Тина Макерети

Воображаемые жизни Джеймса Понеке

Copyright © Tina Makereti 2018

© Нуянзина М., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Посвящается Лорри

«Он так хорошо говорит по-английски, что поначалу мы приняли его за английского мальчика, наряженного в костюм дикаря, самозванца с маскарада. Однако мы ошибались. Он читает и пишет по-английски так же хорошо, как любой его сверстник, и ему особенно нравится шутить. По правде говоря, нам встречалось много мальчиков-англичан, которые были намного глупее и невежественнее этого представителя жителей Новой Зеландии».

– «Дейли ньюс», Лондон, 6 апреля 1846 года

«Однако, возможно, быть зрелищем вовсе не плохо. Возможно, это то, чем тебе нужно довольствоваться, когда единственная твоя защита – это занятный рассказ. Возможно, зрелище – это рассказ о выживании».

– «Правда о рассказах», Томас Кинг

Слушай, чудо грядущего. Ты, мой потомок, далекая перспектива. Знаю, ты погружен в собственные заботы, но выслушай меня. За свою короткую жизнь я видел столько чудес, вещей, которых и вообразить не мог, и вынес столько же боли. Здесь, в этом месте и в это время, я представляю собой только то, что могу создать, что могу представить. Почему бы мне не оставить тебе послание, а тебе не получить его? Знаю, ты пользуешься механизмами, недоступными моему воображению, потому что даже в мое время существуют механизмы, которых я когда-то и представить не мог. Поэтому подумай сейчас обо мне, как я о тебе думаю. Возможно, в тебе смешались все те народы, которые я повидал. Возможно, ты – нечто совершенно новое. Ты великолепен, я это чувствую. Мне ничто не запрещает думать, что на тебе одеяние, сотканное из крылышек насекомых, и что ты питаешься энергией солнца. Ты – величайший плод моего воображения. Так слушай.

У меня есть для тебя рассказ. Когда ты будешь его читать, тебе покажется, что это рассказ обо мне, но чем дальше я пишу, тем больше думаю, что он вовсе не о моей жизни и даже не о моем времени. Мистер Антробус так часто рассказывал мне о прогрессе и эмансипации, и об эволюции человечества, но тоненький голосок у меня внутри сомневался, что вдруг прогресс – это иллюзия, подобная прочим великолепным иллюзиям Империи, которые я в равной степени полюбил и возненавидел? Что, если, в конце концов, единственное, что существует на самом деле, – это представление и цена за билет? Нет. Позволь проводить тебя за кулисы.

Прошу у тебя прощения. Меня одолевает усталость, я отвлекаюсь и пишу непонятности. Час поздний. Свеча догорает. Завтра я узнаю, что меня ждет – встреча с друзьями или корабль домой. Но сначала я должен рассказать тебе свою историю. Мое будущее, мой потомок, мой mokopuna[1]. Слушай.

Глава 1

Мне еще не исполнилось семнадцать лет, но мне уже приходит в голову, что я, похоже, умираю. Конечно же, они мне этого не говорят, но я могу прочесть это в многочисленных проявлениях их доброты и в том, как они переглядываются, стоит мне заговорить о будущем. Возможно, подтверждение тут излишне, потому что я уж точно не мог бы видеть по ночам все то, что вижу, если бы надо мной не висела тень смерти. Поэтому, когда они приходят ко мне и расспрашивают о моей жизни, я рассказываю все. Что мне еще осталось? Тогда я не ощущаю увечности собственного тела. Я ощущаю только увечность мира.

Отсюда, из тени, мне виден кусок лондонского неба и бесчисленные крыши домов. Занавеска тонкая, и я попросил мисс Херринг отдернуть ее, потому что моя комната находится чересчур высоко, и в эти долгие часы небо – моя единственная компания. По ночам я вижу жука, медленно и упорно ползущего между трещинами. А потом я чувствую запах города: черный дым, вездесущая вонь мочи и пота, сладость вялящегося на крюках мяса и фруктов, горами наваленных на складах в ожидании утра, его медленное гниение. И мое собственное. Улица ждет, жук ползет, ножка за ножкой, вниз по кирпичной кладке стены. Со своего места мне видно все: каждая трещинка в известковом растворе, угольная пыль на стене, город Лондон как на ладони – огни, мерцающие вдоль Темзы и переходящие в широкую панораму, прекраснее даже, чем виды Колизея[2]. Мне бы хотелось сказать, что воздух здесь свеж, но увы, это смесь смрада, дыма и тумана, в которой тают нарядные огоньки. Но я люблю его, люблю этот мрачный и мерзкий город, пусть даже мое благоговение соседствует с ужасом. Это место, где живут мечты.

Иногда я слежу глазами за мотыльком, одолевающим воздушные волны подобно кораблю, ловящему течения, возникшие в незапамятные времена, – как его сбивает в сторону воздушный поток от проезжающего мимо кэба и горячее дыхание из ноздрей мерина. Луна здесь другая – не чистый и прозрачный ручей, а широкая заиленная река. И все же она дарит свет, чтобы я смог разглядеть проходящие мимо лица. И да, это причиняет мне боль, потому что каждое из этих лиц мне знакомо, и я не знаю, жив его обладатель или мертв. Я вижу всех дам и господ с улиц Лондона и тех, кто обретается в Порт-Николсоне[3]. Хуже всего, когда я вижу татуированное лицо или слышу музыку играющего в саду оркестра, вижу крикливо одетые пары, танцующие по кругу, призрак зрелищ, наполняющих воздух иллюзиями: игры света, механические чудеса, восковые фигуры с чертами тех, кого я знавал лишь в первые несколько лет своей жизни. До того как я оказался прикован к постели, я не мог вспомнить даже лицо своей матери, а теперь вижу ее каждую ночь, словно танцовщицу, оживленную музыкальной шкатулкой. А еще акробатов и своих друзей по карточному столу. Мужчин-воинов и женщин из мрачных воспоминаний своего детства, прежде чем я узнал о мире книг и кораблей. Своих товарищей-матросов, тех, кого я любил и кого страшился. Они не говорят ни слова, мои друзья, враги и возлюбленные, но я знаю, что они ждут, знаю, что улицы внизу заполнены ими, даже когда час становится совсем поздним и всем порядочным людям пора укладываться в постель.

Каждую ночь я словно прохожу сквозь все старые битвы, пока не доберусь до него, и хотя мне неведомо, ходит ли он еще по твердой земле, я всегда его нахожу. Билли Нептун даже теперь широко улыбается и готов на шалости. Он единственный меня видит.

– Хеми, дружище, – кличет он, – возвращайся в постель! Зачем шляться среди уличных отбросов? И я не грязь под ногами имею в виду, заметь, а людей нашего сорта! – Он тут же заходится своим коротким, раскатистым хохотом, звук которого разбивается у меня в груди, словно яйцо, истекающее теплым желтком.

«Каково тебе там?» – каждую ночь спрашиваю я его, или: «Как ты поживаешь?» Но он не отвечает.

– Ах, Хеми, – говорит он. – Хорошо мы с тобой позабавились, а, мой добрый друг? Хорошо позабавились. – И продолжает свой путь, а я продолжаю свой, кружа в мирской суете.

* * *

Мне кажется, что в последние несколько ночей я забредал дальше обычного, и сегодня утром мисс Херринг отметила, что я выгляжу более утомленным, чем накануне, когда я казался ей более утомленным, чем позавчера.

– Вам все никак не лучше, мистер Понеке? Попросить мисс Ангус снова послать за доктором?

Доктор осматривал меня уже трижды, но хоть он и врачует мое тело, боюсь, у него нет лекарства от того, что меня снедает.

– Нет, все в порядке, спасибо, мисс Херринг. Разве что я, кажется, не сплю вовсе, а вместо этого ночь напролет странствую по миру своего воображения. Он кажется таким же настоящим, как то, что вы сейчас стоите передо мной.

Горничная покачала головой и улыбнулась, как всегда улыбается, когда я называю ее по имени, потому что я единственный, кто обращается к ней столь церемонно, и никто так и не смог найти способа исправить эту мою привычку.

– Мистер Понеке, полагаю, в своих странствиях вы добрались до самого края света. И у вас должно быть много воспоминаний о таких приключениях, о каких в обычной жизни и помыслить нельзя. – Напевая себе под нос, горничная направилась к камину, чтобы выгрести золу и заново разжечь огонь. Полагаю, мы с мисс Херринг пользуемся в общении друг с другом необычной открытостью, каковой она точно не стала бы проявлять с обладателями статуса хозяев дома. Но я не хозяин, и мое положение в доме всегда было особым, и я чрезвычайно нуждаюсь в дружеском общении, проводя столько времени в одиночестве, лежа в постели.

– Я выхожу в ночную тьму, и меня окружают призраки.

При этом заявлении мисс Херринг резко вздохнула и принялась громко возмущаться, и вышла вон, едва завидев мисс Ангус с супом, который та приносит мне каждый день. Мисс Ангус справилась о моем здоровье, и я повторил то, что уже сказал горничной, опустив упоминание о призраках.

– Иной раз мне кажется, что, если бы я нашел способ рассказать свою историю, она перестала бы меня так преследовать. Как думаете, мисс Ангус?

– Ну такой способ скоротать время ничуть не хуже остальных. – Мисс Ангус с шитьем в руках села в кресло, которое поставила у окна как раз для этой цели. Она бесконечно терпелива со мной, бесконечно внимательна. Лежа в удобной комнате, легко говорить. Что я и сделал, рассказав, как три ночи назад начал покидать Лондон своей мечты. «Городские тени слишком меня утомили», – сказал я, думая о своих собственных призраках. Вместо того чтобы бродить, как обычно, я поспешил на пристань, поднялся на корабль и расхаживал среди матросов, пока те работали. Я не сказал ей, что на том корабле меня нашли все мои призраки, что я просто-напросто привел их с собой. Эти команды из моей прошлой жизни понесли меня через океаны, быстрее, чем до сих пор, пока мы снова не оказались на Барбадосе.

С тех пор каждый раз, когда мисс Ангус приходила меня навестить, я рассказывал ей о путешествии, в котором побывал прошлой ночью. Иногда мы оставались на борту или снова кружились среди обломков «Перпетуи»; иногда мы возвращались в те дни, когда я блуждал по Новой Зеландии. Несмотря на то что, пока я говорил, мисс Ангус ни на секунду не оторвалась от шитья, она испытывала видимое умиротворение и даже удовольствие от моих глупых историй.

После недели подобных приключений я стал бояться, что своими россказнями о странствиях по свету совсем сбил мисс Ангус с толку. Излагая их, я не придерживался какого-либо порядка – в сказках его обычно не бывает, к тому же в моем обездвиженном существовании мне трудно совладать с памятью. Пока моя жизнь тянется так медленно и причиняет такую боль, а весь мир сжался до этой постели, четырех стен и окна, время ведет свою игру. Я не могу встать, даже чтобы справить нужду, поэтому вся благопристойность летит за окно вместе с разумом, хотя я нахожу, что проговаривание воспоминаний в какой-то мере смягчает мои видения. Иногда мисс Ангус хмурится и спрашивает, где находится тот или иной остров, что я подразумеваю под словом на незнакомом ей языке или морским выражением. Хотя, боюсь, мои уточнения для нее бесполезны. Она никогда не бывала на другом берегу Темзы, у нее нет собственных впечатлений о мире за пределами центра Лондона. Возможно, самым чудным местом для нее оказалась бы моя родина, где – в то время, когда я ее покинул – не было ни высоких зданий, ни поездов, ни выставочных залов или галерей, ни дворцов, разве что редкая газета или экипаж. Я был всего лишь мальчишкой, полудиким и совершенно потерянным, и мир вокруг был лесом, не размеченным на карте. Я знал, что существует торговля и корабли – конечно же, такие вещи были мне известны, – но я не мог представить себе мир, который практически целиком состоит из таких вещей.

Мое самое раннее воспоминание – это сплошная зелень вокруг, сваленные в огромную кучу листья, рядом работает мать, и еще больше зелени, стоит мне поднять взгляд. Я вижу широкий зонт дерева ponga, и нас окружают его многочисленные братья и сестры. Все в брызгах света, пробивающегося сквозь разрывы в навесе из древесных крон. Мать разминает формиум[4] до тех пор, пока тот не станет мягким, а затем переплетает листья друг с другом. Не могу сказать, что она плетет в тот день. Мать часто плела wariki – циновки, которыми мы выстилали полы в домах и на которых спали. Или kete[5] – плести их было быстро и просто, и они были прочные, – чтобы складывать в них еду или переносить домашний скарб. Долгими зимами плели накидки – мне это запомнилось, потому что волокна muka[6] были такими мягкими, а мать не разрешала мне их трогать, хотя сколько угодно позволяла играть с широкими зелеными листьями до того, как из них вычесывали мягкие пряди.

Нет, в тот день это точно была kete, что-то простое и легкое. Было тепло, потому что я не помню, чтобы наши движения сковывала какая-нибудь одежда или накидки. И все же от подлеска шел запах влажной земли и преющих листьев, запах, говорящий не о разложении, а о новой поросли. Я играл, подражая матери, поднимал листья и складывал их друг с другом, хотя у меня они тут же распадались обратно вместо того, чтобы остаться единым целым, как у нее. Даже Ну, моя сестра, пыталась мне помочь, но у меня на уме была просто игра, а не конкретная цель, поэтому мои неудачи доставляли мне такое же удовольствие. Когда я забредал далеко, Ну бежала за мной, резко окликая, и отчитывала, если я не слишком торопился обратно. Когда я устраивался на одном месте, она пыталась работать над собственным плетением. Иногда вниз слетались попугаи kaka, чтобы схватить что-нибудь из обрывков наших забав. Иногда птички tui поливали нас трелями, как певцы в опере. Мы разговаривали с ними, словно знали их язык. Может, так оно и было. Это был наш мир. Мы слушали и пытались отвечать, и сестра развлекала меня своим подражательством, пока мать работала.

Не знаю, сколько лет мне тогда было, вряд ли больше четырех или пяти. Для меня все вокруг было зрелищем, звуком и запахом, и земляные черви под ногами вызывали такой же интерес, как роскошная листва над головой. Лесной сор, гниль, жизнь во всех ее проявлениях. Восхитительная гибкость и прыгучесть моего детского тела. Наши простые развлечения. Иногда мы забредали подальше, чтобы поиграть с другими детьми, пока наши матери работали вместе. Ну была моей постоянной спутницей; сейчас я уже не смогу сказать вам ее полное имя. Если я был голоден, она находила мне что-нибудь поесть – оставшейся с вечера сушеной рыбы или мяса, или черенок папоротника, чтобы пожевать. Она никогда не выпускала меня из виду.

Все это запомнилось мне, потому что случившееся потом было совершенно внезапным и предварялось странным оцепенением. Сначала замолкли птицы. Ну раскачивалась на ветке дерева, нависавшего над ручьем, рядом с которым нам нравилось играть. Мы, детвора, гурьбой переходили через него, и как-то сестре вздумалось сделать это, не касаясь воды. Я попытался повторить ее трюк, но шлепнулся на берег и притворился, что рад просто смотреть, как она раскачивается у меня над головой, будто задевая за самые макушки деревьев. Я всегда смотрел на сестру снизу вверх.

Сначала мы не поняли, что вдруг изменилось. Мы вели себя достаточно шумно, чтобы наши матери могли нас слышать, и звук тишины накрывал нас медленно, проглатывая наши голоса один за другим, пока мы тоже не замолкли, навострив уши, прислушавшись.

Не знаю, сколько длилось то мгновение тишины, но, вспоминая о прошлом, я всегда в нем застреваю. Все очень медленно, тихо и не так, как должно было быть. Потом раздался громкий шум, резкий вскрик, расколовший безмолвие. Потом звук рванулся к нам, это кричали нам матери: «Tamariki ma! Rere atu! Бегите сейчас же!» Все случилось в один миг – я уже в охапке у матери, но где же Ну? Где была Ну, моя старшая сестра? А мать все бежала и бежала и опустила меня на землю под ветви деревьев, а потом раздались звуки врубающихся в плоть палиц и еще чего-то, резкие и такие громкие, словно это мир разрывался пополам. Меня не заметили, потому что был мал, и мой рот был наглухо забит тишиной. И никто меня не увидел, хотя мать лежала рядом и смотрела на меня в упор. Правда, она не могла меня видеть. Я понял это по тому, как она смотрела и смотрела, пока ее глаза не заволокло пеленой.

* * *

Я проснулся, когда мисс Херринг подкидывала угля в камин и суетилась по комнате так, словно огонь пылал у нее прямо под нижними юбками.

– В чем дело, мисс Херринг? – поинтересовался я, и она издала фыркающий звук, вероятно, означавший, что я что-то натворил.

– Может, мне не подобает этого говорить, – наконец произнесла она, глядя в сторону. – Но вам нужно следить за тем, что вы рассказываете мисс Ангус. Сегодня она вышла из вашей комнаты в немалом потрясении.

– В самом деле? Наверное, я увлекся. Наверное, мне не стоит слишком откровенничать.

– Конечно же, стоит, мистер Понеке, я хочу сказать, вам стоит быть откровенным. Но такие вещи не всегда подходят для нежных ушей, понимаете?

– Конечно же. Безусловно. Я больше не буду о таком говорить.

Горничная шагнула к двери, а потом обратно, развернувшись, как большой зверь в зоопарковой клетке, и ее лицо залилось краской, словно она внутренне боролась сама с собой из-за какой-то мысли.

– Прошу вас, мисс Херринг…

– Мистер Понеке. – Мисс Херринг на год или два старше меня, но разговаривает со мной, как со старшим. – Думаю, для вас будет лучше… выговориться, так сказать.

– Но вы же только что дали мне понять, что мои слова болезненны для ушей мисс Ангус.

– Возможно, она просто была не готова, или вам следовало выговариваться осторожнее. – Выражение лица мисс Херринг немного смягчилось. – Я могла бы кое-что посоветовать, если с моей стороны это не слишком дерзко.

Мисс Херринг вышла из комнаты, не дав мне ответить.

Когда мисс Ангус пришла в следующий раз, у нее с собой были бумага, чернила и свежие перья. Конечно, все это и так было у меня, пусть и в небольшом количестве, но она, видимо, специально купила новый запас. Мне предстояло выговариваться на бумаге. Так предложила мисс Херринг, и мисс Ангус согласилась. Это послужит мне упражнением, и мне будет чем занять время. С тех пор как меня привезли обратно в этот дом, я разве что руку иногда поднимал, и надо признать, что с бездельем пора было уже заканчивать.

Мисс Ангус попросила меня, когда подойдет время, иногда читать ей свои записки вслух, пока она шьет или штопает. Я предупредил ее, что это может ее шокировать. В некоторые вещи мне самому с трудом верилось и хотелось о них забыть. На это она ответила, что, когда ей было одиннадцать лет, она увидела в Египетском павильоне заспиртованную двухголовую обезьяну, а когда ей было четырнадцать – женщину, которая глотала шпаги и огонь. Хуже того, в детстве она слышала от кухарки рассказы о двух повешениях и знает, что мир полон подобных ужасов, вот почему нам следует положиться на Господа нашего, чтобы он хранил наше тело и рассудок. Кроме того, о худшем я всегда смогу умолчать, раз теперь у меня была для этого бумага.

Я не нашел подобающей отговорки, чтобы с этим поспорить.

* * *

Я буду писать для тебя, мое будущее, и иногда я буду писать для тех, кто сейчас обо мне заботится, и иногда для тех, кого с нами уже нет. Если я всегда буду писать только для мисс Ангус, то придется изображать все пристойным и благостным, как она сама, но моя жизнь никогда не была такой. Когда я буду рассказывать тебе о земле, где я родился, она наверняка покажется тебе пейзажем с картины, потому что сейчас она и мне самому такой кажется, и я не знаю, виноваты в этом картины Художника, бросающие тень на мои воспоминания, или там действительно было так красиво. Мои самые ранние воспоминания и вправду кажутся зелеными и невинными. Если в твоей жизни есть что-то подобное, это нужно хранить. Звук мушкетных выстрелов положил всему этому конец[7].

Мой отец был вождем. Когда я был малым ребенком и прятался под кустом, я этого не знал. Прошло время, и все стихло, меня уже стал донимать голод, но молчание еще хранило меня в укрытии, и тогда я услышал мужчин; они громко кричали грубыми голосами, которые тут же смягчились, когда они нашли нас.

