться мертвым. Лиса – нет. Потом стрел не сыщешь.

Коренастая, широкоплечая девка в кольчуге кивнула, убирая тугой лук. Мертвяков пронзили несколько копий. Десяток шел по следу чужаков уже второй день, опасно запаздывая с ночлегом, но Лис знал, что рассчитал все верно. Чужаков настигли – не зря он гнал своих без отдыха. Чужаки ждали. Впрочем, подкрасться незаметно там, где можно пройти лишь только по связанным меж собой бревнам, было нельзя.

– Славного вечера! Кто не торопится на небеса – зброю наземь! Убивать не станем!

Ответом была стрела – нервная, неумело пущенная, она плюхнулась в воду, не долетев до туровцев трех шагов. Стрелок обозлил кого-то из своих, за щитами возникла возня, послышался глухой удар, сдавленный мат. Пятеро чужаков перегораживали единственный путь на спасительный островок, стоя на крепкой почве. Десяток Лиса вытянулся по двое в ряд на единственной тропе из полугнилых, качающихся на воде, стволов деревьев, давно покрытых мхом и ядовитой грибницей, местами заросших болезненными растениями – настолько, что приходилось их с молчаливым остервенением рубить топорами.

– Лиса – копье левого.

Раскосые не по-здешнему глаза печенежской девки лишь моргнули в согласии. Мгновение – и наконечник рогатины стоящего слева противника дрогнул от резкого удара стрелы с совиным оперением, с треском повис на перебитом древке.

– Ну как? – участливо осведомился десятник. – Старший – кто? Ночь вот-вот нагрянет – некогда ждать. Зброю – вниз. С чужинами – разговор короткий.

– Стойте, гостюшки, – сказал кто-то из-за щитов, лишь на секунду явив воину часть своего лица.

– А то что? – осведомился Бразд, подначивая, но Лис знаком велел ему заткнуться.

– А то, клянусь Небом, первому, кто сунется, – выпущу кишки, – было ему ответом.

– Ратные труды не делают человека добрее – так, Ратмир Владигорович?

Один из щитов во вражьей стенке дрогнул и пополз книзу. Из-за него показалось костистое усатое лицо с заметным шрамом поперек лба, немолодого, но все еще мужественно-красивого мужчины. Лис не ошибся. С Ратмиром они были дружны еще с древлянской дружины. Много лет воевали под одним знаменем, а потом случилась пря между князьями – и жизнь то разводила их по разные стороны строя, то вновь собирала вместе.

Пару мгновений старый воин вглядывался в десятника, затем его лицо озарилось удивлением.

– Лисослав? Чтоб меня черти драли в пекле! Это действительно ты? Как? Ты же пал в бою?!

– Да? – хмыкнул десятский. – Тогда, черт его дери, – это, должно быть, мой клятый призрак сейчас сотрясает перед тобой воздух. Сам-то – какими судьбами?

– Да вот, забрели, – пожал плечами боярин. – Ты поседел, друг мой.

– Ты тоже. – Лис раздвинул пышные усы в самой добродушной улыбке, на какую было способно его хмурое, обветренное степными и морскими ветрами, суровое лицо.

– Видать, туровская дружина совсем поредела, коли в дозор идут такие, как ты?

– Времена меняются, а кто-то должен бить чужаков, что разбоят в княжестве, – покивал десятник. – Что бы на это сказал Святослав?

– Позор, да и только. Молодь разленилась. Старики, подобные нам, должны сидеть при князе, давать мудрые советы, а не греть у костров натруженные кости.

– Ты меня знаешь: я за теплым местом никогда не гонялся. Справедливости – меньше. Не как при Святославе, но я не жалуюсь. Старый конь, как известно, борозды не портит.

– Но и пашет неглубоко, как мне говорила одна сенная девка, весьма знающая толк в разном.

– Дурой была – вот весь сказ.

На щитах чужаков были намалеваны медведи – символы Новгородского княжества. Немного помолчали, примеряясь.

– Выходит, мы с тобой по разные стороны, так?

– Выходит, – нехотя кивнул Лис. – Но это же не помешает доброму разговору, так?

– Ну, разговору-то как раз не помешает…Что делать будем?

– Нам тут тесно, – махнул рукой вдоль тропы Лис. – Идем к вам.

Спешить и вправду было впору: даренный жрецом оберег об этом недвусмысленно намекал неприятным холодком. Стонало и ухало на разноголосие в камышах, фырчало и почавкивало в зловонном мраке коряг и топляков. Болото довольно урчало подводным рокотом, от которого колыхались останки мертвых деревьев. Болото видело добычу и не хотело ее отпускать, раскачивая бревна, выпуская вонючие пузыри. Им нужно было на островок, к огню, свет которого отпугивает большинство ночных тварей.

– Боюсь, гостей не принимаем.

– Боюсь, я настаиваю. Мы зайдем, и прямо сейчас.

– Силой, что ль? Ну-ну. При таком раскладе, сам знаешь, – это как на бабу с вялым хером. И не пытайся.

– Моя Светозора еще ни разу не жаловалась, Ратша.

– Это потому, что тебя дома не бывает. Моя гридь враз причешет, коль сунетесь! Лучше ступайте отсель. Вас много, прорветесь до ближайшей суши.

Ратмир был грозен, под стать самому десятскому: закаленный в боях и тяжелой походной жизнью, он не испытывал страха, глядя в глаза верной смерти, и неравенство сил его отнюдь не смущало. Мечом вертеть он умел как немногие – это Лис знал не понаслышке. Впрочем, уходить сейчас – тоже было плохим решением: вон, бревна тропы сплошь в царапинах и бороздах от когтей. В иных местах среди трещин и расколов древесины застряла крупная чешуя, только размером с пол-ладони.

– Твоя гридь? Не смеши меня, Ратша, – хмыкнул туровец. – Если это гридни, то я – ромейская княжна. Или в Новгороде воинский пояс выдают каждому сопливому отроку аль бородатому смерду? Трое задних – копья ровно держать не могут, древки трясутся, будто хозяев лихоманка бьет.

– Узрел-таки, – помрачнел Ратмир. – Что ж – пусть. Вы – там, а мы – тут. Взять вас на рожон хватит и смерда.

– Я начинаю терять терпение, Ратша. Скажу своим по ногам стрелой бить, и все дела. У тебя с собою щенки да цепные барбосы, а со мною – волки.

Северяне – включая этих, – верные старине, все еще носили прадедовские, похожие на норвегские, круглые щиты – и такому меткому лучнику, как степнячка, ничего не стоило прострелить колени каждому.

– Доброта не безмерна, – предупредил Лис. – Начну бить – уже не остановлюсь. Чуешь, дело плохо пахнет?

– Похоже, – нехотя согласился боярин, с тоской оглядев своих. – И все же…

– Что бы на это сказал Святослав Великий? Позор, да и только! А честь, Ратша, – она тут ни при чем. Какая к ляду честь – лечь в клятом болоте, под стрелами ни за что, на потеху нежити? На разбойников вы не похожи – сдавайтесь, дайте слово, что не злоумышляете супротив моих воинов, а утром пойдете с нами – и мы никого не убьем. Зачем нам эта кровь, Ратмир? Мы ж не упыри, а люди. Можем договориться, ведь так?

Ратша вновь задумался. Бревно ощутимо дрогнуло под ногами от чьего-то прикосновения в мутной воде – нужно было торопиться!

– Мы идем, Ратша. Мое слово крепко – отсчет до дюжины. Коли не согласитесь – бьем.

– Да сбросим это сучьё в болото! – не выдержав напряжения, проорал стоящий слева от Ратмира ратник – пегий, молодой и костистый.

– Замолчь! – рыкнул предводитель. – Такому витязю, как Лис, на рати таких, как ты, с дюжину надо, чтоб вспотел. Полсотни – чтоб притомился. Дурак! Эй, Лис?! Сдаемся. Сброю оставишь, коль поклянусь?

– Коли баловать не будете – оставим, – степенно пообещал десятник. – Ну как, клянешься?

Ратмир поднял руку, чтобы все видели:

– Даю слово, что никто из моих – и я сам – не будут злоумышлять против десятка боярина Лиса ничего худого на болоте.

– …и не будете пытаться сбежать!

– И не будем пытаться сбежать. А против нежити, коль будет нужда, – стоять заодно.

– Добро. – Лис расплылся в улыбке.

– Мог бы своей степнячке сказать, чтоб лук не убирала, – проворчал Ратмир, – совсем меня ни во что не ставишь?

– Считай, что она утыкала стрелами всю твою морду! Стало лучше?

– И да и нет. Здравствуй, боярин!

Северяне расступились, давая дорогу гридням, и чужой боярин шагнул навстречу туровскому боярину, крепко обняв за плечи.

На окружающее болото опустился бесцветный, блеклый сумрак, а осмелевший туман расправил невесомые щупальца. От вечернего холода начинает бить стыдная дрожь, и потому десятник поспешил к огню. Для удвоившегося числа людей одного костра было мало. Каждый гридень нес с собой небольшой запас сухих дров, но люди разбрелись по островку, собирая хворост и сухостой для ночного тепла, пока два предводителя присели у костра. Лис с любопытством и удивлением рассматривал людей Ратши – трое на воинов были похожи разве что очень отдаленно: костистые лица, впалые щеки, широкий, почти от уха до уха, рот, латаные холщовые штаны и рубахи.

– Интересная дружина у тебя, брат боярин, – заметил Лисослав.

– Какая уж была, – кивнул старый воин. – Иногда выбирать – не след.

– Витязи перевелись? И нежити не боялся с ними?

– Что, сильно заедает в последнее время?

– Поедом ест, – отмахнулся десятник, сняв сапоги и протянув голые ступни к языкам пламени. На болотах ноги – первое дело. – Не с людьми воюем ныне, а с нежитью. На прошлой неделе – волколака брали, на позапрошлой – четыре дюжины мертвяков и шептунью угомонили. Еще раньше – русалок на речке.

– Дурные времена, – кивнул боевой товарищ.

– Так как ты тут оказался? – не дал себя увести в сторону десятник. – На болоте с десятком боязно, а ты – и с какими-то оборванцами?

– Нужда заставит – и не на такое пойдешь. Заблукал здесь совсем, а эти – вызвались вывести.

– Так бывает, – подтвердил Лис. – И все ж тебе, боярину, кто ты ныне? Сотский?

– Сотский, – подтвердил Ратмир.

– …целому сотскому бродить по болоту, в компании какой-то рвани – несолидно. Что скажешь?

– Скажу, что сие – не твоего ума дела, брат-боярин, – с вежливой улыбкой новгородец помешал варево в котелке.

– Ты не увиливай! – хохотнул Лис. – Чай я ж не дурак. Ты послом от княгини? Не топорщись – ужель надо быть семи пядей во лбу, чтоб о таком догадаться? Пришел с одним отроком – потому что местные такое условие поставили?

– Сказочник ты, боярин, – всегда таким был, – не глядя в глаза, ответил Ратмир. – Может, потому тебя в дружину к Черномору выбрали?

Он ложкой указал на серебряный амулет.

– Не веришь в Пророчество?

– Не верю, – отрезал новгородец. – Ни разу не зрел, чтоб жизнь к лучшему менялась. Всегда только хуже. И здесь так.

– Потому, поди, медальон тебя и не выбрал?

– А я и не пытался, хоть и зрел гонца Мстислава. Он нам – ворог, да и пустое это. Две седмицы до срока? На кой черт ты куда-то поперся?

– Вот и жрец мне сказал, когда услышал, что сначала доделаю княжью службу, – опустил глаза Лис. – Говорит: «Не ходи ты в топи. Ты в Киеве нам полезен будешь для особой дружины. Да и тучи кружат над болотом, куда десяток идет, – плохая примета».

– А ты?

– Я ему: «Тем более пойду. Не оставлю своих. Да и дождик – он ведь не только нежить распоясывает, но и звуки шагов крадет. А нагнать неизвестный отряд – дело пары дней. Потом на коня – и всяко успею».

– Верно, – кивнул новгородец. – Примета плохая – мужчина все равно идет, потому что должен. Потому что от мужчины ждут больше. Мужчина – любую примету себе в плюс перевернет. Да и не мог Лис своих оставить в опасной дороге – не та порода.

– Он головой покачал, сказал, что оберег подскажет, коли надо будет, – продолжил Лис, вспоминая.

– Твой князь отпускает? Тебя, опытного мужа?

– Так для всех людей на пользу? Значит, и для него – так же, – удивился десятник.

– Да уж, – фыркнул Ратмир. – Этак и без последних портов остаться можно.

– Так что насчет местных и Новгорода? Пришли брать под себя? – насупился туровец.

– Я такого не говорил, – сухо ответил боярин.

– Ой ли? Ну-ну. Что за племя-то?

– То дело Новагорода, – твердо ответил новгородец, глянув в глаза друга. – Помнишь, как у Альты заедино стояли?

– Помню, как же не помнить.

– Надо было и дальше новгородцев держаться! Ополоумел Святополк, коли степняка на Русь привел – сам же говорил?

– А Ярослав не ополоумел? Русь кровищей залил. А теперь вон Ингигерда продолжает.

– Ты княжну не трожь.

– Надо больно. Она змеюка еще та – с ней и в одних хоромах находиться опасно – того и гляди ядом плюнет. Всё, всё.

Лис примирительно выставил перед собой руки с улыбкой. Однако пришло время перекусить, а еда разговоров не любит.

* * *

Хвороста на островке немного. Ни одной сухой ветки – все найденное нужно располагать ближе к костру, чтоб подсохло – клятый хворост воровал у людей тепло! Ратгой ворчал себе под нос – он, как и любой гридь, терпеть не мог хмурых болотных топей с их вечной слякотью и вонью. Слишком много друзей сгинуло в этих пучинах задолго до того, как здесь появились сонмища нечисти – вечная хмарь и гниль вокруг даже прямую душу гнилит.

– Клятая топь, – проворчал молодой гридь, нагибаясь над очередной веткой плавника, прибитого волнами к берегу. Ветка была погано-рыхлой, измазанной слизистой отвратиной, а берег – завален гнилыми объедками разного рода свежести. – У ромеев вот, по сказкам, бабы красивые выходят из пены волн, а у нас волны на берег только всякую срань выкидывают. Чего еще ждать от болота?

Легкий, ласковый колокольчик смеха заставил вздрогнуть – гридень уставился в сторону, откуда долетел звук: сплошной туман молочно-зеленоватой коркой покрывал поверхность топи. В тусклых бликах не было видно и на пять шагов вдаль. Привычная к опасностям рука воина нащупала рукоять боевого топорика.

– Кому не спится? – грозно спросил гридень.

В тумане слышался тихий плеск, но лягушки подозрительно затихли. Смех теперь послышался гораздо ближе. Плеск заставил его вздрогнуть, отступив на шаг. В тумане возникли пара блестящих, мерцающих от бликов костра, зеленых глаз.

– Враг! – крикнул Ратгой, отступая еще на шаг.

– Мой сладкий красавец! – У самого берега появился силуэт, который обрел форму хрупкой девичьей фигуры, становясь все четче и четче, насыщаясь изумрудно-зеленым цветом под стать огромным, по-неземному красивым зеленым глазищам. Дева едва прикрыта своими же длиннющими, бесстыдно распущенными волосами. Длинноногая, она поднялась во весь рост, позволяя собой полюбоваться, и взгляд молодого гридня уткнулся в дерзко топорщуюся сосками упругую грудь. Заметив его взгляд, бесстыдница, обворожительно улыбнувшись, призывно потянулась к нему.

– Мой герой! Мой ненаглядный! Иди ко мне! – Немеющая рука с лязгом вынула свежеотточенный меч, но это не испугало дивную женщину.

– Вот она я, мой сладкий, мой грозный витязь! Хочешь – ударь, только не гони. Я все сделаю – только обними. Приласкай, согрей меня. – Ее ладонь скользнула по белой шее, по груди, обведя сосок, спустилась ниже, с манящей, загадочной улыбкой, полной жути и страсти. Прикусила нижнюю губу и вновь маняще улыбнулась. – Иди же ко мне, я всегда ждала именно тебя!

Ратгой почувствовал, как он опускает меч, зато другой «меч» бесстыдно поднялся и окреп.

– Иди ко мне, мой герой. Нам будет сладко, как не было никогда. Так сладко, что и умереть не жалко. Иди же!

Она присела у берега, бесстыдно раскинув ноги. Более не в силах сопротивляться, гридень сделал неуверенный шаг в сторону вожделенной девы. Ее губы, алые как кровь, ее немигающие, подернутые жуткой зеленью пожара глаза с кошачьей полоской зрачка вдруг стали большими-большими, затмив собой небо, землю и звезды.

Тяжелый удар сшиб с ног, выбив из дурмана. Ничего не понимающий, он покатился по слизкой грязи, но его подхватили чьи-то крепкие руки. В самое ухо дохнул знакомый голос:

– Тише! Эк тебя скрючило. Сдурел без бабы-то? Да стой ты!

Его встряхнули как котенка. Усатое лицо всплыло в поле зрения – он этого человека знал и даже уважал и любил, но никак не мог вспомнить, кто это.

– Пусти! – слабо потребовал он. – Пусти к ней! Может, в беду попала? Надо помочь. Она ведь меня так ждала, так ждала!

– Ага, ждала, как же. – Усатый крепыш оттолкнул его, так что Ратгой обидно сел на задницу, а затем гнилой веткой швырнул прямо в прекрасное лицо девы. – Прочь пошла, шалашовка болотная! С ребятенком я, видишь? Он от голой сиськи голову теряет напрочь, только мычать может.

На груди мужика раскачивался светящийся мертвенным голубоватым светом медальон, при взгляде на который Ратгой почувствовал, как загудела голова, да так, что он не удержал стона. Деву свечение ослепило, и, не желая его терпеть, она отвернула свою прекрасную голову.

– Поднимайся! – рявкнул мужик.

– Не могу, – прохрипел Ратгой.

– Вставай, язви тебя черти! – рыкнул мучитель и дал зубодробительную пощечину. – Вот тебе гостинец, угощайся. А вот еще!

– Хватит, дядько Лисослав! – вырвалось после очередной.

– Ну вот, другое дело, – обрадованно откликнулся Лис. – Бегом – к остальным! Слышишь, плеск какой?

– Не уходи, мой герой! Рабой твоей буду, только не уходи! – взмолилась нежить, понимая, что добыча ускользает. – Сруби ты этому старому пню башку и ступай ко мне! Мы будем счастливы. Вечно!

– Лиса! – рыкнул боярин, толчками гоня перед собой квелого гридня. – Куси тварь!

В ночном воздухе свистнуло – прекрасная дева, дрогнув, пала, ткнувшись царственно-красивой головой в берег болотного островка: из каждого глаза у нее торчало по стреле. Вздрогнуло и оборвалось в груди у молодого витязя, его скрючило и вырвало желчью. Он бы упал, но Лис заботливо поддержал.

– Так, парень, так. Уже лучше и проще.

– Срань! – Ратгой обрел дар речи. Его мутило, но далеко не так, как минуту назад. – Дерьмо!

– Еще бы! – участливо подтвердил десятник. – Ужинал бы сегодня болотный Нечистый твоей молодой печенкой.

На груди пыхнул холодом медальон. Со стороны берега раздались многочисленные вопли и шипение – оглянувшись через плечо, Лис увидел не менее десятка болотниц, схожих с убитой. Больше не пряча своего нечистого естества, они выли и рыдали над сраженной, скаля длинные рыбьи зубы, и сыпали рыгочущие, квакающие, но вполне различимые проклятия.

– Медальон! Пророчество! – слышалось вслед. – Рви-и!

– Лиса! Куси! В душу мать – ишь как припекло стервам!

Засвистели стрелы: рядом с первой легли еще трое, прежде чем остальные с громким плеском ушли в болотный туман, махнув на прощание мускулистыми сомьими хвостами.

Пологий склон вершины острова поднимался длинным языком над его частью – именно в эту естественную выбоину втерлась гридь, построившись для боя. В верхней точке, над ними, на косе горел яркий костер, у которого осталась лишь степнячка с несколькими колчанами стрел. Остальные, прикрытые естественными складками суши с флангов и тыла, выстроили стену щитов. Десятник силой втащил ослабевшего гридня внутрь строя.

– Кажись, всё? – предположил Барсук, прислушиваясь к отдаленным воплям болотниц. – Ушли? Ратка! Чуть не пропало бабино трепало?

– Пошел ты, – отмахнулся от гогочущего друга Ратмир. – Меня даже нечистые бабы любят, в отличие от иных.

– Что ты имеешь в виду? – насупился гридь.

– Сидит белка на суку, кажет дырку барсуку: «Накось-выкусь, барсучок, – хрен запрыгнешь на сучок!»

Глаза Бразда подернулись дурной кровью, а кулаки сжались, но десятник опередил расправу.

– А ну к такой-то матери, заткнись, придурь! Срамоту вспомнил? Нашел чем гордиться? Сколько говорить: Тьма всегда лжет?! Так какого рожна?

– Сам не понимаю.

– Не понимает он, – проворчал Ратмир, из мрачной темени впадины. – Срамота, да и только! С каких пор в Турове ратный пояс раздают таким глупым щенкам, как вы?

– Ну не все ж старикам службу ладить?

– Так-то ты ее ладишь? А потом бегай, десятский, спасай? Баба нужна дома, чтоб любила и ждала. Дома! Не блукать по блудницам. Оттого уд сохнет и душа чернит!

– Прости, старшой, – повинился молодой гридь. – Не знаю, как вышло, – захотел глянуть, а она возьми и покажи мне всякое.

– А ты и буркала в стыдобу влупил? – покачал головой десятник. – В следующий раз меня рядом может и не быть. Иди к костру, дурень. Бразд – с ним.

Могучий гридень коротко ткнул кулачищем Ратгою под дых, отчего того скрючило и он непременно б упал, но Барсук сам заботливо поддержал ослабевшего за плечи.

– Забыли? – осведомился молодой богатырь.

– Забыли, – откашлявшись, подтвердил Ратгой. – Прости, братка.

– Тихо! – Лис властно поднял руку, прислушиваясь.

В ночной тиши звенели комары, уже успевшие к весне проснуться и проголодаться по кровушке.

– Вроде тихо? – непонимающе пожал плечами Ратмир.

– А где твои? – Боярин окинул взглядом собравшихся – троих из компании Ратмира не было, лишь отрок робко жался, прикрывшись щитом. Ратмир пожал плечами:

– За хворостом ушли.

Медальон на груди Лисослава вновь мелодично и протяжно загудел, осветив полумрак впадины призрачным светом.

– Кажись, не все, – покачал головой десятник.

– Болотницы обиделись? – предположил Ратгой. – Они, конечно, нежить, но все ж бабы. Могут.

– Дурень! Много ты разбираешься? – Десятник досадливо скривился. – Лиса! Две с огнем – в кромку берега!

Две стрелы с подожженной паклей юркнули в сторону берега.

– Ох, мать! – просипел Лис. – Еще! Поджигай ветвь!

То, что он увидел, на мгновение заставило желудок по-недоброму ухнуть к ногам, а сердце подпрыгнуть к горлу. Подожженная ветвь, брошенная не по-женски сильной рукой, наконец осветила самую кромку берега на достаточное время, чтобы увидели все.

– Стена щитов! Быстро! – крикнул десятник.

Мгновение – и земляную выбоину перегородил правильный строй гридней, наставя копья во мрак. Словно страшный сон, словно дурное видение, словно выдумка больного разума, жуткие видом, странные существа медленно ковыляли от берега к ним. Их было сложно назвать людьми, хотя, без сомнений, судя по рванине одежды, когда-то они ими были. Они скорее походили на поломанных, неуклюжих кукол, разбухших и покалеченных, с изгрызенной плотью, без страха бредущих к стене щитов. Да они и не могли знать, что такое страх – поднятые чужой волей, они просто шли туда, куда указывал хозяин, готовые разорвать в клочья каждое живое существо, оказавшееся у них на пути. Яркий свет костра тварям тьмы не нравился – они хрипели и выли, закрываясь клешнями-отростками, но упрямо шли вперед.

– Дер-рьмо! – просипел Ратмир и глянул на Лисослава. – Надеюсь, успели помолиться? Потому что, видать, сегодня будем пить пиво на другом Свете. Со Святославом за одним столом.

Опытные воины, не раз и не два бывавшие в жарких сечах и сшибках, стушевались, неверяще уставившись на наползающее полчище. Даже десятник пришибленно замер: на глаз тварей было никак не меньше сотни.

– Осподи! Спаси и сохрани. Вручаю в руки Твои душу свою, а тело…

– Прекратить! – рыкнул очнувшийся Лис. – Никто не смеет умирать, пока не позволю! Лиса! Найди шептунью, что их подняла! Гридь – к бою! Не страшно! Второй ряд – бей! Первый ряд – бей!

В надвигающихся мертвяков сыпануло сулицами – тяжелые дротики сшибали с ног, опрокидывая пораженных на идущих следом. Мертвяки были бесхитростны – те, кому копье попало в голову, оставались лежать, извиваясь под топчущими их ногами в последней агонии, но уцелевшие не замечали потерь. Первые твари уже добрались до щитов воинов, царапая и грызя эту деревянную преграду на пути к такому вожделенному теплому мясу. И падали под короткими молниями ратной стали.

– С Богом, – отмолвил десятник, когда мертвяки волной накатили на щиты.