– Михикитеао! Нуку? Хеми? Aue, hoki mai koutou![8]

Меня звали Хеми, я это знал и поэтому выглянул наружу. Как только я шевельнулся, ко мне протянулись огромные руки, обхватили за живот и подняли, от чего меня, охваченного ужасом, вырвало. Но руки передали меня мужчине, которого я знал как Папу, и он вытер меня и обнял. «Taku tama, – сказал он. – Taku potiki»[9]. И я понял, что это были мои ласковые имена. Мужчина, который принес меня, показал отцу, где лежала мать, и отец прижал меня к себе и вздрогнул, не знаю, от горя или от ярости. Я так испугался, что меня снова стало рвать, но из желудка больше ничего не вышло.

Потом мы нашли Ну, и она больше не могла меня позвать, не могла больше за мной присматривать. Мужчины похоронили женщин и детей. Я стоял рядом с могилой, и по моему лицу текли сопли и слезы, затекая в рот.

Отец взял меня с собой, но я был слишком мал, чтобы поспевать за взрослыми, и наверняка слишком тяготил воинов, которым приходилось меня нести, пока они прочесывали окрестные земли в поисках убийц моих матери и сестры. Я провел с ними всего несколько дней, а потом отец нашел, с кем меня оставить. Мы вышли к белому дому, стоявшему на землях нашего племени, и отец сказал, что это миссионерский приход, и там обо мне позаботятся, и я помню, как серьезно и очень многозначительно кивнул, словно знал, что это значило. И только когда из дома вышли люди, я захлебнулся воздухом, задрожал и метнулся за ноги отца, чтобы спрятаться, потому что это были первые белые люди, которых я видел в жизни.

– Это мои друзья, Хеми, – сказал мне отец. – Они всегда были добрыми друзьями твоему отцу и тебе станут добрыми друзьями.

Я слышал отцовские слова, но не мог пошевелиться. Эти люди казались больными, казалось, что с их лиц сошла краска. Такими глазами можно было что-то видеть? Какая странная одежда – какой же формы у них тела? А где у женщин ноги? Я прижался лбом к покрытому татуировками отцовскому бедру и с опаской выглядывал из-за него. Помню, как обхватил руками ногу отца, и мне казалось, что я спрятался, хотя где-то в глубине души все равно знал, что меня видно. Я подумал, что это не имело значения, он будет меня защищать всегда-всегда, но ноги отца продолжали двигаться, и я больше не мог оставаться под их прикрытием. Отец вытолкнул меня вперед.

– Здесь ты будешь в безопасности, taku tama. Если я оставлю тебя с нашим народом, кто знает, что с тобой может случиться. Люди из Миссии не участвуют в нашей войне. Они несут нам мир, Иисуса Христа и всякие чудеса. Посмотри, какая корова! Посмотри, какая маслобойка! Здесь ты будешь учиться, а когда все закончится, я за тобой вернусь.

Тогда я не знал, что такое «корова» или «маслобойка». Представляешь? Но отец указал на большое животное на четырех ногах, как у kuri[10], и хотя оно было ужасающего размера и с острыми на вид наростами на голове, у него были самые ласковые и большие глаза, какие я когда-нибудь видел. Я не узнал, что такое маслобойка, но на один день мне вполне хватило новых впечатлений в виде белых людей и коров. У меня не было никакого намерения знакомиться с кем-то из них поближе.

Я был маленьким полуголым ребенком, и леди из Миссии было нетрудно взять меня за руку, а отцу со своими воинами – тут же уйти прочь, и мир показался мне пустым, как никогда раньше. Куда делись деревья? Куда делись птицы? Пространство вокруг дома было расчищено, хотя за его пределами стеной высился лес. Итак, это был мой новый дом, и я слишком устал, чтобы сопротивляться этому после ухода Папы. Меня увели, вымыли и нарядили в одежду белых людей. Мне никогда в жизни не было так неудобно – все жало, давило и чесало. Неделю за неделей я уходил от дома так далеко, как только мог, и, когда меня находили, моя одежда была наполовину содрана и болталась вокруг бедер. Но одежда белых людей была слишком замысловато устроена, чтобы я смог полностью от нее избавиться, а потом я к ней просто привык.

* * *

В дальнейшем отец навещал меня при любой удобной возможности, а такая выпадала нечасто. Он был моим солнцем. Его прибытие означало для меня восхитительный перерыв в скучной монотонности миссионерского уклада. Но каждый раз, как я видел его, я думал о матери, как она смотрела на меня невидящим взглядом, и о милой сестре, которой больше не было рядом, чтобы за мной присматривать, и передо мной словно разверзалась черная пропасть, и я едва удерживался на краю. Наверное, я страшился отца и тех чувств, которые он пробуждал своим появлением, хотя и жаждал блестящего очарования его общества. Потому что мой отец был из тех, кто будоражил воображение. Он умел произвести впечатление – и величавостью фигуры, и чем-то еще. Погружаться в теплую глубину его голоса, когда он называл меня ласковыми словами, было все равно что слушать, как ночь беседует с днем. Знаю, остальных тоже тянуло к нему, хотя миссионеры изо всех сил старались держаться на благочестивом расстоянии. Перед его прибытием всю Миссию будоражило – каждый из нас жаждал увидеть его первым или услышать рассказы о его самых последних сражениях с врагами. И конечно, мне во всем этом отводилась почетная роль, потому что я был единственным, кто мог приближаться к этому великому человеку и прикасаться к нему.

Иногда отец приходил разделить трапезу с пастором и послушать проповедь, но он никогда не заходил в белый дом. Теперь мне понятно, каким он был важным человеком, потому что пастор выходил встретить его и садился рядом, даже на голую землю. Я усаживался к отцу на колени и водил пальцем по линиям татуировок на его ногах, пока не стал слишком взрослым для таких интимностей. Отец нежничал со мной и не шлепал даже тогда, когда я дергал за волоски и заставлял его морщиться. Но лицо его трогать было нельзя. Даже я это знал. Борозды moko[11] притягивали мое любопытство, и отец рассказал мне, что в этих рисунках жили мои предки, что каждая линия и изгиб рассказывали историю нашей whakapapa[12] и что это было наше самое священное знание, которое записано на его лице, записано в его плоти и крови чернилами нашей земли. Как ты баловал меня, Папа, и как я тебя подвел, потому что я больше не могу пересказать ту родословную и не заслужил права носить ее на себе. Я оказался так далеко от нашей whakapapa, хотя знаю, ты сказал бы, что она течет у меня в жилах, подобно тому, как море течет по Земле, и, где бы я ни странствовал, никакое расстояние не могло заставить меня перестать быть тем, что я есть. Знаю, ты бы сказал именно так, хотя не знаю, как мне заставить себя в это поверить.

Может быть, ты простишь глупого мальчишку, которым я был из-за своих страхов и неуверенности в себе. Я расплачиваюсь за них всякий раз, когда думаю о тебе. Когда я насыщался сидением у тебя на коленях, я убегал играть с другими миссионерскими детьми в счастливой уверенности, что ты вернешься, снова и снова. Тогда я не был настоящим сиротой, как остальные. Тебе нужно было обсуждать всякие серьезные вещи с другими взрослыми, и это навевало на меня скуку, но с твоим появлением в доме начиналась суматоха, и мы, дети, этим пользовались. Отсидев службу, мы ухитрялись увильнуть от ежедневной работы, пока готовился обед. Будет чем заняться потом. А пока же мы бегали в догонялки, сражались на палках и разыгрывали сценки. В большинстве случаев мне доставалась роль вождя, потому что я был единственным, у кого был жив хотя бы один из родителей, к тому же такой внушительный. Но иногда Маата Кохине решала, что главной будет она: у нее было больше естественной харизмы, чем у меня, к тому же она была сильнее.

Я изучал и другое писание, и оно было единственным, что увлекало меня так же, как твои moko, Папа. Ты тоже проявлял к нему немалый интерес, но мне оно давалось очень легко, и у меня не было груза других обязанностей, лежавших на тебе. Из-за них ты приходил не так часто, как мне хотелось бы, и межплеменные битвы заставляли тебя постоянно переходить с места на место. Я ничего не понимал в твоем мире, кроме того, что ты хотел держать меня от него подальше, в безопасности. И тебе было радостно видеть мою любовь к Библии, к Миру и к умению управляться с пером. Ты называл все это орудиями, которые помогут нашему народу сохранить силу в этом непознанном новом мире. Теперь мне кажется, что иногда ты говорил это со смесью восхищения и ужаса. Мне хорошо знакомо это чувство, особенно здесь, в Лондоне. Возможно, оно было знакомо мне уже тогда, потому что хотя восхищение и сильно перевешивало, мои чувства к тебе балансировали на тех же весах. Ты был великим человеком. Ты был страшным человеком. Твой голос говорил мне, что ты был нежным человеком. Ты был моим солнцем. А потом ты больше не пришел. Если бы я знал, я бы никогда не слез с твоих колен, никогда не оторвал бы пальцев от твоих moko.

Глава 2

Когда пришла весть о смерти отца, мне было лет восемь или девять. Мне не рассказали ничего, кроме того, что он был убит в битве и съеден своими врагами-каннибалами. И тогда пропасть снова разверзлась, только теперь она никуда не исчезла, и я был на дне, а не танцевал на краю. Я не видел и не чувствовал выхода из этой дыры. Оглядываясь назад, я вижу, что был тогда слишком неопытен, чтобы понять, что со мной происходит. Я знал лишь, что хотя Миссия по-прежнему давала мне еду и питье и Библию, для меня все это стало безвкусным. Даже когда время траура по всем меркам уже истекло, мир оставался для меня безжизненным, но я не задумывался почему.

Вероятно, в результате случившегося мне следовало стать вождем, но вождем кого? Те члены нашего племени, кто остался в живых, разбрелись кто куда или заключили новые союзы. На наших землях никто уже давно не видал мира. Возвращаться мне было некуда, и я был невежей, больше знавшим про Библию, чем про свой собственный народ. Пастор щедро использовал этот пример в своих проповедях, увещевая нас отвернуться от образа жизни предков и следовать Слову Господа, Мира и Радости, и Христианской веры. Но он не мог отобрать у меня язык, который уже проник мне под кожу. Нет, на мне не было спиралевидных рисунков, украшавших отца, но я уверен, что в моих жилах текут те же чернила.

После смерти отца Пастор также молился, чтобы его взял к себе Господь Бог. Он заявил, что, хотя нам не дано полностью постичь пути Господни и хотя мы правильно делали, что скорбели, благодаря смерти наших родителей спасение стало для нас возможным. Потому что каждый раз, как погибает язычник, его дети принимаются в лоно Миссии и осеняются благодатью Спасителя. Я жил в Миссии уже несколько лет и знал английский язык лучше родного, и любил Иисуса Христа так же, как любой из нас. Я был лучшим учеником, не потому что был умнее остальных, а потому что любил Библию так же, как сказки, которые рассказывали мне сестра, мать или отец. Какие еще истории могли больше распалить мальчишеское воображение, чем поединок Давида с великаном Голиафом, или множество чудных тварей из Ноева ковчега, спасенных от потопа, или Даниил с его отважным укрощением львов? Хотя что такое львы и где находился Иерусалим, оставалось загадкой. На фоне волшебных историй про Иисуса Христа, который мог создать столько хлеба и рыбы, чтобы накормить всех собравшихся, эти детали не имели значения. Какие чудесные способности, и всеми обладал один-единственный человек! Пустил ли я Его в свое сердце? Если это означало признать его силу, то, конечно, впустил. Прости меня за мое святотатство, но ты поймешь, что для нас, детей, Христос был волшебником, властелином чудес и магии.

Но теперь мне пришло в голову, что в проповедях Пастора было нечто такое, что мне не нравилось. Благодаря ему я стал считать, что Господь был причиной моего горя. Если бы отец не привел меня в это место, был бы он еще жив? Неужели этот Бог был таким жадным, что ему нужно было погубить всю мою семью, чтобы меня присвоить?

Я был гордым мальчиком, гордым тем, что был сыном великого вождя, и тем уважением, которое ему оказывали даже взрослые миссионеры. Наверное, я думал, что однажды встану рядом с ним, и буду сражаться бок о бок с ним, и вернусь к образу жизни предков, вооруженный всеми знаниями, полученными от пришлых людей. Наверное, это был единственный путь, который я для себя видел. Я начал драться с другими мальчиками, исправно поставляя фингалы и разбитые носы по малосущественным поводам или совсем без оных. Жена Пастора и ее племянница, которые вели большинство уроков и присматривали за нами, больше не могли со мной справиться. Они нагружали меня работой по дому и заставляли часами просиживать в углу, отвернувшись от других детей. В конце концов они принялись меня бить, хотя мое непослушание от этого только возросло, пока однажды я не схватил ту самую палку, которой меня охаживали, и не попробовал попасть по руке жены Пастора. Конечно же, я промахнулся и вместо этого попал по ее пышным юбкам, но это не помешало ей истерично завопить от ужаса. Она спросила, почему я так себя вел, ведь все, чего от меня хотели, – это наставить на путь истинный, дабы я стал образцовым юношей. Но я не был юношей, я был всего лишь безутешным мальчиком, и никакие наставления уже не могли побороть мое безразличие к чему бы то ни было, и меньше всего к глупым правилам. Пастор – человек мягкий, несмотря на резкие проповеди, – был вынужден принять меры.

А меры эти сводились к порке тростью и новым проповедям, в которых он увещевал меня взяться за ум ради спасения моей души. Какое-то время я ему противился – несколько недель или даже месяцев. Я перестал читать, писать и заниматься арифметикой, и это отняло у меня остатки того, что приносило мне радость. Я больше не понимал, какой мне был прок от Миссии. Я не знал, чего искать во внешнем мире, но знал, чего мне не хватало там, где я находился. Если я хоть немного стоил отца и матери, если я хоть на что-нибудь годился, я мог выжить в лесу, ведь я был уже не маленький. Мне следует вернуться туда и найти людей из своего племени или, по крайней мере, таких, как они. Мне казалось, что я кое-что знаю о мире, но на самом деле я ничего не знал.

Сомневаюсь, что мое ночное исчезновение стало для кого-то сюрпризом. Так или иначе, что-то должно было случиться. Я должен был либо вернуться к своей прежней мирной и прилежной личине, либо стать дикарем, которого я с таким рвением в себе пробуждал. Не знаю, искали меня или нет. Я ускользнул, когда все должны были уже спать, поэтому до утра моего отсутствия никто не заметил. У меня была теплая постель, хорошая еда и ученье среди честных людей, и вряд ли в те времена многие из моих соплеменников могли похвастаться тем же. Но я считал, что лучше знаю, что делать, что смогу стать кем-то во имя своего отца. Мне не приходило в голову, что он привел меня туда не просто так, что я уже находился в том месте, которое могло дать возможность кем-то стать.

О том времени я помню только то, что был глубоко несчастен и что горе лишило меня способности к здравомыслию. А потом наступило долгое время голода и скитаний. Я прихватил с собой котомку еды, которая должна была пригодиться, пока я не найду людей и какую-нибудь работу. Полагаю, я воображал, что вернусь к своему разрозненному племени и вновь соберу его под своим именем. Мальчишеская фантазия. Я решил идти в одном направлении, делая отметки на стволах деревьев, поближе к земле, пока не найду какое-нибудь поселение или дорогу. Я еще помнил, какие лесные растения и коренья были пригодны в пищу, но не знал, как ловить птиц в силки, и не имел оружия для охоты.

Голод – это острозубая мурена в животе. Стоит ей там поселиться, как ты больше не можешь ни думать о чем-то другом, ни чувствовать что-то другое. Над моими воспоминаниями о том времени довлеет голод. Наверняка одиночество, страх, печаль были со мной изо дня в день, но мне помнится только тот ужасный голод, пересиливавший все остальное, как лихорадка.

* * *

Я насчитал пять дней и шесть ночей, прежде чем нашел что-то похожее на деревню и больше, чем побег папоротника, сочный молодой лист в центре раскидистого куста. Столь скудное пропитание для мальчишки на столь долгое время. Мне казалось, что вот-вот начну сходить с ума от потребности снова увидеть доброжелательные лица и завести настоящий разговор вместо бессвязного и жалостного бормотания себе под нос. Я все время был слишком замерзшим, слишком уставшим или слишком грязным. Мне хотелось играть. Мне хотелось есть. Мне хотелось лечь в постель. Мне было почти все равно, как все это получить.

Почти. Тогда Новая Зеландия была дикой страной. Осмелюсь предположить, что она по-прежнему дикая, хотя до меня доходят слухи, что день за днем наши земли и народ все больше подчиняются влиянию Британии, что леса вырубаются и цивилизация строится из бревен за неимением кирпича.

Даже если мальчик еще не достиг десятилетнего возраста, он уже понимает, как опасно бродить по миру свободным и беззащитным, даже если не может перечислить эти опасности поименно. Конечно же, многие из них связаны с людьми. Можно пропасть там, где рассчитывал обрести спасение. К тому времени я уже осознал, что побег из Миссии был ошибкой. Поэтому пока я направлялся к поселку, состоявшему из дюжины времянок, в беспорядке настроенных вокруг торговой лавки, наполовину представлявшей собой просто навес, и трактира, который был полной развалюхой, голод толкал меня вперед, а страх тянул назад. Я шагал ровно и уверенно, и с каждым шагом во мне крепла решимость вести себя под стать этим уверенным шагам, чтобы показаться перед жителями поселка не убогим попрошайкой, а во всеоружии напускной храбрости и остроумия. Я думал о тебе, Папа, о твоей храбрости и великой силе. У меня не было ни того ни другого, но я молился о том, чтобы меня наполнило твое мужество. Тогда я уже знал, что быстрее всех однокашников управлялся с пером, что мне не составляло труда их рассмешить и что в остатках моей прежней личины было что-то от развлекателя. Я заставлю этих людей смеяться и петь, и позабыть свои горести (потому что я уже знал, что они есть у всех нас), и взамен они, может быть, накормят меня и предложат мне теплый угол.

Как я скучаю по тому самонадеянному юнцу! Дойдя до деревни, я принялся вышагивать с таким апломбом, выкатив вперед распираемую от самоуверенности грудь, что люди прыскали со смеху от одного моего вида. Своей первой целью я выбрал трактир, где было несколько мужчин и две женщины. Когда я вошел, все они с любопытством посмотрели на меня.

– Добрый день! – воскликнул я и глубоко поклонился. – Хеми к вашим услугам. Песни пою, письма пишу, сказки рассказываю! Могу рассказать такие, от которых у вас польются слезы. Волосы у вас на затылках не просто встанут дыбом – они выпадут! А еще я рассмешу вас до колик.

Трактирщица воззрилась на меня из-за деревянных ящиков, служивших барной стойкой.

– Глядите-ка, кто здесь – черный пацаненок с гнездом на голове, который выражается, как напыщенный нахал.

– Черный? Нет, всего лишь светло-коричневый, как огромная totara[13], что растет в лесу. Предложите мне ванну, и тут же увидите мой истинный цвет, а мое гнездо, если его распутать, превратится в кудри, которым позавидуют многие прекрасные девы.

– Вот нахаленок. Напрашиваешься на ванну у Эмили Дженкинс, а? Если она особенно постарается, с тебя шиллинг, – это сказал грузный усатый мужчина, которому приходилось пригибаться, чтобы не упереться головой в потолок.

– Эй, Джон Лоу, помолчи-ка. Если он и вправду настолько талантлив, как заявляет, черный пацаненок может сам заработать себе и на ванну, и на еду.

Мне уже удалось их зацепить своей смекалкой и напускной храбростью, но я понятия не имел, что делать дальше, поэтому залез на стул и принялся горланить песню, которую выучил у Мааты Кохины, чей отец был китобоем. Мы тайно распевали ее на игровой площадке, иногда просто бубня себе под нос. По сравнению с протяжными гимнами, которые нам полагалось петь по воскресеньям, ее разухабистый веселый мотив казался нечестивым. Он вкусно драл нам языки.

Mr Willsher sold to ‘Bloody Jack’

Two hundred of flour tied in a sack

And a Maori carried it all on his back

On the beautiful coast of New Zealand[14].

Под конец я увидел, что завладел всеобщим вниманием, но одной короткой песенки для полного впечатления было мало, поэтому я затянул другую. В тот день я благословлял Маату и ее острый язык.