Мертвяки дружно взвыли – и последние шаги преодолели бегом, намереваясь сокрушить строй всею массой.

Тяжко. Тяжело даже гридням держать кромешную тяжесть разогнавшихся тараном мертвяков. Спасает, что в плотном строю ряда спинами упираются в земляную насыпь. Крепежный ремень большого щита скользит в потной руке под ударами, но упустить его – верная гибель, кольчуга не сможет спасать вечно – нежить все равно вгрызется в лицо, а там – поминай как звали! Твоя гибель – это брешь, шанс на прорыв строя и гибель побратимов, и потому даже смертельно раненные будут биться. Держишь щит с мрачной решимостью, закостеневшей от тупой боли шуйцей, чувствуя, как в спину давят щиты таких же, как ты, не давая ни упасть, ни увернуться. Рычащий, пускающий слюну от вожделения мертвяк так же напирает на своих передних, они стиснуты, как и ты, в монолитного, многорукого зверя, которому противостоит сейчас другой рычащий от натуги зверь под названием «строй». Здесь нет места одиночке – выскочившего из строя дурака порвут в куски в несколько дюжин рук, запихают в жадные клокочущие рыком глотки, будь ты хоть трижды берсерк или ульфхеднар. Строй – это спасение, только плечо побратима, затянутое в кольчужную сетку, как и твое, – надежда на благоприятный исход. Каков он может быть в такой грызне? Только уцелеть. Только жизнь может быть удачей, и она, клятая стерва, сейчас балансирует на кромке меча – твоего и побратима. Сейчас в строю всё – общее, и всё тут – самое важное. Есть только живые и есть мертвые, которые хотят вас сожрать. Все остальное – пустое. Копья заднего ряда мелькают без перерыва, а болотники, стиснутые со всех сторон, не могут увернуться от разящих ударов. Это дело лишь времени, лишь крепости духа и твердости руки. Остается лишь уповать на везение, на щиты, на то, что успеешь подставить шлем под удар, который не пробить даже самой когтистой лапе. Правая рука, высоко поднятая над щитом, также не знает устали, разит одутловатые морды утопленников прежде, чем они доберутся до тебя. Прямо перед тобой остекленевшие, мертвые глаза сраженного болотного упыря – он убит в самом начале столкновения, с такой дырой в черепе не живут даже мертвяки, но он не может упасть, стиснутый щитами и беснующейся толпой мертвых со всех сторон. В тяжелом колыхании рядов иные убитые оседают на землю, под ноги, которые их беспощадно топчут, превращая в смердящее месиво. Нет времени для жалости! Отбить атаку, выдержать строй, не прогнуться и не поломать слаженного многорукого братства, разящего врага. Кровь стучит в висках от напряжения, кровь хлещет фонтаном откуда-то сбоку – то упырь, пробитый тремя копьями, с надрубленной головой, вытянувшись, таки достал новгородского отрока когтистой лапой, вырвав горло напрочь. В следующее мгновение его череп взрывается фонтаном слизи и крошками костей – Ратмир с руганью отдергивает булаву. Неуклюже выдергиваешь меч из стонущего то ли от боли, то ли от тоски мертвяка, молясь всем богам, каких знаешь, чтобы так же, как и недавно отрока, узловатая лапа не поймала уже твоего горла. Видят боги, в этом везет, хотя вон тот одноглазый без нижней челюсти честно пытался, но удар его лапы сбил в сторону древком копья твой побратим из второго ряда – дай Бог ему здоровой и обильной жизни! Ты цел, мелкие ушибы не в счет, а вот твой враг тяжело ранен: черная кровь хлещет ключом из того места, где когда-то был глаз. Враг беспомощно урчит, копье порвало какую-то важную часть мозга, но не убило, а лишь обездвижило. Безучастный ко всему, он лишь протяжно стонет, когда его собратья рвут его гнилую плоть, в попытке убрать препятствие, мешающее добраться до свежей крови. Надо бы добить, но за тебя это делает гридень второго ряда, обрушив на голову разрываемой живьем нежити норвегскую секиру. Вновь кто-то орет, рычит, вновь мелькают копья и руки, и думаешь, что этому не будет конца.

Воя учат подолгу вести бой, позволяя себе лишь небольшие перерывы. Сражаться весь день кряду – но можно ли выдержать ад так долго? Поднятую руку с зажатым мечом уже не раз цепляли чьи-то когти, но доброе железо кольчуги спасало. Клинок окончательно застрял в чьем-то черепе, на щит навалился гнилец – клацая зубами, он тянет зловонную пасть к лицу, хрипло ревя от вожделения. Ты стиснут настолько, что правая рука, уже бросившая меч, лишь с трудом елозит по наборному поясу в попытке достать нож. Хрипящая пасть, полная гнилых зубов, раскрылась перед глазами плотоядным оскалом – десятник боднул головой, защищенной шлемом, прямо в нее. Тварь дернулась, удивленно булькнув, в стороны, на щит и шлем, брызнули смердящие потоки черной клейкой крови, и это отвратительнее смерти. Мертвец, хрюкнув, отдернул голову, а рука наконец смогла нащупать рукоять кинжала.

– Давай, мразь!

Следующий рывок твари он поймал кинжалом в гнилой глаз. Медальон гудел и подрагивал, сияние усиливалось – в голове складывались слова, а слова – в грозный повелительный крик:

– Я – посланник Света! Да будет мой глас громом для прячущихся во Тьме. Да будет мой меч разящим для тех, кто живет во Тьме. Да будет каждый удар мой решающим в споре Света и Тьмы, и нет числа нежити, которую я погубил и еще погублю! Не мы боимся Тьмы – она боится нас! Так было и будет всегда!

Свет медальона усилился, голос гремел, словно разом сотня выкрикнувших витязей, – даже безмозглые твари неуверенно остановились, щурясь на дивное свечение. Его отряд – упирающийся, держащий вал напирающих на него тварей – сделал шаг вперед, затем другой. Упыри замерли, зачарованные, послушно валясь под ударами мечей и топоров.

– Шаг! Шаг! – ревел во всю мощь глотки Лис. На каждый выкрик гридь с выдохом делала шаг, тесня врага все дальше, сминая мертвяков, обращая их вспять. – Не страшно! Шаг! Еще!

Почти у берега десятник увидел то, что не видел никто – оставшиеся болотные упыри вдруг развернулись и бросились врассыпную, наутек.

– Такое бывает? – покачал головой Бразд.

Весь черный от гнилой крови, он сейчас походил на болотную нежить едва ли не больше чем убегающие.

– Чтоб я знал! – буркнул в ответ Ратмир, вытирающий потеки с меча об обрывки одежд ближайшего трупа.

– Лиса нашла шептунью, – догадался Лис, провожая бегущих тварей взглядом. – Над ними нет власти. Кому охота лишаться даже такой, пусть и чудовищной, но жизни?

– Подлые твари! Говорят, в своих болотах они приносят головы убитых к дому на курьих ножках, где живет лютейшая из ведьм, – и ими украшают частокол.

– Нечистые твари. – Лис осуждающе покачал головой. Заметив, что одна из болотных дев, ранее казавшаяся мертвой, слабо трепыхалась в попытке уползти, он, вынув топор, тюкнул ее обухом в темя – не сплеча, чтобы размозжить в кашу, а в самый аккурат, со знанием дела. – Ничего святого. Нежить, одним словом. Но мы – не какие-то дикари, и нам не чуждо милосердие.

Клятая погоня

– Мы не желаем битвы!

Болотник был редкостным уродом: длинный как жердь, в вонючей накидке непонятной кожи поверх изорванной кольчуги. Длинные, свалявшиеся и слипшиеся патлы его были перехвачены неровными металлическими кольцами и какими-то костями – явно какой-то вождь. Уродливая морда растягивалась в жабьей улыбке почти до ушей. Под стать ему были и его люди – с вытянутыми конечностями, пучеглазые, полностью лишенные бород и усов: предавшие христианскую веру и отринувшие веру пращуров, они приняли черные верования, жили в скверне, блудили с нежитью, что не могло не сказаться самым чудовищным образом на их облике.

– Зачем нам кровь?

– Ах ты чертова баба, драть тебя во все дупла! – проревел Бразд, потрясая тяжелой боевой секирой. – Закрой свой сраный рот и дерись как мужчина!

В словах Барсука был резон – погоню заметили задолго до того, как отряд чужаков оказался в опасной близости, а почуяли еще раньше. Не спавший всю ночь из-за жуткого зловония тел мертвяков, он сразу припомнил, как не торопился уходить с островка Ратмир. Слишком долго боярин копался над погибшим отроком, слишком долго искал пропавших, слишком надолго задержался на смердящем мертвечиной островке, – и только злые окрики заставили его двинуться в путь вместе с остальными. От болотников сложно оторваться – ходят по топям они с невероятной скоростью, обвязавшись длинной рыбьей кишкой вплотную друг к другу.

– Твои? – Вопрос прозвучал как утверждение. Ратмир промолчал. – Ясно, куда делись, когда упыри поперли!

Тянуть со встречей не было смысла: на первом же островке и остановились. Длинная змея чужого отряда, растянувшаяся по тропе, уткнулась в стену щитов и копий дружинников. Разномастные щиты, рогатины и остроги – все это выдавало племенное ополчение местных. Да, в словах Барсука был резон – болотников было с полсотни, и большому десятку гридней, даже вымотанному бессонной ночью, ничего не стоило перемолоть язычников на узкой тропке, если бы не одно очень большое НО – у клятых болотников были их клятые стрелы! Лишь от одной мысли, чем эти подлые твари смазывали свои наконечники, у любого доблестного воина от головы до пят прокатывалась волна гадливого омерзения. Десятник предусмотрительно отделил степнячку и Ратгоя от основного отряда, посадив на деревья с приказом бить стрелой любых болотников, что осмелятся направить лук в их сторону, но это не давало полной уверенности.

– Нам нужен лишь один – боярин Ратмир Владигорович. Отдайте его – и проваливайте. Мы не тронем.

Предложение было щедрым, вот только одна загвоздка не давала покоя – на кой хер он болотникам?

– Что, Лис, жалеешь, что сразу не рванул в Киев? – ухмыльнулся Бразд, глядя на него из-под щита. – Спал бы на теплых шкурах и не блукал по клятым топям. В дружине избавителей от Тьмы – в почете и любви.

– Это и не твое дело, – откликнулся десятник. – Но отвечу – я в нужном месте. В нужное время.

Лис прочистил глотку и крикнул свое:

– Эй, болотник! А что, если мы просто разойдемся с милыми улыбками? Вы к своей клятой болотной матери, а мы к себе? Крови между нами – не было.

– Боюсь, что не выйдет! – прокричали в ответ.

– Отчего так? Не нравятся улыбки? Или побитые мертвяки – родня твоей матушки?

– Улыбка согреет душу и весь мир, боярин. – Язычник даже приложил руку туда, где должно биться сердце. – И мне срать на мертвяков. Но разойтись – никак. Нам нужен боярин. За ним и шли.

– На кой? В чем такая важность-то? Он чужой!

– Нет, боярин! – возразил вождь противников. – Он нам не чужой. Остальное – знает он да мы, а тебе знать – необязательно.

– Я – любопытный!

– Во многих знаниях – много печали, поверь. Отдашь?

– Погодь. – Лис встопорщил усы. – Надо подумать.

И повернулся к Ратмиру.

– Что будем делать, боярин? Вишь – тебя желают. А у меня нет желания отдавать. Чуйка какая-то нехорошая. Ты подумай хорошенько.

– И так все ясно, – пожал плечами новгородец. – Отпускаете меня – сами уходите. Мы ж не хотим крови? Ее еще не пролито. Выбор невелик. Болотники дружны с ночными тварями. Им некуда спешить: падет мрак – сюда прибудет столько мертвяков, сколько необходимо, и вас разорвут. Мне этого не хочется.

– А ежели не отпускаем и идем далее? До суши – недалече.

– Тогда без крови не обойтись. Ты ж не желал ее лить?

– Ну почему же. – Десятник поскреб подбородок. – За год я уже и соскучился по доброй битве. Всё, понимаешь, нежить, нежить…

– Шутки шуткуешь? – осведомился Ратмир. – Туда погляди. У них не меньше десятка стрельцов со стрелами. Себя не жалко – жалей людей! Ты вчера так говорил? Кому в Киев надо, чтоб нас, грешных, спасать? Ты добром вчера, я к тебе сегодня.

– Добро – конечно, хорошо, – размышлял десятник. – Вот только дело это плохо пахнет. Ишь, как о тебе пекутся? Значит, отдавать нельзя.

– Выходит, миром не разойтись, – понял Ратмир.

– Ты, я вижу, совсем забыл кой-чего.

– Чего?

– Клятву свою. Что б сказал Святослав? Позор, да и только!

– Верно, ядрена мать.

– И как поступим? Не отстанут?

– Не отстанут. Я знаю способ, который может решить затруднения.

– Какой же?

– Поединок. Он – у всех в чести. Пусть сильнейший воин выйдет против сильнейшего. Пусть Небо решает, кто одолеет.

– Хороший план. Толковый. Мне нравится. Кто выйдет от вас? – Лис хитро прищурился, склонив голову.

– Я, – кивнул новгородец, понимая, куда клонит боевой товарищ.

– Выходит, надо выбрать того, кто выйдет супротив тебя меч на меч?

– Похоже на то, – согласился северянин.

Десятник глянул на своих, грязных, уставших, но все еще грозных гридней: Ратгой Сорока, Бразд Барсук, Храбр Молчун, Будило Кремень, Карп, Звяга, Буревой, Стемид Рачьи Глаза, Кирша, Святобор, Вит Скороход, Злат Камыш – он к ним давно привык. Для них, двадцатилетних парней, он, сорокатрехлетний крепкий муж, казался дедом, старым для ратного дела. Что поделать, десять лет братоубийственной войны сильно выкосили дружины и встретить такого опытного, убеленного сединами мужа, как он, стало сложно. Да, они иногда подшучивали над ним и его возрастом, однако они всегда его уважали и кликали батькой. Да, для иных он, по сути, батьку и заменял – войны ведь многих унесли.

– Если ваш одолеет, – продолжал северянин, – мои препятствий чинить не будут, идете к себе. Коли одолею я – вас вяжем, и идете, куда поведем. Святослав одобрил бы поединок.

– Слишком жирно для вас, – покачал головой десятник. – Достаточно и того, что мы, коли проиграем, отпустим тебя к твоим и не станем головы рубить до самой ночи, а просто уйдем.

– Этого мало.

– Парней – не получишь, – отрезал десятник. – Коли одолеешь – сам в полон пойду, а они – уйдут.

– Кто за вас бьется?

– Я пойду за своих.

– Вот как? – Новгородец расстроился. – Выходит, нам, двум старикам, и здесь покоя нет?

– Такое время. Ступай между сторонами поклянись – и приступим.

Медальон гудел и подрагивал. «Знаю-знаю, что опасно», – печально кивнул ему Лис.

Перекрестка в болотах не сыскать, потому на берегу островка просто было очищено небольшое место, не более трех саженей в длину и ширину.

– Дерьмово получается. Так, брат боярин?

– В жизни всегда так, – мрачно кивнул Лис.

Отмашки он не услышал – просто понял, что была, потому что новгородец сорвался с места в попытке закончить все разом. Серия быстрейших, коротких ударов и уколов – в ногу, в плечо, в лицо. Они были отбиты с ленивой легкостью. «Не хочешь убивать? Что ж – и у меня нет такого желания. Но там как пойдет, ведь так? У жизни – всегда свои планы».

Новгородец покачивал острием на уровне глаз – взгляд ловить бесполезно, витязи видят все разом, а глаза могут обмануть. И гридь вокруг, и болотники – безмолвствовали. Даже вечно квакающее, звенящее комарами и гнусом болото тоже застыло.

Ходить кругами надоело Ратмиру – меч сверкнул сверху и пал, целя в пальцы. Попади – и бой закончен, но Лис старый прием отбил играючи, как и первую атаку, – он и сам любил этот удар. Новгородец скалится. Да, это пока прощупывание друг друга. Клятый северянин быстр, и задним умом Лис порадовался, что был прав, когда на поединок вышел сам – у любого другого из отряда против такого матерого зверя с мечом не было б и шанса. Вновь сошлись – лязгнул металл, сухо хрустнули щиты – на сей раз новгородец не отпустил, навалившись всерьез, сыпля ударами, и десятнику пришлось призвать все свое мастерство, чтобы тут же не отправиться к праотцам. Он кружился вьюном, отскакивал, принимал на щит, атаковал сам вразрез атак противника – без толку. Ратмир мечом плел замысловатую сеть из ударов, практически одновременно, в одно движение, полосуя в горло, в глаза, в колено, по рукам. То стелился в коварном нижнем выпаде, то вдруг менял траекторию по возрастающей – к подбородку, то отпрыгивал с несвойственным его возрасту проворством, то вдруг вновь разряжался каскадом рубящих брызг, каждая из которых несла смерть, если бы настигла цель. Лис уходил, перемещался, не давая привыкнуть и приноровиться к своим движениям, сек в ответ. Новгородец наседал, не разрывая суровой мелодии поединка из лязга металла ни на секунду. Со стороны это смотрелось красиво: поединок на смертоносном холодном оружии – это вообще почти всегда интересно и красиво, кроме тех случаев, когда ты в нем участвуешь. Укол, рубящий по ногам, – он дьявольски быстр, этот старый пес войны. В блеске глаз и кривой улыбке явственное удовольствие от поединка – любил северянин добрую схватку, любил и когда противник достойный. Таких в последних войнах сильно поубыло. Такого темпа всегда хватало на пару минут, от силы – на пять, потом кто-то оказывается в дураках и в лучшем случае ранен – а хитрец, закончивший партию, с мерзкой улыбкой победителя может убить, а может проявить великодушие – там как пойдет. Такой поединок – это как игра в заморские шахматы, когда сходятся двое равных. Верхний быстрый удар по нисходящей отбит щитом, отработанный вращательный удар кистью, в руку противника, туда, где заканчивается кольчуга – клятый северный щит не дремлет! Не хочешь в руку? Принимай в голень, старый ты ублюдок, – да пропади ж она, твоя стремительная реакция и выверенное годами передвижение ног! Лис словно дрался с отражением. Кажется, это стал понимать и Ратмир – улыбка сошла с его губ вместе с упоением боя, а лицо явило маску напряженного, тщательно скрытого беспокойства. Клятые прыжки и ужимки – позор, да и только! Лис готов был спорить, что на его лице – та же маска.

Локоть оружной руки новгородца чуть дрогнул, щит сам дернулся в нужном направлении, чтобы отбить удар, а рука изготовилась к ответной атаке еще до того, как хозяин успел подумать, но меч боярина пошел не туда. Вместо того чтобы атаковать сбоку, острие меча мелькнуло мимо щита, перед лицом, не достав, но взвизгнув самым кончиком по кольцам кольчуги. Ноги почти спружинили для резкого отскока назад, но железная воля подавила порыв, а холодный разум с удовлетворением заметил второй колющий – мощный, и именно туда, куда он мог отпрыгнуть. Ответный секущий выпад навстречу заставил отпрянуть уже новгородца – Лис сделал вид, что прыгает следом, в надежде, что Ратша ударит и будет пойман на противоходе, но старый витязь не купился. Вновь лишь треснули щиты. Десятник веерным движением показал в глаза, но в верхней точке, прикрывшись щитом, секанул по ногам. Новгородец оказался готов – отпрыгнув как заяц, дав мечу десятника свиснуть над землей, ответил таким тяжким ударом, что щит туровца долбанул хозяина прямо в лицо. С трудом удержавшись на ногах, десятник всем весом ринулся к противнику, ожидая добавки, уже более опасной и точной. Он едва успел обрести равновесие, когда лезвие меча вновь мелькнуло с убийственной скоростью. Досталось щиту – булат шарахнул так, что одна из досок защиты проломилась аккурат рядом с рукой, и Лис, выведенный из равновесия, ударил так, как нельзя было ожидать от столь искусного воина – то был удар коварной, вертлявой сабли, а у него был прямой меч, честный труженик битв, неспособный на подобное. Оружная рука, мгновенно перегнувшись через край вражьего щита, довернула кисть, как будто в ней была сабля, поцелив в щитную руку. Сабля при таком, за счет кривизны, ткнула бы в шуйцу, аккурат в запястье острием, надрубив его и попортив. Меч лишь тюкнул во что-то твердое, и Лис дернул книзу без особой надежды.

Ратмир отпрыгнул, тяжело дыша. Десятник заметил, что все-таки попал – кровь бодро капала струями из-под повисшего щита. Как же глупо, как же вульгарно получалось – дурной удар принес ему, заслуженному поединщику, победу. Воистину Жизнь при желании – самая дурная шутница из всех, что есть. Серьезность раны оценить было сложно. Но что такое витязь без щита в подобном поединке?

– Опускай клятый меч, Ратша, – прерывистым голосом пролаял Лис. – Кончено!

– Да? Что бы на это сказал Святослав? Позор, да и только! Нет! Пока стою – не кончено.

Старый витязь кивнул, признавая чужой выбор. Как поступил бы Святослав? Он поступил бы правильно – изувеченный щит Лиса летит в сторону, в руках остается только меч. Ратмир, видя это, кивает – да, такой жест, пожалуй, могут оценить только такие старые ратники, как они. Молодняк ничего не поймет. Новгородец встряхивает непослушной рукой, пытаясь избавиться от щита, и каждый раз кровь струей брызжет на истоптанную землю. Щит нехотя падает, и десятник видит, что его меч подсек руку чуть ниже сгиба наискось: дурная рана, много кровит – вон уже и шатает. Ратмир атакует, в последних попытках достать ускользающего Лиса, но теперь его меч способен поразить лишь эхо уважительного скрипа зубов. В глазах плывет, а меч тяжелеет десятикратно, и когда что-то мощно тюкает его в лоб, новгородец рад этому как избавлению.

Ратмир упал, зарывшись лицом в грязь при полном молчании.

– Боги явили волю! – провозгласили десяток глоток.

– Лиса! – устало выдавил Лис. – Перетяни ему руку, чтоб кровью не истек.

Обернулся к болотникам.

– Уговор крепок?

Вожак нехотя согласился и махнул своим в обратном направлении.

– Чернобог не прощает слабостей, – прошипел он напоследок. – Мы уйдем. Мы обещали – мы уходим.

В словах что-то было, но кровь гулко стучала в виски, и после бессонной ночи, после всего, что творилось на островке, – сосредоточиться было тем еще подвигом.

Десяток пар глаз были направлены на него – десяток парней, которых он, возможно, сейчас спас от жуткой смерти.

– Собираемся. Несем по очереди. Ночлег – подальше от этой клятой топи и ее обитателей.

* * *

Ратмир очнулся у костра глубокой ночью. Сердце захлебывалось в стуке, руки дрожали.

– Очнулся? – уточнил кто-то рядом. Чтобы рассмотреть говорящего, новгородцу пришлось невероятным усилием повернуть шею. Рядом был Лис. Он участливо укрыл раненого походным плащом. – Ниче. Лиса тебя добро заштопала. Поешь – и враз полегчает.

– Как же, – одними губами прошипел Ратмир еле слышно.

Потеря крови сделала его слабее зайца, но черная злость, клубящаяся в груди, крепко держала в сознании.

– Как же мы докатились до такого, брат? – Десятник смотрел прямо в глаза. – Зачем? Союз с нечистыми ведь и другую сторону темнит. Зачем?

– Были причины, – прошептал раненый. – Ты эвон к Черномору в друзья идешь, а кто-то и иное может выбрать.

– Какое – иное, Ратша?

– Иное добро и иное спасение, брат.

– С человеческими жертвоприношениями?

– Что есть кровь малого числа для спасения других? Эх, – выдохнул он зло. – Не поймешь. Есть причины.

– Какие б ни были – они не стоят невинной крови. Отрок – тоже из договора? В жертву?

Ратмир еле заметно кивнул, и в глазах Лисослава невольно отразилось разочарование. Плевать!

– Мое дело! Только мое. И служит оно Руси как никакие другие.

– Ясно, – усмехнулся в усы десятник. – Вот только знай – нет ничего поганее упыря, думающего, что он – спаситель.

– Лишь мое слово вас охраняет, – скрипнул зубами раненый.

– Твое-то слово? Ха! Твоим новым дружкам – плевать на него, старый ты дурень. Они уже напали, да только мы оказались им не по зубам. Тьма всегда лжет, Ратмир. Всегда. А ты глупец, если веришь ей.

Новгородец молчал, собираясь с силами.

– Что будет со мной?

– Отдадим князю. Дальше – не мое дело, как он решит.

– Это не всё, боярин. – Ратмир попытался приподняться, но клятая слабость непочтительно уронила его на хвойную подстилку. – Меня и княжий поруб не удержит. Мы еще увидимся.

– Вряд ли, – отмахнулся боярин. – Я – в Киев, к Черномору, а тебе туда путь – заказан. Так что на том и распрощаемся.

Лис откинулся на хвойной постели, протянув ноги к костру, расслабляя натруженные кости. Поймал долгий внимательный взгляд немой степнячки через костер. Степнячки, что никогда не покидает и тенью следует за ним вот уже более десятка лет.