Come all you tonguers and land-loving lubbers

Here’s a job cutting-in, and boiling down blubbers

A job for the youngster or old and ailing

The agent will grab any man for shore whaling

I am paid in soap and sugar and rum

For cutting in whale and boiling down tongue

The agent’s fee makes my blood so to boil!

I’ll push him in a hot pot of oil![15]

Сейчас мне не верится в собственное бесстрашие, но под пение я притопывал ногами и размахивал руками, а потом спрыгнул со стула и принялся танцевать по кругу, согнув руку в локте, словно раскручивая в танце невидимую партнершу. Тогда миссис Дженкинс продела руку мне под локоть, и мы кружились вместе, пока я не выдохся, и кружить нас не пришлось ей. У меня перед глазами все плыло, и кружилась голова, но широкие улыбки зрителей и рука, протянутая, чтобы помочь мне встать, убедили меня в успехе.

– Хозяйка, дай мальчишке супа с хлебом. Если он и вправду умеет писать, то пригодится нам больше, чем на потеху.

Это сказал мистер Дженкинс, который ростом был намного ниже мистера Лоу и, насколько я мог судить, совершенно не имел на голове ни волос, ни даже бровей. Мистер Дженкинс был ниже даже собственной жены, хотя по его морщинам я заключил, что он несколько старше. Его глаза были цвета холодной речной глубины, и я изо всех сил старался не позволить этому холоду проникнуть в меня, пока он сверлил меня взглядом.

Пока я ел, мистер Лоу раскурил трубку и навис надо мной, попыхивая и рассматривая меня сквозь дым. Осмелюсь сказать, что ел я так быстро, что это говорило само за себя – к тому времени я больше не мог сдерживаться. У меня почти кружилась голова от восторга – предо мной была еда, горячая еда. После того как первая тарелка супа была опустошена, миссис Дженкинс налила мне еще одну, но уже без хлеба, с которым, по ее словам, на всякий случай следовало подождать до утра, а то вдруг меня станет тошнить.

– Ну, давай, Черномазый, – заявил мистер Дженкинс, когда я поел. – Расскажи нам, почему ты бродишь в одиночку, без матери, отца или брата, чтобы о тебе позаботиться.

Тут я и рассказал о смерти матери, сестры и отца – во всех подробностях, которые смог придумать, чтобы сделать рассказ красочным, впечатляющим и увлекательным. Думаю, под конец мне даже удалось выполнить обещание изменить положение волосков на шеях своих слушателей. Вряд ли моя семья стала бы возражать против того, что рассказом о них я обеспечил себе доброе отношение незнакомцев, крышу над головой и еду. Про Миссию я говорить не стал, разве что вскользь. Да, я получил там некоторое образование, но межплеменные войны чинили бедствия даже нейтральным мирным поселениям, и однажды ночью Миссия сгорела дотла, а все ее обитатели разбежались кто куда в страхе перед возможными виновниками поджога. Я же безнадежно заблудился и не смог найти дорогу обратно. На самом деле теперь, когда мой живот наполнился, я вновь обрел былое упрямство и не хотел, чтобы меня вернули к моей прежней жизни.

Под конец мое повествование снискало мне больше внимания, чем мои песни. И вероятно, больше сочувствия. Мужчины хлопали меня по спине и давали допить свое пиво, пока это не превратилось в соревнование, кто заставит меня больше выпить. Я был мальчишкой, еще не достигшим отрочества, и еще никогда не пробовал спиртного, поэтому после четвертой полпинты был вполне готов свалиться со стула. И тогда вмешалась миссис Дженкинс.

– Довольно! – скомандовала она. – Черномазый парнишка, пора спать.

Миссис Дженкинс помогла мне встать и отвела в другую лачугу позади приспособленной под трактир времянки.

– Мы спим там, а посетители здесь, – сказала она мне. – Утром устроим тебе ванну, хотя даже не знаю, стоит ли, ведь грязь здесь прет отовсюду. Она здесь просто живет, если на то пошло. – На этом она ушла, предоставив меня самому себе.

* * *

Ванна, обещанная миссис Дженкинс, оказалась жестяной лоханью холодной воды, в которую плеснули кувшин горячей, чтобы сделать ее чуть теплее ледяной. Мне не хотелось в нее лезть, но миссис Дженкинс пригрозила, что возьмется за дело сама, и я повиновался. Намылившись грубым мылом, которое она мне оставила, я вымылся так быстро, как только мог, вытерся куском тряпки и натянул ту же старую грязную одежду. Ни на новую, ни на услуги прачки я еще не заработал. Когда я вернулся в трактир, миссис Дженкинс захлопала в ладоши и принялась меня дразнить.

– Значит, ты у нас все же не черномазый? Всего лишь чуток коричневый, как шоколадная печенюшка.

После этого никто меня иначе, чем Печенюшкой, уже не называл.

Я стал как бы мальчиком на побегушках для всей деревни. Выполнял мелкие поручения, передавал сообщения, помогал полоть огороды, избавляться от мусора и паразитов. В первый же день мистер Дженкинс усадил меня за свой письменный стол и надиктовал несколько писем своим поставщикам и должникам, просто чтобы проверить, на что я способен. Подозреваю, что он начал одалживать меня в качестве подручного или писаря, хотя я никогда не видел, как ему вручали за это деньги. Мне самому доставались только горячая еда и крыша над головой, и, по моим ощущениям, это было все, что мне нужно. Я не скучал по ласке, которой и в Миссии было не густо, а миссис Дженкинс была по-своему добра. Она всегда заботилась, чтобы я отправился спать до того, как мужчины (а иногда и женщины) слишком расшумятся, и всегда заботилась о том, чтобы я был сыт.

Я скучал по детям своего возраста и по коричневым лицам, подобным моему собственному. Прозвище «Печенюшка» прилипло ко мне не просто так. Среди моих соседей маори не было, и они явно считали моих сородичей угрозой, обитавшей за южными горами. Я был первым, к кому они отнеслись с настоящей симпатией, но они приписывали мои умения обучению, полученному в Миссии, а цвет моей кожи был им просто в диковинку. В своих дальнейших путешествиях я узнал, что большинство поселений моей страны были устроены по-другому. Коричневые лица и белые запросто селились вперемешку и торговали между собой. В конце концов, маори по-прежнему оставались вождями и основными землевладельцами, и тому, кто хочет преуспеть в торговле, не пристало беспокоиться о цвете их кожи.

Разумеется, непонимание и случайные столкновения между представителями народов, говоривших на столь разных языках (и я имею в виду не только слова, вылетавшие у них изо рта), приводили к возникновению изолированных общин. Население деревни Холликросс[16], а именно так она называлась, никому не доверяло и было скорым на расправу с любым, кто, по их мнению, оказывался чужаком. Думаю, даже тогда я понимал иронию своего положения. Единственным, что меня спасло, была моя наивность, напускная храбрость и выразительный стиль письма, поскольку старина Дженкинс взял за правило обращаться к моей руке всякий раз, как у него возникала нужда продемонстрировать собеседникам по переписке свою убедительность и смекалку. Не уверен, что мою писанину можно было сравнить с тем, что написал бы секретарь постарше, но она была совершенно точно аккуратнее и доходчивее, чем корявые каракули самого Дженкинса. В общем, мне было приятно, что меня использовали в таком качестве. Я был любимцем деревни – в этом я был уверен – и находился в безопасности, лишь покуда у меня была работа.

Время, проведенное в блужданиях по лесу, закалило меня, и я понимал, что мне нужно взрослеть быстро, раз я теперь сам за себя отвечал. Старание заработать себе на пропитание, не давая воли своим детским порывам, означало, что почти все мое время было занято сиюминутными поручениями. Но я по-прежнему оставался ребенком. Одним из моих каждодневных дел было спозаранку помогать миссис Дженкинс готовить трактир к открытию: выметать накопившийся с вечера сор, мыть столы, собирать кружки, миски и приборы, заботиться о немногочисленной домашней скотине. Моей любимой работой было собирать яйца. На удивление разумные куры вскидывали головы, чтобы меня разглядеть, и тревожно извещали друг друга об очередном появлении незваного гостя, крадущего яйца. Мне нравилось их дразнить, это правда, и еще гладить, если они давались. В конце концов они привыкли ко мне и стали уделять больше внимания зерну, которое я им приносил, чем защите плодов своего труда. Но эта работа нравилась мне и сама по себе: собирать одно яйцо за другим, иногда еще теплое на ощупь, и каждое – как маленькая награда за поиски.

Там-то Эмили Дженкинс однажды меня и обнаружила: я водил пальцами по теплой скорлупе, пряча яйцо в ладонях, поднося к щеке, задавая тот же самый вопрос, что и каждый день: был ли там уже цыпленок, в самом-самом зародыше?

– А я все гадала, куда ты запропал, – сказала миссис Дженкинс, посмотрев на мои руки.

Я поднял взгляд на миссис Дженкинс, и ее глаза расширились. Она даже на шаг попятилась. Я не понял, что такого сделал.

– Я все время забываю, что ты всего лишь ребенок.

Миссис Дженкинс раскрыла широкий карман своего фартука, и я положил в него яйца.

– Когда-то я была такой же, как ты. – Она кивнула на мои руки, уже пустые. – Ласковой малышкой.

Я расправил плечи и нахмурился. Я был уже не маленьким.

– Нет. Понимаю. Ты не маленький. Но ласковый. В тебе есть нежность. У тебя очень хорошо получается ее скрывать. Такая нежность бывает в самых хороших людях. – Миссис Дженкинс опустила взгляд на собственные руки, грубые и красные, а когда подняла, в ее глазах стояли слезы.

– Миссис Дженкинс? Простите, я не хотел…

Миссис Дженкинс переменилась в лице. Кем бы ни была та женщина, что стояла передо мной минуту назад, ее больше не было.

– Не проявляй свою нежность слишком часто, Печенюшка. Другие используют это тебе во вред. Запрячь ее подальше, даже если тебе будет ее не хватать. Время на такие вещи вышло, раз и навсегда. – И миссис Дженкинс повернулась и ушла так быстро, что я не успел спросить ее, кого она имела в виду под «другими».

* * *

Так прошла добрая часть года. Миссис Дженкинс больше не показывала мне ту свою потаенную личину, но продолжала приглядывать за мной, ровно столько, чтобы со мной не случилось ничего плохого. Когда я пришел в деревню, стояла осень, и в том мрачном месте я выдержал длинную серую зиму, ледяную весну и наконец приход летнего солнца, raumati[17]. Вскоре после этого у меня появилась причина снова пуститься в путь.

Даже в самом начале лета после ужина еще долго не начинало темнеть, поэтому я проводил вечера под небом, наслаждаясь остатками дневного тепла, прежде чем отправиться в постель с узлом пожитков вместо подушки. Я понимал, что в трактире детям не место, и, хотя посетители вполне мирились с моим присутствием, было ясно, что с заходом солнца, когда распитие спиртного принимало более серьезный и ревностный оборот, мне лучше оттуда убраться. Но однажды вечером у меня оказалась компания. Это были двое пьяниц, Пити и Магуайр, которых выбросили на улицу, – наверняка за то, что они громко ругались и сквернословили и махали друг на друга кулаками, не особенно заботясь о точности попадания. С ними это бывало нередко, и я уже успел понять, что их припадков драчливости лучше избегать.

– Черт тебя дери, Магуайр, хоть раз за свою поганую, пропитую жизнь прекрати трепать языком.

– Уж я-то хоть могу себе виски позволить, ты, гора вшивого тряпья, постоянно лазаешь в мой карман, а возвращать не возвращаешь.

– Ты, Магуайр, ты меня вором назвал, что ли, ублюдок?

– Я приму это как личное оскорбление моей дорогой матушки, которая венчалась с моим отцом в церкви. Ну-ка извинись.

– Извиниться? А задницу мне не подотрешь?

Они махали кулаками и пинались, но все никак не сходились по-настоящему, чтобы друг друга угомонить. Мне это казалось довольно забавным, потому что я стоял в стороне, и они никак не могли меня задеть. Из трактира вышла еще пара зевак.

Тот человек оказался почти рядом с нами прежде, чем его успели заметить, и, думаю, именно поэтому все так перепугались. К тому времени мы уже смеялись в открытую над тем, как Пити с Магуайром пытались перещеголять друг друга самыми грязными и отвратительными ругательствами.

– Собачник!

– С собаками не бараюсь, предпочитаю твою сестру!

– Сначала от собачьего говна отплюйся.

– Ты прав, на кой мне сдалась твоя сестра, она же с тобой кувыркается.

Ты должен простить меня. Именно так такие люди и выражаются. В дальнейшем у меня самого появилась причина освоить такой язык. Подобные колкости сослужили мне хорошую службу, когда пришла моя очередь напиваться вдрызг и выставлять себя жалким посмешищем на кораблях.

И тут мы все осознали его присутствие, шагах в двадцати, не больше – с мушкетом в руках и палицей за поясным ремнем. Маори открыто нам улыбался, но от этого завитки татуировок на его лице казались еще выразительнее, а для моих друзей, вероятно, и более зловещими. Потом он обратился ко мне на нашем языке, сообщив, что он родом из места под названием Вайтара и был вынужден прийти в город белого человека, чтобы купить провизии. Он мог заплатить.

Пити с Магуайром и их зрители повернулись ко мне. Мой язык словно прилип к небу. Они сверлили меня взглядами, словно только сейчас осознали мое чужеродное происхождение.

Маори шагнул вперед.

– E tama! Kia tere – w’akautu mai![18]

Это было все, что от меня требовалось.

Не знаю, кто первым обнажил оружие, но к тому времени, как я понял, что именно должно произойти, на мужчину были направлены два ружья. Магуайр перескакивал с ноги на ногу, а Пити раскачивался из стороны в сторону, но один из зрителей, человек, имени которого я уже не помню, крепко держался на ногах и был уверен в своей меткости. У нашего гостя было два выхода, ни один из которых не гарантировал ему безопасности. Будь я на его месте, я бы поднял руки вверх и ушел прочь, но, судя по всему, ему это даже не пришло в голову.

Воин был быстр, намного быстрее, чем кто-либо ожидал, и почти настиг Пити, когда прозвучал первый выстрел. Тот первый выстрел не лишил его жизни, но подбил, вынудив опуститься на землю и попытаться сдержать кровь, хлынувшую из раны в бедре.

Воин снова взглянул на меня. Он всего лишь хотел купить еды. Он подумал, что может подойти, потому что увидел меня. Он заговорил снова, размеренно и четко, обращаясь только ко мне. Он был воином и делал то, что положено воину.

Потом маори поднялся и взмахнул палицей, выведя растерянных Магуайра и Пити из строя несколькими точными ударами. Снова прозвучали выстрелы. Тогда я почувствовал, что земля подо мной накренилась, и весь мир покачнулся. Я не сразу понял, что произошло и как, но горячая кровь на груди toa[19] и острый запах порохового дыма все прояснили. Во второй раз я видел, как умирает человек.

Возможно, это случилось тогда. Возможно, это случилось с первой увиденной мною смертью или со смертью моего отца. Теперь трудно сказать, ведь я смотрю на мир сквозь завесу из множества последующих событий. Но я все думаю, не тогда ли я впервые по-настоящему увидел тьму, живущую в людских сердцах, которая никак не подчиняется нашей воле. Мне следовало встать между ними. Мне следовало заговорить – я был единственным, кто мог это сделать. Я мог бы говорить с обеими сторонами, но не стал. Мне не хотелось давать жителям деревни повод насытить свою враждебность моей кровью. Меня переполняло отвращение к собственной слабости. Я был слишком напуган, чтобы заговорить, и теперь из-за этого погиб человек.

Я был уже достаточно взрослым, чтобы понимать, что такое смерть, и чувствовать ее, и испытывать потрясение, но я не мог ничего выказать, потому что страх по-прежнему лежал у меня в животе холодным камнем. Я подавил чувство, ползшее вверх по горлу и грозившее увлечь за собой мой недавно съеденный ужин. Мои руки и ноги вздрагивали от усилия подавить дрожь. Мне хотелось упасть на землю, чтобы меня успокоили, как маленького. Но я помнил предупреждение миссис Дженкинс. Пусть жители Холликросс проявили ко мне доброту или, по крайней мере, терпимость и пусть я уже начал осваиваться в их мире, я был всего лишь мальчишкой в деревне, полной чужаков, у которых вдруг появилась причина сомневаться в моей лояльности. Почему человек с татуировками заговорил со мной? Что я о нем знал? Они не сводили с меня глаз, пока я отмахивался от их вопросов, понимая, что попал в беду. Все изменилось так же внезапно, как остановилось сердце toa под гладким, неумолимым весом стали. Поэтому я скрыл свою печаль по павшему незнакомцу, проглотил потрясение от осознания, что теперь должен был уйти из этого места, где не было места людям, похожим на меня. Я не знал, что они сделают с телом этого бедняги, но, увидев его лежавшую на земле палицу, я быстро схватил ее и спрятал среди собственных вещей. Я знал, что такой драгоценный предмет не должен был достаться этим людям, и задумался, смогу ли использовать его для самозащиты. Теперь мне кажется странным, что я это сделал, особенно принимая во внимание то, куда меня привели мои дальнейшие шаги.

На следующее утро я собрал свои скудные пожитки и натянуто попрощался с миссис Дженкинс. Нас не оставили наедине, поэтому нежности, против которой она меня предостерегала, не нашлось места. Но стоило мужу миссис Дженкинс повысить на меня голос, как она осадила его и так свирепо зыркнула по сторонам, что притихли даже пьяницы. Она собрала в узелок немного еды и сунула мне в руки. «Как маори ни корми, все равно в лес смотрит», – вот и все, что трактирщик смог сказать жене. Она покачала головой и вернулась к барной стойке, больше не взглянув на меня. Единственным, кто заметно расстроился моему уходу, был мистер Лоу, который стоял и смотрел мне вслед, пока я почти не вышел из поселка.

Дорога вперед была пуста. Я еще не вышел из детства, а отчаяние уже бросило свою тень на мой мир.

Глава 3

Я был один, снова шел куда глаза глядят, избегая как колониальных, так и туземных поселений. И пусть даже в своем последнем пристанище я не нашел особой любви, мои страхи росли с каждым шагом, отдалявшим меня от него. Нет ничего хуже одиночества и голода, составлявших несчастье ребенка, у которого в друзьях не было ни единой живой души. Я понимал, что мне предстоит снова их вкусить, вместе с опасностями большой дороги, и раздумывал, не лучше ли было мне остаться, несмотря на свои опасения. Даже подстилка в лачуге трактирщика была лучше, чем неизвестность – кто знает, когда мне снова предстоит поесть или отдохнуть. Даже нетерпимость белых поселенцев была лучше, чем полное отсутствие людей или поселков.

Оглядываясь назад, я понимаю, что все было не настолько просто. В то время я чувствовал лишь боль свежего расставания. Из своего же нынешнего положения мне видится, что в каждом месте, которое покидал, я словно оставлял частичку себя, а такой маленький мальчик слишком плохо приспособлен для того, чтобы бродить по свету, растрачивая себя. Всякий раз, как я терял дом, мне казалось, что я расстаюсь с частью собственной плоти. Я накрепко запомнил слова миссис Дженкинс: суровый мир не преминет нанести мне удар в самое слабое место. И поэтому, думалось мне, я тоже стану суровым, а если не получится, то, по крайней мере, буду хорошо играть свою роль и скрывать все остальное.

Я знал, что мне нужно найти людей, по возможности больше похожих на меня. Пусть мне и удалось прибиться к той тесной общине, но это нельзя было назвать жизнью: мои узы с ними так легко разорвались. Но войти в новую деревню было совсем не просто, особенно став свидетелем тому, как человека убили просто за то, что он оказался не по ту сторону горы.

На этот раз я шел на запад. За время, проведенное в Холликросс, я проявил достаточно смекалки, чтобы определить на карте свое местонахождение и понять, в какую сторону можно было бы при необходимости пойти. Полагаю, в глубине души я всегда готовился двинуться дальше, если обстоятельства того потребуют. Я направился к побережью, на юг местности под названием Таранаки. Я знал, что на побережье мне будет проще найти еду, чем в буше[20]. Еще я знал, что в той стороне будет больше людей, возможно, больше моих соплеменников, и считал, что они по крайней мере не станут стрелять в меня, едва завидев, во всяком случае, до тех пор, пока не выяснят, кто я такой. Но никаких гарантий все равно не было. Я мог оказаться неправильным новозеландцем, принадлежность к определенному племени могла не обеспечить мне безопасности, и это меня тревожило.

В конце концов мне повезло, потому что не прошло и трех дней, как я покинул Холликросс, как целая деревня сама меня нашла. Да, это буквально была целая деревня на ходу. Из-под тени буша я долго наблюдал, как люди шли мимо, скудный свет заката помогал мне прятаться. Состав ее был самым разнообразным: спереди и по флангам – молодые и сильные мужчины и женщины с оружием, в центре группы – дети и старики. Некоторые прислушивались к каждому движению и шороху, и мне стало страшно, что меня поймают за шпионством; некоторые же шли, словно побитые, понурив головы, и каждый шаг явно причинял им страдания. Они были скитальцами и держались настороже, как и я сам. Мне подумалось, что они не станут возражать, если к ним прибьется мальчик-сирота.

Я ждал, пока мимо не прошла последняя группа стариков с кучкой детей впереди. Единственной возможностью было подойти в открытую, поэтому я выпрямился во весь рост и направился к ним, не с напускной храбростью, с которой подходил к деревне белых людей, а с тем, что, я надеялся, выглядело, как смирение, потому что это было именно оно. Я сдавался на их милость – мне было необходимо, чтобы обо мне составили благоприятное мнение. Старик впереди увидел меня первым и поднял клюку, указывая в моем направлении. Однако прежде, чем заговорить, он некоторое время двигал челюстью, стоя как вкопанный, и все вокруг него остановились и тоже стали на меня смотреть.

– No ‘ea… – начал старик, открывая и закрывая рот, словно для того, чтобы привести язык в действие. – No ‘ea te tama nei?[21]

Каждый ждал, пока со мной заговорит кто-то другой. Старик ничего не спросил у меня самого, вместо этого запустив вопрос в воздух, словно у меня еще не было полномочий говорить за себя. После долгих лет лишь случайного использования мой собственный язык стал у меня во рту чужим, но я понял. «Откуда я взялся»?

Я видел, что если группа продолжит стоять на месте, то еще немного, и один из зорких дозорных подойдет к нам, чтобы выяснить, кто является возмутителем спокойствия. Я открыл рот, приготовившись заговорить.

– E koro, no te nga’ere tenei tama. E’tama ngawari ia[22].

Какая-то беременная женщина заговорила прежде, чем я успел выдавить из себя хоть слово. Она сказала, что я вышел из леса и не представляю опасности, а потом спросила, можно ли мне пойти с ними. Она за мной приглядит, и остальные тоже будут следить, чтобы я не учинил неприятностей, а ей не помешает еще одна пара рук. Старик ничего не сказал, однако закатил глаза и поднял подбородок в знак согласия, поворачивая обратно на тропу, чтобы вернуться в длинную медленную процессию. Угрозы я не представлял, но моя история его совершенно не интересовала.

Итак, женщина вручила мне узел, и я пошел. Поначалу я шел рядом с группой, но на расстоянии нескольких шагов, опустив голову, чтобы показать, что понимаю: я не один из них, у меня нет никаких прав. Однако с течением ночи я стал подходить ближе, особенно когда этого требовал рельеф местности. Я видел, что, кем бы эти люди ни были, я не особенно от них отличался. Мы все были беженцами. По дороге у них не было сил ни расспрашивать меня, ни рассказывать о себе, хотя дети помладше выглядели счастливыми, как это присуще детям в любых обстоятельствах, подбегая ко мне во время игр, корча мне рожи с выпученными глазами, кидаясь камнями или тыкая в меня палками. Дети постарше наблюдали за мной исподлобья.

Мы находились достаточно близко от берега, чтобы слышать море, и достаточно близко к лесу, чтобы при необходимости быстро в нем спрятаться. Пока мы шли, несколько человек отправились вперед и зажгли костры вдоль берега на некотором расстоянии друг от друга. Издалека могло показаться, что нас очень много, и у нас много костров, и что мы достаточно сильны, чтобы не бояться обнаружить свое присутствие. На самом деле воинов-toa среди нас было вовсе не много. Старик затянул молитву, звучавшую как песня, такую древнюю, что я усомнился, слышал ли когда-нибудь раньше нечто подобное. Время от времени его слова затихали, словно сами собой, но, когда он останавливался, напев не прекращался, потому что его подхватывали другие голоса, одни больше как песню, другие – как молитву. Так продолжалось всю ночь напролет, пока мы шли, но в самую глухую и темную пору перед тем, как рассвету озарить небо, единственный голос, который я слышал, принадлежал старику.

К тому времени, как мы остановились, чтобы поесть и отдохнуть, я так устал и сбил ноги, как еще никогда в своей жизни. Я снова показал, что понимаю свое положение, сев немного поодаль и ничего не прося. После того как были накормлены старики и маленькие дети, женщина, замолвившая за меня слово, принесла мне немного хлеба и сушеного угря с приправой из лесных ягод. Она ничего не сказала, но тронула меня за плечо и ушла кормить остальных. Рассвет набирал силу, и люди устраивались на собственной поклаже или на том, что попадалось под руку, и укладывались спать в укромных местах, а молодые и сильные по очереди несли дозор. Я часто просыпался, как обычно бывает в незнакомой обстановке, но, по крайней мере, спать днем было тепло.

Не успело полностью стемнеть, как мы снова двинулись в путь, жуя по дороге остатки завтрака. Я поднял несколько kete – корзин с инструментами и едой, – чтобы облегчить ношу тех, рядом с кем шел накануне ночью. Они кивнули в знак признательности, но за всю ночь со мной опять никто не заговорил, все были сосредоточены на ходьбе. К следующему рассвету мы оказались в скалистой бухточке, кишевшей paua[23] и kina[24], и многие юноши принялись нырять за ними, снова и снова. Я помогал, перетаскивая улов вверх по берегу, туда, где другие отбивали мясо черных устриц, чтобы размягчить его перед готовкой, или осторожно разрезали морских ежей, чтобы использовать панцирь в качестве миски. С трепещущей, еще живой ежовой плотью обходились как с великим деликатесом. Первыми были накормлены старики и дети, но и на нас, остальных, хватило с избытком. Будучи непривычен к терпкому вкусу, я смог проглотить лишь малую толику. Однако пиршество заставило всех расслабиться, и бухточка казалась вполне безопасной, чтобы отдохнуть и поесть. Те, что постарше, принялись рассказывать сказки, начиная, по обыкновению, с whakapapa.

Да, мой читатель, я вижу вопрос в твоих глазах. Что такое whakapapa? Это великолепная накидка, соединяющая каждого из сидящих вокруг костра друг с другом и с местами, откуда они родом. Это родство с горами, водами и землями. Для маори это то, кто он есть, с кем он связан, кто его предки. Но если whakapapa – это накидка, то почему, когда эти люди начали свои сказания, я почувствовал себя раздетым? Никто не мог отнять у меня мою whakapapa, даже если я не знал ее так хорошо, чтобы пересказывать наизусть. Она жила во мне, была частью меня, как и mana[25] моего отца. Но мои губы оставались сжаты, и, чем дальше в ночь уходили речитативы и сказания, тем больше меня одолевало желание провалиться сквозь землю. Это были чужие сказания о чужом родстве, не имевшие ко мне отношения. Тогда я впервые по-настоящему понял слово «сирота». Быть сиротой – означает носить простую накидку, все так же сотканную из множества нитей, но потерявшую внешний слой из кисточек и внутренний слой из тепла. Моя накидка утратила свои прекрасные отличительные черты. Только самые знающие смогли бы вчитаться в ее смысл, и то лишь тщательно осмотрев. Я же страшился любого осмотра и того, что он мог обнаружить.

Но эти люди тоже ушли далеко от насиженных мест. Они истово декламировали свою whakapapa – родина была дальше, чем когда-либо, а впереди лишь новые горы и воды, и незримые опасности.

– Мы все дети maunga[26], – сказал высокий, сильный на вид человек, который не мог быть старше меня больше, чем в два раза. – Но теперь мы покидаем своего предка. Мы покидаем свои могилы и свои дома. Мы поем tangi[27] по старой родине, но мы ищем будущего в новой, где заключим союзы, которые обеспечат нам безопасность, где сможем построить новые дома и начать хоронить усопших. Мы построим новые дома в долине Те Ава Кайранги[28] и в Те Вангануи-а-Тара[29], и скоро заживем в достатке, торгуя с pakeha[30], в чем нам поможет великая гавань Тары.

Говоривший признавал, что они были не первыми переселенцами, а одними из многих. Они пойдут туда, где уже начали осваиваться их соплеменники и дальние сородичи.

– Kia ka’a tatou. Kia maia. Будьте сильны духом и телом. Мы последние из многих, кому предстоит установить новые права в новом доме. Наши сородичи будут нас приветствовать. И если те, кто не в родстве с нами, потребуют от нас битвы, мы будем сражаться так, как не сражались никогда раньше. Мы сможем. Мы заставим тех, кто бросит нам вызов, отпрянуть в страхе, а тех, кто нас поприветствует, возрадоваться тому, что мы – их союзники.

Пока продолжалась эта речь, ко мне подошли другие дети из лагеря. Их больше не обременяла поклажа, и теперь они получили возможность выяснить, кем был затесавшийся среди них незнакомец. Должно быть, я выглядел именно так, как себя чувствовал – выставленным на всеобщее обозрение, беззащитным.

– No ‘ea koe? Откуда ты? – спросил самый высокий из них. Я пожал плечами, избегая смотреть ему прямо в глаза. Иногда именно во время отдыха начинаешь чувствовать все то, что отгонял прочь, чтобы выжить. Я устал, и ни притворства, ни бахвальства во мне не осталось.

– Маленький бездомный мальчик…

– No whenua…

– Ara, te tutua!

– He tutua koretake!

– Koretake, koretake, koretake[31], – хором скандировала детвора. Никчемуха. Я с ними не спорил. Я платил свою цену.

* * *

Оно казалось невероятно далеким, это поселение в Те-Упоко-о-те-Ика, «Рыбьей голове»[32], как мы ее называли, на самой южной оконечности Северного острова Новой Зеландии. Мне хотелось верить, что, когда мы дойдем до этого места, эти люди обретут новый дом, и я вместе с ними. Но, поскольку за свою короткую жизнь мне довелось так много скитаться в одиночестве, я знал и то, что в подобном путешествии будет непросто находить пристанища для отдыха. Везде уже жили другие люди, и они станут защищать свои земли. Вряд ли наше прибытие вызовет у них радость.

Все это обсуждалось довольно долго. А потом, когда настало время отдыхать, речи обратились в пение. Не могу описать то глубокое утешение, которое принесла мне тогда waiata[33]. Прошло долгое время с тех пор, как я слышал такие песни и видел вокруг себя лица, такие же, как мое собственное, принадлежавшие людям разных поколений.

Дети давно оставили меня в покое, поскольку я не реагировал на их дразнилки хоть сколько-нибудь воодушевляющим образом. Но я знал, что их родители и старейшины не смогут бесконечно игнорировать мое присутствие или, по крайней мере, не смогут создать видимость, что меня игнорируют, не спросив наконец, кто я такой. Время, когда мне следовало представиться подобающим образом, давно прошло. Могу списать такое странное положение вещей лишь на странные обстоятельства нашей встречи. Решив, что я достаточно безобиден, эти люди не имели ни сил, ни желания замечать мое существование бок о бок с ними. Но теперь, когда все немного отдохнули от многодневного пешего перехода, на меня обратили внимание.

«E tama, no ‘ea koe?»[34] На этот раз в вопросе не было угрозы. Его задала женщина, сопровождавшая старика. Это она всю ночь пела с ним защитные заклинания. Старик был рядом, но не поднял глаз – однако он наверняка напряженно прислушивался. Женщина, которая помогла мне в первый день, хлопотала, устраивая детей, но не скрывала интереса к моему ответу.

– Это хороший вопрос, – произнес я на нашем языке, – потому что я уже давно потерял свой дом. Мы жили в той стороне, далеко от побережья. – Я указал направление. – Моего отца звали Те Ракаунуи, а мою мать убили, когда я был немногим старше вон того мальчика. – Я снова указал в нужную сторону. – Отец умер через несколько лет после этого. Прежде чем умереть, он отдал меня в Миссию. Если другим детям хотелось показать мне свое превосходство, они говорили, что напавшие на моего отца его съели. Не знаю, правда ли это, но однажды я сбежал.

Некоторое время все молчали. Похоже, я сказал слишком много. Затем старик с усилием поднялся и посмотрел мне в лицо.

– Твой отец был вождем, чьи подвиги известны во всех уголках острова. Он не был нашим другом. Не знаю, кто убил его, но это могли быть наши сородичи. То, что случилось с ним потом, вполне могло быть так, как тебе говорили твои друзья. – Старик провел руками по трости, и я на долгое мгновение сосредоточил взгляд на его пальцах с распухшими костяшками, скрюченных в когтистой хватке. – Теперь я вижу в твоих глазах гнев. Но мы позволили тебе пойти с нами, потому что теперь все изменилось – мы все идем по тропе, конец которой нам неведом. Попытайся ты пристать к нам в другом месте, наши воины могли бы оставить на дороге твой труп, и мы прошли бы мимо. Вместо этого мы делим с тобой нашу поклажу. Таков мир, в котором мы теперь живем, старые правила уходят, обычаи пришли в хаос. Долг выплачен. Твой отец умер, но ты живешь. Продолжай помогать нам, и мы позволим тебе жить с нами. Или уходи. Выбор за тобой.

Слова старика разозлили меня так, как уже долгое время ничто не злило. Вновь пережитое всякий раз опаляло меня изнутри, и со временем эти подпалины все больше смешивались и стирались, пока я уже не мог отделить одно ужасное событие от другого. Теперь же эта обугленная чернота засвербела у меня под кожей: несправедливость жизни, которая не оставила мне ни человека, ни места, за которых я мог бы держаться. Разве она хоть раз отнеслась ко мне по-доброму? Я взял палицу, которую прятал на себе, patu[35] воина, убитого в Холликросс, и поднял над головой, передавая ей дрожь запястья, вызванную чем-то, что мы называем wiriwiri[36], позволив своему гневу на мгновение полыхнуть сквозь широко раскрытые глаза, и наконец опустил на землю.

– Я видел смерть чаще, чем мне бы хотелось. И больше не желаю ее видеть. Я взял это оружие с тела человека, который попросил еды и был убит за это. Я кладу его к вашим ногам. И свой гнев кладу вместе с ним.

Одна из женщин бросилась вперед и упала на палицу, обнимая ее и громко рыдая.

– Это Руа! Руа Канапу мертв! – Тут же началась великая tangi, великий плач, и меня охватило благоговение перед тем, что привело меня к этим людям.

– Не клади гнев на землю, мальчик, – ответил мне старик. – Он тебе еще пригодится.

Он повернулся к скорбящим, снова возвышая голос в karakia[37]. В тот день предстояло много молиться.

Глава 4

Прошла еще неделя, прежде чем мы прибыли в Порт-Николсон и временно обосновались в северной части поселения, на территориях, на которые племя уже заявило свои притязания посредством межплеменных браков или захватов членами родственных племен. Я слышал, что войны, подобные тем, которые убили мою семью, шли повсеместно. Старые правила и союзы были сметены мушкетом и властью, которую он принес с собой. Люди, жившие здесь до того, как пришла наша группа и установила над этой землей свою mana, были вытеснены после поражения в битве или различными способами встроены в новое племя в качестве низших его членов. Таково примерно было и мое положение. Это было вовсе не мое племя и не моя mana, но теперь это было единственное, к чему я принадлежал и что мог назвать «своим».

Память обо всем этом была свежа, это произошло при жизни одного и того же поколения, которое теперь занимало эти земли, поэтому наши притязания еще не были нерушимыми. Мы должны были оставаться настороже, крепко держаться за эту землю, чтобы поддерживать свою власть. Наша земля. Наша власть. Я никогда не был полноценной частью этого уравнения. Как и других неуклюже встроенных в новое сообщество, меня терпели и давали мне работу, и разрешали участвовать в жизни племени, коль скоро я был полезен. На большее я притязать не мог. Меня это не смущало. Я не принадлежал к этим людям. Если следовать обычаю, лучшее, что я мог сделать, – это жениться на дочери одного из них, чтобы обеспечить своим детям собственный дом.

Поначалу я работал в огородах и ухаживал за домашним скотом. Вскоре после нашего прибытия Ана Нгамате, та беременная женщина, которая первая заговорила со мной, родила шестого ребенка. Муж Аны часто бывал в отлучке, поэтому моя помощь была ей очень кстати. Хотя она работала вплоть до самого дня родов, после них она много недель жила со своим младенцем в отдельном доме, построенном специально для них. Другие женщины могли ее навещать, но остальные ее не тревожили. Ее работу взяли на себя остальные домочадцы, и посреди всего этого я обнаружил, что привязался к ее семье больше, чем к кому-то еще. На моих глазах ребенок Аны Нгамате подрос и начал бегать, а потом родился еще один. Эти двое детей были для меня особенными, и их часто оставляли на попечение старшей дочери Аны Нгамате, Кахуранги, и мое. Эти заботы доставляли мне достаточно радости, потому что занимали мое время, но в своей новой жизни я редко видел перо, бумагу или грифель, а книгу еще реже, и мне их не хватало.

В те времена многие из нашего народа испытывали страсть к чтению и письму. Возможно, к последнему даже больше, чем к первому, поскольку книги были редкостью, в то время как письмо позволяло нам разговаривать через большие расстояния друг с другом и с людьми из других стран и воображаемых времен точно так же, как я говорю сейчас с вами. Достать письменные принадлежности было нелегко, поэтому вести корреспонденцию в основном предоставлялось тем, у кого умение писать сочеталось с обязанностями вождя. Остальные же из нас чаще всего сталкивались с письменным словом, когда раз в несколько недель приходил священник, чтобы прочитать проповедь и поделиться библейскими историями. После проповедей он говорил с нашими rangatira[38] и при необходимости передавал их высокие мнения, а иногда и письма, на свою сторону. Всякий раз, когда священник приезжал или уезжал с пачками писем и книг, которые он иногда дарил высокопоставленным членам племени, я наблюдал за этим с великой тоской.

Ана Нгамате поняла мое желание. Она смотрела, как я писал алфавит для ее маленького сына, как только тот стал способен копировать знаки, которые я чертил палочкой на земле. Однажды она увидела, как я в отчаянии отбросил палку в сторону.

– Почему ты перестал?

– К чему все это? Эта писанина всего лишь временная. Буквы в грязи ничего не значат.

– Они много значат для Тамы и других детей.

– Но я хочу писать предложения подлиннее. Предложения, которые не сотрет ветром или ногой Кахуранги. – Кахуранги любила дразнить меня и отнимать все, что я считал своим.

– Тогда найди, на чем написать. Я видела, как другие используют листья korari. Или harakeke[39].

– На листьях. А чем?

– Палочки оставляют следы. Выцарапывай буквы. Они никуда не денутся.

– Ну, не знаю.

– Другие так делают. Не только у тебя страсть к письму. Покажи детям. Всем. Скоро они устроят соревнование, чтобы посмотреть, кто найдет лучшие материалы и будет писать красноречивее других.

На этом Ана Нгамате ушла, потому что она всегда знала, когда нужно уйти.

Конечно, Ана была права. Мы писали на всем, что могли найти: вырезали буквы на древесной коре, передавали секретные записки на листьях, царапали ракушками о камни, чтобы оставлять друг другу меловые послания. Женщины и девочки постарше принялись выплетать свои слова на корзинах и циновках. Постепенно мой статус повысился, ибо никто не мог сравниться со мной в скорости обращения с письменным словом, однако я взял за правило делиться своим даром, а не кичиться им. Я сделался своего рода учителем, потому что был терпелив с теми, кто помладше, а овладеть даром письма хотели все. Помимо прочего мы видели в нем великую возможность передать людям pakeha свои мысли и понять их. В конце концов священник заметил мою работу, и я заслужил свою собственную Библию. Свою первую книгу. И все же, даже выучив этот том наизусть или покрыв заметками целое дерево, я оставался несчастным. Все остальные казались вполне довольными: размеренным течением наших дней, созданием семей, политическими союзами, хорошей едой и торговлей. Этого хватало, чтобы наполнить повседневную жизнь. Но не для меня.