В гостях у нежити

Лис ушел в ту же ночь, после того, как сдали пленника. Ушел под утро, забрав своего и заводного степнячки, оставив лишь одну лошадь. Так было нужно. Никакие доводы и разговоры не помогали с упрямой бабой – не помогли бы и в этот раз. Так было лучше – если ему суждено пасть, то ей это делать совсем необязательно. И догнать теперь она его не сумеет – на одном коне так быстро не поскачешь, как на троих.

– Однако, вечер, – заметил он на ухо боевому коню. – Надо искать место для ночлега.

Жеребец выдохнул и мотнул головой. Умная животина тоже все понимала.

Заводная, бредущая позади, настороженно повела ушами, ржанула. Услышав ее, насторожился и боевой.

– Что такое, Бес? – встрепенулся десятник. – Рановато для нежити?

Простых волков боевой не боялся – его меткие копыта отправили в волчий рай уже с дюжину серых разбойников. Лис прислушался. Теперь и он слышал быстро приближающиеся шаги по траве со стороны лесного бурелома. Вот мелькнула рваная рубаха, и на дорогу выскочил худощавый мужик.

– Здарова, служивый!

Рука сама с лязгом выдернула меч, как только Лис узнал говорящего. То был взятый несколько недель назад волколак.

– Лесобор? Нюх отшибло? Сам под меч пошел! Сбег?

– Не сбегал. – Оборотень гордо подбоченился. – И тебя я зачуял издалече.

– Так в чем же дело? Я теряюсь в догадках, не томи. Решил добровольно сдаться?

Вместо слов оборотень вытащил из-за пазухи медальон – точного близнеца того, что болтался на груди у боярина.

– Вот это да! – протянул Лис. – Не может быть!

– Может, боярин. Времена такие – кто ж знает, чья служба будет полезнее?

Десятник думал – долго, тяжело.

– Хер с тобой. – Он вбросил меч в ножны. – Ступай. Не трону.

– Можно с тобой? Как-никак – в одной дружине теперь…

– Нет, – оборвал Лис. – Чтоб духу твоего не было. Увижу еще раз до Киева – посеку в капусту, не гляну на висюльку. Понял?

– Понял. – Явно расстроенно оборотень опустил голову. – Не веришь, как и все. Виноват я, что ль, что таким уродился? Людей-то я не трогал!

– А братья Жихорь и Трофим? Не ты разорвал?

– Работорговцев-то? Разве ж то люди?

– За то и взяли. Не твоего ума это дело – кого жизни лишать.

– Ну прости, боярин, – повинился волколак. – То в прошлом. А теперь – хочешь не хочешь – мы в одном войске с тобой. Дозволь?

– Пшел к бесу!

– Леса эти – неспокойные, а за тобой прошлое – по пятам. Со мной безопаснее – я слышу и чую куда лучше вас, сам знаешь.

– Прочь! – повысил голос десятник и надвинулся конем на оборотня.

Тот, решив больше не рисковать, нырнул в густую лесную зелень.

– Своей дорогой иди! – рыкнул Лис. – До тебя мне дела нет.

Он угрюмо окинул взглядом лес.

– Клятый попутчик. – Боярин пустил коня в галоп по лесным тропам.

Теперь нужно пройти большее расстояние. Ну его, оборотня, к бесу – еще пойдет следом.

Ночная тьма простирала все шире свои черные крылья, и внутренняя тревога усиливалась. Нужен ночлег. Желательно со стенами, где можно укрыться от ночных тварей. Даже кони беспокоятся без костра.

Вдали, среди дебрей, что-то виднеется. Большое и вытянутое вверх, явно не дерево. Церковь. Такой небольшой скит в дебрях может принадлежать только монахам-отшельникам. Что может быть безопаснее церкви в годину нашествия бесовских сил? Других строений поблизости все равно нет, а зачем ночевать под открытым небом, если можно отдохнуть с крышей над головой?

Подъехал ближе к зданию – оглядеть, но кони вдруг начинают беситься. Даже боевой вскидывается на дыбы, молотя копытами воздух и кося шалым глазом.

– Бес! Какого хера? – пытается успокоить жеребца.

Бес – вожак остальным, и, глядя на него, обычно успокаивался весь табун. Но… заводной под седлом выдает бешеный крендель задними копытами с такой силой, будто ему на спину рысь прыгнула. Лис чувствует момент невесомости и полета. Лес и тропа оказываются несколько ниже, чем до сих пор, затем придорожное дерево стремительно летит навстречу – боярин в жалкой попытке сгруппироваться вжимает голову в широкие плечи. Удар погружает все во мрак.

* * *

Веки разлепились с трудом. Почти сразу взвыл затылок, ровно целая стая чертей устроила там пляску, стуча копытами. Лис хрипло выдохнул, мотнув головой, отгоняя боль. Чьи-то мощные ручищи поддержали его, а в рот полилась студеная вода. Десятник закашлялся, поперхнувшись. Руки и ноги держало крепко, и он непременно бы опрокинулся, если б его не держали. В голове после воды прояснилось, а боль отступила – он понял, что крепко связан. Бревенчатая знакомая стена, что он рассмотрел в бликах света, говорила о том, что он достиг цели и оказался в церквушке. В голове продолжало гудеть, и он не сразу понял, что шум не в ней, а вокруг.

– Очнулся, боярин? Хорошо, – послышался знакомый мощный мужской голос, легко перекрывший шум. – Паленый, переверни их, так чтобы они могли видеть.

Те же мощные ручищи приподняли, усадив, прислонили к стене. Лис увидел всё и всех: рядом с ним сидели двое мужчин и женщина. Связанные. В дальнем углу у входа грудой лежит его оружие и кольчуга. Там же тревожно поблескивает медальон. Церковь церковью не являлась: вместо икон на стенах срамота из похабных рисунков про голых баб и чертей, различных рожами и срамными удами. У противоположной стены стоял длиннющий стол, уставленный яствами и вином, за коим шло развеселое гульбище. Лис тряхнул головой, чтобы прогнать наваждение, но видение не ушло.

Кого тут только не было! Вот грязный, явно пьяный уже ободранец с торчащими в улыбке клыками тискал голую хохочущую молодую бабу за сиськи. Рядом с ними мужик с рогами и копытами на ногах подтрунивал над обоими.

– Шибчее! Вали ее уже на стол! Вишь, баба истосковалась.

Тут же убеленный сединами бес рассказывал молодым:

– Лося завалил – жуть огромного. Столько мяса! И не думал, что такие огромные бывают. Знаете, как разделывать лося? Это вам не человека, щенки. Знаете?

Молодые мотали головой, а старый продолжал:

– Беру нож, переворачиваю тушу на левый бок, задираю правую ляжку…

В это мгновение оборванец валит бабу на стол – та сама разбрасывает ноги так, что сносит несколько кувшинов. Совокупляются прямо у всех на виду, и старый ненадолго замирает, завистливо глядя на сцену. Молодые не выдерживают:

– И что дальше-то?

– На чем я остановился? – уточняет старый.

– Переворачиваешь тушу на левый бок, задираешь правую ляжку.

– А, верно! А потом – ка-ак засажу по самые бубенцы!

– Кому?! Лосю?

Дружный хохот. Даже оборванец и баба под ним – ржут. Здесь же был молчаливый парень с бледным лицом и отрешенным взглядом, не обращающий внимания на то, как старательно пыталась его умаслить разбитная рыжуха, водящая греховно-длинным языком ему по разным частям тела. Чуть дальше огромный кот с зеленющими глазюками обсасывал мясо с пальцев отрубленной человеческой руки. Всякая сволочь, обнаженные ведьмы, откровенные твари с клыкастой пастью и змеиными языками, рогатые черти – все замечательное общество темной стороны, казалось, собралось тут! Это был самый настоящий шабаш. За резным стулом, во главе стола, в роскошном княжьем одеянии, в широком плаще, вышитом золотой нитью, с улыбкой радушного хозяина сидел Ратмир. Немного бледный, с темными кругами под глазами, но тем не менее это был именно он.

– Паленый! Попа – поближе! – распоряжается.

Связанный монах, небольшого ростика мужик, трясся всем телом, но взгляд был тверд.

– Эй, поп. – Ратмир поймал одну из голых девиц, устроивших пляску прямо посреди залы под насвистывание на дудке беса, усадил на колени. Та хохотала, отталкивая и маша рукой, при этом невзначай наваливаясь крупной грудью на руки и елозя голым задом и срамным местом по ноге. – Ты ж ненашенский? Франк? У вас там обет безбрачия, так? Неужели никогда бабы не хотелось?

Губы монаха вытянулись тонкой нитью.

– Да ладно, и вот так не хотелось сделать? – Он сжал обеими руками пляшущие груди, потряс в направлении монаха. – А вот так?

Развернув девицу, он просунул между пышными сиськами голову и смачно взрыкнул: – Брри-ить-ки!

Вновь посмотрел на молчаливого попа.

– Или ты из этих? Так? Ах ты ж старый содомит, драть тебя в жопную дырку! Никогда не понимал вашего брата, но уверен, что и для тебя у нас найдется раскаленный хер!

Ржали, похрюкивая, черти. Икая, смеялись болотники, неистово хохотали ведьмы, запрокидывая кверху вульгарные рты, тряся голыми телесами.

– Хочешь бабу? Напоследок-то? Смотри, какая сочная! – Он провел рукой от шеи по пляшущим полушариям грудей, книзу, ухватил меж ног сочной мякоти.

– Ну? – продолжал он. – Тьма добра и милостива, поп. Вот тебе подарок от нее! Бери!

Он шлепнул смеющуюся ведьму по филеям, рывком поднял и развернул к монаху задом, заставив упереться руками в стол. Та призывно повиляла упругой задницей, демонстрируя готовые к бою отверстия.

– Давай, облегчись, отдери суку, – продолжал вкрадчиво боярин. – Помирать легче будет. В любую дыру ей можешь засадить. Пролей на нее силу Света, посрами бесов, не стесняйся! Докажи, что они никто в сравнении с хером, облеченным высшей силой!

Гости вновь зашлись в хохоте, указывая пальцами на то бледнеющего, то краснеющего монаха.

– Ни слова больше! – прокричал Лис, приподнимаясь. – Убедил! Ей-ей! Лучше отдай суку мне – отдеру как никто раньше! Сама охренеет! Сапогом в дыру от меча – так ее еще точно никто не драл.

Нежить ответила дружным хохотом, а баба – шипением.

– А ты все еще хорош! Умеешь сказать женщине приятное, – улыбнулся Ратмир.

– Как есть. Я так любого из вас отодрал бы!

– Я и забыл твой подход к делу. – Новгородец жестом указал гостям на него. – Знакомец мой. Славный воин. Не последний меч в этих землях. Избранный медальоном в дружину Черномора. Могу ошибаться – давно было.

– Давно? Сдурел? – разлепил губы в глумливой ухмылке Лис. – Вам, братва, надо нового вожака выбирать – этот, видать, спекся! Недавно ж виделись? Как ты из Торопца-то сбег?

– Я же говорил – нет того поруба, из которого меня мои друзья не вытянут. За друзей!

Он поднял кубок, и гости последовали его примеру.

– А меня не пригласишь? – осведомился Лис. – Связал как татя какого. Что, новые друзья заругают?

– Да нет, – с таинственной улыбкой оскалил белоснежные зубы новгородский боярин, явив два крупных, в мизинец длиной, клыка. – Боюсь, что наше угощение тебе не по вкусу придется.

Он сделал жест ведьмам – те проворно юркнули в темень, чтобы тут же внести на стол огромный поднос. На нем лежала связанная голая девушка, смотрящая на собравшихся по-совиному округлившимися от испуга глазами. Северянин поднялся со своего места, подошел к жертве и, глядя боярину в глаза, плотоядно улыбнулся: – Сладенькая!

Его вилка вонзилась в ногу, тело несчастной изогнулось от боли; сквозь кляп, заткнувший рот, прорвалось сдавленное рыдание, но ее вжали в стол несколько рук, а северянин тут же подставил к ране кубок.

– За Кромку! – громогласно провозгласил мучитель, подняв над головой наполнившийся бокал – и, смачно пришлепнув губами, опрокинул себе в рот. – Как, брат? Не побрезговал бы? Славное мясцо.

– Пошел ты! – Подобающей шутки в голову не пришло.

– Так и думал, – заключил Ратмир. – Угощайтесь, гости дорогие. Не побрезгуйте.

Лис отвернулся – он не хотел смотреть на то, что будет дальше. Даже ему, матерому воину, самому в крови по уши, такое было слишком. Одни звуки сдавленных воплей жертвы, прорывающиеся сквозь чавканье, треск костей и сухожилий, могли свести с ума. Крики жертвы стихли далеко не сразу, но и когда стихли – чавканье, отрыгивание и довольный гогот продолжались. Живот был пуст со вчерашнего – и только потому его не вывернуло.

В какой-то момент чавканье прекратилось – сыто рыгая, твари расползались по своим местам. Кто-то рядом громко икал: монах с безумно выпученными глазами сидел в луже, губы беззвучно шептали молитвы или проклятия, а возможно, и то и другое. Безумец смотрел в одну точку – против воли глаза десятника глянули туда же: на широком забрызганном кровью подносе остались обглоданные, разгрызенные кости и череп, скалящийся в немом крике. Десятник дрогнул всем могучим телом. «Свят-свят-свят. Георгий Победоносец – укрепи дух мой, не дай дрогнуть пред ликом Тьмы».

– Кажется, поп уже не так крепок в вере? – улыбнулся Ратмир.

Его губы жирно лоснились, а лицо обрело здоровый румянец.

– Мясо протекло. – Один из упырей указал окровавленным пальцем на лужу мочи под священником, вызвав новый дружный хохот. – Надо есть, пока не протухло!

Рев одобрения.

– Предал весь род человеческий! – набычившись, Лис поймал глазами взгляд Ратмира. – Какая ж ты гниль, боярин.

– Сам ты гниль, старый дурак. И – мертвец, коли держишься другой стороны.

– Для воина Смерть – дело привычное. Не будет тебе покоя. И после смерти – не будет. Скурвился и пропал.

– На то были причины, Лисослав. Мои Боги ныне слышат меня. Не то что старые.

– По твоей семье я скорбел вместе с тобой, но тому, что творишь, – нет оправдания.

Глаза Ратмира зажглись недобрым красным огнем – он искал страх в глазах плененного. Искал и не находил. Странная и загадочная сила – храбрый человек. Вон священник умом тронулся, пленная шептунья ревет навзрыд, чуя свою участь. Третий – из охранных гридней убитого жреца – тоже вон трясется! А этот – смотрит дерзко. Он что же – не боится Смерти? Чушь! Все ее боятся, даже самый отчаянный берсерк – и тот, а десятник им не был. Ратмир ведал, что так смело смотрят в глаза Костлявой лишь те, кто чует за собой силу. В чем сила этого упрямца? Одно мановение его пальцев – и Паленый принесет сердце гордеца на блюде. Убить легко – убьют тело, но несломленный дух так и останется несломленным – будет стоять перед глазами, будет пугать своей несгибаемостью слабейших и смущать сильных. Дурак тот, кто своими руками лепит Мученика, за которого потом будут истово мстить вдохновленные им последователи. Но дурак и тот, кто в фанатичной своей убежденности недооценивает силу Тьмы.

– Ну а ты? Побратим холодной стали – сколько у тебя в сваре князей легло сыновей? Пятеро? Все, как помню?

И с потаенной радостью заметил, как словно черная туча опустилась на лик пленника. Безжалостно добавил:

– Может, потому-то ты и бродишь в вечных походах, не смея сунуть носа домой? Боишься укоров от бабья, что там осталось! А жена давно уж заглядывается на купца Кирея. Из наших. Твой род прервется на тебе, ревнитель старых традиций. Они давно уже не работают.

Лисослав скрипнул зубами, сдерживая гнев:

– Предатель!

– Ну и что? – отмахнулся боярин. – Раньше, когда на рати мы находились по разные стороны, это не делало нас врагами.

– Времена меняются. Твоя сторона – враг всего живого.

– Моя сторона ныне – спасение всего живого.

– Эвона как? Скажи уж свою правду.

– Скажу, – гордо выпрямился старый боевой товарищ.

– А Ингигерда – и клятва в верности? – покачал головой десятник. – Ты и ее нарушил. Что бы на это сказал Святослав?

– Да насрать, что скажет какой-то покойник. – Доброжелательная улыбка больше не играла на лице боярина. Вместо нее появился хищный оскал убийцы. – Его больше нет и не будет!

– Такая твоя песня? Может, зря вот ворчу, а ты дело говоришь, а? Силу являешь! Вон как лихо девку невинную победили толпой. В этом сила Тьмы? В этом правота?

– Войну Владимировичей помнишь? Тот ужас, что творили все стороны. А с моей семьей что сделали касоги Мстислава? Я молил всех богов – старых и нового! – никто не откликнулся, никто не помог и не утешил.

– Ей-богу, сейчас разревусь, – ядовито посочувствовал Лис.

– Не ерничай, – вскипятился Ратмир. – Нет правых на войне, и не было. Нет среди князей подобных клятому Святославу. Достойных Владимира – тоже нет. Те, что есть, не способны на Руси порядок навести, потому как силы не имеют. Нет у князей и у бояр настоящей, нужной силы, чтобы в этих землях спокойно жилось. И не будет. У меня другой князь теперь! Князь над всеми князьями, а я – один из темных всадников его. Наш властелин – всемогущ и непобедим.

– Ага, могуч. Бабу – толпой.

– Ты не видел то, что видел я. Ты не видел орды Тьмы, что скоро хлынут в эти земли. Сопротивление – обречено.

– И что же пообещали за твои услуги?

– Все, что пожелаю. И даже больше. Тьма – не врет. Верных она щедро одаривает. Потому-то уже так много последователей.

Лис смотрел на старого знакомого и не узнавал. То, что смотрело на Лиса глазами старого товарища, – им больше не являлось. И человеком не являлось тоже.

– Я – всё сказал. – Ратмир с прищуром наблюдал за десятником. – По дружбе готов простить тебе глупость и взять под начало. Подумай! Умирать незачем. Служи мне! Не каким-то боярином будешь – князем! Выбирай любой город да правь.

– Над чем? Над головешками и костями?

– Над верными и счастливыми новыми жителями этих земель.

– Я не ты, Ратша. Я не предаю.

– Таков твой ответ? – В сиплом дыхании разочарованного голоса северянина – мороз самой Смерти.

– Таков. А еще скажу – как?

– Что «как»?

– Как ты мог так купиться? Так продаться? Как и кому из-за Кромки мог поверить?

– Ничто не устоит перед мощью Кромки, если будет сопротивляться. – Ратмир злобно ощерился, став еще менее похожим на себя: лицо вытянулось, а во рту оказался целый набор длинных клыков. – Ваше Пророчество – срань. Ваши медальоны – чушь. Дуракам надо во что-то верить – вот и верите, жалкие овцы. Тупое мясо для замыслов ваших «Всеблагих» и «Всепрощающих». Вот ты с медальоном? И попался. И других – переловим. Только ты этого не увидишь. Эти земли обречены, и я хочу, чтобы ты знал это перед своей смертью.

– А-а, ты просто испугался за свою шкуру? – с презрением процедил боярин.

– Довольно! – прервал его мановением руки Ратмир. – К черту твои рассуждения и разговоры, слепой княжий пес: моим гостям – наскучило. Мне пора как рачительному хозяину их угостить. Паленый – давай!

Гигант в черном плаще с капюшоном поднял с места рыдающую связанную женщину и поставил ее перед столом. Ей единственной не вынули кляп.

– Маришка Шептунья! – представил ее Ратмир. – Перебежчица. Терпеть не могу болтливых баб – они и на вкус поганые. Побережем себя для чего-то более удобоваримого. Бабу – к чертям, пусть едят!

Гигант, нависающий над трясущейся от страха женщиной, утробно булькнул и коротко, словно цыпленку, свернул ей шею. Тело швырнул в темный проем. Тьма разразилась торжественным ревом и гоготом, послышался мокрый треск и хруст, громкое чавканье.

– И нас как баранов порешишь? – спросил Лис.

– Ну что ты, друг мой, – заверил Ратмир. – Так скучно. Вы падете в бою, как и подобает воинам Света.

– И с кем же мы будем биться? С рваньем из-за стола?

– С ним! – Новгородец махнул рукой на громилу-стража. Тот отступил на шаг и сбросил свой плащ: тяжелая клыкастая морда огромного волка уставилась на пленных, но это был не привычный волколак-оборотень – тело было человеческим, увитым чудовищной горой мышц, перекатывающихся при каждом движении. Существо наконец выпрямилось во весь свой исполинский рост, и даже Лис, крепкий рослый мужик, рядом казался отроком.

– Песьеглавец! – представил Ратмир.

Существо, утробно булькнув, заклекотало, обнажив громадные сабельные клыки в вытянутой пасти, показало длинные когти.

– Первым – монах. Хочу увидеть мужество Веры и получить сердце воина Света на сладкое.

Песьеглавец без усилия поднял бормочущего священника и поставил в центр помещения, как недавно делал это с шептуньей. Вытянув из-за голенища кривой широкий нож, он единым махом распорол путы, сковывающие ноги и руки попа, и протянул ему клинок. Неуверенно священник взял оружие, удивленно моргая – кажется, он перестал понимать, где находится.

– Посрами Тьму! – издевался падший. – Начали!

Все произошло мгновенно – пульсирующее от сокращений сердце уже было зажато в когтистой лапе ревущей твари, а поп, так и не понявший, что убит, – прижат к окровавленному полу тяжелой лапой. Зверь протянул сердце Ратмиру, но тот лишь брезгливо скорчился.

– Жалкое зрелище. Убери. Это дерьмо не заслуживает даже быть едой. Давай следующего.

Чудовище метнуло тело поверженного за дверной проем, к вящей радости низшей нежити, устроившей пир, и схватилось за путы Лиса.

– Нет! Этого напоследок.

Пожав неохватными плечами, Паленый взялся за другого. Этот принял нож уверенно, а в глазах была решимость. «Давай, братик, – покажи им, как люди умирать умеют».

– Куси его, Паленый.

Удар был быстр, резок, как и подобает удару воина, но тварь с хищным проворством поймала его руку и тут же сломала. Болезненный вопль Тьма подхватила хохотом, а дальше… Все, что сумел второй пленный, – продержаться чуть дольше: тварь превратила его в кусок рваного кровоточащего мяса, с волочащимися по полу кишками. Он умирал долго – зверь, чутко уловивший настроение хозяина, в этот раз не спешил.

– И это надежда человечества? – под хохот уточнил Ратмир, пока волколюд отрывал от тела конечности, бросая их на стол.

Взгляды Ратмира и Лиса встретились с потаенным лязгом, как два меча.

– Вот и пришел твой черед умирать, брат.

– Какой я на хер брат тебе, тварь? – шипит Лис, растирая затекшие после пут руки и ноги.

Песьеглавец терпеливо ждет команды хозяина. Нож, так и не испивший крови твари, торчит, воткнутый у ног десятника. Лис не смотрит на врага, не слушает насмешек. Он уже по достоинству оценил возможности противника: честным боем здесь и не пахнет – волкоголовый сильнее, быстрее человека. Убить такого ножом – как убить стрелой носорога.

– Вот он, момент истины, пес! – торжественно провозглашает Ратмир. – Вот что есть человечество против Кромки! Ничто! Я буду главой этих земель, а подобные тебе – сдохнут!

– Тьма всегда лжет.

Ему отвечает хохотом нежить.

– Я съем твое сердце, а мой хозяин – пожрет душу. Слышишь? Еще до утра, Лис, мы все будем тебя из зубов выколупывать!

Витязь выдергивает нож из пола, а Ратмир провозглашает: «Начали!» Лис, подбоченясь, корчит самую глупую, самую скоморошью морду, на которую только способен, встопорщив длинные усы, приставляя рога навстречу врагу. На какое-то мгновение зверь опешил, остановившись, и десятник резким нырком уходит в ноги. Когти проносятся над спиной, а кинжал десятника, коротко блеснув, подрубает связки на лапах противника. Громоподобный рев сотрясает здание.

– Хер вам всем! – Лис кувырком, увернувшись от пронесшейся над головой лапой, оказывается там, где лежит оружие и доспехи плененных.

Миг – и два меча оказываются в его руках. Сердце наполняется пьянящим счастьем, а руки, ноги, голова становятся легки как никогда. Зверь близко – тяжело переваливаясь на подрубленных лапах, он неуклюжим прыжком пытается сбить Лиса с ног, но тот уже готов и встречает врага, как надо: легко уйдя, хлещет мечами вдогон. Новый рык – в сторону летит когтистая лапа и нога до колена. Песьеглавец грузно падает в лужи крови, но тут же рывком поднимается. Последнее, что он видит, это мелькнувший перед глазами меч – его бешеный рев захлебывается фонтаном крови из перерубленной глотки, орошающим стенку полосой от потолка до пола. Тело грузно падает к ногам победителя. Все замирают в изумлении на миг. Концом меча Лис подцепляет медальон и подбрасывает его в воздух, ловя головой.

– Я – посланник Света! Да будет мой глас громом для прячущихся во Тьме. Да будет мой меч разящим для тех, кто живет во Тьме. Да будет каждый удар мой решающим в споре Света и Тьмы, и нет числа нежити, которую я погубил и еще погублю! Не мы боимся Тьмы – она боится нас! Так было и будет всегда!