* * *

Такого жаркого дня, как тот, когда среди нас оказался Англичанин, в том году еще не было. Мы вступали в наше шестое лето на этой земле, и жара возвещала о том, что весенние бури, скорее всего, закончились. Мы все были вялыми, хотя то была пора напряженной работы в огородах. Ана Нгамате по несколько часов в день занималась ткачеством. Она трудилась над тонкой накидкой для мужа, который вернулся с юга раненым, но с победой после похода, предпринятого с целью укрепить свои притязания на тамошние земли. Я знал, что не нравлюсь ему, потому что он намеренно избегал смотреть на меня и не обращался ко мне напрямую, разве только чтобы отдать распоряжение. Когда позволяла погода, я всегда спал снаружи: теперь, когда он вернулся, а я повзрослел, в доме места мне уже не было.

Иностранец, крупным шагом вошедший в деревню в широкополой шляпе и темно-красном жилете, который своим блеском оттенял подобранный в тон шейный платок, представлял собой чудное зрелище. Его светлый сюртук был скроен прямыми линиями и углами, что придавало ему изысканности, хотя стоявшая жара мало подходила для такого количества слоев одежды. Я представлял, как ношу подобные вещи, но знал, что оденься я так в подобный день, то весь пропотел бы и испортил бы их. Однако данный джентльмен не проявлял никакого беспокойства на этот счет – он производил великолепное впечатление и держался прямо, словно внешние условия совершенно на него не влияли. Он входил в нашу жизнь фланирующей походкой, словно паря в эфире, в целом облаке эфира, осмелюсь сказать. Думаю, я тогда был немедленно очарован тем, как мало он обращал на нас внимания, даже зайдя прямиком в нашу деревню. Белые люди бывали у нас не каждый день, а если и бывали, то среди них редко попадались незнакомцы. Мы знали миссионеров и нескольких торговцев в округе – одному или двум было позволено жениться на наших женщинах, и они остались жить поблизости, – но этот джентльмен был кем-то новым. С ним были два проводника, Мофаи и Кина. Вокруг него собралась толпа.

Англичанин почти сразу же принялся рисовать. Можно было подумать, что он мог бы представиться более формальным образом, но он просто поприветствовал нас всех через Мофаи и Кину, которые провели его вокруг каждого из собравшихся для рукопожатий и hongi – нашего обычая прижиматься носами и обмениваться дыханием. Потом он достал свои принадлежности и материалы и принялся создавать маленькие яркие зарисовки: его рука металась по бумаге, оставляя на ней линии и тени, которые быстро превращались в изображения. Нам доводилось видеть написанный текст, а также миниатюры – в очень особых книгах, и, конечно же, у нас были свои виды изобразительного искусства, но мы никогда не видели, чтобы мир мог воссоздать себя в тонких линиях, вытекавших из-под пальцев этого английского художника. «Художник, Художник!» – воскликнула толпа, когда Мофаи сказал нам это слово. У нас были tohunga whakairo и raranga[40], и moko, наши собственные знатоки изящных и священных искусств, но у нас не было ни равнозначного понятия, ни равнозначного ремесла. После этого мы обращались к нему только этим почтенным титулом, а не именем, которым он назвался по прибытии. До него мы никого подобного не встречали и считали, что вряд ли встретим еще одного.

Созданные им подобия удивляли и восхищали нас. Он начал с наших домов и орудий, а потом, завладев нашим вниманием, попросил положить перед ним оружие и плетеные изделия, чтобы он мог скопировать и их. Мы принесли вещи, которые можно было показывать, но положили их на недосягаемом для него расстоянии. Самые важные и опасные из наших вещей остались спрятаны, подобно самым важным и опасным представителям нашего племени. Наконец он спросил, можно ли ему нарисовать кого-нибудь из нас, начиная с горящих азартом детей.

Теперь, насмотревшись на подобные вещи, я вижу, что те портреты вовсе не отличались таким разительным сходством, как нам тогда казалось. Художник принялся рисовать группу молодых женщин и девушек, и мне вряд ли когда-нибудь раньше доводилось видеть столько кокетливых взглядов и трепещущих ресниц. Мы сочли это великолепной возможностью подшутить, и, когда он закончил, поднялась небольшая суматоха: мы улюлюкали и дразнили девушек, смеясь над их портретами, а те краснели.

Каждому хотелось быть нарисованным, и мы все боролись за внимание Художника.

– Для меня будет большой честью, – сказал он нам с помощью юного Мофаи, – нарисовать столько ваших портретов, сколько получится. Но мне нужно немного отдохнуть и подкрепиться. Мы шли пешком весь день и уже давно ничего не ели.

И мы принялись носить Художнику лучшие лакомства, оказавшиеся в пределах досягаемости. У нас были свежие лепешки, и море было не так далеко, чтобы мы не могли поспешно набрать корзину мидий. Ана Нгамате даже приказала принести из кладовой заготовленную впрок птицу – думаю, она положила глаз на изображение своей дочери.

Я принес еду и стал тихо наблюдать издалека, по своему обыкновению. Художник и его слуги ели с жадностью и молча, пусть ненадолго. Мне было интересно, как эти мальчишки попали к нему на службу. Похоже, для того, кто не скучал по семье, место было отличное. Парни хорошо ели, а требования у их хозяина, судя по виду, были самые простые: нести поклажу, переводить, подсказывать, в каком направлении идти. В конце концов, насытив свои аппетиты, они рассказали нам, откуда пришли – с самой северной оконечности острова, до восточного побережья, где мы сейчас находились. Мальчики говорили с нами на родном языке, но, немного отдохнув, Художник снова присоединился к беседе.

– Спросите, кого мне нарисовать следующим. Я не хочу снова совершить ошибку, сделав портрет слуги раньше портрета его хозяина. Пожалуйста, выясните, кто здесь вождь.

Разумеется, мне не нужен был перевод.

– Сэр, вождей больше одного. Я уверен, они захотят с вами встретиться, иначе они бы уже заставили вас уйти.

Художник оценивающе посмотрел на меня. Его взгляд был проницательным, надменным. Возможно, ему не понравился намек на применение силы. В нашей культуре такой взгляд сочли бы грубостью. Но он не был одним из нас. Я же привык к прямоте белых людей.

– Парень, ты очень хорошо говоришь по-английски. Как тебя зовут?

– Хеми. Меня назвали в честь Иакова из Библии.

– А, верно: «Всякое даяние доброе и всякий дар совершенный нисходит свыше, от Отца светов, у Которого нет изменения и ни тени перемены». Послание Иакова, глава 1, стих 17. А фамилия у тебя есть?

Я задумался над его вопросом. Выбирай я сейчас, я наверняка назвал бы имя отца, но в то время мысли о нем причиняли мне боль, которую я не был готов испытывать в окружении других людей. Мне не хотелось, чтобы его имя произносилось вслух по отношению к моей собственной персоне из страха перед чувствами, которые это могло всколыхнуть. Я был мальчишкой, заблудшим, как и весь наш народ в те времена, но мне нашлось место под солнцем. Учитывая судьбу всей моей кровной семьи, мне до тех пор выпадал скорее удачный жребий. Я был свободным человеком, пусть и оказывался иногда в подневольном положении. И Те-Фангануи-а-Тара, или Понекенеке – Порт-Николсон, куда мы переселились под покровом ночи, – был местом, где я обрел дом. Разговаривая с Художником, я чувствовал, как крутятся колеса моей судьбы; я чувствовал знаменательность в его изучающем взгляде. В то мгновение я был новым человеком, как окружающие земли, ставшие мне новым домом, – порождением старого и нового миров.

– Мое полное имя Джеймс Понеке, но в этих краях меня предпочитают звать Хеми.

– Что ж, буду звать тебя Джеймсом, потому что я не из этих краев, а Джеймс – прекрасное английское имя.

Соплеменники, находившиеся поблизости, кидали на меня недобрые взгляды, словно этой беседой я выставил себя слишком важным или слишком значительным. Но остановиться я не мог. Я видел свою возможность. Мой английский был явно не хуже, чем у Мофаи, и я еще не понял, какая польза была от угрюмого Кина. Рискуя собственным благополучием, я сказал Художнику, что отведу его к вождям, чтобы он мог предложить им нарисовать их портреты. Потом у него будет много времени, чтобы нарисовать изображения обычных предметов и людей.

Мне повезло. Наши предводители решили устроить Художнику добрый прием и облачились в свои накидки и самые красивые taonga[41], чтобы предстать в лучшем виде. Муж Аны Нгамате надел свой только что законченный плащ kakahu, и Ану Нгамате попросили встать между ним и его дядей: старый военный вождь, молодой военный вождь и его жена. Следующие несколько дней прошли по такому же распорядку. Семьи вождей нашей деревни по очереди позировали Художнику; тот делал свои зарисовки, а затем то, что он называл «факсимиле», чтобы оставить их семьям. Остальные работы он собирался увезти с собой в Англию, чтобы показать величие вождей Новой Зеландии и их богатства. Наш верховный вождь Те Пуке согласился, что это было бы хорошо, потому что иногда наши белые соседи не уважают наши обычаи. Договор был подписан всего несколько лет назад[42], но исконные права собственности на землю уже попираются, и землемеры передвигаются на новые территории, которые, по их утверждениям, нужны королеве для ее подданных. Возможно, если бы королева смогла увидеть нас, своих новых подданных, она приказала бы чиновникам уважать нас при заключении сделок с землей. Вожди были полны надежды и убеждены в действенности созерцания их великого ahua, великолепной наружности.

Ближе к вечеру, когда день начинал замедляться, Художник иногда доставал краски и с помощью цвета делал свои картины еще «сказочнее». Однажды, пока я наблюдал за его работой, бездельничая в тени у ручья, во мне вдруг что-то шевельнулось. Мне не виделось ничего лучше, чем поступить к нему в услужение, и я был готов почти на что угодно, чтобы это осуществить.

Во время работы с Художником всегда был один из двух мальчиков, но сегодня его сопровождали оба. Кина шагал в мою сторону с бутылью из тыквы со срезанным «горлышком».

– Набираю воду для его кистей, – сказал он, кивнув в сторону Художника.

– Обычно он не зовет вас обоих сразу. – Я старался говорить небрежно.

– Ae. Больше-то делать нечего.

И тут меня осенило. Я нашел подходящий способ.

– Тебе нужно пойти поговорить с Кахуранги.

– Зачем?

– Я слышал, как она о тебе говорила.

– Правда?

– Прости. Не нужно было этого говорить. Она бы ужасно разозлилась, если бы узнала, что я тебе сказал. Думаю… думаю, тебе стоит с ней поговорить, но не раскрывать того, что знаешь. Просто будь с ней мил. Мне кажется, это для тебя хороший знак.

Кина расплылся в улыбке. Широкой. Глупой. Он был всего на год или два старше меня и не имел опыта с девушками. Легкая добыча. Я еще не испытывал влечения, переполнявшего Кину, но знал, как обычно устраивались подобные вещи. С того дня Кина уже не был препятствием для моего плана.

Всякий раз, как Мофаи оказывался занят на стороне, я предлагал Художнику свою помощь; и мое присутствие было таким постоянным, что ему вряд ли был нужен Кина. Судя по всему, Художнику нравилось мое общество, или, по крайней мере, он извлекал из него пользу. Он расспрашивал о моем воспитании и образовании. Ему было любопытно услышать о моей семье, и, когда я сказал, что круглый сирота, если не считать приемного племени, он как будто бы даже растрогался. Иногда он спрашивал, что мне известно о Библии или греческих философах или – однажды – о математике.

Признаю – я позволил его заинтересованности повлиять на себя. Моя осанка стала чуть прямее, я стал смотреть в глаза сверстникам так долго, что заставлял сомневаться в своем стремлении к самосохранению. Я стал любимцем Художника несмотря на то, что в глубине души понимал опасность такого положения. Что будет, если Художник уйдет без меня? Мое положение оказалось бы еще хуже, чем раньше.

Когда по вечерам Художник разрешал мне заниматься его костром, мы говорили о многих вещах – обычно он расспрашивал меня, а я старался предоставить ему ответы. Ему хотелось узнать, как мы живем, как устроены наши семьи и поселения, какова природа наших самых великих ценностей. Отвечая на этот вопрос, я рассказал ему о резном доме нашего вождя, о taonga, сделанных из pounamu[43], об оружии из китового уса и твердого дерева. Но тут меня озарило, что не они были нашими величайшими сокровищами, поэтому я встал и принялся указывать рукой в ту или иную сторону, дополняя свои слова.

– На востоке вон та гора, Матайранги, на западе – Те-Аумайранги, на севере – Фитирейя. Здесь – гавань Те-Фангануи-a-Тара и Тиакиуай, где мы берем питьевую воду. Земля у нас под ногами, fenua, и там… – Я указал на хижину, откуда доносился детский плач, – наши mokopuna. Вот наши величайшие сокровища. Все, что нас окружает.

Возможно, такое объяснение показалось Художнику романтическим, хотя он и вправду наслаждался пейзажем и тратил много времени на его зарисовки. Но больше всего его интересовали наши дома и одежда, самые красивые женщины и мужчины самого высокого ранга.

– А как насчет тебя самого, юный Джеймс? Что ты ценишь превыше всего?

Мне оказалось нечего назвать.

– У меня здесь невысокое положение, мне почти ничего не принадлежит. Но я сыт и при деле, и в такой же безопасности, как и любой из нас в эти непонятные времена. Думаю, что больше всего дорожу своим образованием, которое позволяет мне разговаривать с вами на вашем языке и писать, когда у меня есть повод и принадлежности.

Я рассказал Художнику о своем желании увидеть мир, стать полностью образованным, современным человеком. И о своих сомнениях, что такому, как я, когда-нибудь представятся такие возможности. Он ответил философски:

– У тебя в распоряжении только одна жизнь, Джеймс. Почему бы тебе не сотворить ее настолько великолепной, насколько ты помышляешь? По-моему, никто не может возыметь того, чего прежде для себя не помыслил. Именно так мы воплощаем в жизнь наши самые содержательные и смелые изобретения: сначала мы замышляем нечто, затем высказываем и, наконец, совершаем те действия, которые необходимы для воплощения этой идеи в жизнь. Возможно, часто требуется обдумать идею и подробно обсудить ее, прежде чем перейти к третьему этапу, но таковы три элемента, необходимые для осуществления чего бы то ни было. К примеру, я нахожусь здесь, в Новой Зеландии, о которой до своего прибытия знал очень мало. Год назад я получил должность в бухгалтерской конторе в Лондоне, которая давала мне хороший заработок и открывала прекрасные перспективы. Но в моем сердце и в моих мыслях я представлял другое: мне хотелось попытать счастья в том, чтобы жить тем, что доставляет мне величайшую радость. Живописью. И мне хотелось путешествовать по свету. И я видел способ объединить два этих желания воедино. И пусть это стало результатом моих собственных действий, но то, что я нахожусь в таком экзотическом месте, так далеко от дома, рисуя картины и разговаривая с туземцами вроде тебя, кажется мне восхитительным сюрпризом. Так что дерзай, мальчик. Я вижу, что тебе это по силам.

Я почувствовал, как зарделся под его взглядом. Он смотрел на меня. И лишь почувствовав, что отвечаю на его пристальный взгляд, я понял: вот то ощущение, которого мне не хватало, ощущение, что тебя видят и понимают, даже если я еще сам себя не понимал. По правде говоря, мне неведомо, имел ли взгляд Художника все те качества, которыми я его наделил, потому что в его глазах я видел все свои невысказанные желания и даже больше. Он словно воплощал в себе все великолепие будущего в далеких, еще более прекрасных краях. Когда он засмеялся, взъерошил мне волосы и вернулся к своей работе, я остался рядом с ним, глубоко уйдя в свои мысли, которые словно внезапно разлетелись во все стороны, вздымаясь волной над горизонтом, голубой и бездонной.

С того дня я стал его усердным учеником. Наверное, Ана Нгамате поняла, что мое будущее не связано с ее семьей, потому что не звала меня вернуться к работе так часто, как могла бы. Она снисходительно потакала мне, и через это, даже мечтая об уходе, я понимал ее любовь ко мне. Но я не мог связать себя этой любовью. Цель моя была совсем близко – лишь руку протянуть, однако было ли это хорошее образование в Англии или то другое, почти невыразимое чувство, которое я испытал под взглядом Художника, я сказать не могу. Моей главной задачей стало оказаться для него незаменимым. Отсюда возникал вопрос: как стать необходимым для человека, у которого есть все на свете? При любой возможности я поощрял Кахуранги с Киной в их ухаживании, упоминая каждому то одно, то другое, что другой сказал или сделал. Кахуранги стала доброй и нежной – эти два качества она раньше никогда не проявляла в моем присутствии. Кина внезапно стал мужественнее и умнее, чем мне доводилось подмечать раньше.

Оставаясь наедине с Художником, я тоже изо всех сил старался заставить его считать меня умнее и остроумнее, чем на самом деле. Я изо всех сил пытался быстрее подбирать нужные слова, предлагать беседу, в которой смог бы показать себя приятным компаньоном. Каждый вечер я заводил речь о какой-нибудь истории или теории, о которых я читал в Миссии, или обсуждал что-нибудь из Библии. Иногда Художник аккуратно поправлял мое произношение или перевод. Теперь я вижу, какой до невозможности наивной была моя болтовня.

– Я слышал об Эпохе Разума, также называемой Просвещением. Это когда люди решили, что они все равны и свободны – что всем должен править разум. И все же, как я понимаю, в Англии все устроено, как у нас: некоторые rangatira – вожди, а некоторые mokai – слуги-рабы. Как же это соответствует идее Просвещения?

– У нас нет рабов! Уже нет. Это прогресс, Джеймс. Мы неуклонно движемся к просвещению, и разум – наш проводник на этом пути.

– Но чей разум правит? И как же Библия?

– Возможно, править должен разум Божий, и за этим мы обращаемся к Библии. Это хорошие вопросы, но более основательные ответы на них можно получить через учебу и размышления. Это не то, что можно объяснить в один присест.

Судя по всему, мои вопросы его утомили. He kaka waha nui! Я сказал слишком много. Но голос Художника был добрым.

– Ты умный мальчик, но в мире очень много такого, чего ты не знаешь. Конечно, это дело обычное, особенно когда ты находишься так далеко от сердца Империи. В путешествии я много повидал, и многие места и народы меня удивили. Все они кажутся мне по-своему интересными, даже каннибалы и невежественные кочевники. Но я не видел ничего хоть отчасти столь же грандиозного, как великая столица Англии, разве что грандиозные творения самого Создателя – великие океаны, и горы, и небеса. Если ты видел это, Джеймс, то у тебя есть представление о масштабе того, о чем мы говорим.

Мы посидели еще немного. Я не мог придумать, как сказать Художнику о своем невежестве и самых сокровенных желаниях своего сердца.

– Наши беседы доставили мне большое удовольствие, юный Джеймс. Было отрадно узнать, что священное писание и цивилизация дотянулись до самого сердца островов, настолько далеких от прекрасных берегов моей родины. Ты был мне хорошим проводником, и я благодарю тебя.

Со стороны Художника это было любезно, но в его голосе звучали прощальные нотки. Он давал мне понять, что наш разговор окончен. О, если бы только я мог попасть в сердцевину всего сущего, какой она ему виделась, – слово «Империя» казалось источником всего великолепия мира и знаний о нем.

– Сэр, вы были очень добры ко мне, несмотря на мое невежество. – Я решил показать Художнику серьезность своих намерений. – Я обманывал вас, когда оказывался в вашем распоряжении всякий раз, когда мои обязанности это позволяли. И обманывал, когда побуждал вас беседовать со мной и объяснять мне разные вещи. Признаюсь, когда вы пришли в нашу pah[44] со своими альбомами и красками, и волшебным карандашом, все, чего я хотел, – это оказаться поближе к вашим книгам и инструментам. Вы ученый, наблюдатель человеческой жизни. Вот чего я желаю больше всего на свете из того, что мне довелось испытать в жизни. Я скучаю по перу. Я скучаю по чтению и учебе. Мне стыдно за свое невежество. Я хочу учиться. Хочу однажды вернуться к своему народу и разделить с ним научные богатства Империи. Но сначала я должен сделаться английским джентльменом. Для человека такого низкого положения, как мое, это никогда не станет возможным.

Сейчас я признаю это, хотя не уверен, что тогда это осознавал: моя последняя фраза была драматической попыткой надавить на жалость.

Собираясь уходить, Художник внимательно посмотрел на меня.