Теперь все, что нужно для доброго дела, у него есть: мечи, медальон и его многоопытные руки. Он чувствует, как теплый, задушливый для нежити свет наполняет его. Он – воин Света. Здесь и сейчас он один, только это ничего не меняет. Он, человек ратной стали, никогда не просил и не желал ничего за свою службу людям – добрый труд, тот, который он умеет делать как немногие, уже сам по себе награда. Если ему и суждено пасть сегодня – он падет так, чтобы все запомнили.

Нежить срывается с мест, как только он делает шаг к ним. Ведьмы с воплями жмутся в угол, за спины упырей и чертей.

– Порвите его! – ревет кто-то.

В зал вступают стонущие, поломанные тени – мертвяки идут на зов своих хозяев. Иные – свежие, со щитами и иззубренным оружием, от иных – ломтями отваливается гнилое мясо.

– Подневольными прикрылись? – усмехается Лис.

Его родной меч живой змеей оборачивается вокруг запястья и вновь возвращается в ладонь. Он больше не боится, ярая горячая мощь переполняет его светом, а ненависть и страх в глазах нежити лишь добавляют сил.

– Я освобожу вас от Тьмы! – Он бросается на мертвяков.

Мечи в руках радостно поют, а мертвецы падают один за другим, корчась и отплевываясь черной кровью.

– Освобожден! – кричит Лис, разваливая очередной череп. – И ты! И ты! И ты!

Перед ним первый упырь – небольшого роста, со щитом и мечом. Лис, налетев, валит его с ног. Тот пытается закрыться, но десятник, свирепо скалясь, разрубает подставленный щит вместе с нежитью за ним. С шипением к нему кидается огромный черный кот, целя когтями в глаза, – Лис отрубает ему обе лапы.

Их много здесь собралось – пусть так, это ничего не значит: пока он, честный труженик ратного ремесла, может делать свое дело – он будет трудиться. Сеять ужас в их клятых рядах, убивать и повергать, отбрасывая вспять, в их мрачные норы, темные углы и седые предания, откуда все это и повылезло, осмелев.

– Достаточно!

Мертвяки так же бесстрастно отступили во тьму.

– Ну зачем? – Лис тряхнул мечами, разбрызгивая черную кровь с них на груду изрубленных трупов. – Я только начал входить во вкус.

Бывший друг торжественно хлопает в ладоши:

– Герой!

– Чернобогу по жопе похлопай, предатель. Выходи сам, испробуем, как недавно? Уж я тебя пощекочу как следует.

– Клятые времена, – разочарованно покачал головой Ратмир, поднимаясь из-за стола. – Если хочешь, чтобы все было сделано хорошо, – делай сам.

Резким движением он сбросил корзно с плеч. В его протянутые руки нежить вложила кривые мечи.

– Ну что – опять дело за стариками? – Он взмахнул клинками, пробуя кисть. – Позор, да и только.

– Никакой пощады! – предупредил Лис, изготавливаясь к бою. – Не страшно умирать так-то? Без покаяния и прощения?

– Что ж… когда-то ты меня одолевал – помню. Да только с того времени я побывал за Кромкой, Лис. А там время совсем по-другому течет, если Хозяин пожелает. То, что ты помнишь, – для меня было века назад. С тех пор я сильно поднаторел в поединках, старый друг.

Северянин говорил правду: он и раньше был быстр как буря, но сейчас, черт его дери, – это была молния! Стремительной атакой Ратмир едва не уложил Лиса на месте. Спасла только многолетняя закалка – он пропустил свистящую смерть в каких-то двух волосках, барсом отпрыгнув в сторону, заплясал вокруг, уворачиваясь от очередной порции молний, в жалких попытках достать на противоударе стремительного противника. И вновь чуть не погиб – кривые мечи размывались в воздухе вместе со своим хозяином: он, как призрак в мерцании стали, только что атаковал спереди, а потом вдруг оказался за спиной – и только глумливое желание унизить не дало мгновенной победы. Скрестил мечи на загривке десятника, чтобы отрезать голову туровцу как ножницами, но тот успел подбить клинки мечом вверх.

Сталь лязгнула, рассыпая искры. Мечи стонали как живые, клятый враг был неуловим. Каждый из его ударов рождал новый, еще более коварный и опасный. Лис вспотел, чувствуя, что за это короткое время уже устал и начал терять темп. Клятый двужильный предатель же, казалось, не знал устали вовсе. Один из клинков, просвистев у лица, срезал ус, ярость бешеной волной ударила в голову, но мгновенно потухла: еще не хватало дурной атаки! Дурака изрубят в капусту! Стиснув зубы, он прогнал все лишние мысли.

Красив поединок. Особенно красив, когда противники достойны друг друга. Стальные ураганы сшибались, кружили друг подле друга, расходились, но лишь для того, чтобы набрать скорость перед новой атакой.

Лисослав изнывал: руки немели, начиная подрагивать, каждый отбитый удар отдавался от плеча в грудь и спину, где уже подозрительно похрустывало, а один из мечей, тот, что принадлежал пойманному нежитью воину, опасно выщербился и мог сломаться в любой момент. Вражий клинок дважды доставал его, и боярин чувствовал, как с теплыми струями, стекающими по телу, все быстрее вытекают и силы.

Амулет в попытках помочь своему хозяину плясал как сумасшедший, испускал холодное голубоватое сияние, подрагивая, – нежить, воодушевившись, немало хохотала над этим, глядя, как изнемогает воин Света, а с ними хохотали их клятые боги, следя глазами своих детей за поединком. Клятая Тьма за порогом ревела «ар-ра-ра-а-ах!», приветствуя своего воина и одаривая презрением его противника.

Десятник смотрел в глаза своей гибели. Северянин, рыкнув, прыгнул на Лисослава вновь, мечи подняли стальной вихрь, собственные мечи десятника закружились, рисуя в рвущемся от ударов воздухе полукружия, сбивая в стороны чужие. Кошмарный, мерцающий мечами призрак кружил вокруг него, пытаясь нащупать брешь в обороне. Вновь молниеносный прыжок на десятника: удар не рубящий, а колющий, нацеленный в горло Лисославу. Такой невозможно отбить, он наносится всем весом – боярин стремительно отпрыгнул, тут же сбив в сторону росчерк стали, нацеленный на то, чтобы лишить его ног. Ратмир не давал ни мгновения продыху.

Усталый Лис промедлил, и чужой клинок ожег его тело в плечо, а его меч настиг Ратшу в левую руку. Умышленно подставился – он увидел единственную возможность. Велик воин, способный пойти на такое, но многажды велик тот, кто ловушку увидит, – новгородец не увидел. Не желая убивать сразу, он лишь пустил кровь, но меч десятника вспахал руку врага глубоко, до кости наискось. Будь Ратмир человек – на этом поединок и закончился б, удар просек жилы. Кровь из таких ран хлещет фонтаном, однако ее не было.

– Дерьмо! – пророкотал Лис, глядя, как Ратмир с улыбкой крутнул мечом раненной рукой. – И это – честный поединок?

– Старая закалка, – не без уважения в голосе отметил враг. – Мне будет тебя не хватать, боярин.

Он вдруг прыгнул в сторону, чиркнув одним из мечей по дощатому полу – в следующий миг в лицо Лису полетел подцепленный плащ. Ругнувшись, ослепленный десятник отпрянул, но чужие клинки ядовито цапнули дважды – в грудь и в бок. Вслепую Лис махнул мечом в ответ с левой. Глухо звякнуло. Десятник оказался у самой бревенчатой стены. Клинок таки предал, обломившись коротким осколком длиной не больше ладони от рукояти, но не это было худшим. Алый фонтан толчком плеснул из раны в груди – как раз напротив сердца. На своем веку Лис повидал множество ран, ему достаточно одного взгляда, чтобы понять – широкое лезвие развалило мышцы, кости и внутренние органы.

– Эк удрючило, – выдохнул десятник, пытаясь опереться спиной на стену, но сполз по ней, оставляя кровавый след.

Враг улыбнулся – он знает, что удар разорвал храброе сердце. Взгляд подергивает красным туманом – Лис видит, как ревет нежить, а Ратмир важно раскланивается. Он еще слышит посторонний шум за стеной церквушки, но уже не может удивляться ему.

Длинная стрела совиного пера свистнула из тьмы и пронзила глаз Ратмира.

Сквозь темный проем в помещение бурей ворвался окровавленный конь, несущий на себе всадницу, бешено полосующую во все стороны длинной печенежской саблей. Гикнув, Лиса свалила конской грудью преградившего путь упыря. Конь несется туда, где в луже крови сидел сраженный витязь. Миг – и она пала к нему на разрубленную грудь, заглядывая в быстро стекленеющие глаза. Ухватив тяжелую голову умирающего руками, она притянула ее к себе, сомкнув свои губы на его, сделав один-единственный выдох.

Лис вздрогнул, обомлев, – темнота в глазах ушла. Вместо нее была полянка и костерок с котелком над ним. И Лиса, но не хмурая, как день ото дня, сколько он помнил ее все эти десять лет, а улыбающаяся, чего за ней никогда не водилось.

– Это сон? – Боярин вышел к костру.

– Ну почему же? Присаживайся.

Лис, все еще недоверчивый, сел.

– Ты можешь говорить?

– И всегда могла. – Лиса улыбнулась. – Жизни во мне оставалось всего на один вдох. Вот и пришло нужное время, Лисослав.

– Нужное… кому?

Лиса посерьезнела.

– Крепко тебе в этот раз досталось. Как никогда раньше.

Лис кивнул, соглашаясь с очевидным. Всякое бывало – и порубанный мечами да саблями бывал, и с печенежской стрелой в груди, и копьем колотый. Но такого – точно никогда не было.

– Крепко досталось, но я успела. Теперь будешь жить.

– Разрубленное сердце – не заштопать.

– А я и не буду штопать, – отмахнулась степнячка. – Возьми миски, будем есть. Голоден?

– Как зверь!

– Консулу. Так меня знают. И ты теперь знай.

Она сама разлила по мискам варево. Похлебка была вкусной – на поверхности супчика плавали кусочки поджаренного лука и сала. Десятник вдруг понял, что был голоден – казалось, он не ел неделю. Ел жадно, почти рыча. Консулу сидела рядом, наблюдая за его трапезой. Заметив, что тарелка пустеет, а голодный блеск в глазах не угас, она подлила еще.

– Ешь. Набирайся сил, – приговаривала. – Нельзя тебе помирать сейчас.

Котел опустел, и печенежка подлила в миску из своей доли.

– Не нужно! – запротестовал Лис.

– Так надо, – настояла она. – Ты нужен всем.

– Кому?

– Землям. И людям. Ешь.

– А ты почему не ешь? – спохватился боярин. – Сама поди не ела со времени, когда я ускакал.

– Я уже не буду испытывать голода, боярин.

– Что это значит?

– Ты все верно понял, Лис. Не осуждай, а послушай: я была известной шаманкой. Лет мне – больше, чем можно подумать. Дочь Иблиса, я жила много жизней, но только ты смог показать, как жить верно. Своей жизнью. Печенеги, от которых ты спасал, – меня убили. Оставалось жизни лишь один вдох, который ты мне, того не ведая, подарил. Теперь – я его отдаю. Я гадала – как можно тебя отблагодарить? Момент настал. Не перебивай – это мое решение. Такие, как я, больше не нужны. Людей больше незачем наказывать и пугать нами. Таких, как ты, – немного, но людям вы сейчас нужнее. Мое решение, Лис: я отдаю тебе всю оставшуюся силу и жизнь – пусть это поможет тебе. Голос Иблиса – я больше не слышу. Теперь я слышу Тенгри – бога Неба. Он говорит, что ты сможешь поговорить со мной в трудные времена. А теперь тебе пора. Очень пора.

Все вновь завертелось и закружилось, словно подхваченное вихрем.

Лис вздрогнул, словно от падения с большой высоты, огляделся. Мертвые глаза степнячки смотрели на него совсем близко. Прижавшаяся к его груди, она была бездыханна и величественна. Ран нет на его теле, а рядом кто-то ревет. То, что когда-то было другом, теперь похоже на него лишь отдаленно: широченная грудь, ручищи не меньше чем у сраженного песьеглавца. На ногах – копыта, и четыре здоровенных рога украшают безобразную клыкастую голову, уже совсем нечеловеческую. Демон ревел, пытаясь вырвать засевшую стрелу из глаза. Лис рывком бросился на врага.

– Хозяин! – орет нежить.

Тварь не глядя выбрасывает руку с мечом в сторону врага – ее Лис и отсекает первым ударом.

– За Лису!

– Как? – ревет тварь. – Почему ты просто не сдохнешь, червь?

Тяжелая лапа целит в голову, а Лис, поднырнув под нее, всаживает обломок меча меж ребер:

– Это за меня.

Демон взмахнул тяжелой башкой, едва не вспоров десятнику рогами грудь и живот, – боярин отпрыгивает в сторону раненого глаза. Беспощадный меч как божье воздаяние падает на ногу, перерубая ее.

– За Святослава! – орет он, перекрикивая тварь.

Существо падает на колени, что-то меняется в ее облике: гигантские мышцы сжимаются, уменьшаясь, кости с хрустом перестраиваются, рога-клыки втягиваются – перед Лисом вновь покалеченный и окровавленный Ратмир.

– Лис! – В этом одном слове тоски больше, чем в десятке предсмертных криков. Там, за стенами церквушки, идет бой: нежить мечется по зданию в поисках спасения.

– А это за Русь! – Меч мелькает в последний раз, голова, отлетев, бьется об стенку. Выпученные глаза гаснут.

– Поднялся! Восстал!

– Не держит слова ваш клятый хозяин. Не знает ни черта. Вот и вам натрепал, что Русь обречена и победа уже за вами. Выходит – и в этом мог трепаться!

В зал врывается гридь, с обнаженными мечами и копьями, а впереди…

– Лесобор? Старый бес! Я был уверен, что ты утек. – Лис улыбается оборотню как родному.

– Это ты – старый бес, – возражает волколак. – Нашел разъезд – думал, не поспеем.

Лис окровавленным мечом указывает на жавшегося к стене перепуганного упыря с соплеменниками и нескольких ведьм. При виде меча, указывающего на него, упырь верещит пронзительным воплем, выставляя в защите когтистые лапы. Из его глаз течет зеленоватая гнусь, лишь отдаленно напоминающая слезы.

– Надо доделать, – говорит Лисослав, встряхивая мечом, и направляется к оробевшей нечисти.

Анна Мезенцева

Травница

Разумом остра, мыслью быстра;

ходит меж бедами, что знает, что ведает;

пальцы тонки, голос звонкий, легок шаг;

носит смерть в руках.

Бояново пророчество. Стих седьмой

1

Зорка бежала по запутанной веренице клетей, переходов и светлиц. Хоромы изборского князя казались огромными и отстроенными безо всякого порядка. Из-за спины доносился топот, орали: «Посторонись!» Травница метнулась сквозь сени и выскочила в полутемную горницу. Миновала и ее, стукнулась плечом в дверь – заперто! Где-то рядом испуганно завизжала баба. Зорка сунула руку в суму и принялась вслепую перебирать склянки и мешки. Нащупала нужный – холщовый, с завязкой из тесьмы.

От щепотки расковника во все стороны полетели искры. Дохнуло паленым, брякнул упавший засов. Зорка толкнула створку и помчалась дальше. Молельная, трапезная, еще один переход, пропахший плесенью и огарками от свечей. Через окно не пролезть, слишком маленькое, даже для ее узкого, как у отрока, тела.

Следующая хоромина выглядела богаче других – с расписным потолком и лавками, покрытыми разноцветным сукном. Наконец-то нашелся выход во двор. Но Зорка не успела в него нырнуть – с улицы послышались голоса. Что делать? Куда бежать?

В последний момент травница скользнула на пол, перекатилась к стене и дернула книзу полавочник. Замерла, пытаясь унять стучащее сердце. По лестнице поднялось несколько человек. В щели под сукном мелькнули красные сапоги, за ними – подол монашеской рясы. Последним в хоромину вошел некто с посохом в руках. Травница присмотрелась. Основание древка покрывали нарисованные языки огня и руны, славящие Семаргла. Жрец? Что за диковинная тройка?

Со стороны трапезной скрипнула дверь, запыхавшийся голос произнес:

– Девку… чтоб ее… не видали?

– Какую девку? – басом прогудел обладатель сапог.

– Тощую, чернявую, коса висит как крысячий хвост. Одета в рубаху и штаны, на плече сума.

– Нет тут никого, мил человек, – приветливо ответил монах. – Мы бы непременно…

Но его перебил крик: «Там она! Обыскать!»

– Ты кого это обыскивать собрался, недоносок? – Бас зазвучал глуше и страшней. – Не меня ли? Опоясанного гридня великого князя Мстислава?! Вон отсюда!

Дверь захлопнулась, Зорка перевела дух. А гридень, наоборот, только начал распаляться. Красные сапоги закружили по просторной хоромине.

– Что за народ… Весь день исподтишка гадят. Девку какую-то удумали… Когда Навье войско на землю придет, ератники да шептуньи не будут разбирать, кто тут кривич, а кто рус. У всех души высосут, ни старых, ни малых не пощадят. Но нет! Всяк о своей выгоде печется!

– Стоит ли удивляться, что нам не рады? Изборск, как и Плесков, всегда поддерживал Ярослава.

Методом исключения выходило, что последние слова принадлежали жрецу. Он хотел добавить что-то еще, но монах воскликнул:

– Амулет! Амулет светится! Избранный где-то рядом…

«Избранный? – повторила про себя Зорка. – Кем и куда?» К скудному вечернему свету, падавшему сквозь окно, и вправду добавилось непонятное сияние. Мягкое, серебристое и вроде как дрожащее, словно от сквозняка.

Жрец выглянул на лестницу и крикнул во двор:

– Эй! Кто хочет узнать свое счастье? Нет, ты уже был. Ты тоже. Есть кто новый?

– Я! Меня испытай! – отозвался какой-то парень, по ступеням бодро застучали шаги.

– Эк повезло! – Настроение у гридня мгновенно переменилось. – Я уж подумал: не напутали мы чего? Столько людей без толку перебрали. Но, видно, боги нам благоволят.

– Есть только один Господь, Иисус Христос, источник всякой животворящей силы, – наставительно заметил монах. – А в пророчестве Бояна сказано ясно: избранник находится здесь, в Изборске. Входи, сын мой, не стесняйся.

Черный подол подплыл к бедняцким лаптям, куда для тепла натолкали сена. Послышался шорох ткани и что-то вроде шлепка по руке.

– Нет… Не годится.

Лапти, досадливо топая, исчезли в обратном направлении.

– Может, кто из теремных? – пробормотал гридень. – Недоносок, что давеча заходил?

– Кем бы он ни был, а судьба приведет его к нам. Доверьтесь ее течению, – успокоил спутников жрец.

Таинственный разговор пробудил в Зорке интерес. Такой сильный, что ее собственные беды ненадолго отступили на второй ряд. Хорошо бы узнать побольше. Из хором все равно пока не уйти. Придется ждать, когда киевские отправятся на покой, а стража успокоится и перестанет носиться словно стая заполошных гусей. Только бы не чихнуть… От пыли свербело в носу, а паутинная бахрома щекотала кожу при каждом вдохе.

Вновь скрипнули дверные петли. При звуке мелодичного голоса травницу скрутило от злости. Добромила! С мужем княжна, может, и вела себя мило. Зато в народе прослыла вздорной и памятливой на обиды бабой. Покуда князь водил дружину в поход, Добромила держала город в маленьком, но на диво крепком кулачке. И к возвращению супружника разжимать его не собиралась.

– Гости дорогие, хоть и незваные, объясните мне, непонятливой: это у вас в Киеве так заведено – в чужом доме свои порядки наводить? Моим людям велено обыскать терем. Весь.

– Твои дела, княжна, нас не касаются. Инда и ты нам не мешай. Сама видишь – нет здесь никого. Али я глазами ослаб? – ответил гридень, чем заслужил особую Зоркину благодарность.

Однако лучше было подстраховаться. Зорка ме-е-едленно опустила руку в суму, дотянулась до деревянного ларчика, поддела защелку. В мягком углублении хранилось яйцо. Непростое – внутри вместо желтка бултыхалась вытяжка из ягод волчьего корня, смешанная с соком смертоцвета. Стоит его разбить – и люди в хоромине умрут. Все, кроме самой травницы, принявшей противоядие перед походом в детинец.

Но желательно обойтись без крови. Одно дело – стать врагом изборской княжны. И совсем другое – разом насолить Киеву, Семарглу и всей христианской братии. Этак всю жизнь придется спину беречь.

– Я забочусь и о вашем покое. – Добромила попробовала зайти с другого бока. – Зорка Остромысловна опасна. Умеет драться на ножах, владеет тайнами трав и дерев. Она решила отравить нашего князя, а когда я велела ее схватить, убила воя ядовитым шипом.

«Вот гадина! Как все перевернула!» – мысленно возмутилась Зорка.

Но показаться на свет и изложить свою правду не осмелилась: тогда ей точно конец. Вместо этого вытянула руку с яйцом вдоль тела. Как ни осторожничала, а все же хрустнул сухой мышиный помет. Сапоги замерли возле лавки. Так близко, что можно было разглядеть каждую царапину на круглом, загнутом кверху мыске. Травница задержала дыхание и крепче стиснула скорлупу, готовясь сделать бросок. Пронесло.

– Мы и сами не лыком шиты, как-нибудь разберемся. – Гридень не сумел скрыть недовольства, сапоги продолжили движение.

– Я достаточно шла вам навстречу. Выслушала байки про Бояна, позволила провести отбор…

– Не смей называть святое слово байкой! – Посох жреца бухнул оземь, нарисованное пламя блеснуло живым огнем.

– Други мои, не гневайтесь, ибо сказано: «Всякое раздражение и ярость да будут удалены от вас». Давайте сядем и всё обговорим. – Слова монаха лились успокоительно и плавно, чисто елей. Он первым подал пример, устроившись на лавке. Черная ряса загородила обзор. Что хуже, с досок посыпалась пыль травнице на лицо.

Зорка надула щеки и изо всех сил стиснула челюсть. Терпи! Сияние амулета усилилось.

– Лепо-то как! – восхитился монах. – Ни разу такого не видал. Неужто это ты, княжна? Верно говорят, пути Господни неисповедимы. Никто не знает, когда и откуда появится предсказанный Бояном избранник…

Зорка чихнула. На миг застыла тишина. После чего ее в четыре руки выволокли из-под лавки, так быстро, что монах едва успел отскочить. Рывком поставили напротив княжны, облаченной в парчовый опашень. Драгоценная ткань играла и переливалась под стать амулету. Но Зорка знала, что за ней скрывается тьма.

Голубые, опушенные стрелами-ресницами очи встретились с колкими глазами травницы.

– Добегалась… – Уголки губ Добромилы поползли вверх. – В темницу ее, но перед тем обыщите. А завтра повесьте за воротами и не снимайте, пока не догниет. Да… Коли найдете в суме что от глазного недуга, принесите нашему гостю, в знак моего расположения.

Гридень, оказавшийся крепко сбитым, внушительным мужем, шевельнул желваками, но промолчал.

– Стойте! Видите яйцо? Если я разожму ладонь и оно упадет – вы все умрете!

Зорка почувствовала, как дрогнули сцепившие ее вои. Монах опешил, гридень посуровел, а жрец оскалил крепкие, как у зверя, белоснежные зубы.

– Девка, не дури!

– На улице ждет мой сотник и с ним дружина, – добавил гридень. – Неужто ты думаешь, они так просто отпустят убийцу?

– Убийцу? – усмехнулась Зорка. – А убийца здесь останется, никуда не пойдет. Верно, Добромила? Мне терять нечего. Ну!

Повинуясь кивку княжны, стража разжала хватку. Травница принялась отступать к выходу во двор, продолжая рассказ:

– Добромила через чернавку пригласила меня на разговор. Я думала, продам зелье для блуда или какую безделицу для красоты. Но нет. Она велела принести яд. Такой, чтобы человек умер быстро, не приходя в себя. Сказала, весу в нем пять пудов, а сроку дала до Вешнего Макошья.

– Князь Изборска обещал воротиться к середине травня, – задумчиво протянул гридень. – И весу в нем пять пудов. А скорая смерть нужна, чтобы власть кому из родичей не успел передать…

– Останется молодая вдова верховодить, покуда дети не подрастут. – Жрец подхватил крамольную мысль.

– Она лжет! – Голос княжны звенел от ярости. – Клевещет, чтобы избежать петли.

– Дайте мне уйти. И все останутся живы. Хотя за изборского князя не поручусь, с такой-то женой…

Пятясь, травница достигла конца хоромины. Потянулась к двери, но та внезапно распахнулась сама. Кто-то огромный, в блестящей кольчуге, ударил лапищей по запястью, выбивая яйцо. Пронесся дружный вздох, но скорлупа не разбилась – тот же вой ловко перехватил ее свободной рукой.

«Вот и всё», – подумала Зорка.

Гладкое лицо Добромилы расцвело от довольства. Осмелевшие стражники бросились вязать свою жертву. И тут произошло следующее: монах, подняв руку якобы перекреститься, вместо этого метнул амулет по высокой дуге. Травница не растерялась, схватила кругляш. Едва пальцы притронулись к серебру, в ладони словно вспыхнула пойманная зарница. Яркий свет заставил зажмуриться и отвести взгляд.

– Избранная, теперь ты находишься под защитой великого князя Мстислава. – Прежняя сладость исчезла без следа, голос монаха звучал громовым раскатом. – Все грехи, тайные и явные, прощены. Чинить тебе преграды запрещено под страхом княжьего гнева.

Стражники растерянно обернулись на Добромилу. Та словно окаменела, лишь глаза выдавали напряженную мысль.

– У тебя больше людей. – Гридень угадал исход этих дум. – Но лучших твой муж забрал в поход. Каждый из моих воев стоит десятка твоих. А сотник Жихан и поболе.

Зорка покосилась на разоружившего ее здоровяка в кольчужной броне. Подбородок его покрывали шрамы, похожие на ожог. Наверное, поэтому он не носил бороды. Карие глаза не упускали ни одного движения изборян.

– Зорка Остромысловна, ты принимаешь сей знак? Согласна ехать в Киев на Лысую Гору, чтобы исполнить пророчество и сразиться с силами тьмы?

Травница помедлила. Она не любила всяческих обещаний, потому как никогда не нарушала данного слова. Но в случившемся чудилась воля богов. Со своею судьбою спорят только глупцы и гордецы.

– Клянусь сделать всё, что в моих силах, чтобы исполнить пророчество.

– А ты, хозяйка людей и земель, покоришься воле великого князя киевского Мстислава Владимировича? – напирая на каждое слово, спросил монах.

– Разумеется. – Сочный рот Добромилы растянула улыбка. – Волю великого князя приму как свою.

Стража, следуя господскому указанию, покинула хоромину. Княжна вышла последней, помедлив на пороге и бросив на оставшихся пристальный взгляд.

– Ты ей веришь? – тихо спросил жрец.

– Нет, – ответил гридень. – Такая не отступит и будет мстить. Жихан, возьми троих воев на свое усмотрение и моего заводного коня. Выезжайте сейчас же. Вы должны быть в Киеве за три дня до Солнцеворота, не позже. За избранную отвечаешь головой.

– Все сделаю, как должно.

Что было дальше, Зорка запомнила плохо. Собирались в спешке. Кто выводил из стойла коней, кто тащил оставшуюся с обеда снедь, кто вязал к седлам тюки. Жрец в стороне что-то втолковывал Жихану, тот хмурился и кивал. Монах, придерживая травницу под локоток, торопливо перечислял свойства амулета:

– …а коли задрожит, затрясется, знай – впереди опасность. Но не от волшбы, а от злых людей, али от зверя, али мост над рекой подмыло, и он вот-вот упадет…

Зорка старалась слушать, но то и дело теряла мысль. Она родилась и выросла в Изборске, никуда не отлучалась дальше окрестных деревень. А теперь… Заглянуть домой, попрощаться с родными стенами и собрать кой-какую одежу ей не дали. Сказали, там будут ждать. Хорошо, что самые ценные травы лежали в наплечной суме, даже с огромным трудом добытый Нечуй-ветер, управлявший погодой на реке. Плохо, что в избе под половицей остался тайник, а в нем – все накопленное за годы серебро. Теперь ее дом разграбят, а после – сожгут.

Голова шла кругом. Зорка и сама не сообразила, как оказалась в седле. К тому времени опустились сумерки, окрасив двор и людей в одинаковый серо-синий цвет. Гридень хлопнул по крупу коня, под копытами зачавкала слякоть. Неохотно распахнулись ворота детинца. Промелькнули знакомые улицы, дозорная башня, городской вал… Зорка оглянулась, будто не веря, что Изборск и вправду остался позади. Но вот за деревьями скрылся последний огонек. Закончилась ее прежняя жизнь.

* * *

Новая жизнь состояла из долгих утомительных переходов и холодных ночевок в лесу. Зорка впервые так много скакала верхом. С непривычки болели поясница и зад. Но ничего, пообвыклась, и на двенадцатый день даже сумела забраться на коня без оханья и стонов.

Поздним вечером травница и четверо воев остановились на вершине холма, разглядывая раскинувшуюся вдоль озера деревню. Усталые лошади перебирали ногами и нетерпеливо фыркали на седоков.

– Силино, не иначе, – определил Третьяк. Он лучше всех знал здешние места, а потому ехал в голове. – Отсюда и до Смоленска самая глушь. Разве что на заимку наткнемся, если повезет.

Подул ветер, принеся с собой запах жилья. Соломенно-рыжий Искрен покрутил конопатым носом.

– Баньку кто-то затопил, на березовых дровишках.

– Я больше липу уважаю, – заметил Третьяк. – Не коптит и дух радостный. А ты, Карась?

– А мне все едино, лишь бы пар был хороший. И девка опосля. Да, батька?

Вместо ответа Жихан склонился к травнице, вытянувшей из-под рубахи амулет.

– Что скажешь, Лавка?

Травница поморщилась. За дюжину переходов прозвище приклеилось намертво. Придумал его языкатый Искрен, пронюхавший о событиях в тереме князя. Даже могучий сотник, поставленный вести малый отряд, обращался к ней исключительно Лавка или, в редких случаях, Лавка Остромысловна.

– Про девку? Да на кой она мне. Пусть Карась забирает.

Сотник усмехнулся. На подбородке натянулась обожженная кожа, заметней проступили полоски рубцов. Кому-то его улыбка могла показаться жуткой, но только не Зорке.

– Амулет холодный. Значит, нежить неподалеку. – Она погладила пальцем сокола Рюрика, искусно отчеканенного на серебре.

– В самой деревне вроде спокойно. – Карась сощурил вытянутые к вискам глаза. Он родился полукровкой: отец – кривич, мать из печенегов. Степная кровь во многом брала верх: Карась мог сутками не вылезать из седла и был способен за двести саженей заприметить мышь, неосмотрительно вылезшую из норы.

С вершины холма Силино и вправду выглядело мирно. Вороны не кружили, над крышами поднимался серо-коричневый дым из печей. Запоздало прокукарекал петух.

– Мы-то до Смоленска дотянем, чай, не впервой. – Жихан принялся размышлять вслух. – Но у коней заканчивается овес. А держать их семь поприщ на траве… Да и сколько той травы…

Сотник перевел взгляд на зеленое пятнышко, затерявшееся среди зарослей сухостоя. Снег недавно сошел, но молодые побеги только начали пробиваться к свету и набирать сок.

– Надо заехать и осмотреться. Если все спокойно, останемся до утра.

Искрен, приободрившись, наподдал пятками и с гиканьем сорвался с места. В распахнутые ворота влетел с криком:

– Эй, люди добрые, встречайте гостей! Кто нас покормит, в баньке попарит и спать уложит, того отблагодарим!

Но люди добрые не спешили принимать чужаков. Улыбка Искрена потускнела. Деревенские молча стягивались на утоптанную площадь, выстраиваясь полукольцом. В глаза бросалось одинаковое равнодушие лиц и то, что среди собравшихся почти не было мужчин, одни бабы, дети да старики. Смурная девка в рубахе с понёвой и вовсе раскачивалась из стороны в сторону, выглядывая куда-то поверх частокола.

– Что это с ними? – удивился Третьяк.

– Не знаю, – заметно насторожился Жихан. – Держите ухо востро. Чуть что, уводите Лавку.

В остальном Силино ничем не отличалось от других деревень – те же вросшие в землю избы, почерневшие от непогоды, кривые заборы да лопухи. Разве что к запаху навоза примешивалась еле заметная вонь, будто неподалеку догнивала убоина.

Жихан спешился и вышел вперед.

– Кто из вас старший? С кем говорить буду?

– Со мной, – отозвался одетый чище других старик, с куцей бородой и легким до прозрачности венчиком седых волос. – Еремеем Ловчилиным кличут. Зачем явились?

Говорил он тихо и медленно, будто к чему-то прислушиваясь.

– А я – Жихан сын Домантьевич, сотник великого князя киевского Мстислава Владимировича. У нас есть знак об особой княжьей милости и праве на постой. Серебро тоже имеется, не с пустыми руками идем.

– Оставайтесь, коли надобно. – Староста ответил безо всякого интереса. Что было странно. Обычно весной, в самое голодное время, смерды цеплялись за любую возможность подзаработать.

– Прежде мне надо знать: что здесь произошло?

По лицу Еремея Ловчилина скользнула гримаса боли. Но голос остался таким же тихим и равнодушным.

– Упыри напали. Половину наших подрали, еле отбились.

– Раненые есть? – Зорка не удержалась, влезла в разговор.

– Кого ранили, так те померли давно.

– Отбились, говоришь? – недоверчиво переспросил Жихан. Кинул быстрый взгляд на травницу – та покачала головой. Амулет по-прежнему холодил кожу. – Не ври мне, отец.

– Коли не веришь, пойдем – покажу.

Староста повернулся и побрел вглубь деревни, Жихан с Зоркой последовали за ним. Сзади и чуть по бокам ступали Искрен с Карасем, бесшумные и напряженные, словно вышедшие на охоту парсы. Безмолвная толпа не сдвинулась с места, как и Третьяк, по негласному приказу оставшийся сторожить коней.

В деревянном хлеву, где по виду и запаху совсем недавно держали свиней, стояла железная клетка. Высотой Зорке по плечо, а рослому Жихану, стало быть, до груди. С толстыми, крепко собранными прутьями и навесным замком.

– Мать честная! Умом они тронулись, что ли… – Искрен почесал золотистый затылок.

Карась скривился и выругался на гортанном печенежском языке.

В клетке сидел упырь. На корточках, отвернувшись к стене. Одежа на нем почти истлела. Отдельные клочки держались лишь потому, что прилипли к склизкой, покрытой трупными пятнами коже. Пряди грязно-белых волос свисали до земли, на руках набухли забитые неживой кровью вены. Широкая спина бугрилась от мускулов, наросших после смерти – кожа местами не выдержала и лопнула, обнажив гнилое мясо и острые позвонки. Только сейчас Зорка догадалась, что отвратительный запах, унюханный у ворот, исходил именно от него.

– И зачем?.. – Жихан посмотрел на старосту.

Тот ответил, равнодушно глядя на клеть:

– Пускай помучается. Моя жена долго мучалась.

Выпущенный поверх рубахи амулет обжег холодом через ткань. Зорка стиснула зубы, едва не зашипев. Упырь обернулся. Похоже, при жизни он был не из простых – слишком породистыми выглядели черты лица. В глазницах и под скулами залегла темнота, зрачки стали желтыми и светились, как у кота. Вокруг рта засохла кровяная короста. Зорка почувствовала на себе внимательный взгляд, будто за шиворот пустили ледяную струю. Б-р-р…

– Достаточно, – скомандовал Жихан.

Выйдя на свежий воздух, Карась с наслаждением сплюнул на раскисшую землю, а Искрен вполголоса проворчал: «Одно хорошо – есть перехотелось». Зорка же никак не могла надышаться – казалось, запах гнилья успел пропитать и волосы, и одежду. Перед глазами стоял тяжелый взгляд мертвеца.

За недолгое время, что они провели в хлеву, солнце успело повиснуть над кромкой леса. Свет стал тягуче-золотым, на небо словно плеснули брусничного киселя. Со стороны озера волнами подкатывал холодок.

– Ступай, отец, нам надо поговорить, – спровадив старосту, Жихан обратился к своим. – На ночлег не остаемся, берем овес и едем дальше.

– Почему? – удивился Искрен. – Ну, рехнулся народец от горя, гада этого вонючего на цепь посадил. Но клетка выдержит, я проверял. А местных бояться нечего, старичье да бабы. Может, утешу одну ночью, сделаю доброе дело.

И подмигнул кому-то у Зорки за спиной. Травница обернулась. Давешняя девка в рубахе с понёвой таращилась на воев немигающим взглядом. Мозолистые пальцы теребили косу, перекинутую через плечо. Лично Зорку от увиденного пробрал озноб. А Искрену ничего, понравилось.

– Как я сказал, так и будет. Искрен, пойдешь со мной, поможешь с погрузкой. Карась, здесь карауль. Гляди в оба, не нравится мне эта падаль под боком.

– А я на всякий случай пройду по деревне и осмотрюсь.

– Добро. Но не задерживайся, скоро выходим.

Вои направились к площади у ворот. Зорка последовала дальше, по единственной улице, разделившей Силино пополам. Не удержавшись, оглянулась полюбоваться, как солнце играло на кольчуге сотника, путалось в волосах, остриженных ниже плеч. И тут же на себя разозлилась. Даже щеки от досады порозовели. Ей самой было странно, с чего это она, опытная травница, разменявшая третий десяток и вполне смирившаяся с положением вековухи, начала по-другому смотреть на старшего над отрядом. Глупость какая и ненужная блажь.

Быстро темнело. Ветки деревьев казались нарисованными углем на красном полотне. Травница достала из сумы пузырек, вытащила пробку. Вдохнула запах еловой хвои, запрокинула голову и отхлебнула терпкой, вяжущей в горле настойки. Сумерки отступили, а по телу разлилась будоражащая волна. Теперь она видела самый крошечный росток в огороде. Слышала, как звенит цепями упырь, а рядом с клеткой топчется добросовестный Карась. И как тоненький девичий голосок напевает:

Люли-люли, спи, мой свет,

Никого роднее нет.

Баю-баю, засыпай,

Солнце прячется за край.

Поддавшись порыву, травница двинулась на звук. Пели в доме, стоявшем через три двора от свиноупыриной тюрьмы. Дверь оказалась распахнута настежь. В горнице сидела молодка с распущенными волосами, покачивала люльку, подвешенную к потолку. Мирная картина отчего-то пробудила тревогу. Что-то не так было в движении люльки, слишком легко она болталась туда-сюда.

– Милая, подойди!

Та не сразу, но отозвалась. Встала со скамьи, вышла на крыльцо.

– Принеси молочка, грошик дам!

Ничего не ответив, молодка вернулась в дом, взяла с полки крынку и направилась в сарай.

Зорка шмыгнула в горницу. Первым делом глянула в люльку – так и есть, та была пуста. Или молодая мать недавно потеряла ребенка, или… К обычным запахам деревенской избы – хлеба, томленой капусты, сырой овчины – примешивалась знакомая сладковатая вонь. На столе лежала прикрытая полотенцем краюха. Зорка приподняла уголок и с возросшим беспокойством уставилась на плесень. Похоже, из избы ушел домовой. Там, где он был, хлеб засыхал, оставаясь свежим на вид.

Травница вернулась на крыльцо за миг до хозяйки. С улыбкой приняла крынку, протянула в ответ обещанную монетку. Плата была взята все с тем же обычным для силинцев безразличием.

– Спасибо, милая!

Отойдя на дорогу, Зорка поднесла крынку к лицу. Молоко имело слегка розоватый цвет. Закат успел догореть, а значит, корова доилась с кровью. Что же здесь происходит? Пустота в глазах у людей, бегство домовых, порча еды… В голове у Зорки что-то щелкнуло. Крынка полетела на землю, а сама она бросилась назад со всех ног.

На площади стоял Жихан, нетерпеливо поглядывая на то, как Искрен и Третьяк крепили к седлам мешки с овсом. Надобность таиться отпала. Зорка заорала что было сил:

– Это не просто упырь, а ератник! Убитый колдун! Он слишком долго находился рядом с людьми и всех подчинил!

Но было поздно. Солнце блеснуло последним лучом и закатилось за горизонт. Из темноты вырвался вой, подхваченный десятком уродливых ртов. В Силино мчались призванные ератником упыри. А жители деревни, только что вяло топтавшиеся у ворот, разом кинулись на отряд. Большинство с пустыми руками, но очень скоро в толпе замелькали серпы и вилы.

Трое воев выхватили мечи. Искрен и Третьяк оказались удачно прижаты спина к спине. А вот у Жихана позади бесновались кони, напуганные криками упырей. Сотник закрутил серебристую мельницу, положив тех, кто оказался в ближних рядах. Захваченные ератником люди даже не пытались обороняться. Но их было много, и они лезли вперед, двигаясь прыжками, словно сумасшедшие скоморохи.

Времени на то, чтобы залезть в суму и нащупать что-то подходящее, не хватало. Зорка орудовала ножами, рассекая протянутые руки, вспарывая шеи, отбрасывала пинком тех, кто пытался пролезть под ногами других. Она пробивалась к своим, пользуясь силой зелья. Но медленно, слишком медленно! Рабы колдуна напирали со всех сторон, не замечая увечий и ран.

Жихан, одолев первую волну, попытался вскочить на коня. Тот отшатнулся – подобравшийся староста полоснул его по крупу серпом. Да еще какая-то баба с разбегу навалилась на сотника всей своей тушей, утягивая вниз. Блеснуло лезвие, баба свалилась с рассеченным лицом. Но через труп уже перепрыгивала девка в понёве, а за ней – безбородый отрок с дрыном в руках. Меч сотника крутился, резал и колол, не замирая ни на секунду. От крови булат стал темным, как простое железо.

Обострившийся слух подсказал Зорке: упыри достигли лесной опушки. Все будет кончено, едва они прорвутся за частокол. Ударом сапога она отбросила полураздетую девицу. Сунувшемуся следом мужику воткнула лезвие в щеку. На лицо брызнуло теплым. Оглянувшись, выдернула нож и тут же его метнула, угодив в шею старухи, повисшей на руке Третьяка. Расшитый петухами платок пропитался кровью, старуха осела под ноги бойцу.

Кто-то из силинцев притащил подожженный факел и принялся тыкать им в морды коней. Животные испуганно заржали, лошадь Карася встала на дыбы, молотя копытами по воздуху. По двору заметались тени. Лица людей превратились в желто-красные маски с провалами ртов.

Зорка остервенело прокладывала дорогу ножом. Удар – качавшая колыбель молодка схватилась за горло. Тычок голой рукой – кадык белобрысого подростка промялся внутрь. Убивать простых смердов было дико и страшно, но сейчас милосердие погубит отряд. Об этом и думать нельзя. Иначе она не доберется до Жихана. В одиночку сотник не отобьется, не вскочит на коня. А без коня не уйти от упырей.

– Лавка, быстрей!

Искрен, поначалу бивший мечом не насмерть, плашмя, давно забыл про жалость. Вокруг него образовался завал из тел. Под сапогами чавкала и разъезжалась напитанная талым снегом и кровью земля.

Первый упырь показался на вершине частокола. Зацепился когтями, задрал к небу по-собачьи вытянутую пасть. Зорка метнула нож, попав под нижнюю челюсть. Синюшное тело с глухим ударом рухнуло вниз. Оставшись без оружия, травница вскочила на бочку, с нее сиганула на стоявшую рядом повозку, а оттуда в два захода на крышу сарая.

Теперь она была совсем рядом с Искреном. Расстегнув защелку, Зорка принялась рыться в суме. Главное – не спутать яйцо с корнями адамовой головы с тем, что начинено смертоцветом. Иначе людям конец, а упырям хоть бы хны… Пальцы нащупали гладкую поверхность ларца. Есть! Но тут к молодому вою подлезла баба. На сносях – сама тонкая, живот большой. Рука Искрена дрогнула. Он растерялся всего на миг, но этого хватило, чтобы с частокола прыгнул упырь. Закрытую бармицей шею не прокусил, но подмял под себя, ломая ребра.

– Лав… ка…

Соломенную макушку затянуло в месиво тел. Следом повалился Третьяк. В его голень вцепился мертвец, еще один ворочался сверху, не давая подняться. Добил воя смерд, обрушивший покрытые ржавчиной вилы. Зорка стиснула зубы. Им не помочь. Тогда она размахнулась и швырнула яйцо в рычащую стаю, только что опрокинувшую ворота. Скорлупа разбилась с неслышным из-за гомона треском. Над площадью распустилось облако, накрывшее двор, словно ряска – пруд со стоячей водой. Люди всего лишь падали в грязь, кашляли и терли глаза, а вот нежить корчилась с криками боли. С гнилых уродов слезала плоть, обнажая кости и потроха. Вонь стояла такая, что даже у травницы к горлу подкатила тошнота. Пока ветер не разогнал спасительное облако, Зорка прыгнула вниз.

Едва не поскользнулась – сапог угодил во что-то мягкое, с хлюпаньем просевшее под каблуком – выпрямилась и побежала вперед. В горле першило, резь выбивала слезы из глаз, и они катились по щекам, мешаясь с чужой кровью.

– Жихан! Жихан, ты где?

– Сюда!

Сотник закашлялся, Зорка устремилась на звук. Туман поредел. Упыри начали приходить в себя, даже те, кто облез едва не до костей. Захваченные ератником люди тоже не отставали – на карачках тащились следом, пытаясь ухватить за одежу или суму.

В этой части двора видимость стала получше – кто-то из смердов уронил факел в сваленный возле кузницы хворост. Огонь перекинулся на стену и крышу. Горячий воздух отогнал туман, заставив его опуститься к земле. А вот и сотник – устоял на ногах, хоть и согнулся пополам от хриплого кашля. От облегчения у Зорки вырвался полувсхлип-полувздох.

Но добежать она не успела. С горящей крыши съехал кусок полыхающей дранки и рухнул на коня. Обожженное искрами и тлеющей соломой животное взметнулось на дыбы, зацепив шлем сотника копытом. Жихан упал. В тот же миг на частокол запрыгнула вторая волна упырей. А на сотника поползли деревенские, навалившись сверху кучей малой.

Нет! Зорка сжала зубы так крепко, что, казалось, они расколются в белую крошку. Упыри выжидали, пока рассосется ядовитая хмарь. Это произойдет быстро, она не успеет раскидать деревенских и взвалить тяжелое тело сотника на коня. Другого яйца с адамовой головой нет. Жихан погибнет один или они погибнут вдвоем.

Крик, вырвавшийся из ее горла, разом заглушил треск пожара и ржание коней. Зорка схватила подбежавшую к ней лошадь Искрена под уздцы и вскочила в седло. Стукнув пятками, припустила на другой конец деревни, прочь от ворот, куда продолжала стекаться нежить.

От свинарника донеслось: «Стой! Подожди!» Зорка натянула поводья, осаживая лошадь. Через порог перевалился окровавленный Карась. Без шлема, без щита, с одним погнутым наручем. Она совсем позабыла о нем, давно вычеркнув из списка живых. Но, судя по валявшимся у входа телам, Карась до последнего оборонял клетку с ератником, не давая его рабам отпереть замок.

Зорка ухватила сухощавого воя за шкирку, помогая забраться в седло. Усадила перед собой – израненный Карась мог потерять сознание в любой момент.

– Пошла!

Травница помнила, что посреди тына напротив озера имелась калитка. Наверное, жителям ближайших домов надоело ходить через всю деревню, и они прорубили проход. Сзади послышался радостный вой – это исчез туман, сдерживающий упырей.

Травница спрыгнула на землю, провела лошадь через калитку и вскочила обратно в седло. Обезумевшее от страха животное без понуканий пустилось в галоп. Сверкнула водная гладь в зарослях камышей, следом пролетела примыкавшая к лесу поляна. Справа и слева зачастили деревья, норовя ветками вышибить из седла. Карась обмяк, но травница прижала его к себе, не давая скатиться вниз. В ушах кузнечным молотом била кровь. Во рту стало солоно – вспомнив о сотнике, Зорка до крови прикусила губу.

Когда лошадь перешла на усталую рысь, Зорка привязала раненого к седлу, а сама побежала рядом, схватившись за торчавший у задней луки ремень. Зелье позволяло развить невозможную для человека скорость. Но оно не дарило силу, а всего лишь давало ее взаймы. Скоро она не сможет бежать, а потом и идти. Надо только продержаться еще чуть-чуть, чтобы оторваться от упырей… Каждый вдох резал легкие, ноги подгибались, кололо в боку. Зорка споткнулась обо что-то в темноте и упала на мох. Лошадь остановилась, неподвижный Карась кулем свесился с седла. Сейчас, сейчас она встанет… Только подышит немного свежим, пропитанным запахом леса воздухом…

* * *

Пели птицы. Лицо приятно согревали солнечные лучи, падающие сквозь листву. Зорка с трудом разлепила веки. Снова зажмурилась – свет показался невыносимо ярким. Руки, ноги и спину ломило так, будто вчера ее колотили поленом. Ноздри щекотал запах костра. Травница все же открыла глаза и повернула голову набок – рядом спал Карась, уложенный на собранную из лапника подстилку. Грудь его медленно опускалась и подымалась. Подрагивали ресницы, скуластое лицо блестело от пота.

Зорка посмотрела в другую сторону и увидела, как Жихан ворочает ложкой в подвешенном над костром котелке.

– Ты живой… Прости… Я… – Слова почти беззвучно срывались с потрескавшихся губ. От нахлынувшего счастья сдавило в груди.

– Подымайся, Зорка, каша готова.

Зорка. Не Лавка. Видно, что-то такое проступило в ее глазах.

Возле губ сотника пролегла насмешливая складка, зрачки блеснули желтизной. Сквозь Жихана на Зорку смотрел ератник.

2

Зорка попыталась встать, но лес поплыл перед глазами, и она рухнула обратно на ветки. Силы иссякли. Зато, словно в насмешку, чувства остались обострены. Она отчетливо ощутила, как колются сквозь рубаху еловые иголки, как щекочет шею травинка, а по руке взбирается муравей. Пришла пора платить за вчерашнюю выносливость. Сегодня она не сможет поднять даже хворостину, не то что меч. Да и не было у нее меча. Не было даже ножа. А сума лежала слишком далеко, среди мешков и баулов, прежде навьюченных на сотникова коня.