– Мы планируем уйти через два дня, и Кина уже попросил меня оставить его здесь. Я собирался отказать ему, но зачем брать с собой путешественника поневоле, если есть тот, кто полон энтузиазма? Мы отправимся на север по восточному побережью острова, а затем к портам, откуда я поплыву домой. Пойдем с нами, если хочешь, Джеймс. Если твоя цель – образование, то худшее, что может случиться, – это то, что ты больше узнаешь о географии и найдешь больше возможностей для учебы. – У Художника была манера наклонять голову набок, когда он что-то задумывал. – Но в дальнейшем я смогу найти для тебя хорошую работу, с образованием в качестве награды.

Да неужто? Не может быть, чтобы я действительно получил приглашение, которого так жаждало мое сердце. Но так и было: возможность была очевидна. Теперь, получив предложение, я задумался над ним. Снова расставание. Снова рискованный шаг в мир, который, как мне было известно, ничуть не заботило то, насколько успешно я прокладывал по нему путь.

Глава 5

Мой mokopuna, слушай. Вот я вижу, как вы тянетесь вереницей впереди меня, мое еще не свершившееся будущее, и так же со своей постели в Лондоне я вижу повторяющийся мотив, растянутый в прошлое до того дня, когда была истреблена вся моя семья: череда уходов, череда возможностей родиться заново, череда событий, в каждом из которых ощущалась возможность – за исключением последнего раза, но к этому мы еще вернемся. Я мог создать того, кем хотел стать, из окружающих меня ингредиентов, и некоторые из этих ингредиентов происходили от моих корней, а некоторые пришли из нового мира, который принесли с собой pakeha. Поэтому прощание с Аной Нгамате и ее детьми было и сладостным, и горьким. Я никогда не принадлежал к их семье, но они приютили меня, полюбили даже, и я любил их в ответ, так сильно, как это было возможно для такого неприкаянного сироты, как я. Когда я объявил о своем уходе, мы с детворой кучей повалились на землю в слезах, гневе и объятиях, таких крепких, что я не знал, где заканчивался один из нас и начинался другой.

– Напишите мне письма, – сказал я, когда мне наконец удалось их оттолкнуть. – Я возьму их с собой в Окленд, а может, и дальше. Что бы вы захотели сказать людям на другом конце света? – И они помчались писать, как всегда, устроив соревнование – лучшие листья, наилучшим образом выведенные буквы. Те, что помладше, принесли мне тщательно выведенные отдельные слова или рожицы, нацарапанные на древесной коре. Старшие принесли свои имена и названия особенных для нас мест. Ана Нгамате принесла мне тщательно составленное письмо на бумаге. В письме говорилось на языке маори:

«Досточтимые вожди, приветствую вас. Мы доверяем вам нашего сына. Позаботьтесь о нем за нас. Он будет усердно работать. Он желает узнать все о новом мире и обычаях pakeha. Он хороший сын».

Письмо было подписано «с огромной любовью». В то мгновение мне потребовались все мои силы, чтобы не передумать и не остаться. Возможно, я глубоко ошибался. Возможно, мой настоящий дом был прямо передо мной. Но этот дом никогда не давал мне того, к чему я стремился, и я знал, что должен воспользоваться возможностью, предложенной Художником. Мы обнялись, один за другим, со всеми, кто меня знал, на что потребовалось время. Даже муж Аны Нгамате пожал мне руку и прижал свой нос к моему. Было много слез. Напоследок я подошел к своей приемной матери, и мы долго простояли, обнявшись. Когда мы расстались, она повесила мне на шею heitiki из pounamu, нефрита, – самый драгоценный подарок, кулон, который мне следовало всегда носить на себе.

– Он будет оберегать тебя, – сказала она. – Мы будем с тобой. – Но на этом ее слова иссякли.

* * *

Итак, я шагал на север, неся вещи и инструменты Художника вместе с Мофаи, знавшим окружающие земли намного лучше меня. Мы шли вдоль побережья от деревни к деревне, при любой возможности останавливаясь и делая зарисовки и набирая все больше поклажи – образцов искусства и ремесел разных племен. Где бы мы ни останавливались, Художник неизменно следовал заведенному распорядку, тут же доставая художественные принадлежности, чтобы обезоружить местных жителей волшебством своего карандаша. В тех немногих случаях, когда местные жители не прельщались рисунками белого человека, мы незамедлительно ретировались, не учиняя обиду. Пару раз мы заходили в город, достаточно большой для того, чтобы в нем был торговый порт, и нам с Мофаи даровалось избавление от наших постоянно растущих тюков, которые Художник отправлял домой в Лондон. Несмотря на это, ему доставляло такое удовольствие совершать новые приобретения, что частенько мы оказывались нагружены заново уже на следующий день.

Всякий раз, как мы останавливались, я пользовался возможностью пустить в дело черновики Художника, записывая то, что помнил из миссионерских уроков, или новые знания, открытые мне Художником. Иногда я пробовал силы в арифметических действиях или в написании писем, которые, казалось, никак не могли хоть сколько-нибудь точно передать то, что мне хотелось сказать. Моя рука явно очень пострадала от недостатка практики.

Таким образом мы шагали по острову на север и наконец оказались в столице. Здесь Художник объявил о намерении купить обратный билет до Лондона, а Мофаи – о намерении вернуться к своим сородичам в Бей-оф-Айлендз еще дальше к северу. Как и следовало ожидать, у Художника оказалось слишком много багажа, и в качестве дополнения к согласованному вознаграждению он предложил Мофаи один из своих наименее модных костюмов.

– Ты сослужил мне хорошую службу, потому что я возвращаюсь домой целым и невредимым, чего вовсе нельзя было ожидать с уверенностью в начале нашего пути.

– Ma pango ma whero ka oti[45]. – Мофаи притянул Художника к себе и прижался своим носом к его носу в прощальном hongi. – Я доволен своей новой одеждой.

Что до нас с Мофаи, у нас было мало общего, близкими друзьями мы не стали, хотя и делили одну ношу, но теперь Мофаи крепко взял меня за плечо и тоже прижал свой нос к моему:

– Всего тебе хорошего, сирота.

Он был явно доволен своим вознаграждением за пережитое приключение и быстро ушел.

– А что насчет тебя, Джеймс? – спросил Художник, отсчитывая мне в руку половину того, что он дал Мофаи. Мне раньше никогда не платили денег, и я крепко зажал их в кулаке.

Что насчет меня? Мне особо некуда было идти.

– Если я зарекомендовал себя достойным попутчиком, возможно, вы возьмете меня с собой в Лондон? Возможно, посредством оказанных мною услуг я заслужил право сопровождать вас? – Я раскрыл ладонь, показывая банкноты и монеты, которые он только что туда положил.

– Конечно, юный школяр. Я надеялся, что тебе будет по-прежнему интересно посмотреть мир. Полагаю, ты заработал на билет и кое на что еще. Мы немногое сможем тебе предложить, разве что английское образование и крышу над головой, пока ты не найдешь свой собственный путь в этом мире. Что думаешь, парень?

По-моему, это были самые замечательные слова, какие я когда-либо слышал, что я и сказал Художнику. Деньги остались у меня в руке, и Художник протянул свою руку и снова сжал мои пальцы в кулак вокруг них.

– Мы много чем можем друг другу помочь, Джеймс. В Лондоне я сделаю из своих рисунков офорты, чтобы показать их публике и переплести в книги. Многим из членов королевской семьи и аристократии, наших собственных rangatira, если тебе угодно, будет интересно увидеть изображения rangatira твоей земли. Но Лондон – бойкое место, там постоянно проходит множество выставок. Моей выставке понадобится дополнительная приманка – нечто такое, чего наши посетители больше нигде не смогут увидеть.

Речь художника привела меня в полное изумление. У меня было только смутное представление о том, что он имел в виду под «выставкой».

– Джеймс, как насчет того, чтобы в ней поучаствовать? Живой экспонат! Сын вождя – мой оживший рисунок! Я думал об этом все последние ночи нашего путешествия; я должен сделать все, чтобы выставка прошла успешно. Ты красивый и умный парень, Джеймс, и я уверен, что моим соотечественникам и соотечественницам будет крайне любопытно увидеть представителя коренных жителей Новой Зеландии. Лондонские выставки взяли моду показывать туземцев из многих стран. Я надеялся, что в моей коллекции артефактов будет достаточно, но это будет еще великолепнее. Какую толпу мы привлечем!

Мне приятно думать, что я не поддался на лесть Художника, но подозреваю, что в действительности все было как раз наоборот. Меня определенно заразило его волнение. Я одарил его своей самой широкой улыбкой и кивнул. Почему бы и нет? Предложение было странное, но интригующее. И взамен мне бы открылась возможность получить лондонское образование. Все знали, что иногда наши соплеменники нанимались в матросы и уплывали на кораблях, но школа в Лондоне? Я никогда даже поверить не смел, что мне станет доступно нечто подобное.

– Что скажешь, Джеймс? Поездка в Лондон и знакомство с английским образованием, если поучаствуешь в моей выставке? – Художник протянул мне руку, словно для того, чтобы мы обменялись рукопожатием на равных.

Я вложил свою руку в его.

* * *

Не стану утомлять вас рассказами о нашем морском путешествии. Я оказался плохим моряком и большую часть времени проводил в каюте, если только не изливал содержимое собственного желудка за борт. Простите за подробности, но у меня поднимается желчь при одном воспоминании. Британские корабли так раскачиваются и кренятся из стороны в сторону! И пространство в моем распоряжении ограничивалось полом каюты Художника, которая, по его словам, была комфортабельнее, чем в других классах. Он сказал мне, что я должен быть уверен в том, что мне повезло, однако я был слишком несчастен, чтобы вообще о чем-нибудь думать. Через несколько недель мой желудок смог удерживать в себе чуть больше, чем просто воду, но к тому времени я совершенно ослабел и стал бесполезен. Большая часть того долгого и мучительного первого путешествия прошла, как в тумане. Думаю, что стал бы легкой добычей для любого, кто захотел бы воспользоваться моим состоянием, но Художник позаботился о том, чтобы обо мне заботились совсем так же, как обо мне заботятся сейчас, и за то – и за это – я всегда буду благодарен.

Мы провели десять ночей в море, прежде чем сделали первую остановку в оживленном порту Сиднея. Корабль зашел туда лишь для того, чтобы разгрузиться и забрать новый груз, но мы провели два дня и две ночи в городе, и после времени в море, которое я уже начал считать своим врагом, это стало для меня большим облегчением. Я спросил, был ли Лондон похож на то, что нас окружало. Художник лишь посмеялся над моей наивностью. «Если бы», – ответил он и на этом остановился. Он знал, что не сможет объяснить мне, на что похож Лондон, имея такой жалкий материал для сравнения.

Поначалу в глаза мне бросились лишь назойливо яркие краски, мои глаза и нос начинали привыкать к виду хорошо одетых людей и добротных домов, богатству загружаемых и выгружаемых товаров – огромных партий овец и мясных быков, фруктов, которым я даже не знал названия, бушелей льняной веревки и мешков с картофелем. Поселения, виденные мною до Сиднея, состояли лишь из нескольких домов, иной раз постоялого двора или церкви да какой-нибудь лавки, приносившей хозяевам неплохой доход. Они и близко не походили на настоящий город. В Сиднее же были склады и фабрики и, за погрузочными дворами, целые улицы многоэтажных домов, построенных из камня. Экипажи и лошади были таким же обычным явлением, как и пешеходы; стекло и сталь сверкали на жаре. Я несколько бесцеремонно пялился на яркие юбки дам – просто наслаждение для глаз после сине-зелено-серого однообразия нашего путешествия. Несмотря на все это, самое сильное впечатление на меня произвела и вовсе неожиданная вещь – весь город пестрел словами. Куда бы я ни посмотрел, мне открывался подарок, требовавший прочтения: «Скобяная лавка», – заявлял один магазин, «Королевский отель Джона Спаркса», – провозглашал другой, «Склад шерсти», «Галантерея», «Фурнитура для мебели», «Шляпная мастерская и ателье Ювелла – обслужим по высшему классу», «Оцинкованное железо», «С. Кларк & Ко., импорт». «Вот он, мир», – подумал я. И не понял, восхищаться мне или приходить в ужас.

Но это был не весь мир. Прошло уже два дня, когда я их увидел. Местные жители называли их бушменами, и они держались в тени. Там, где их можно было увидеть, им были не рады, если только кто-то не говорил им, что нужно делать и как. На кораблях встречались люди разного цвета кожи, люди из разных уголков мира, и даже у белых зачастую кожа была отшлифована солнцем и морем. Поэтому да, мне стыдно это признать, но мне потребовалось больше одного дня, чтобы отличить местных от пришлых вроде меня. Как я мог быть таким глупым? Конечно же, здесь были tangata whenua[46] – люди, бывшие частью этой земли, люди, которые первыми на ней поселились. По тому, как матросы улюлюкали на них и при любом удобном случае давали им пинка, вы бы никогда так про них не подумали. Я не увидел их, потому что я был слишком занят разглядыванием других вещей, был всецело захвачен ослепительным новым миром белого человека.

По пути в мою страну Художник прошел через общины аборигенов, делая зарисовки так же, как в Новой Зеландии.

– В них есть своя прелесть, – сказал он мне вечером накануне отъезда. – Они кое-что знают о том, как выживать в очень суровых условиях. Да, у них определенно есть своя мудрость, хотя должен сказать, что их культура, на мой взгляд, не такая развитая, как у новозеландцев. Чаще всего они строят лишь примитивные, временные укрытия, и у них гораздо меньше развита резьба и другие ремесла. Как только христианство полностью вытеснит каннибализм и полигамию и отважные путешественники вроде тебя, Джеймс, сделают английское образование повсеместным, думаю, что маори едва ли в чем-то будут уступать европейцам.

Сейчас мне стыдно, но тогда я не мог понять, почему слова Художника меня смутили. Мне было всего лишь грустно, что я не поприветствовал людей, которые были частью этой земли. Я пытался спросить, почему никто не говорил о них. Почему никто не говорил с ними. Почему никто не придавал значения их присутствию и не просил у них разрешения ходить там, где мы теперь ходили.

– Не беспокойся о таких вещах, Джеймс. Они не отличаются гордостью, как твой народ, и мы, иностранцы, им не особенно интересны. Тут нет ничего необычного, особенно с ростом населения в городах. А здесь тем более. Осмелюсь сказать, что игнорировать их существование является волей государства. Кое-где эта воля проявляет себя самым темным образом, – Художник помолчал. – Можно даже сказать, что кое-где считается целесообразным искоренять то, чего, по некоторым заявлениям, не существует.

Мы ненадолго задумались над замечаниями Художника, прежде чем он решил заговорить снова.

– Если они и выживут, не знаю, смогут ли аборигены когда-нибудь извлечь настоящую пользу из нашего образования и религии, насколько это возможно. Просто посмотри на них, когда тебе представится следующая возможность, и подумай о ваших различиях.

Но другой возможности мне не представилось, и теперь я понимаю, что должен был настоять на ней. Мне всем существом хотелось верить во благо английского образования, которое я намеревался получить, но слова Художника лишили меня спокойствия. Хуже того, мы покинули ту страну, а я так и не выразил своего почтения людям, которых там увидел. По большей части они были изгнаны с тех территорий, где построили города. Я не мог представить, чтобы подобное могло произойти с моим собственным народом.

* * *

В общей сложности, прежде чем увидеть Англию, мы провели в море семнадцать недель. Это чересчур для любого мальчишки – так долго не ступать ногой на твердую землю. Мне известно, что мои соплеменники были отличными мореходами, но каким-то образом я этого не унаследовал, при всей своей книжной смекалке. В пути Художник приучал меня к дисциплине, и в конце концов я смог держаться прямо во время шторма, хотя так и не перестал ненавидеть корабельную жизнь, особенно когда мы чересчур надолго уходили от зеленых очертаний островов на горизонте. На корабле тело устает, даже когда весь день не делаешь ничего, кроме как отдыхаешь, и всего через пару недель еда теряет вкус – не то чтобы в начале пути я был способен наслаждаться едой. К третьему месяцу вся еда становится пресно-соленой и просто дерет горло. Конечности ломит, глаза не могут задержаться ни на чем достойном взгляда, настолько они привыкли к темно-синему простору и острым осколкам солнечного света, отраженным от волн.

Я был весь в мыслях о большом городе и школе, раздражая Художника своими беспрестанными расспросами. В конце концов я заметил, что мальчишки моего возраста, управлявшиеся со снастями, изредка бросали на меня косые взгляды, кивая в мою сторону и пересмеиваясь. Некоторое время я раздумывал над этим, прежде чем понял, что их оскорбляла моя праздность. Я в любом случае был бы для них больше помехой, чем помощью, но они видели только то, что я и пальцем не шевелил и держался от них в стороне. Так вышло не преднамеренно, но я заработал на свой проезд с Художником, и он заплатил за нашу каюту, и я не работал на него, как, по их пониманию, должен был, по крайней мере, на время путешествия.

Прошло меньше двух лет с тех пор, как я плыл на том корабле, первом моем корабле. Теперь я говорю, как старик, и чувствую себя стариком. Это все потому, что я слишком много видел. Думаю, чудес и кошмаров хватило бы не на одну жизнь. Мисс Херринг была права – заметки приносят мне облегчение, потому что, пока я держу перо в руке, мой беспокойный дух не блуждает по улицам. Мне нужен отдых, и я должен попытаться уснуть. Однако как я могу уснуть, когда моя первая встреча с Лондоном так близка?

Глава 6

Мы прибыли в Лондон в марте 1846 года. Необъятная морская ширь влилась в Темзу, и по мере приближения к городу мешанина из кораблей и зданий становилась все гуще. Иногда мне было непонятно, как нам удавалось продвигаться вперед, потому что устье сузилось и превратилось собственно в реку. Суда любого размера и формы стихийно плыли к месту своего назначения, и все они явно понимали правила игры. В некоторых случаях им едва удавалось избежать столкновения: малые суда быстро уворачивались от сокрушительного веса больших и неуклюжих. Я искал на берегу деревни и скопления людей, но чем ближе мы подходили, тем сильнее множество мачт и парусов заслоняли мне вид.

Признаюсь, возможно, поначалу я был несколько разочарован. Перед моим внутренним взором Лондон сиял, как отполированный pounamu, был чистым и сверкающим, как драгоценные перья kotuku[47]. Я думал, что если родной город Художника действительно такой, каким он его описывал, то там не будет ни грязи, ни тяжелой работы, вроде той, к которой мы привыкли, а только люди с мыслями о высоком, беседующие на утонченные темы. Но видение, настигшее меня вместо этого, больше походило на болезнь. По мере того как здания набирали высоту и прочность, кирпич за кирпичом разрастаясь ввысь и вширь, я все сильнее чувствовал себя раздавленным огромными размерами города, не сияющего, а коричневого и черного, и серого, и уходящего так высоко в небо – как у них не кружатся головы на такой высоте? Таким я увидел Лондон впервые – как зверя из дыма и камня, населенного бегущими наперегонки насекомыми. Когда мы вошли в порт, город кишел вокруг, заполняя собой всю реку и поля за ее пределами. И все же размеры и многообразие такого огромного количества парусов и зданий вызывали во мне огромный восторг. Я чувствовал, как стучало сердце, а в животе кружился водоворот, такой же, как тот, что плясал у меня перед глазами. О боже, как же меня переполняли страх и волнение.

Ближе к порту я почувствовал, как изменился воздух. Небо закрылось. Мы подходили к главным докам, и бесконечность этого города начинала меня пугать. Здесь точно было больше людей, чем во всей Новой Зеландии и Австралии вместе взятых, и то, как они все живут над головой друг у друга, и едят, и готовят, и разводят огонь, и испражняются, и умирают в одном месте, казалось неестественным – потому что я чувствовал все это своим носом. Великая река Темза несла с собой зловоние уборной с сильными нотами гнили. Это было ударом для моего разума и потрясением для моих чувств. В моей стране ни с одной рекой не обошлись бы подобным образом, ибо вода несет в себе саму жизнь, и никто не посмел бы осквернить ее телесными испражнениями. От одного этого меня замутило. Матросы, занятые своей работой, казались взволнованными, посмеиваясь над тем, какие радости ждали их дома. Но я вовсе не был уверен, куда попал – в царство богов или демонов.