– Быстро ты меня раскусила. Я надеялся выгадать хотя бы день. – Ератник соскреб кашу со стенок котла, не давая ей подгореть. Зачерпнул ложкой крупу, старательно подул на рассыпчатый холмик. – Ты бы знала, как я соскучился по еде…

Зорку затрясло, ладони стали липкими от пота. Она видела, как заживо рвали Третьяка, помнила ужас в его глазах. Она знала, что рано или поздно умрет не своей смертью, но не такой. Только не так.

– Да я про обычную еду. – Ератник попробовал кашу и зажмурился от удовольствия. – Ох, хороша! Зелени бы сюда покрошить. Ты же не думаешь, что харчить какого-нибудь пропахшего навозом мужика – приятно? Это вопрос выживания, а не удовольствия.

«Играет как кошка с мышью, – подумала Зорка. – А Карась помрет и не заметит. Повезло».

– Для тебя имеется предложение поинтересней. Я знаю о Бояновом пророчестве и встрече избранных на Лысой Горе. У тебя есть амулет, ты одна из них. А значит, мы можем друг другу помочь.

– Как ты это сделал? – Во рту скопилась горькая слюна. Травница прокашлялась и дернула подбородком, сплевывая в траву. – Как ты им овладел?

– Не думала, что мы так умеем? Заклятие сложное, требует соблюдения множества условий. Например, колдун должен достигнуть определенной степени мастерства. И найти такое место, где грань между Явью и Навью истощена. Обычно миры соприкасаются на месте кровопролитной сечи, но вчерашняя резня тоже подошла. А самое главное, жертва должна добровольно впустить чужую душу.

– Ты лжешь. – Зорка не узнала свой голос, до того безжизненно и глухо он прозвучал. – Жихан никогда бы не согласился.

– А я его обманул! – довольно осклабился ератник.

После чего обмотал руку тряпьем и снял котелок с костра, поставив на землю. Над медным краем вился парок.

– Как?

– Красиво, Зорка Остромысловна, красиво. Взял девку, такую же худую да черноволосую, велел раздеться догола и лежать, не показывая рожи. Когда Жихан очнулся, я предложил ему выбрать, в кого мне вселиться, в него или тебя. Дальше объяснять?

Зорка прикрыла глаза, охваченная странным чувством. Жихан пожертвовал собой ради нее. Нет, он просто остался верен своему слову. Он поклялся гридню защищать избранную даже ценой своей головы. Будь на этом месте кто-то другой, ничего бы не изменилось. «Не смей думать, что Жихан сделал это ради тебя. Не смей!» Ератник словно подслушал ее мысли:

– Он ни на миг не поколебался. Ты бы видела, как он на тебя смотрел… Ну, не на тебя, конечно. Пришла пора отплатить добром за добро. Он до сих пор здесь. – Колдун постучал пальцем по виску. – Живой. Только спит. Я обещаю его отпустить, если поможешь.

Травница почувствовала себя опустошенной. Для чего злые боги подстроили эту пытку? Чтобы снова заставить ее поверить, будто сотника можно спасти? Во второй раз совершить рвущий душу выбор? У нее не осталось сил. Ни телесных, ни душевных.

– Что я должна сделать?

– Провести меня на Лысую Гору, где вас будет ждать Черномор. Попасть туда могут только владеющие знаком или те, кто их сопровождает. Как только я поговорю с Черномором, надобность в чужом теле отпадет. И ты получишь своего сотника назад, живого и невредимого.

– Откуда мне знать, что ты меня не обманешь?

– Ниоткуда. – Ератник пожал плечами. Его улыбка, из-за которой на обожженном подбородке натянулись рубцы, выглядела такой знакомой. И совершенно чужой. – Ты можешь отказаться, но тогда потеряешь Жихана навсегда. А если попробуешь меня убить, навредишь его телу.

– Для чего тебе нужен Черномор?

– Не твое дело. Так ты согласна?

– Согласна, – сквозь зубы выдавила Зорка.

Она не поверила ни единому слову, а уж тем более обещанию колдуна. Неразумно верить тому, кто без зазрения совести вырезал целую деревню. Но до Киева далеко. Должен быть способ изгнать чужую душу, не нарушив данной в Изборске клятвы и не навредив попавшему в заложники телу. Надо просто его найти.

– Вот и славно. А теперь поешь, иначе не сможешь продолжить путь. Мы же не хотим опоздать на важную встречу?

Даже в детстве, когда Зорка в одночасье осталась сиротой, она не испытывала подобного унижения. Лжесотник схватил ее за шиворот и отволок к дереву, прислонив спиной к стволу. После чего принялся кормить с ложки – сама она есть не могла, пальцы дрожали и отказывались гнуться. Комки каши углями горели во рту, грудь ломило от пронизывающего холода, исходящего от амулета, а по щекам катились злые слезы. Их солоноватая горечь мешалась с пресным вкусом ячменя. Зорка через силу глотала еду и не знала, кого ненавидит сильней: колдуна за подлость или себя за слабость. А может, Жихана? За то, что так глупо попался в ловушку…

После завтрака накатила сонливость. Но прежде чем провалиться в пустоту, Зорка кивнула на Карася:

– Покорми… Если я проснусь, а он мертв… сделке конец…

Второй раз она очнулась под вечер, чувствуя себя намного лучше. Ератника было не видать, но костер горел, а рядом лежали груда приготовленных для растопки веток и фляга с водой. Вой-полукровка по-прежнему спал, его щеки пылали нездоровым румянцем. Зорка поднялась на ноги, сделала два неуверенных шага и опустилась на колени перед Карасем.

Под остатками боевого облачения обнаружилось поджарое, узловатое тело в ссадинах и синяках. Главную опасность представляла рана на бедре. В кровь попал упыриный яд – выше колена нога побагровела и распухла чуть ли не вдвое. Палец травницы оставил вмятину на коже, а значит, внутри скопился гной.

На траву упала тень. Двигался ератник совершенно бесшумно.

– Где лошади, упырь?

– Упырь? Прояви-ка больше уважения к тому, от кого зависит жизнь твоего друга.

– Где лошади, Упырь Упырович, сын Упырий?

– Можешь звать меня Сигмар. – Ератник присел у костра, поворошил угли обломком ветки. – Увы, моя пала, пока тебя догонял. А твоя убежала. Когда я на вас наткнулся, вы оба валялись на земле.

«Плохо», – подумала Зорка.

Теперь они, словно выскочившие из избы погорельцы, остались ни с чем. Была сума с травами и зельями, немного монет в подвешенном на поясе кошеле и поклажа Жихана, снятая с павшего коня. Но ее придется оставить, не переть же мешки на горбу. Травница принялась обрабатывать рану.

– Сколько у тебя серебра, кроме гривны?

– Видишь ли…

Ератник замешкался. Зорка с удивлением обернулась и только сейчас заметила, что на шее Жихана-упыря больше ничего не блестело. «Ну конечно, – сообразила она. – Нежить и нечисть не могут носить серебро». Промыв место укуса, травница наложила повязку: разорвала рубаху воя на лоскуты, соорудила примочку из заговоренной вербены с кровохлебкой, примотала к воспаленной ноге.

– А завернуть гривну в тряпочку и прихватить с собой ты не догадался?

– Понимаешь. – В голосе послышалось непривычное и для сотника, и для ератника смущение. – В посмертном бытии как-то забываешь о необходимости платить за еду…

– Так тебе напомнят… Раненый нескоро придет в себя. Надо собрать волокушу.

– Зачем? Он бесполезен. Оставим его здесь.

– Послушай меня. – Зорка пружинисто распрямилась и зашипела словно гадюка. – Если Карась неожиданно умрет или ты убьешь человека, который не собирался причинять нам вреда, клянусь всеми богами, я засуну амулет тебе в глотку. И Жихан в Ирии посмеется и скажет, что я поступила верно!

Несколько мгновений оба буравили друг друга взглядами. Ератник сдался первым.

– Хорошо, верю. Но если из-за твоей прихоти мы опоздаем, его тело помучается перед тем, как туда попадет!

И снова потянулись однообразные дневные переходы, один за другим. Только теперь не осталось ни шуточек Искрена, ни рассказов повидавшего свет Третьяка, ни утренних тренировок с Жиханом… Их отряд просуществовал всего дюжину дней, а она так сильно к нему привязалась. Зря.

Ератник и травница почти не говорили друг с другом. Оба вставали на рассвете, определяли направление по солнцу и шли до тех пор, пока могли различить тропу. Волокушу, сооруженную из веток, ремней и шерстяного плаща, тянули по очереди. Питались остатками найденного в поклаже хлеба и собранной в лесу черемшой. Отек на ноге раненого спал, как и тянущий силы жар. Карась изредка приходил в себя, звал кого-то на чужом языке, просил пить. Зорка с опаской ждала того часа, когда он встанет на ноги и потребует объяснений.

На четвертое утро из-за ближайшей рощи послышался детский плач. Зорка остановилась и сбросила лямки волокуши.

– Я обещал никого не убивать. – Ератник скорчил недовольную рожу. – Но между «никого не убивать» и «помогать всем страждущим» имеется определенная разница.

– Ребенок маленький, далеко от взрослых уйти не мог. Значит, где-то рядом находится село или деревня.

В куще деревьев обнаружился скрытый подлеском мальчишка лет семи. Светленький и чистенький, словно клубок ягнячьего пуха, в лапоточках с белыми онучами и льняной рубахе.

– Чего ревешь? – издалека спросила Зорка, чтобы не напугать мальца.

– Вот и не реву. – Тот потер рукавом заплаканные глаза. – Я лапчатку собираю.

– А на что она тебе? – Свойства лапчатки, или по-другому гусиной лапки, травница знала хорошо. Отвар из ее корневищ заставлял кровь быстрее мчаться по жилам.

– Мамке помочь. Слегла она. У нас многие болеют, дед Колыван сказал – лихоманка напала и все нутро им измучила. А дед не заболел, и я тож.

– Лихоманка, значит… – В Зорке проснулся интерес. Этим словом смерды чего только не называли, от обычной холодянки до смертельной воспицы. Она подошла ближе. – А лошадь у твоего батьки есть?

– Есть, Сивкой кличут. Мы на нем горшки на продажу возим.

– Куда возите?

– В город.

– Какой?

– Не знаю. Город – он и есть город.

Зорка усмехнулась. Мир мальчишки состоял из дома и города. Существование других вариантов в его маленькой белобрысой голове пока что не умещалось.

– Предположим, это Смоленск… – протянула травница. – Проводи-ка меня к своей мамке. Может, я подсоблю.

Мальчонка повеселел, ухватился за Зоркину штанину, приспущенную над сапогом, и потянул за собой.

– Пошли скорей! Тут недалече!

– Подожди, не беги. Сначала нам надо уговорить одного очень злого дядю…

* * *

Деревня Даньки, как звали словоохотливого мальчишку, оказалась еще меньше Силина. Не деревня даже, а расчищенная от леса заимка, где все обитатели приходились друг другу родней. За тыном из обструганных кольев стояли три крепкие избы, хлев, колодец и крытый навес, под которым хранились разномастные горшки и плошки. Родичи Даньки занималась гончарным делом и имели свое клеймо.

На дворе кипела работа. Мужчины месили глину в большом корыте, раздували огонь в открытой печи, вертели круг, свободной рукой оглаживая заготовку. Бабы и девки лепили игрушки-свистульки. Одна, самая юная и вертлявая, разукрашивала готового петушка зеленой глазурью.

– Дед Колыван, смотри, кого я привел! – Отпустив ладонь травницы, Данька со всех ног кинулся к высокому чернобородому старику сурового вида.

Дед Колыван радости внука не разделил. Подозрительно оглядел травницу и воя, подвигал кустистыми бровями.

– Кто вы такие и чего вам надобно?

– Я – Жихан, сын Домантьевич, сотник великого князя Мстислава. У нас есть знак об особой княжьей милости и праве на постой.

Зорка отметила, что ератник представился точь-в-точь как настоящий Жихан, приехавший в Силино в тот проклятый всеми богами день.

– Где-то ваше право хорошо уважили, а? – Старик усмехнулся, кивнув на волокушу. – Меня Колываном кличут. На постой бы пустил, чай, не обеднеем, да он тебе боком выйдет. Мор у нас. Двое померло.

Зорку подмывало сказать: «Ничего, он уже дохлый», но вместо этого она произнесла:

– Я травница. Если исцелю ваших от лихоманки, отвезете нас в Смоленск?

– Отвезем, чего не отвезти… – задумчиво ответил старик и после добавил: – А коли хуже станет от твоего лечения, чем отвечать будешь?

– Его головой. – Зорка махнула рукой на недовольного колдуна. – Если что, отведете в лес и скормите упырям. Вон там ваши лежат?

Ближайшую избу окружал мелкий свежевскопанный ров, у входа топорщился прутьями веник. Смерды надеялись вымести болезнь из дома, удержав ее в пределах кольца. Если бы все было так просто, травница давно осталась бы без работы.

– Верно. Поди погляди.

Внутри было душно, пахло рвотой и горячечным потом. Значит, не холодянка, а что похуже… С десяток взрослых и детей разместились кто где: на скамейках, на сундуках, просто на полу. С печки тоже доносилось чье-то сиплое дыхание. Большинство спало, остальные лежали без движения, уставясь в одну точку. Зорка зацепилась взглядом за светловолосую молодку, очень похожую на Даньку. Она лежала, поджав колени к груди, но при этом далеко запрокинув голову в сбившемся набок повойнике. Ее колотил озноб, не помогла даже накинутая сверху доха. Необычная поза навела травницу на мысль.

– Ты же помнишь: если со мной что-то случится, Жихан умрет? – В избу неслышно вошел ератник, прикрыв за собой дверь.

– Не бойся, упырь, до этого не дойдет. – Зорка склонилась над матерью Даньки и принялась прощупывать пальцами шею, от лопаток до затылка. Мышцы оказались твердыми как камень. – Я знаю, что с ними. Ромеи называют эту заразу «менинкс».

– А меня ромеи называют Сигмар, поскольку культурные люди. – Ератник с брезгливой мордой перешагнул какую-то старуху и принялся разглядывать развешенные в углу обереги. Были они непростые, с затейливой резьбой. Видно, жители заимки любили делать красивые вещи. Красивые и бесполезные, судя по тому, как равнодушно ератник покрутил и отбросил оберег с рунами, защищающими от зла. – У тебя есть лекарство?

– Нет, но могу приготовить.

– Сколько времени это займет? Осталось осьмнадцать дней, а мы не преодолели и половины пути.

– Если нам и дальше придется тащить волокушу, точно опоздаем. Главное – добраться до Смоленска, оттуда пойдем по воде.

Зорка поплотней прикрыла больную дохой и вернулась во двор. Вокруг успели собраться гончары. На обращенных к ней лицах чередовались недоверие и страх. И только в глазах Даньки светилась надежда на чудо.

– Приготовьте чеснок, березовые почки, кору от мертвого дуба и большой котел. К ночи разожгите огонь и сидите по домам, не высовывайтесь. Зелье варить буду.

– Всё сделаем, как скажешь, – за всех ответил Колыван. – А пока отдохни да поешь, чего Ярило послал.

Гостей разместили в летнике одного из домов на втором этаже. Принесли нехитрую снедь – пару луковиц, репу с конопляным маслом, свежих ржаных лепешек. Но после трех дней на черемше показалось, что пищи вкусней просто не существует. Карася устроили на лежанке, напоив подогретым молоком.

Зорка искоса глянула на занятого трапезой ератника. Ел он с обычным гадливым выражением лица, тщательно осматривая каждый кусок перед тем, как отправить в рот. Будто привык питаться с золотых блюд и никогда не рвал человечину зубами. В голове крутилась соблазнительная мысль – так просто подмешать в еду какой-нибудь дурман. Дождаться, когда враг осоловеет, и перерезать горло. Зорка почти воочию увидела алую черту ниже кадыка. Кровь заливает плечи и грудь, стекает на лавку, каплет на дощатый пол…

– Дыру не прожги, – буркнул ератник.

Травница поняла, что уже минуту пялится на его шею. Тряхнула головой, отгоняя видение. Рано. Вдруг перед смертью Жихан вернется в тело и посмотрит на нее с укоризной?

– Мне надо выспаться. Разбуди меня на закате.

С первыми звездами травница спустилась вниз, прихватив нужные ингредиенты и маленькую медную ступку. Ночь выдалась теплая и безветренная. Вот что она любила в своем ремесле больше всего: возможность сидеть в тишине, смотреть на костер и неторопливо перетирать пахучие травы. Впервые с тех пор, как отряд выехал из Изборска, по сердцу разлился покой. Слова заговора сами слетали с губ: «Посреди окияна остров стоит, а на том острове древо растет, а под древом семь девиц в хороводе кружат. То Трясовица, Огневица, Ледяница…» Зорка запнулась – взгляд ее упал на кусочки дубовой коры, сложенные в туесок.

– Что не так?

Из темноты выскользнул ератник, поднял кору и поколупал ногтем.

– Вроде дуб.

– Дуб, да не тот. Наверное, Колыван напугался слова «мертвый» и велел ободрать самый живучий дуб во всем лесу. Чуть зелье прахом не пустил… Пойду искать подходящее дерево.

Неприятно усмехнувшись, упырь двинулся следом.

Повезло, что небо было чистым, без облаков. Висела круглая и желтая, как масленичный блин, луна, далекими огоньками перемигивались звезды. Лес наполняла скрытая от человека жизнь: шелестела листвой, шуршала в траве, попискивала из темноты. Зорка ступала тихо, ератник и вовсе казался тенью среди теней. Даже его кольчуга удивительным образом не отражала, а словно впитывала лунный свет. Похоже, душа колдуна влияла на тело Жихана. Он прекрасно видел в темноте и двигался с невозможной для шестипудового сотника грацией. Но при этом забыл взять меч, чего не сделал бы ни один вой, хоть бы и десяти лет от роду.

Остроглазый ератник первым приметил дуб – старый, корявый и совершенно сухой. Зорка принялась отдирать ороговевшие наросты, выбирая места потрухлявей. Увлекшись, она не сразу заметила, как задрожал амулет.

– А давай-ка желудей наберем…

– Что? Нет, они не нужны.

– Держись!

Ератник схватил травницу и швырнул вверх. Тело сработало быстрей головы – пальцы ухватились за шершавую кору, Зорка подтянулась и оседлала ветку. Следом прыгнул лжесотник, забравшись ярусом выше. Сумрак под ногами вдруг ожил, загорелся десятками огоньков – дуб окружили волки.

– Сигмар, прогони их!

– Что я слышу? Ты вспомнила мое имя. И каким образом, по-твоему, я должен их прогнать?

– Ты же колдун! Вот и колдуй! – Ветка под Зоркой прогнулась с тихим треском. Снизу послышалось басовитое рычание.

– Видишь ли…

Зорка насторожилась, крепче уцепившись в насест. Обычно за этим вступлением следовали неприятные известия.

– Мои возможности пока ограничены. Удержание чужого тела забирает много сил. Могу убить одного-двух, но с целой стаей не справлюсь. Давай…

Отчаянно хрустнув, ветка переломилась пополам. Зорка ощутила, что летит вниз. Сердце попыталось выскочить через горло, но падение остановил рывок: Сигмар схватил ее за запястье. Ератник распластался на ветке, одной рукой держась за дуб, а другой пытаясь подтянуть травницу к себе. Волки оживились, глядя на мельтешащие на фоне звездного неба подошвы сапог. Самый крупный попытался допрыгнуть, но лишь вхолостую щелкнул зубами, промахнувшись на какую-то пядь. Рука травницы вспотела и начала медленно выскальзывать из ладони ератника. Да и ему приходилось нелегко – на скулах обозначились желваки, поперек виска проступила бьющаяся жилка. Он процедил сквозь стиснутые зубы:

– Не смей падать, ты мне нужна!

Внезапно лес наполнился топотом и стуком трещоток. Первым из-за деревьев показался Карась с мечом в руках. За ним – человек пять гончаров с рогатинами и факелами. Волки, оценив новый расклад, по одному исчезли в темноте. Очень кстати – травница рухнула вниз, больно ударившись о вылезший из-под земли корень.

Раненую ногу Карась старался не нагружать, стоял, перенеся вес на здоровую. Но меч, нацеленный на травницу острием, держал по-прежнему крепко. Глаза недобро сузились, превратившись в две раскосые черные щели.

– Ты вовремя. – Зорка потерла ушибленный бок и выразительно покосилась на людей за его спиной. – Нам надо поговорить.

…До рассвета оставалось несколько часов. Зорка и Карась сидели у костра. Вой нахохлился, сложив руки на груди, травница помешивала в котле загустевшую жижу. Оба говорили так тихо, что иногда приходилось не столько слушать, сколько читать по губам.

– Почему ты скрыл, что очнулся от забытья?

– Чтобы слушать, о чем вы говорите. Я не знал, на чьей ты стороне.

– Я бы никогда не предала Жихана. Он…

– Он тебе дорог, – закончил Карась. – Я догадался. Послушай… Я тоже хочу его спасти. Но то, что ты предлагаешь, слишком опасно. Ератник служит Нави. Кто знает, каких бед он натворит, попав на Лысую Гору.

– Он не попадет. – Травница нахмурилась, стиснув в кулаке ручку половника. – Я поклялась исполнить пророчество и останусь верна своему слову. Если до приезда в Киев ничего не изменится, я уничтожу… уничтожу тело Жихана вместе с колдуном.

– Ератник не дурак. Он тебе не верит и сумеет это предугадать. – В глазах Карася отражался огонь.

Зорка впервые заметила, какими длинными и густыми были его ресницы. Наверное, достались от матери-печенежки.

– Тогда ты его убьешь и отомстишь за нас двоих.

– Ты – избранная. Твоя жизнь слишком ценна.

– Знаешь, я думала об этом. Легко поверить, что хорошие люди обязаны жертвовать собой ради меня. Ведь я избранная, а они – нет. Но так мыслят существа вроде Сигмара и Добромилы. Мне кажется, если я сделаюсь похожей на них, то перестану быть избранной. Но не все так плохо, – поспешила добавить Зорка, заметив, как ссутулился поникший Карась: – Колдун не всесилен, у него есть уязвимые места. Первое, он не терпит серебра. Даже кошель с пояса срезал.

– Пока нам это никак не поможет. Станем его мучить – убьем Жихана. Что второе?

– В чужом теле он слаб, бо́льшая часть заклятий ему недоступна. И я чую… должно быть что-то третье.

Как Сигмар ни бесился, а весь следующий день травница шептала заговоры, вливая зелье в губы больных.

Первым прошел озноб, затем и судорога отпустила одеревеневшие мышцы. Как только мать Даньки сумела подняться на ноги и, плача, обняла сына, дед Колыван велел запрягать.

* * *

Неделю спустя Зорка разглядывала пеструю мешанину пятен, какой выглядел Смоленск сквозь слюдяное окно. Город ей понравился. В Изборске редко строили из камня, разве что ворота и дозорную башню сложили из серо-желтого известняка. Здесь же к небу тянулись белостенные храмы, такие высокие и нарядные, что сложно было поверить в их земное происхождение. Поражал воображение и Днепр, спокойный и неторопливый, чей противоположный берег терялся в дымчатой пелене.

Внутри городской стены, укрепленной земляной насыпью, было шумно, людно и говорливо. Торговая жизнь била ключом. Повезло, что в одном из постоялых дворов какие-то подвыпившие купцы-вятичи, удачно наторговавшие воском, сцепились с такими же хмельными булгарами, в результате чего для их небольшого отряда освободилось место.

В горницу ввалился запыленный Карась. Он еще прихрамывал, но с каждым днем все меньше и меньше. Травница осталась довольна своим мастерством.

– Договорился! Возьмут троих, за перевозку и харчи. Согласны поторговаться, но сначала хотят на всех посмотреть, – сообщил он Зорке, после чего приложился к кувшину с холодной водой. Солнце в начале лета припекало не на шутку.

Сигмар и Карась второй день прочесывали город, знакомились с нужными людьми, толклись в переполненных корчмах, пытаясь найти подходящий обоз. Зорке приходилось сидеть и ждать, изнывая от нетерпения. Это в Изборске ее знала каждая собака. А здесь с безродной и безмужней бабой никто бы не стал говорить, не поможет и великокняжеский знак.

– Чего на нас смотреть, мы же не девки на выданье… – проворчал вошедший следом ератник.

У него переговоры с самого начала не задались. Опытные купцы чуяли в лжесотнике нечистую изнанку и старались держаться подальше.

Деваться было некуда. Пришлось отправиться за городскую стену на выселки, где разместился хозяин обоза со своими людьми. На подходе к бревенчатому терему высотой в два жилья Зорка ощутила, как задрожал амулет.

– Стойте! Что-то не так. Карась, откуда взялись эти твои купцы?

– Сами на меня вышли… Сказали, что свои – кривичи, из Изборска.

Зорка от досады прикусила губу. Ну почему она не спросила об этом раньше?

На крыше и открытой галерее, опоясывающей башню, выросли силуэты лучников. А чей-то глумливый голос произнес:

– Здравствуй, Зорка Остромысловна! Княжна Добромила интересуется, как твое здоровье?

3

В нежилой на вид горнице не было ничего, кроме крюка, торчавшего из потолка. К нему крепилась веревка, длинным концом которой травнице обмотали запястья. Зорке приходилось стоять на цыпочках, вытянув руки над головой. Лодыжки, тоже связанные, гудели от напряжения. Скоро усталость перерастет в боль.

Сигмару с Карасем повезло чуть больше – их обыскали и посадили в угол на цепь, словно собак. Рты заткнули кляпами: вой-полукровка остервенело ругался, всем надоев. У Зорки оставалась возможность кричать, но тут зови не зови на помощь – все одно. Место глухое, на самом краю. Изборяне подготовились на славу… Правда, когда полонили малый отряд, Зорка заметила какого-то толстяка в подпоясанной свите. Тот бросил на пленников равнодушный взгляд – да и потопал своей дорогой. Чужие неприятности никому не нужны.

Вдоль стены прохаживался один из дружинников княжны Добромилы. Его имени Зорка не знала, но помнила харю с белесой бородой и бледно-голубыми, словно застиранные портки, глазами. Пятеро его подручных разошлись по горнице, двое остались снаружи нести караул.

– А эти нам на кой? – Незнакомый урод с перебитым носом ткнул пальцем в пленников на цепи. – Может, в лес их – и того?

– Пусть пока посидят, там видно будет. – Дружинник развернулся на каблуках и вперил в травницу недобрый взгляд. – Думала, не найдем? Или что Мстислав тебя знаком своим защитит?

Зорка промолчала.

– Ты мне гордую не строй! Мамка твоя гулящей была, перед такими, как я, ноги раздвигала. А тебя прижила и вовсе незнамо от кого. Может, от черта лысого – больно страшной уродилась!

Его поддержал дружный смех. Карась промычал сквозь кляп что-то угрожающее, но вышло неразборчиво. Зорка ничего не ответила – подобные шутки-прибаутки ее не задевали с детских времен.

– Тоща как коромысло! – внес свою лепту кривоносый гигант.

Похохотали и над этим – настроение у изборян было отменным. Надоело, поди, столько дней в Смоленске без дела сидеть.

– Хоть и худа, зато вона как зыркает. – Дружинник положил руку Зорке на грудь, сжал побольней. – Люблю, когда девка с норовом.

Во рту у травницы пересохло, но на один плевок слюны набралось. Белобородый утерся рукавом, хмыкнул и без размаху поддал кулаком под ребра. От внезапной боли перехватило дыхание. Зорка разинула рот, не в силах ни вытолкнуть воздух, ни втянуть. Ноги подкосились, но веревка, стянувшая запястья до багровых полос, не дала упасть.

Судя по железному лязгу, Сигмар рванулся на цепи. Даже нездешняя сила ератника не помогла. Он мог убить двух волков, значит, справился бы и с одним человеком. Да толку? Остальных это только разозлит. В тесной горнице больше пользы от оружия, но меч сотника давно перекочевал в руки врагов. Как и ее, Зорки, сума, где прямо сейчас рылся плешивый изборянин, бормоча себе под нос. Медная ступка полетела на пол, бутылек с серебряной оплеткой отправился в кошель.

– За то, что сотворила, умирать будешь медленно…

– Что сотворила? Отказалась убивать твоего князя, которому ты поклялся служить верой и правдой?

Следующий удар пришелся по лицу. Лопнула губа, по подбородку потекла кровь.

– Помолчи. Захочу проповедей – схожу в храм.

– Вы все тут не жильцы, вместе с Добромилой, – упрямо просипела травница, с трудом шевеля разбитым ртом. – Сплетни разлетаются быстро. Или твой князь без глаз и без ушей?

Вой, терзавший Зоркино имущество, всполошился:

– А девка-то права! Говорят, что князь вернулся и крепко осерчал.

– Говорят, что кур доят, – усмехнулся дружинник. – Добромила одну ночку с мужем провела, тот все наветы враз позабыл. Уж она-то баба сладкая, словно липовый мед.

И снова этот гогот, который травница успела возненавидеть до глубины души.

– Глянь, какая затейная штука! – Изборянин, покопавшись в суме, извлек деревянный ларчик с яйцом. Тем самым, что было начинено волчьей ягодой и смертоцветом. Жихан вернул скорлупу с ядом в начале пути, раз уж травница оказалась на его попечении.

– Внутри должно быть что-то ценное, золото или каменья, – обрадовался кривоносый.

– Тьфу ты… Обычное яйцо.

Разочарование оказалось настолько сильным, что его потребовалось с кем-то разделить. Плешивый изборянин направился к дружиннику, держа яйцо на вытянутой руке. Окрик «Назад!» не успел его остановить. Зорка ухватилась за веревку, подтянулась и толкнула дурака связанными ногами. Тот даже не упал – удар прошелся вскользь. Зато яйцо выпрыгнуло из ладони и полетело вниз. Белобородый и кривоносый оба дернулись, пытаясь его поймать, но лишь помешали друг другу. Цок! Скорлупа, миновав растопыренные пальцы, впечаталась в доски. Не было ни дыма, ни тумана, но враги один за другим осели на пол.

– Не тряситесь, вам я каждое утро подмешиваю противоядие в еду. – Травница обернулась к надувшим щеки Сигмару и Карасю.

Вой с облегчением выдохнул воздух и выругался сквозь кляп. Интонация упыря была ближе к вопросительной.

– Нет, эти уже не встанут. Но снаружи остались двое, не забыл?

Зорка попыталась ощупать пальцами узлы на запястьях – не дотянулась. Попробовала изогнуться, подтянув щиколотки к рукам, но для этого надо было обладать гибкостью хорька. У Сигмара и Карася шансов освободиться и вовсе не имелось – их удерживала не веревка, а железная цепь.

– В моей суме лежит расковник. Сможешь его как-то переместить?

В карих глазах лжесотника отразилось раздумье, губы недовольно поджались. Зорка почувствовала, что в этот миг он решал про себя что-то очень и очень важное.

– Скоро те двое забеспокоятся. Вернутся и перережут нам глотки – вот тебе и Киев.

Широкие брови сошлись на переносице, посредине пролегла острая складка. Ератник посмотрел на Зорку. Как и тогда, в Силино, взгляд его пробирал до самых костей. Меж ними словно образовалась незримая связь, протянувшая ниточку от живой души травницы к холодному нутру упыря.

И вдруг тело Жихана обмякло, а глаза закатились. Изо рта вытек полупрозрачный сгусток цвета вечерней тени на снегу. Темнота закрутилась волчком и превратилась в бесплотную человеческую фигуру. «Так вот каким ты был при жизни», – подумала Зорка. Ератник оказался хорошо сложенным мужчиной с длинными волосами и тонкими чертами лица. Как на ромейских камеях с портретами их багрянородных царей. Карась тоже все видел, судя по возмущенному бубнежу.

– Опиши точно, где находится расковник.

Голос ератника тихо прошелестел в ушах. Вместе с ним в голову просочилась пустота, нагоняющая дремоту. Горницу, где прежде воняло потом и закисшей медовухой, наполнил дымный запах поминальных костров.

– На дне, в правом углу. Холщовый мешок с завязками из тесьмы.

Призрак приблизился к суме, то ли плавно ступая, то ли скользя над ошкуренными досками. Сквозь бесплотное тело виднелись распластавшиеся на полу мертвецы. Ератник склонился и протянул сложенную ковшиком ладонь. Пальцы вошли в дубленую кожу словно в воду и также беспрепятственно показались на другой стороне. Чертыхнувшись, ератник вытащил руку и попробовал снова. И снова. Раз за разом ладонь оставалась пустой.

– Ты пытаешься достать траву? – спросила Зорка только для того, чтобы прервать напряженную тишину.

– Да, но для этого надо сосредоточиться, – не оборачиваясь ответил Сигмар. – Без тела я не могу взять любую вещь, какую захочу. Она должна… как объяснить… должна быть очень важна для меня.

– Куда важней? Это наша единственная возможность спастись!

Сделав несколько попыток, призрак метнулся к телу сотника и слился с ним воедино. Жихан легонько пошевелился, после чего изо рта знакомым образом выскользнул дух.

«Зачем он это сделал? – подумала Зорка. – Может, связь ератника с телом ослабевает, если их надолго разъединить?»

– Если ты не достанешь расковник, Жихана убьют, а ты окажешься прикован к мертвому телу! Каково это – быть запертым в куске гнилья? Снова и снова биться о стенки тюрьмы в попытках вернуть ее к недожизни?

Сработало! Издав злобный рык, Сигмар выхватил из сумы холщовый мешок. Тот ненадолго повис в бесплотной ладони и упал. Карась простонал от разочарования. Но ератник не сдался, присел на колено, водя рукою сквозь ткань. На пятый раз схватил-таки кончик тесьмы и потянул. Извлек щепотку расковника, переместился к покинутому телу и высыпал траву на железную цепь. Фонтан ярко-желтых искр выстрелил до потолка, металл принялся с шипением плавиться и распадаться на отдельные звенья. Карась, мыча от боли в обожженных запястьях, скинул остатки цепи. Мигом позже освободился и вернувшийся в тело Сигмар.

Пока колдун распутывал травницу, вой подобрал сотников меч. Очень кстати – на крыльце раздались голоса:

– Ну чего вы там телитесь? Эй! Слышите меня?

Дверь не успела открыться до конца, а Карась уже принял того, кто сунулся первым. Вытащил меч, брызнув на пол вишневыми каплями, скользнул вбок и подсек второго. Два тела рухнули крест-накрест, завалив крыльцо. Травница удивилась: все оказалось так просто, будто Добромила послала не дружинников, а каких-то ледащих недотеп. Взять хоть того дурака, что нашел яйцо… А может, так оно и было? Княжна до последнего сомневалась, что отряд пойдет через Смоленск, и не захотела расставаться с толковыми людьми? Теперь не узнать.

Сигмар отволок мертвецов в горницу, травница присыпала тянущийся за ними кровавый след землей. Так себе маскировка, но, если повезет, они уплывут из Смоленска раньше, чем кто-нибудь заметит неладное или учует идущую от терема трупную вонь. Правда была на их стороне, но, пока они это докажут, пройдут все сроки, отпущенные для поездки на Лысую Гору.

И все ж незаметно уйти не удалось… Возле городских ворот их кто-то окликнул:

– Погодите! Постойте!

Зорка замедлила шаг. Неуклюже переваливаясь, к ним спешил отчего-то знакомый толстяк в подпоясанной свите. Где же она его встречала? Совсем недавно… Ах да, это он все видел, но решил не соваться в дела, от которых за версту несло неприятностями.

– Говорят, вы хотите попасть в Киев до Купалина дня?

– Предположим, – осторожно признал ератник.

– Меня звать Ковырша, я плыву через Киев в Царьград. Пойдете ко мне служить, груз охранять? А то мои вои того… не такие умелые.

– С чего ты взял, что мы лучше? – Карась подозрительно сощурил глаза. Видно, купца он не признал.

– Вас двое было, да баба сверху. Их семеро, все с луками. Вы на своих ногах ушли, а ворогов ваших что-то не видать. – Ковырша хитровато ухмыльнулся. – С условиями не обижу. По три сребреника дам, а бабе вашей резан накину, если толковая. Только говорите сейчас, потому как вскорости отплываем. Ну как?

– По рукам, – не раздумывая согласился Сигмар.

– Вот и славно! – обрадовался купец.

* * *

Когда ладья набрала скорость и вышла на широкое речное раздолье, ератник приблизился к Зорке, задумчиво облокотившейся о борт, собранный из набитых внахлест досок.

– Ты ведь действительно не знаешь, каково это – вернуться с той стороны.

Зорка не стала ничего отвечать. Она смотрела, как разбегаются волны с пенистыми гребешками. Над головой хлопал парус в желто-красную полоску. Если погода не переменится, можно будет чуток подсобить гребцам, использовав припасенную для этой цели траву Нечуй-ветер.

– Что ты чувствуешь?

На шею Зорке опустилась чужая ладонь. Кончики пальцев погладили то место, где билась сердечная жилка. Она хотела сказать, что чувствует омерзение… Но не смогла. Пальцы Жихана были теплыми и шероховатыми. Ей нравилось их прикосновение.

– Сердце бьется, – зачем-то заметил Сигмар. – Я видел так много мыслей Жихана о тебе, что…

Он не договорил. Зорка ощутила, как откуда-то снизу поднялась предательская волна. Надо было уйти, стряхнуть наглую руку, но все ее мысли сосредоточились на движении пальцев. На том, как легко, почти невесомо они дотрагивались до мочки уха, скулы, выбившейся из косы пряди волос… На тихом шепоте, согревающем щеку дыханием.

– Ты не знаешь, через что я прошел, чтобы снова ощутить дуновение ветра на своем лице. Вкус пищи, запах воды, нежность девичьей кожи… И что я сделаю, если ты попробуешь все это у меня отнять.

Зорка коротко вскрикнула – пальцы стиснули шею словно кузнечные клещи.

– Не дай мне повода.

– Жихан Домантьевич, желательно поговорить…

Ератника отозвал купец. Железные пальцы разжались, травница поспешила убраться подальше, на корму. Карась был прав: Сигмар знал, что очень скоро она сдастся и попробует его убить. Но она все равно попытается, потому что другого выхода нет. Судьба тащила ее точно нашкодившего кутенка, собираясь мордой мокнуть в холодные воды Днепра… Быть может, после ее смерти амулет признает новым хозяином Карася? Он достойный и умелый вой, Жихан не зря его выбрал. «Хорош себя хоронить!» – разозлилась Зорка и попыталась отвлечься от тягостных дум.

За быстроходной ладьей следовал плоскодонный паузок, груженный товаром. По тому, как сильно он осел, было понятно, что купец собирался в Царьграде на славу поторговать. Ладья тоже не пустовала. Вместе с Ковыршей на борт поднялись приказчики, холопы, охрана, двое его сыновей и то ли жена, то ли полюбовница, прятавшая лицо в платок от холодного речного ветра. По наряду не поймешь, больно роскошный – бархатная ткань, очелье, колты и плетение на кокошнике из серебра. Поверх плотного покрывала выпущены поднизи из серебряных же блях, украшенных зернью. Зорку она старательно избегала. Что и понятно, выглядела травница как последняя голытьба – рубаха драная, губа разбита, гривны нет.

Отвлечься не удалось. Мешали не только мысли о смерти – сотника или ее собственной, но и вибрация амулета. К его ледяному холоду травница успела привыкнуть. Сигмар все время крутился рядом, приходилось терпеть. Но теперь освященный знак еще и дрожал не переставая, начиная с утренней стычки с людьми Добромилы. Наверное, в нем отзывалось эхо минувшей беды. Круги на воде. Что-то такое рассказывал жрец. Или совсем другое? Жаль, она была слишком взволнованна и плохо запомнила его объяснения на этот счет.

Зорка ощутила необычную легкость. Левое плечо всегда оттягивала сума. Она настолько привыкла к этому чувству, что не сразу сообразила, чего именно ей не хватает.

Один из холопов купца преспокойно шел вдоль борта, держа в руке нож, а под мышкой – ее суму. Зорка настолько опешила, что даже не подумала гнаться за вором. Да и куда он денется с ладьи длиной не больше пятнадцати саженей? В реку сиганет? Так это верная гибель. Днепр – не деревенский пруд, в нем полно омутов и холодных ключей, да и в мокрой одеже особо не поплаваешь.

– Держи его! Он у меня суму украл! – крикнула Зорка, указывая на татя.

Странно, но никто не тронулся с места. Лишь нарядная Ковыршина баба, стоявшая к Зорке спиной, произнесла:

– Сума – невелика потеря.

Голос показался знакомым. Но поверить в это было слишком трудно. Нет, не может такого быть…

– Ты украла мою жизнь.

Добромила! Травница поняла это прежде, чем закутанная в платок княжна повернулась и откинула ткань с лица. Прошел всего месяц с их последней встречи, но как сильно она переменилась. Словно враз постарела на несколько лет – возле рта и на лбу прорезались морщины, голубые глаза оттеняли серые от усталости круги.

Истязавший Зорку дружинник оказался в корне неправ. Похоже, изборский князь поверил слухам, а не жене. То ли изначально был подозрительным, то ли накопилось достаточно поводов поберечь свою жизнь. Но Добромила и тут оказалась хитрей и сумела сбежать.

Но как же… И что же купец?

– Уж больно ты резва, Зорка Остромысловна, – усмехнулась Добромила. – Пришлось сделать так, чтобы ты истратила побольше своих дьявольских трав и расслабилась, одержав победу. А людей за мной пошло много, всех в Царьград не увезешь. Тех, что поплоше, я послала устроить засаду в Смоленске.

Половина гребцов отложили весла и достали мечи с боевыми топорами. А у травницы не осталось ничего… Лишенная сумы, она стала тем, кем всегда и была – некрасивой девкой-перестарком, на которую любой, кто посильней, кинет равнодушный взгляд и отбросит с пути, не замедлив шаг.

Притащили Сигмара с Карасем, помятых, разоруженных, мечущих гневные взгляды.

– Давай их убьем. – К княжне подобрался толстомордый Ковырша, сцепил пухлые пальцы в умоляющем жесте. – Больно опасное ты затеяла дело. С Мстиславом такие игры не пройдут. Ты позволила мне распоряжаться твоим богатством, за годы торговли я увеличил его в десять раз! В Царьграде нас ждут дом, сад, рабы, всеобщий почет.

– Думаешь, Мстислав пропустит нас через свои земли? Возьмет и так просто даст уйти? Нет, Ковырша, свободу придется купить.

– Купим, – охотно поддержал идею купец. – Мы везем меха, янтарь, серебро! Неужто поскупимся?

Несмотря на страх, Зорка мысленно с ним согласилась. На одной Домбромиле звенело столько украшений, что хватит и на дом, и на безбедную жизнь в окружении домочадцев.

– Твои товары Мстиславу не нужны. – Добромила покачала головой, звякнув серебряными подвесками. – Но у меня есть кое-что получше. Избранная! Ты же знаешь, как давно он ищет тех, кого примет амулет. Забавно… Ты сгубила мою жизнь. Ты же оплатишь новую.

Травница почувствовала громадное облегчение. Все могло сложиться гораздо хуже. Обидно, что коварная княжна переберется в Царьград, избежав наказания. Зато она, Зорка, будет жить. И даже до Киева вовремя доплывет, как поклялась.

– Не спеши радоваться. – Добромила легко разгадала, какие мысли охватили Зорку. – Говорят, ты выходила этого воя и три дня тащила на себе. Напрасно. Его разрежут на куски у тебя на глазах.

Изборянин, стоявший ближе всех к Карасю, пнул его по раненой ноге. Вой-полукровка сжал губы и побледнел, но не издал ни звука.

– Потом возьмусь за тебя. Без рук Мстислав тебя, конечно, не возьмет, какой с тебя прок? А вот гладкое личико в бою без надобности. Отрежу тебе нос и покрою лицо шрамами, будете с сотником парочкой на загляденье!

Зорка бросила отчаянный взгляд на Карася. Черт с ней, с рожей, она красавицей никогда не была! Но его смерти она не хотела! Вой-полукровка выглядел спокойным, волнение выдавала лишь мертвенная белизна. О чем думал Сигмар, понять и вовсе было невозможно.

– Не вздумай открывать! – Добромила одернула холопа, потянувшегося к защелке на краденой суме. – Бросай в воду!

Послышался всплеск. В черных глазах Карася мелькнула обреченность. По еле заметному движению его тела травница поняла – он готов броситься в последнюю схватку, чтобы погибнуть в бою и подарить избранной хоть какую-то надежду спастись. Зорка качнула головой – не надо. Добромила считала, что уберегла себя, выбросив запасы травницы за борт. Напрасно. Вместе с сумой в воду упала самая редкая, самая драгоценная Зоркина трава – Нечуй-ветер.

Одними губами травница зашептала слова заговора. Только бы успеть, пока ладья не отплыла слишком далеко.

– Молишься? Правильно, самое время. Начните с сотника!

Приближенный княжны замахнулся древком топора и ударил по лодыжке лжесотника с такой силой, что хрустнула кость. Громкий крик согнал с мачты одинокую чайку. Сквозь человеческую оболочку проступила личина упыря. По рядам изборян прокатился испуганный шепот – такого они не ожидали. А Зорка ощутила, как Нечуй-ветер, катившийся вслед за ладьей, откликнулся на призыв. Губы травницы скривила усмешка. Пора!

Все произошло одновременно. Разгневанный ератник, с искаженным от боли лицом, вытянул дрожащую руку. Человек, что его ударил, засипел, из носа и глаз потекла темная, почти черная кровь. Кто-то пробормотал, захлебываясь от страха: «Это она! Это избранная! Кончай ведьму, пока всех не прокляла!» Карась, пользуясь тем, что на него никто не смотрел, кинулся на ближнего противника и принялся его душить связанными руками. А Зорка, ощутив прилив неведомой силы, заорала: «Да будет буря!» – вложив в эти слова всю накопившуюся ярость.

Вторя ей, грянул гром. Небо, только что синее и безмятежное, заволокли тучи. Волны обрушились на ладью, смыв за борт сразу несколько изборян. Палуба подскочила под ногами взбесившимся зверем. Вдарила по подошвам сапог и тут же ухнула вниз, поднимая мириады брызг. Хлынул дождь. Зорка мигом промокла насквозь, порыв ветра сбил ее с ног и покатил по скользким от воды доскам. В этом ей повезло – над головой пронеслось лезвие меча, отразив вспышку молнии в тусклом металле.

«Убить ее!» – сквозь визг обезумевших холопов и вой урагана донесся крик Добромилы.

Зорка сумела перевернуться на живот и встать на карачки. Но тут же с места рванула в сторону, чтоб не остаться без ноги. Добромила не соврала – эти вои превосходили тех, что поджидали в Смоленске. Если бы не бешеная качка, швырявшая людей то вбок, то вперед, ее бы сразу убили.

Сверкнула молния, следом прокатился оглушительный гром. Краем глаза травница увидела, как идущий за ладьей паузок клюнул носом и зачерпнул воды. Рядом с ухом вжикнул лопнувший канат, но задел не ее, а размахнувшегося для нового удара дружинника. Лезвие просвистело мимо.

– Лавка, держи!

Освободившийся от пут Карась подтолкнул чей-то меч. В начале движения он был алым от крови, но в Зоркину ладонь попал омытый дождем. Дзинь! Булат встретился с булатом. Лежащая на спине травница прикрылась от удара мечом, два лезвия скрестились чуть не у кончика ее носа. Противник был слишком силен, удерживать его натиск оказалось невозможно. Изловчившись, Зорка лягнула воя по щиколотке и откатилась в сторону. Тот прыгнул следом, но споткнулся о сына купца, пытавшегося спрятаться под скамейкой гребцов. Рубанув не глядя, вой отшвырнул с дороги мешавшее тело.

Не успев подняться, Зорка оттолкнулась ногами и поползла назад, пока лопатки не уперлись в высокий борт. Изборянин ухмыльнулся и поудобней перехватил рукоять меча, готовясь рассечь жертву в один удар. Но он не видел того, что видела Зорка: как за его спиной поднялась волна. Замерла, словно в раздумьях, и рухнула на ладью. Поток воды окатил воя с головы до ног, толкнул прямо на травницу, и та не упустила момент – острие меча вошло в живот, пробив кольчужную сетку. Плеснувшая из раны кровь тут же растворилась в дожде, пенно-розовый поток заструился по палубе и исчез за бортом.

Выбравшись из-под мертвеца, Зорка наконец-то встала и огляделась. Вместо паузка на волнах качались сломанные доски, на поверхности показалась чья-то макушка и снова ушла под воду. В двух саженях от нее из вспененной мути высунулась рука, ищущая, за что ухватиться. Но нащупала лишь связку песцовых шкур, с которой и скрылась на глубине.

Палубу ладьи усеивали тела. Кто захлебнулся, кто расшибся, кого прирезал Карась. Среди мертвецов лежал и затоптанный насмерть Ковырша. Но большинство забрал разбушевавшийся Днепр. Вой-полукровка рубился с двух рук, крутясь на месте волчком. Сигмар, несмотря на сломанную ногу, повалил кого-то на пол и вцепился в горло. Над головой раздался хлопок – это ветер сорвал край паруса с крепежа и принялся дергать его и мотать в бешеной злобе.

К лжесотнику кинулась Добромила. Выражение брезгливого превосходства давно слетело с ее лица. Разгневанная княжна попыталась всадить нож Сигмару в спину, но Карась улучил момент и легко, самым кончиком клинка, полоснул ее по шее. Голубые глаза распахнулись широко-широко. Княжна сделала неуверенный шаг и, дребезжа опутавшим голову серебром, упала. Следом осел последний противник Карася.

Показалась новая волна, такая огромная, словно Нечуй-ветер жаждал забрать всех, кто сумел уцелеть. Зорка приготовилась встретить удар, схватившись за привязанную к мачте веревку. Но перед тем, как на нее обрушилась толща воды, взгляд ее упал на ератника и Карася. Друг и враг оказались рядом. Ератник не мог ходить. Только бы Карась догадался…

Травница разжала руку. В следующий миг ее закрутило, завертело, замотало, прикладывая о палубу и скамейки гребцов. В горло попала вода. Дышать было невозможно, Зорка ничего не видела и не чувствовала, кроме холода, боли и страха. Казалось, волна переломала все кости, прежде чем выкинула в реку. Ухватиться за борт не удалось, пальцы впустую мазнули по доскам.