Невероятность происходящего переполняла мои чувства. Почему так много окон и так мало дверей и почему все эти окна закрыты для мира? Дома. Фабрики. Один чертов ряд за другим. Улицы переполнены – как можно было найти дорогу в такой прорве народу? Как можно их всех накормить? Как они все разговаривали друг с другом? Вокруг, даже посреди широкой реки, где мы плыли, стоял грохот, похожий на отдаленные раскаты грома. Звук не прекращался. В глубине души я знал, что этот звук проникнет даже в мои сны на всю мою оставшуюся жизнь. Не думаю, что преувеличиваю свои впечатления – воспоминание об этом для меня так же отчетливо, как смерть моей матери. На несколько долгих мгновений я почти уверовал, что оказался в Аду миссионерской Библии. Чтобы подбодрить себя, я попытался представить, что люди на улицах были такими же, как я сам и те, с кем я был знаком. Эта уловка мало помогла. Среди хорошо одетых попадались фигуры настолько изможденные и в таких лохмотьях, что мне было непонятно, как они держались на ногах. Я не понимал правил этого места.

Возможно, наше прибытие вызвало у меня лихорадку, ибо это был самый настоящий калейдоскоп, панорама. И вдруг мой ужас отступил перед чудом. Перед моими глазами предстал купол собора Святого Павла, уже не расплывчатое пятно на фоне хаоса, но идеальный купол, серо-зеленый, увенчанный чем-то настолько желтым, что мне пришлось присмотреться тщательнее, – и постепенно я все больше убеждался, что это был крест на золотом шаре. Прошло несколько минут, прежде чем я осознал, что это был крест из настоящего золота, вещества, о котором ходило столько легенд. Я его раньше не видел и не ожидал, что оно будет так сиять даже издалека. Иногда что-то не кажется важным или даже возможным, пока ты не увидишь это собственными глазами, и тогда ты понимаешь, почему об этом столько говорят. Этот золотой крест возвышался над великим и закопченным городом уже больше ста лет, и все же он продолжал направлять свой сверкающий луч на таких странников, как я. Он сверкал среди хаоса: совершенство Господа, воплощенное человеком. Благоговение распирало мне грудь, и у меня мелькнула мысль, что я увидел, пусть мельком, на одно мгновение, почему сюда стекались английские племена. Возможно ли было узреть божественное в хаосе и безумии такого места? Неужели мой слух был недостаточно развит, чтобы расслышать музыку в этом реве? Я понимал, что эта тайна была мне пока не по силам, и задался целью ее разгадать.

Люди вокруг меня были слишком заняты для подобных размышлений. Даже Художник, у которого не было корабельной работы, усердно делал наброски и писал заметки. Я предполагал, что его наверняка снедали мысли о возвращении домой, чувства, которые угрожали захлестнуть его, не подчини он их воле карандаша. Поэтому я наблюдал этот странный новый мир в одиночку, и вдруг сквозь мои страхи прорвалась волна возбуждения. Я был здесь, дерзкий на язык мальчишка-маори, сирота, который слишком много о себе возомнил. Я прибыл в один из величайших и богатейших городов мира, где королева Виктория сидела на своем троне и отправляла подданных в дальние уголки Земли, чтобы подчинить ее своему владычеству. Что же это была за королева, если ее власть простиралась так далеко и подчиняла себе так много людей? Я вовсе не удивился бы, окажись она сама размером с собор Святого Павла, с золотой короной на лучезарной голове.

Потом я увидел кое-что любопытное. Когда мы подошли ближе к докам, я заметил в отдалении, в грязи вдоль линии отлива, несколько детей – некоторые из них были ближе к младенчеству, а некоторые – к взрослому возрасту. Их ножки и голени засасывал ил, но они сгибались, погружая в него еще и руки по самые локти, шаря по дну. Мне вспомнились собиратели у нас дома, приходившие на берег, чтобы накопать pipi или toheroa, оставленных щедрым морским приливом. Но здесь было не место искать еду. Ил для этого был слишком черным и грязным. Поднимавшийся от него запах, даже с нашего расстояния, заставлял меня прикрывать нос. Дети наклонялись и шарили, наклонялись и шарили, и с радостным возгласом выпрямлялись, когда кто-то из них вытаскивал пятерню с зажатым в ней предметом – старым деревянным колышком, тряпкой или металлическим кольцом. Они с ликованием помещали это в ведро и затем продолжали поиски. Мне казалось, что я различал их голоса, пронзительные и полные надежды, поднимавшиеся над ропотом и криками стольких мужчин и женщин, но я не мог понять, на что им могли сгодиться их жалкие сокровища. Может, родись я в Лондоне, один из этих голосов был бы моим?

И вот корабль пришвартовался, и люди вокруг нас захлопотали еще больше, и Художник наказал мне собрать вещи, пока сам он искал мальчишку-грузчика, чтобы вручить ему свой багаж. Только это я и мог сделать, чтобы сохранить внимательность и самообладание, ибо мир вокруг нас был сплошной завесой из фабричного дыма и шума. Я бы потерялся тут же, не продолжай Художник давать наставления в привычной для него манере, и вскоре мы удобно устроились в экипаже со всеми его многочисленными чемоданами и моим жалким узлом. От навязчивого чувства опасности у меня сводило живот – мне предстояло встретиться с семьей Художника, и я просто обязан был произвести благоприятное впечатление, поскольку иного способа устроиться в этом городе у меня попросту не было. Да, в деревушках своей родины я считался умным сорванцом, но я боялся, что здешняя толпа поглотит меня так же легко, как ил поглощал ноги той детворы.

Пока мы пробирались по улицам, странные чувства, грозившие полностью завладеть мной, становились все сильнее и противоречивее. Для моего благодетеля я наверняка представлял собой забавное зрелище: глаза распахнуты настолько широко, насколько это было возможно, лицо прижато к маленькому окну, позволявшему немного рассмотреть город. Ехать было неловко и неудобно. Когда колеса снова затрещали – на этот раз особенно внезапно, – мне почти захотелось вернуться на корабль, ужасы которого мне были хотя бы знакомы. Художник сказал мне, что в Лондоне он не был богатым человеком, хотя его отец мог считаться таковым, поскольку владел фабрикой по производству экипажей и судостроительной верфью. За последние пару десятков лет он извлек немало выгоды из всеобщей одержимости транспортом и зарубежной торговлей. В то время я не был способен оценить положение вещей, но Художник явно давал мне небольшое пояснение касательно того, чего мне следовало ожидать. Как я теперь понимаю, он имел в виду, что его семья была достаточно состоятельна и щедра. По-видимому, состоятельнее, чем многие другие.

Этот город был для меня совершенно непостижимым; в тот первый день я и представить не мог, что однажды смогу сродниться с ним или понять, что им движет. Из своего маленького дрожащего окошка я видел тяжело дышащего, наводившего ужас зверя рука об руку с изысканно одетой богиней. На каждый грандиозный жилой дом и статую изумительной работы приходилась яма в земле шириной и глубиной в сотни ярдов, полная грязных людей на строительных лесах, орудующих своими инструментами, или возвышавшийся над всем подъемный кран, с людьми, карабкавшимися в небо по недостроенным остовам домов. Лишь скользкие дороги отделяли свежевыкрашенные здания от стен, рассыпавшихся на куски. На каждом углу было полно детей и стариков, которые мели перекрестки[48] перед пешеходами или выкрикивали названия своих товаров, спешили с доставками или глядели под ноги богачам, высматривая случайную добычу, чтобы тут же ее подобрать.

Мне потребовалось провести еще много дней, шагая по улицам Лондона, прежде чем я научился отличать одно племя, или класс, от другого, и понять правила каждого из них. А в то мгновение я чувствовал себя всего лишь невежественным и беззащитным перед непредсказуемостью такого грандиозного существа. Я даже не думал, что когда-нибудь узнаю его секреты. И все же, в то же самое время, я ощутил величие этого города у себя внутри, как свирепый, неукротимый шторм, и мне захотелось получить частицу его мощи.

* * *

– Вот мы и дома, Понеке! – произнес Художник с явным удовольствием в голосе. Я смотрел на здание, уходившее на много уровней вверх, и еще больше – вширь, оно тянулось до самого конца квартала. Конечно же, это был дворец; его огромные размеры навели меня на мысль, что семья Художника должна быть очень, очень богатой. Повернувшись, чтобы взять свои вещи, я увидел, что нас окружало множество больших домов такого же типа, – я насчитал четыре или пять окон до верха и заметил, что под зданиями был еще один уровень. Оказывается, люди жили и ниже уровня улицы. Некоторые из этих грандиозных фасадов были сделаны из камня, некоторые из кирпича. Все были внушительными – такие квадратные, плоские и закопчено-серые от дыма, клубами валившего из каминных труб, – и все же в единообразии оконных рам и дверных орнаментов было что-то спокойное, даже внушавшее доверие.

В центре площади, ограниченной жилыми домами, располагался маленький парк. Он был окружен железным забором, но казался легкодоступным и был полон деревьев и цветов.

– Это полная противоположность моему дому, – заметил я. – Там деревья – самые грандиозные и многочисленные приметы местности, среди них лишь изредка попадается маленький дом или деревня. Здесь же Природа покорилась человеку.

– Ну конечно же, Джеймс. – Художник, похоже, был доволен моим наблюдением. – Полагаю, ты прав. В нашу новую эпоху именно так все и устроено, и, возможно, это правильно, не так ли?

У меня не было ответа на такой большой вопрос. В то время я был склонен соглашаться со всем, что вокруг меня говорилось, поскольку не был уверен в собственном разуме.

– Ваш дом великолепен. – Я чувствовал себя не в силах сдвинуться с места на тротуаре.

– Пойдем, Джеймс, там нет ничего страшного. Подозреваю, что дома только сестра и слуги. Отец наверняка у себя в конторе, а братья разъехались в поисках собственных приключений.

– Но дом такой огромный, – вырвалось у меня, – и для такого малого числа людей? А дверей-то как много!

– Возможно, хотя комнат хватает только на нашу семью из пяти человек. Подобное здесь не считается роскошью. Ах, Понеке! – Художник проследил за моим взглядом вверх по улице. – Все это не наше – у нашей семьи только несколько комнат. Ты думал, что нам принадлежит все здание?

Я почувствовал себя глупо, но все еще не мог понять, что Художник имел в виду. Конечно же, все прояснилось, когда мы вошли в дом, и я увидел все воочию. Здание было разделено на много частей, и в нем жили разные люди. Для тебя это очевидно, но мне еще предстояло это постичь. В первые недели так происходило постоянно – то, что для всех было само собой разумеющимся, я мог усвоить лишь путем проб и ошибок.

Наконец Художник был дома. Ранее утром, как только мы пришвартовались, он известил об этом семью по почте, но разгрузка и путь к дому заняли почти весь остаток дня, поэтому мы приехали лишь за час до ужина. Дверь нам открыла горничная, которую я впоследствии буду знать как мисс Херринг. Я снял шляпу и кивнул головой, но не стал с ней здороваться, так как Художник прошел мимо нее, не удостоив вниманием, и я подумал, что лучше последовать его примеру. Входная дверь открывалась в коридор, ведущий с одной стороны к лестнице, а с другой к двум комнатам. Нас немедленно проводили в глубь последних, где располагались обеденный стол и буфет, швейный стол и письменный стол. Когда мы вошли, красивая молодая леди встала и поприветствовала нас, почти подбежав к Художнику, чтобы его обнять. На ней был светлый фартук, но одета она была прекрасно, и юбки у нее были пышнее, чем мне доводилось видеть в Новой Зеландии и Австралии. Ее волосы были уложены на очень необычный манер, с тщательным и строгим пробором в центре и локонами, собранными в аккуратные пучки по бокам. Ее торс был настолько плотно обмотан тканью и выпрямлен, что мне тут же захотелось сравнить ее с деревом с высоким сильным стволом и веером ветвей, обрамленных мягчайшей листвой.

Это была мисс Ангус, которую мы приветствовали с большим усердием и теплотой. С тех пор, как умерла их мать, как Художник заранее сообщил мне, его сестра взяла на себя все обязанности по ведению отцовского дома.

– Дорогая сестра, это мой друг и помощник, Джеймс Понеке. Он маори из Новой Зеландии, сын вождя и самый цивилизованный образчик своего народа, какой я мог бы тебе представить. Юный Понеке интересуется английским образованием, и я согласился предоставить ему таковое, если он снизойдет до того, чтобы помочь мне с выставками.

Мисс Ангус окинула меня взглядом и неуверенно улыбнулась.

Я поклонился и, призвав на помощь свое лучшее английское произношение, сказал:

– Как поживаете? Очень рад с вами познакомиться.

– Надо же, его английский безупречен! – воскликнула мисс Ангус. – И он намного светлее лицом, чем я могла предположить. – Тут она внезапно смутилась. – Мистер Понеке, примите мои извинения. Спасибо за то, что справились о моем здоровье, мне взаимно приятно наше знакомство. Надеюсь, вас не обидели мои манеры – я не каждый день встречаю вождей из Новой Зеландии и не знаю, как с ними разговаривать. – Она сделала небольшой реверанс.

Меня никогда раньше не называли «мистером», ведь я существовал на пересечении отрочества и зрелости, туземности и цивилизации. Ощущение мне понравилось.

– Наконец-то ты дома! – Мисс Ангус перевела взгляд на брата, взяв его руки в свои. Выпустив их, она несколько раз подряд расправила на себе фартук и юбку, немного расчувствовавшись. – Я делаю это для гостиной в честь твоего возвращения. – Она повернулась, чтобы указать на маленький экран перед камином, красиво разрисованный цветами и виноградными лозами.

– Надо же, Амелия, как красиво! – Художник не скупился на похвалу и выражал свою радость в более открытой манере, чем я когда-либо видел.

– Конечно, это не сравнится с твоими собственными работами, но я приложила все усилия, чтобы изобразить растения, которые тебе нравятся.

Художник с сестрой несколько минут поговорили о том, как прошел день, о путешествии, о скором возвращении отца из конторы в Сити, но затягивать разговор не стали, потому что было ясно, что до ужина нужно было сделать еще много приготовлений.

Меня проводили в эту комнату, которая всегда предназначалась для гостей и путешественников. И тут я впервые за долгие месяцы оказался в одиночестве, на твердой земле, в самом роскошном доме, в какой мне доводилось входить. Мои хозяева предоставили мне одному целую комнату, хотя я видел, что на полу в ней могли улечься не меньше десяти человек. Я выглянул в окно, меньшего размера, чем на нижних этажах, но все равно бывшее для меня волшебным порталом. Снаружи мне был виден угол маленькой площади, а также верхние этажи и крыши других величественных домов в округе. Мы находились недалеко от центра Лондона, но здесь стояла тишина, которую изредка нарушали прохожие или, еще реже, лошадь или две, запряженные в экипажи. Я не мог поверить в этот подарок судьбы, которая привела меня сюда, чтобы я увидел столько всего, чего никогда бы не увидел в Новой Зеландии, и узнал о стольких чудесных идеях. Мне представлялось, как жителям Англии захочется распространить это великое изобилие по всему миру и как в один прекрасный день моя собственная страна сможет похвастаться такими же улицами. Может быть, я даже стал бы проводником подобного просвещения. У меня в груди расцвела великая надежда, заняв место рядом с замешательством и мрачностью моих первых впечатлений от Лондона. В первые недели моего пребывания в городе эти два состояния постоянно находились бок о бок. Оглядываясь на прошлое, я понимаю, насколько противоречивыми были мои чувства и как меня разрывало между двумя крайностями; не удивительно, что большую часть времени меня мутило, словно я все еще плыл по бурному морю.

* * *

Я умылся в предоставленном мне маленьком тазу и переоделся в одежду, которую Художник приказал принести мне в комнату. Всем занимались домашние слуги, потому что именно они приводили в порядок мою комнату, приносили мне вещи или уносили их в стирку. Я не понимал, какое положение занимаю между ними и хозяевами дома, поэтому решил обращаться с ними так же, как с теми, кто оказывал мне гостеприимство. Мисс Херринг была единственной, кто немедленно ответил мне тем же. Я редко видел кухарку или камердинера, который помогал мистеру Ангусу в его повседневной жизни. Они были готовы помогать мне по мере необходимости, но почти не обращали на меня внимания, потому что я всего лишь добавлял им работы, и подозреваю, что мой промежуточный статус темнокожего самозванца делал меня в их глазах объектом подозрений.

Столовая находилась на первом этаже в передней части дома и была обставлена мебелью с обивкой из тяжелой ткани бордового цвета и широким зеркалом над камином. В центре комнаты стоял огромный стол. Перед тем как мы уселись за него, Художник представил меня мистеру Ангусу, который энергично кивнул мне в ответ на мой легкий поклон и приветствие.

– Очень рад видеть вас здесь, очень рад! – Мистер Ангус был одет в хорошо сидевший на нем дорогой коричневый костюм, на кармане которого поблескивала золотая цепочка. В нем было что-то, излучавшее покой и уверенность, и это помогло мне расслабиться в его присутствии. Или, возможно, дело было в его акценте – он не так растягивал гласные звуки, как его дети. Мистер Ангус вырос за пределами Лондона. Его жизнь началась в сельской местности к северу отсюда, и он сохранил в своих манерах что-то деревенское, на что любил обращать внимание.

Стол был уже уставлен аппетитными на вид блюдами, многих из которых я никогда не видел, хотя после такого долгого плавания я был бы впечатлен даже самой простой едой. Мы начали с супа, затем последовали котлеты из лобстера, картофель, седло барашка, сыр и сельдерей, и хлебный пудинг, пропитанный бренди. Этот пир я помню по сей день, хотя теперь уже вполне свыкся с щедростью дома Ангусов. Мистер Ангус любил хорошо поесть и дополнить трапезу хорошим кларетом и вскоре принялся подробно расспрашивать меня о моем народе и моей стране.

– Понеке, – обратился он ко мне, – что лучше всего есть в Новой Зеландии? Каковы брачные обычаи вашего народа? Вы правда берете несколько жен, как я слышал? Ты кажешься прекрасным разумным парнем, неужели среди вас действительно есть каннибалы? – На последних вопросах мисс Ангус неодобрительно фыркнула и нахмурилась, и мистер Ангус извинился и отказался от них, хотя я видел, что ему очень хотелось узнать ответы. Он сразу же произвел на меня впечатление доброго человека, и рвение, с которым он ел, пил и задавал вопросы, заставило меня относиться к его пытливости лишь положительно.

В последующие дни он – с сигарой в одной руке и бокалом хорошего виски в другой – часто находил меня в тихом углу библиотеки, и я был рад удовлетворить его любопытство. Однако в тот первый вечер мы пытались удержать беседу в более приемлемых рамках. Я рассказал ему про морских ежей, раков, голубей и о других прекрасных дарах своей родины, о том, что, насколько мне было известно, мы женимся примерно так же, как другие люди, и о том, как мы перенимаем христианские ценности в отношении вопросов жизни и смерти.

– Чего ты ищешь в Лондоне, Джеймс? Мой сын сказал, что образование, но что это для тебя значит?

Мне очень понравился мистер Ангус за то, что он задал этот вопрос так, словно на него не было немедленного и очевидного ответа.

– Я хочу познать мир, – ответил я. – Я хочу увидеть все, что в нем есть, и стать мудрым и образованным, и поэтому… – Поэтому что? Я не знал. – Извините, я не знаю, куда это должно меня привести. Я всего лишь испытываю огромное стремление к образованию и совершенствованию.

– Вот! – прогремел мистер Ангус, широко улыбаясь каждому сидящему за столом. – Вот почему, моя дорогая семья, я так настроен против рабства и некоторых наиболее жестоких форм колонизации на Антиподах. Посмотрите на этот прекрасный образчик человечности за нашим собственным столом! Все, чего он хочет, – это образование и совершенствование, и разве мы не позаботимся о том, чтобы он получил такую возможность?

Присутствовавшие шепотом выразили свое согласие, и Художник улыбнулся в манере, по которой я уже научился распознавать, что он был доволен собой. Несомненно, я был предметом интереса и гордости.

– А к нашему Господу ты тоже будешь проявлять интерес, юноша?

Должен признать, я не особенно много думал о Боге, но знал Библию достаточно, чтобы знать – в ней описано все лучшее и все худшее, что было в человечестве.

– Бог вездесущ. – Внезапно, совсем как Художник, я испытал прилив самодовольства, потому что вспомнил услышанную когда-то проповедь. – И я действительно надеюсь найти его здесь, больше, чем где бы то ни было. Стоило мне увидеть собор Святого Павла, и я понял, что в этом великом городе есть место величию Господа. – Я не стал упоминать о других вещах, которые наблюдал по прибытии, – похоже, игра за этим столом заключалась в том, чтобы беречь деликатные чувства, а не загрязнять беседу описаниями уличной грязи и роющихся в ней беспризорников.