Но она не утонула. Дух колдуна держал ее за руку, не давая упасть. Странное это было ощущение. Мутная вода заливала глаза, забивала уши, что-то с силой утягивало на дно. Но живая и полупрозрачная ладонь крепко вцепились друг в друга. И звуки бури угасли, отступили куда-то далеко. Будто вокруг не осталось ничего и никого, кроме них двоих. Вместо реки появились сотни костров, на которых сгорали тела погибших. Лицо Сигмара стало осязаемым, налилось плотью. Его шепот пробирал до самого нутра, но приносил с собой не ужас, а непонятную, отвратительную сладость: «Не бойся, я тебя не отпущу…» Запах дыма, а не воды, пустые глаза колдуна, мертвенный мороз, ползущий по невидимой нити, связавшей их воедино…

На груди дрогнул амулет. Зорка усилием воли стряхнула наваждение. И сумела разглядеть, как за спиной ератника Карась сдергивал с головы Добромилы серебряный кокошник с плетеным очельем. Поднизи цеплялись за воротник, колты путались в волосах.

Сигмар принялся втаскивать травницу на ладью. Надо было выгадать для Карася время. Травница придвинулась ближе, насколько смогла, рискуя снова поддаться сочащейся сквозь колдуна Нави.

– Ты смог меня поймать. Значит, я настолько важна для тебя? Не жаль будет расставаться?

Сигмар помедлил, вглядываясь в ее лицо, облепленное мокрыми прядями волос. И вою хватило этой заминки. Бросив попытки распутать поднизи и ожерелья, Карась отсек мертвой княжне голову топором. Сдернул украшение через шейный обрубок, с размаху напялил на Жихана, сунув в зубы круглый серебряный колт.

Ератник все понял раньше, чем посмотрел назад, с силой оттолкнул травницу и завыл. Ничего более жуткого, чем этот звук, она в жизни не слыхала. Зорка едва не свалилась обратно в реку, но в последний момент уцепилась за борт синими от холода пальцами. Дух бесновался у покинутого тела. То сворачивался в сгусток темноты, пытаясь пролезть сквозь защиту, то снова отращивал руки, обжигая их о серебро. С каждым рывком он становился прозрачней, ветер отдирал бесплотные куски и отшвыривал в сторону, разнося над водой. Последним исчезло обезображенное яростью лицо. И шепот, проникший в самое нутро: «Я вернусь! Вернусь за тобой…» Что-то ледяное напоследок сжало потроха. И растаяло без следа.

Шторм начал стихать. Среди черных, словно слепленных из мокрой сажи туч прорезался слабый луч солнца. Зорка кинулась к телу Жихана, едва не столкнувшись с перепачканным чужой кровью Карасем. Оба упали на колени, вой сдернул связку серебра, потряс сотника за плечи, влепил оплеуху.

– Батька! Батька, очнись!

Открылись карие, бесконечно усталые глаза. Слабый голос произнес:

– Лавка…

* * *

Они увидели город на рассвете, когда солнце позолотило кресты и купола многочисленных храмов. Тихие воды Днепра несли ладью плавно и бережно, точно перо. От Смоленска и до Киева ветер оставался попутным, будто раскаиваясь за то, что сгоряча натворил с купеческим обозом. Малая часть Ковыршиных людей уцелела – кто сумел доплыть до берега, кого выловили из воды. Выжившие признали новую силу и покорно заняли место погибших гребцов. Да и куда им было деваться.

Карась, Зорка и Жихан стояли плечом к плечу и наблюдали, как из утренней пелены все явственней проступает великий город. Они все-таки добрались, за сутки до назначенного срока. Екнуло в груди и громче забилось сердце. Зорка положила руку на амулет – серебро впервые за долгое время налилось добрым теплом. Она посмотрела на своих спутников, братьев по духу, друзей. Суровый профиль Жихана резко выделялся на фоне посветлевшего неба. Карась щурил черные раскосые глаза степняка. Саму травницу переполняло особое чувство, в котором смешались и благодарность судьбе, и готовность принять новый бой. Чтобы злобная нечисть, вроде погибшего колдуна, никогда не посмела ступить на родную землю.

Будь что будет, но они все-таки добрались…

Александр Мазин

Корабль мертвецов

– Здесь все, – сказал воевода. – Все, кто пришел. Со знаками. Тебя ждут.

– Восемь, – разочарованно произнес великий князь. – Почему их только восемь, Сувор? Сколько было знаков?

– Тридцать три, – ответил воевода. – Может, другие позже поспеют.

– Может. Да мы не можем. Бери этих восьмерых, гриди полсотни, каждому по паре заводных – и к Черномору.

– Когда и куда? – спросил воевода.

– К ночи должны быть за Змеиным валом. Там он вас найдет.

Сувор кивнул. В том, что чародей отыщет их ночью в степи, он не сомневался.

– Поспеете?

– Поспеем, – уверенно ответил воевода Сувор. – Хотя легко не будет. Бабы всё же.

– Не бабы! – строго произнес Мстислав Храбрый. – Богатырши. Сдюжат.

Сдюжили. Хотя прав был Сувор: нелегко пришлось. С рассвета до заката в седлах. Весь светлый день. А день – долгий. Самый долгий день лета. Потому и медлить нельзя.

Лагерем встали, перейдя мелкую – по колено – речушку. До Тьмы отсюда всего ничего осталось.

Шатров не ставили, коней не расседлывали, костров не жгли: поели всухомятку. Времени почти не оставалось. Нынче Солнцеворот. День долог, да ночь близка. Этой ночью все и решится.

Черномор появился в сумерках. Возник из теней, не всполошив ни коней, ни дозорных, уронил «здравия» и подошел к невеликому богатырскому воинству, разместившемуся наособицу. Остановился. Высоченный, чуть сгорбленный. Борода длинная в косицу заплетена. Лица в тени не разглядеть.

Зато сам чародей видел всех. И читал каждого будто свиток.

У каждого из восьмерых читалось разное. Упорство, сомнение, дерзость, страх. Общим было только одно – безмерная усталость.

Постоял, поглядел, потом показал жестом: подъем.

– Гридь – на конь? – спросил вставший позади него Сувор.

Без воодушевления спросил, но с готовностью. Его дружинники тоже не особо свежи, но – повоюют. Выучка сказывалась.

Чародей качнул головой.

– Дальше – без вас, – сообщил он Сувору. – И пешком.

Восьмерых слова чародея не порадовали.

Воевода заколебался.

Из мужей-богатырей только трое казались ему надежными. Остальные еле ноги переставляют. Куда им… Еще и пешком? А с Сувором – лучшая полусотня. Сила.

Черномор угадал мысли. Сказал вполголоса, наклонясь:

– Не твоя битва, воевода. Пока не твоя. Для тебя дело позже найдется. Если Тьма… Когда Тьма отступит, – поправился он, – вы заберете живых. Место знаешь?

– Знаю, – подтвердил Сувор. – Видел. А если… – Он помедлил, вспомнив о «слове сказанном».

– Если не удержим? – спокойно уточнил Черномор. – Если не удержим, сам все поймешь. Тогда бегите. Может, и поживете еще. Да ты не мрачней, воин! – Чародей хлопнул воеводу по плечу, выбив пыль из дорожного плаща. – Справимся. Кто ж, кроме нас! Главное, когда Тьма уйдет, не медли. Тьма уйдет, скверна останется. А где скверна, там живым долго не протянуть. Даже таким. – Он кивнул в сторону кучки избранных. – Уразумел, воевода?

Сувор кивнул неохотно. Не верилось ему, что полсотни лучших дружинников могут быть лишними, но спорить с чародеем не рискнул.

Черномор вернулся к избранной восьмерке.

Оглядел каждого сверху, потом сгорбился по-журавлиному, копнул широченными ладонями воздух – и толкнул что-то от себя.

И ожили восьмеро. Выпрямились, будто сбросив с плеч тяжесть.

Усталость ушла. Словно и не было ни дневной скачки, ни того, что прежде, до Киева. Кто-то удивился, кто-то заулыбался, закатный рыцарь обмахнулся крестом и застыл, будто ожидая: спадут чары.

Но чары не исчезли.

– Вещи свои здесь оставьте, – велел Черномор. – Брать только оружие. Всё оружие, – уточнил он, глянув на маленькую травницу.

– А идти куда? – спросил тот, что с меткой Стрибожьего жреца.

– А то ты не знаешь?

Стрибожич замер на миг, а потом пробормотал:

– Пожалуй что знаю.

– Вот и поспеши, – строго произнес Черномор. – Времени у нас до полуночи. А может, и меньше.

Они успели.

Черный клуб тьмы еще не прорвался сквозь Кромку. Упершись в самое небо, пульсировал и сотрясался, будто прикованный смерч. И пахло здесь уже не пыльными травами, не земным жаром. Смрадом несло, будто с поля недавней битвы.

И добро бы – недавней, а то ведь еще не случившейся!

– Тьма грядет, – глухо проговорил Черномор. – Тьма велика, а нас… немного.

Три женщины, пятеро мужей. Богатыри. Здесь все. И те, кто верен. И те, кто предаст.

Не стольких он ждал. Думал: хотя бы два десятка наберется. Два десятка сильных. Нет, и эти не слабы.

Вот рыцарь лехитский, верный своему Богу, честный духом и неподвластный ни Тьме, ни волшбе. Потому не промыслить его Черномору. Ну да лехит и без того понятен.

Соседка его… Мути в ней много, и кто за ней стоит – не разглядеть. Кто-то силой не обделенный. Может, бог из старых?

А рядом – еще одна. Травница. Силы невеликой. Но то – сама. Ее дар – других сильными делать. Или слабыми.

А вот тот и сам силен. Перевертыш с меткой бога. Истинный богатырь. Кто зверя в себе превозмог, тому и сам Горын не страшен. Имя у него христианское, Андрей, но душа свободна. Такой душе воля дороже обряда.

Рядом с Андреем – еще один воин. На первого похож. И не похож. Над тем Тьма не властна, а этот сам властен над Тьмой. Вот таких бы еще семеро – и Черномор ушел бы спокойно.

– Как зовут тебя, гридь?

– Друзья Лисом кличут, чародей-воевода!

Не похож. Так можно и Жар-Птицу соколом наречь.

А вот этот – сокол и есть. Стрибожий жрец из набольших. Сила в нем велика. Вскроется – не слабей его, Черноморовой, будет. Если будет.

И за этим богов нет. Ни старых, ни Единого. Зато метка имеется. И непростая. Кто ж его так? Ну да неважно. Важно, что страха навьего в нем нет.

А эта… Ух! Не знал, что так бывает. Прежде не было. Ай да Морена! Поделиться своей жрицей. Да не абы какой – Хранительницей. Надо б Морену порасспросить при случае. Тем паче и случай тот выдастся скоро.

Черномор доподлинно знал: этой ночи он не переживет.

Восемь – это немного. Но для обряда довольно. Ведь за каждым из них – силы. Силы разные, иные меж собой недружественны. Но если встанут в правильный черед, воспрянут в каменном хороводе, то и малым числом остановят Тьму. Теперь главное: самому не ошибиться. Поставить каждого на должное место.

Подумалось: не дошел бы хоть один из восьми – и всё. Конец. Ни Дикого Поля, ни Киева, ни Руси – ничего. Закончится этот мир. А каков будет другой – неведомо. И будет ли?

Черномор сглотнул сухим горлом. Призвал чародейское видение – и, силой воли подавив позыв прозреть истончившуюся ткань Междумирья, сосредоточился только на земле и на том, что до времени пряталось под дерном и пожухлой травой.

А прятался под ней Каменный Хоровод. Круг Стражей Границы.

Много таких на земле. Иные видимы, иные – как этот – открываются в час нужды там, где грозит Прорыв и смешение миров. Стоячие камни. Опора тем, кто встанет, чтобы удержать Тьму и уберечь Явь.

И ему, Черномору, видящему, надлежит теперь указать каждому обережнику место.

Воина с меткой Чернобога, сюда. В начало. С кого ж еще начнется пляска, если не с помеченного Потусторонним. А замкнет круг вот эта, с древним именем хранительницы Порога и с враждебными допрежь знаками Жизни и Смерти. Она – Хранитель, и это неспроста, когда Хранитель Яви и Хранитель Прави – один в двух ипостасях. Неспроста и непросто. Если обе богини сошлись в одном, значит, обе – на их стороне. А еще это значит: наложенный их избранницей замок – многажды крепче того, что ставлен лишь с одной стороны. Замкнуть бы только…

Чародей отогнал сомнения. Глупо сомневаться тому, чей срок уже отмерен и ведом.

Восьмеро стояли перед ним. Избранные. Защитники. Богатыри. Сильные. Все они. Даже махонькая травница.

– Сюда становись, – велел Черномор тому, что с меткой Чернобожьего ненавистника, указывая туда, где сквозь траву, дерн и землю виделся ему нужный столп.

– Зачем?

Не удивил. Черномор видел его суть. Тьмы в ней хватало. Но почти вся она была – в прошлом. А вот будущего у него не было. Но, возможно, будет. Если переживет эту ночь.

– Ты ведь Андрей?

– Андрей!

С вызовом.

– Ведомо ли тебе, что значит твое имя?

– Ну, ведомо.

– А значит – кому, как не тебе, первым быть?

Он – не первый. Но так тому, своевольному, легче. И, видя, что избранник колеблется, Черномор добавил вполголоса: – А еще тебе ведомо, Андрей, что у жизни ты в долгу. Пора возвращать.

Понял. Взобрался на камень.

– Ты – следующая.

Лучница. Та, чье имя – Внесшая Залог. Будь у Черномора выбор, ее бы здесь не было. Ни в Каменном Хороводе, ни на этой поляне… Ни в Диком Поле.

Черномор вздохнул. Впору попросить, как просил Бог христиан: «Да минует меня чаша сия». Но чародей не станет. Раз его ненавистница здесь – и заменить некем, значит, так тому и быть.

Встала, не споря. Но глянула…

Так вдоль стрелы смотрят, когда в упор бьют.

– Ты – сюда.

Это – рыцарю. В нем ни сомнений, ни страха. Думает, что знает, зачем здесь. Самонадеян, не умен, но справится. Меч судьбы, обманувший и обманутый. Бог христиан всем предоставляет выбор. Но выбор сей – предрешен.

А вот этих двоих, маленькую повелительницу Знаков и Стрибожьего любимца – непременно рядом. У него просто сила, у нее – сила особая. Сила духа. Встанут вместе – не одолеть. Но пока они не вместе, а только рядом.

– Лис!

Этот встал на место сразу. Не спрашивая. Потому что тоже видел. Он верный.

И еще один верный. Хоть и перевертыш. Со знаком Вестника. Самое место для Седьмого.

И, наконец, последний камень. Замковый. Камень-скреп.

– Прошу тебя, Яга-хранительница.

Встала и расцвела недоброй улыбкой. Почувствовала: Хоровод замкнулся. Они все ощутили. Сначала единство, а потом – Силу, которая пошла из земли вовне, поднимая стоячие камни.

Охнула маленькая травница, чуть согнул колени напрягшийся Лис, раскинул руки и засмеялся Стрибожич, когда вздулась под ногами земля и, разорвав дерн, поползли вверх столпы Хоровода, унося на плоских вершинах восьмерых хранителей Междумирья, позабывших на краткий миг даже о Тьме, клубящейся на расстоянии броска копья.

Невысоко унесли столпы. Всего на полсажени. Их ведь только восемь. Малое число.

Малое, но достаточное.

Сейчас все восемь глядели на Черномора. Глядели сверху, потому что сам чародей не вознесся. Он остался на земле. Внутри Круга.

Черномор наклонился, потрогал жесткую щетку травы. Больше он никогда не ощутит ее вот так, ладонью. Сегодня – в последний раз.

– И что теперь?

Стрибожий жрец.

Ожидаемо. Ветер нетерпелив.

– Теперь ждем, – ответил Черномор, распрямляясь.

– Долго?

– Скоро.

Восемь призванных. У каждого – своя нить, своя судьба, свой выбор. Даже у той, что его ненавидит.

Только у него, Черномора, выбора нет.

И словно отвечая его мыслям – низкий тяжкий вздох. Это земля дрогнула. Больно ей.

Когда земля дрожит, всему живому хочется бежать без оглядки. Мало кто может устоять.

Черномор – может. И восьмеро не побегут. Даже если ночная степь станет подобна шкуре испуганной кобылицы, Хоровод будет стоять. Он вне Прави, Яви и Нави. Он просто есть.

Черномор ждал, но все равно вздрогнул, когда из клубов мрака беззвучно возник, навис над Хороводом черный, блестящий, даже на глаз склизкий корабельный нос.

Нагльфар.

Черномор знал, в какой облик ныне облечется Зло, но все равно вздрогнул. Словно ледяная игла уколола сердце, когда Корабль Мертвых заскользил вниз, будто спускаемый на воду драккар.

Но гоже ли бояться смерти тому, чье имя – Черная Смерть?

Чародей поднял руки. Зеленое светящееся марево поднялось над ним, лизнуло чешуйчатый борт.

Потекла мертвая корабельная плоть и разорвалась тишина. Вой прошел над степью, пригибая траву.

Черномор воздел невидимые руки, охватил восьмерых, оперся на них и возликовал на миг, понадеявшись: вдруг едины они и Хоровод пересилит Жизнью, а не кровью?

Миг истек.

Хлопнула тетива. Каленая, зачарованная против чародея стрела ударила под левую лопатку.

Та, для которой ненависть была целью и смыслом, не предала себя. Но предала их всех, разорвав Хоровод.

Черномор, однако, стоял. Держался и держал. Не так-то просто убить истинного чародея даже зачарованной против него стрелой.

Время почти остановилось. Оно уже не бежало – ползло, густея, переполняясь смертной силой, к неизбежному концу.

По-другому не бывает. Там, где сходятся во имя великой цели ненависть и любовь, кровь неизбежна. Все предрешено.

Взмах длинного рыцарского меча, освященного самим держателем Престола Христова, – и Черноморова голова, взмахнув точно крылом гривой волос, в последний раз втянула расширившимися ноздрями запах собственной жертвенной крови.

Голова взлетела и пала. Взревел могучий Черноморов дух, покидая столетнее тело вместе с чародейской кровью, омывшей рыцарский меч, посвященный Богу, сказавшему: «Я есть Любовь»…

Черный киль Нагльфара заскользил по пролитой крови, будто драккар по мокрому спуску. Закричали восторженно и алчно тысячи мертвецов на его палубе. Черномор-дух увидел смертный оскал второго кормчего. И узнал его.

Хоровод был разорван, потому Внесшая Залог ненадолго пережила того, чья кровь стала Залогом.

Уронив собственный лук, она вцепилась в стрелу, пробившую шею, а двое верных спрыгнули с камней и, позабыв обо всем, взялись рубить папского рыцаря, застывшего над мертвым телом Черномора.

То был страшный миг. Трое хранителей сошлись в междоусобной схватке, крича от ярости, позабыв обо всем. И навис над ними огромный черный нос Нагльфара, грозя размозжить всех троих, принеся их в жертву самому себе.

И когда казалось уже, что сломанная Ветвь будущего необратимо разорвала Пряжу Ткачих, прямо в разверстую брешь полетел сосуд маленькой травницы. Крошечный сосуд, брошенный не слишком сильной, но меткой рукой, пролетел по высокой дуге, оставляя в ночи призрачный серебристый свет. А когда он завис, запутавшись в Сети мертвецов, не сумев коснуться носовой фигуры Нагльфара, пронзил ночь протяжный стон Стрибожьего рога. Разорвалась великанья Сеть, и крохотный огонек пал на черную змеиную голову.

Время тотчас сорвалось с места, понесшись вскачь по незримым волнам, и, теряя связь с Явью, запрокинулась змеиная голова Корабля Мертвых. А затем и весь Нагльфар осел на корму, когда пробилась из обломка Древа Судьбы новая Ветвь. И, повинуясь долгу, опомнившийся рыцарь забыл о собственном спасении, взмыл над землей невозможным прыжком, вцепился в черно-синий змеиный клык левой рукой, а правой принялся рубить выгнувшуюся змеиную шею.

– На камни! Все на камни! – закричала Яга, раскручивая пращу и отправляя наговоренный снаряд в голову мертвецу, силящемуся дотянуться до рыцаря.

В этого – промахнулась, зато попала в другого, которого и оплела волей, заставив ухватить первого поперек туловища и скинуть за борт, на клинок Лиса, что отправил мертвеца в окончательное посмертие.

– На камни! – еще раз крикнула Яга. – Все разом!

И ее услышали.

Вскарабкались на столпы Хоровода Лис и Волшан.

Встала на одно колено мстительница с обломком стрелы в шее.

Снова застонал-загудел Стрибожий рог, и Хоровод замкнулся.

Замкнулся на том, кто отчаянно и безнадежно тщился разрубить лишившейся Благословения сталью змеиную шею воплощенной Тьмы.

Но вошла в клинок общая сила и посыпались на политую чародейской кровью траву ногти-чешуйки, выбитые рыцарским мечом. И вот уже потекла из разрубленной змеиной шеи, развоплощаясь, Тьма. А сам Нагльфар начал клониться вправо – сильнее, сильнее.

А потом посыпались с его палубы за борт, в Явь, в седой ковыль, восставшие мертвецы, разбегаясь по степи будто тараканы, унося в светлый мир черные семена Тьмы, зародыши будущей гибели.

Но – будущей.

А сейчас он уходит! Уходит Нагльфар!

Кричит, клацает зубами мертвый кормчий, бьет костяным кулаком по чешуйчатому борту, но кормило уже не слушается его. И втягивается обратно, в межмировой разрыв, корабль-чудовище, воплощенная Тьма, утягивая за собой убившего Черномора рыцаря, который все еще рубит и рубит…

До тех пор, пока серебристая плеть, павшая с неба, не сдергивает его с корабельного носа и уносит куда-то в небеса.

И он уже не видит ни Нагльфара, ни Тьмы, ни безголового тела чародея, столь ненавистного Священной империи, ни повисшей на столпе мертвой княжны, чья стрела взяла первую кровь, ни шестерых выживших, вновь стоящих на земле, скрывшей в себе стоячие камни Хоровода.

А шестеро стоят внутри колец из вывернутого дерна, перепачканного степным черноземом, и смотрят в светлеющую полосу, на восток, где наливается розоватым теплом степная кромка, стоят и не верят, что всё. Кончилась Тьма.

И правильно, что не верят.

А Сувор всегда верил. Верил: сдюжит Черномор. Не было такого, чтоб он взялся – и оплошал.

Верил и не ошибся. Дунуло свежим ночным ветром в лицо, расширилась грудь – и понял Сувор: ушла Тьма.

Теперь их черед.

– Гридь! На конь! – рявкнул он.

И полусотня рванула по дорожке из примятой травы в посветлевшую ночь. И радость наполняла сердца…

Пока кромешная тварь не взмыла из травы передовому в лицо. Черней ночи, быстрей ворона.

Гридень не оплошал, пригнулся. Тварь скользнула по шлему, не зацепившись, ударилась оземь, где ее тотчас приголубило копытом, а через миг располовинило мечом.

Завоняло, будто сотню клопов разом прихлопнули.

– Огня! – скомандовал Сувор.

Свет факелов твари не понравился. Обе половинки зашевелились, задергались.

– Урм, Див, сожгите дрянь! Только траву не подпалите! – скомандовал Сувор. И остальным: – Шагом вперед!

Еще одну тварь пришибли уже на подходе к месту.

Эта не нападала. Склизкая, черно-зеленая, будто протухшие кишки. Раскорячилась на земле, то пучилась, то опадала. Будто тужилась, выдавливая из себя что-то… Эта если и боялась огня, то виду не подавала.

Может, потому, что посветлело?

Див нацелился копьем…

– Не трогать!

Один из богатырей. Верней, богатырша, избранная. Самая маленькая.

Взмах руки – осыпанная желтой пылью тварь в считаные мгновения ссохлась и осыпалась трухой.

– Что это? – спросил Сувор.

– Семя, – устало ответила избранная. – Смертное семя.

– Черномор там? – спросил Сувор.

– Там, – кивнула избранная. – Там… увидишь.

И Сувор увидел.

Беда.

Notes

1

Здесь и далее автор эпиграфов Александр Мазин.

2

Волох – служитель бога Волоха (Волоса, Велеса). – Здесь и далее примечания авторов.

3

Явь – мир живых, Навь – мир мертвых.

4

Плесков – старинное название города Пскова.

5

Алатырь-камень – янтарь. Использовался для языческих воскурений, поскольку горюч.

6

Фем – клановое объединение печенегов, включало в себя пять родов.

7

Худ – исторический предмет одежды, наплечная накидка, закрывающая плечи и грудь и имеющая откидной капюшон.

8

Мыт – место, где останавливались возы, лодки, позже название торговых и проезжих пошлин по суше и рекам.

9

Тул – футляр, сумка для стрел; колчан.

10

Маргиналии – записи и рисунки на полях старинных рукописей.

Content

Между Явью и Навью
Сборник под общей редакцией Александра Мазина

Пролог

Александр Мазин Душегуб

Наталья Ильина Зверь из ада

Владимир Орестов Тайных дел мастер

Алексей Келин Яга

Марина Крамская Стрибожич

Андрей Ермолаев Лис

Анна Мезенцева Травница

Александр Мазин Корабль мертвецов

Notes