Мистер Ангус и мисс Ангус были вполне удовлетворены этим ответом.

– Отец, давайте покажем мистеру Понеке лондонские достопримечательности, когда будет погожий день? Уверена, что достопримечательности всего остального мира, например, в Панораме, ему тоже понравятся. О, и мы просто обязаны зайти в Риджентс-парк, там же зоопарк и Колизей! Это просто поразительно, сколько разнообразных и удивительных творений Господа можно увидеть по соседству – они просто потрясающие, мистер Понеке! Мы ходим туда каждый год и не по одному разу, и я никогда не перестаю удивляться. – Это было самое продолжительное высказывание мисс Ангус, которое мне до тех пор доводилось услышать, и я отметил, как очаровательна она была в своем радостном возбуждении. Не дожидаясь ответа отца, она спросила брата, не захочет ли тот сопровождать нас.

– Джеймсу будет полезно привыкнуть к выставкам и лондонским толпам, и, если на то пошло, Джеймсу будет полезно много к чему привыкнуть в нашем мире. Уверен, что для него будет большим удовольствием составить вам компанию, но я должен подготовить работы к выставке и найти выставочный зал. Мы еще и книгу подумываем издать! – С этими словами Художник воодушевленно взглянул на отца, и я заметил, как по его лицу почти тут же пробежала тень. Со своей стороны, мистер Ангус сохранял нейтральное выражение и внимал восклицаниям дочери о достоинствах Риджентс-парка и находившихся в нем развлечений.

Когда ты услышишь оставшуюся часть моей истории, ты поймешь, почему я так благодарен за то, что мне удалось попасть именно в этот дом. Своей добротой Ангусы определенно спасли мне жизнь, если не душу. Они самые лучшие из людей.

Но мистер Ангус не был так же неизменно добр к своему сыну, и не было заметно, чтобы Художник предлагал отцу нечто большее, чем отражение того же отношения, которое проявлялось к нему самому. Я заметил это на том первом обеде в честь его возвращения на родину: успешного молодого человека, прибывшего наконец домой, ни о чем не расспрашивали. Если вопросы о его путешествии и задавались, то они были самые поверхностные и банальные. Мисс Ангус поинтересовалась его здоровьем, устал ли он, что красивого он увидел в дальних странах. Мистер Ангус спросил только о расходах, какие на Антиподах цены и какой способ передвижения Художник использовал, насколько он удобен и эффективен. Он проявлял огромный интерес к таким вещам, поскольку это было предметом его деятельности, а торговлей на Антиподах интересовался по другим причинам.

Я не собирался вмешиваться в частную жизнь этой семьи, но в первые дни своего пребывания у них в доме я не мог не заметить некоторых подробностей этой жизни. Я скоро узнал, что мистер Ангус устроил Художника на его первую работу в бухгалтерской конторе и что Художник сбежал с нее, как только у него появилась возможность и финансовая поддержка преследовать свои творческие амбиции. Неодобрение со стороны мистера Ангуса было очевидным, но он не слишком старался его проявлять. У него было достаточно терпения дожидаться, пока Художник устанет от своей сомнительной и трудной профессии, к тому же у него были и другие, более послушные дети. Художника терпели, но его занятие игнорировали. Мне повезло, что семья не считала меня его «произведением», хотя часто казалось, что сам Художник именно так и думал.

Что до меня, то мне нравилось все: конструкция лестницы и оконные защелки, ежедневный распорядок дома и его работящие жильцы, пугающее, но гениальное устройство уборной. А главное – великолепная библиотека. Дом хранил множество сокровищ, хотя мои компаньоны считали их самыми обычными вещами. Я был уверен, что совершал много ошибок по части этикета, и был полон решимости научиться избегать их, поэтому я тщательно изучал все, что происходило вокруг меня. Таким образом, несколько дождливых дней, последовавших за моим приездом, не принесли мне разочарования. Мои чувства были уже переполнены, и когда я не вбирал в себя виды, звуки и запахи нового места, я погружался в чтение томов из той огромной коллекции книг, чтобы избавиться от странных приступов тревоги, нападавших на меня, если мне случалось подумать о том, как далеко я уплыл от дома.

Глава 7

Папа, мне стыдно признаться, но в те первые дни в Лондоне я почти позабыл о тебе – нужно было столько всего увидеть и впитать. И все же боль не оставляла меня. Она отчетливо тренькала на заднем плане, задавая ритм моему голодному и неприкаянному сердцу. Как странно, что в детстве в Новой Зеландии я чувствовал себя потерянным, но теперь виды и звуки этого далекого нового города делали все оставленное позади приятнее и милее моему сердцу. Я внезапно отчетливо ощутил себя уроженцем Новой Зеландии, словно пребывание за границей давало мне право претендовать на целую страну, которого я вовсе не чувствовал, когда жил в ней. Незаметно пролетали дни и даже недели, но эта непрошеная боль всегда возвращалась: когда я шел по людной улице, когда покупал букетик для мисс Ангус или пирог с угрем для себя, когда искал в парке знакомые растения. Она накрывала меня, как волна, и я озирался по сторонам и видел себя в совершенно чужой стране, и не понимал, как я попал туда, словно только что проснулся маленьким мальчиком, у которого живы отец и мать, от которых умудрился уйти слишком далеко. Возможно, я не каждый раз относил эти саднящие ощущения на твой счет, но теперь, оглядываясь назад, я вижу их источник, – о, великий дар предвидения, от скольких бед ты мог бы нас спасти.

Небесам потребовалась неделя, чтобы проясниться. Когда же это наконец произошло, мы все решили извлечь из хорошей погоды наибольшую выгоду. Сразу же после завтрака Художник заказал кэб, но мисс Ангус все еще горела желанием совершить предложенный ею осмотр достопримечательностей. Даже мистер Ангус не поехал с утра в контору, чтобы сопровождать нас в зоопарк и Колизей, до которых можно было быстро дойти пешком. До тех пор я отваживался доходить лишь до Дорсет-сквер, маленького сада, вокруг которого располагались дома нашего квартала, поэтому обрадовался, что по пути мы увидим весь Риджентс-парк.

Меня начала сильно донимать угольная пыль, наполнявшая ноздри каждого, кто рискнул выйти на улицу. Она висела в воздухе постоянно, поэтому я думал, что смогу привыкнуть к навязчивому угару, но так и не привык. Способность лондонца игнорировать копоть, покрывающую любую поверхность, стену или здание – даже те, которыми он гордился, – вызывала у меня изумление. Я упоминаю об этом не для того, чтобы пожаловаться на то, с чем приходится мириться каждому горожанину, но чтобы лишний раз подчеркнуть, как удивительным образом смог почти мгновенно рассеивался, стоило лишь войти в любой парк. Можно было подумать, что изрыгавших клубы дыма городских труб никогда не существовало – по крайней мере, на время прогулки. Облегчение было сладостным.

В этот прекрасный день мне было трудно сдержать восторг от зелени повсюду, и деревьев, и птиц, и кишевшей жизнью земли. Прошло уже так много месяцев с тех пор, как я не бывал в лесу, что я не мог удержаться, чтобы не переходить от дерева к дереву, изучая особенности каждого. По стволу одного из деревьев шныряло маленькое красное существо, покрупнее kiore[49], но меньше собаки, с большим и пушистым изогнутым хвостом. Существо было очаровательным – оно стремительно металось по веткам, а затем замирало, принюхиваясь и оглядываясь по сторонам. Я рассмеялся во весь голос.

– Это белка, Джеймс, – сказала мисс Ангус, беря отца под руку, и оба посмотрели на зверька. Я перебегал с одной стороны дорожки на другую, с возгласами обнаруживая этих явно распространенных здесь существ почти на каждом дереве. Мой ребячливый энтузиазм вызывал у моих спутников скорее радость, чем насмешку. И однако, было что-то, не вполне понятное мне. Да, парк был очень красивый, упорядоченно-безмятежный, взгляду было легко скользить по всем этим рядам деревьев и аккуратно подстриженных кустарников. Цветы были высажены так, чтобы образовывать восхитительные узоры форм и цветов. Все вместе это создавало завораживающее впечатление. Почему же тогда я ощущаю подспудное беспокойство? Откуда этот непрошеный и нежданный страх?

Наконец мы прибыли в Лондонский зоологический сад и заплатили шесть пенсов за вход. Если день начался для меня с волнения, то теперь я был по-настоящему поражен. Каждая птица и зверь бросали вызов моему воображению, потому что я и представить не мог всего многообразия цветов и форм, которыми природа их наделила. За свою жизнь я видел собаку, козу, лошадь и корову. Я не забыл своего недоверия к первому увиденному мною огромному млекопитающему, и вот я снова стал мальчиком, ничего не знавшим о мире. Сначала мы рассматривали тропических птиц, затем выдр и обезьян. Интеллект в глазах этих существ завораживал. Они подходили как можно ближе к сетчатому ограждению и некоторое время копались друг у друга в шерсти, собирая вшей, иногда поднимая взгляд и строя рожи. Мы наверняка были для них таким же чудным зрелищем, каким они были для нас.

– Как ты думаешь, Джеймс, они разумны? – спросил мистер Ангус, и я посмотрел на них снова. Одно из существ взгромоздилось на ветку не дальше, чем в двух футах от нас. Я поднял руку и пригладил волосы – и малыш сделал такой же жест. Наверняка это было совпадение, но когда я повторил свое движение, миниатюрный человечек последовал моему примеру. Вскоре нас захватила игра «повтори за мной». Обезьяна копировала большую часть моих движений, но легко отвлекалась на своих собратьев.

– Очевидно, что они мыслят, – сказал я. – И чувствуют, и делают выводы. Взгляните вон на ту, с детенышем на спине. В них наверняка есть хоть сколько-то разума. Не знаю, того ли самого, что у нас.

– Разумеется, нет. Некоторые считают, что даже предполагать такое сродни богохульству. По их мнению, животные не могут быть такими же осознанными, как мы.

– Ae. И однако, разум в них есть. Это же сразу видно.

– Возможно, ты прав, Джеймс. Возможно, все дело в различных способах мышления или в высшем промысле Господа, о котором мы мало знаем.

Каждый раз, когда мы переходили к новому существу, Ангусы, насколько это было в их силах, объясняли его происхождение и предназначение. Животные, живущие на деревьях и земноводные, землекопы и звери из джунглей. Каждое существо казалось прекрасно подходящим к той среде обитания, для которой оно было создано, и это наполняло меня любопытством к творению и самому Творцу: это было настолько грандиознее, чем я думал, настолько изобретательнее. Больше всего меня поразил жираф – мифическое существо, которое я до сих пор видел только в книгах. Ростом он был с дерево, даже выше. Я был высоким парнем, но еле доставал ему до колен. Рядом с жирафом стояло существо размером с лошадь, хотя у этого зверя были черно-белые полосы и грива торчком. Я не мог понять предназначения ни того, ни другого, их искусственные загоны этому препятствовали, и подумал, насколько же их родина должна отличаться от мест, которые я видел.

Все мое изумление сдерживало жалкое зрелище огромных кошек, запертых в клетках, расхаживавших взад и вперед за железными прутьями. Я так долго хранил воспоминание о величии льва, которого впервые повстречал рядом с Даниилом на страницах Библии, а про тигра слышал, что он был не только крупнее Царя зверей, но и обладал богаче изукрашенной шкурой. В клетках передо мной не было королей – лишь болезненные на вид существа с потрепанными шкурами. Они определенно были внушительными и странными, и жалкими в своей испорченной красе, но я изо всех сил старался не думать, каково бы им было, обладай они хоть толикой разумного восприятия. Я чувствовал в них сдерживаемое напряжение, застарелую боль от жизни в неволе.

Наконец мы вернулись через парк домой на обед, и мой взгляд снова пробежал по прямым дорожкам и хитроумно спроектированным посадкам, и я начал понимать свое прежнее беспокойство. Клеток здесь не было, но естественный лесной порядок был приручен и втиснут в заданные рамки до такой степени, что впечатление было схожим. И во мне поднялась тоска по запаху и тени леса, высившегося вокруг меня в полный рост, по хрусту сухих листьев под ногами, по лианам, обившимся вокруг толстых стволов, по веткам, упавшим и изъеденным личинками. Я тосковал по всеобъемлющей густоте леса, в котором ощущаешь себя маленьким и незначительным, но вместе с тем защищенным, словно ты часть чего-то большего. Здесь же все явления Природы подчинялись воле человеческого замысла. У меня внутри все переворачивалось, и я не мог с этим справиться. Мне словно медленно выкручивали кости, ломая мой внутренний каркас.

– Молодой человек, это похоже на тоску по дому! – воскликнул мистер Ангус, когда я попытался объяснить свое молчание.

– Наверное, очень трудно быть так далеко от дома, – согласилась мисс Ангус.

Я знал, что они правы, хотя мне думалось вовсе не о том, как далеко я оказался от дома, а о том, что здесь был нарушен или проигнорирован какой-то естественный порядок, и за это придется заплатить.

– Возможно, отец, вам следует показать мистеру Понеке Гайд или даже Ричмонд-парк?

– Что ж, в них твоей душе станет легче, Джеймс, но боюсь, даже самые большие наши парки будут отличаться от лесов, которые ты хранишь в своем сердце.

Я подозревал, что это правда.

* * *

Возможно, из всего увиденного с тех пор моя первая выставка была не самым фантастическим зрелищем, но она осталась перед моим внутренним взором, потому что с ней связано столько всего, испытанного мною впервые, и она выражала дух самого Лондона. Лондонцы хорошо знакомы с Колизеем – любой, у кого есть шиллинг или два, пойдет поглазеть на знаменитую панораму города, выставленную внутри. Поэтому ты поймешь, каким я был охвачен благоговением, когда мы вошли туда и начали подниматься в гидравлическом лифте. Когда мы наконец оказались на вершине смотровой площадки, с которой, по утверждению Художника, присоединившегося к нам в тот день, можно было лучше всего ознакомиться с этим феноменом, я был ошеломлен тем, что вдруг увидел весь город, расстилавшийся передо мной во всех направлениях. Мне потребовалось какое-то время, чтобы заметить – платформа подражала куполу самого собора Святого Павла со священным шаром и крестом на вершине. Я не знал, с помощью какой магии она была сделана – громадина была невероятной. Свет падал на нас с неба, а воздух входил и выходил из купола, так что огромное полотно (потому что очевидно это была картина) оживлялось движущимся светом, тенью и легким ветром. Я представил, что вижу, как течет река, как живут люди там, внизу, в этом чудесном городе, и экипажи, и дым, и окна, открывавшиеся в жизнь других. Детали были настолько мелкими и подробными, что все мои чувства стремились убедить меня в реальности иллюзии.

– Панорама уже не та, что была раньше, – сказал мне Художник. – Местами поблекла. Ретушь делает свое дело, но продлевать ей жизнь до бесконечности не получится. Подумать только, детьми мы глазели на нее как зачарованные.

Мисс Ангус внимательно посмотрела на меня.

– Как вы, мистер Понеке. В детстве мы были в точности, как вы сейчас.

– Мы можем привести тебя сюда еще раз вечером. Говорят, новое вечернее представление впечатляет и стоит того, чтобы вернуться к нему.

Я боялся, что Ангусы устанут от моего созерцания, хотя мне самому казалось, что я мог бы остаться там на несколько часов. Мне хотелось наполнить свои глаза до краев – наверное, это звучит как бессмыслица. Мой голод был далек от насыщения, но через двадцать минут я заставил себя оторваться от полотна, потому что заметил, как мои хозяева заскучали. Затем мы спустились в Глиптотеку – Ротонду и музей, где были собраны десятки скульптур, представлявших классические формы. И снова я открыл род от изумления, ибо теперь я был окружен лучшими, наиболее элегантными формами известных фигур. Амур, Психея, Ахилл, Чосер, Нельсон – мне указали на них на всех. По-видимому, экспозиция постоянно менялась, скульптуры продавались и по мере необходимости добавлялись новые. Мне эти образы показались самыми естественными и фантастическими.

– О, смотрите, принц Альберт! И сэр Фрэнсис Бэкон. – Мисс Ангус была хорошо знакома с коллекцией и высоко ценила появление новых лиц. Это собрание великих людей в окружении шелковых занавесей и прочих декоративных элементов внушало умиротворение.

– Это дорические колонны, Джеймс, – сказал Художник, – а там, на фризе, – панафинейское шествие из мраморов Элгина[50]. – Он назвал представленные фигуры богов и полубогов, и я узнал некоторые имена из античных мифов, которые читал под его руководством. С тех пор как мы приехали в Лондон, мне не хватало его наставлений и его общества.

– Всякий раз, когда ты посещаешь подобную выставку, Джеймс, тебе дается отличная возможность изменить себя к лучшему. Где еще ты встретишься лицом к лицу с богами – как небесными, так и земными. За каждым лицом прячется своя история. Нам повезло, что мы находимся столь близко к столь широкому выбору экспозиций.

Мы немного посидели на обтянутых бархатом скамьях. Я попытался развернуться к своим спутникам, потому что меня смущало обилие зеркал в позолоченных рамах на стенах комнаты, и теперь, когда мы сели, они оказались на уровне наших глаз. Я не мог повернуться слишком близко к мисс Ангус из страха причинить ей неловкость, и поэтому, пока сестра с братом обсуждали достоинства новых украшений и скульптурных форм (она восхищалась скульптурой, но находила украшения слишком кричащими; он же критиковал и то, и другое), я обнаружил, что прячу взгляд от собственного отражения. Не то чтобы мне не нравилось то, что я видел. Мне было известно, кто я и что я. Но я еще никогда не видел себя рядом с бледнолицым силуэтом английской пары и не осознавал, насколько была заметна разница в нашей внешности. Если ты достаточно долго находишься среди других людей, ты начинаешь видеть в них себя. Я уже начал терять ощущение собственной внешности, хотя по-прежнему носил с собой свое прошлое. Должно быть, я слишком отождествлял себя со своими покровителями и не был готов к странному опыту быть одновременно и своим, и чужим. Я был для них другом; мы хорошо знали и любили друг друга. Но во мне были черты, въевшиеся мне под кожу, как морские татуировки, которых им было никогда не понять.

Я знаю, что говорю, как англичанин. Я знаю, что хорошо играю свою роль. Но в те первые недели я осознал себя и членом привилегированного класса, и мальчиком-маори в мире, который был для меня чужим. Я жил в обоих мирах одновременно, хотя иному человеку бывает трудновато даже в одном. В то мгновение я ощутил странность места, где я находился, где целый мир во всем его величии и красоте был изображен посредством искусственных материалов. Подумать только, что эти люди прогресса могли сотворить своим искусством, изобретениями и технологиями! Они были способны воссоздать мир так, что мир настоящий стал им практически не нужен. Они и в самом деле уподобились Богу, создавая собственные копии божественных творений и наслаждаясь всем этим. Ибо все, что я увидел в этот день, было не чем иным, как развлечением. Природа была укрощена, и ее силы обузданы, чтобы расширять человеческое господство над познаваемой вселенной. Оно было великолепно, и я немедленно стал рабом его блеска. И все же ничто из этого не было настоящим.

Если вы заметили в моем тоне отвращение, возможно, потому, что мое повествование окрашено последующими событиями. Тогда же мой энтузиазм не знал колебаний. Все сомнения и страхи вскоре сменились немалой страстью к изобретениям и развлечениям, которые предлагал Лондон, и всякий раз, когда это представлялось удобным и подобающим, мои хозяева водили меня на некоторые из них. Я отбросил беспокойство и стал в некотором роде гедонистом, черпавшим удовольствие в череде представлений. Это было довольно просто, ведь в нашем распоряжении было столь существенное разнообразие. Такие зрелища посещали все, от королевских особ до бедняков, поэтому у меня была возможность наблюдать всех жителей Лондона, даже если с виду мы были увлечены представлением. Воистину, весь город был одной сплошной выставкой, и мне оставалось только ходить по улицам, задрав голову (и чудом избегать столкновений с прохожими). Красота Лондона – это спектакль; вместе же с шумом, и грязью, и толпами – это восхитительная головоломка.

* * *

Между мной и Художником была договоренность, что у меня будет возможность учиться, но сам он был слишком занят, чтобы со мной заниматься. Он посоветовался с мистером Ангусом, и они определили меня в маленькую частную дневную школу для мальчиков в Мерилибоуне, неподалеку от нашего дома. Там мистер Джонс преподавал нам классическую литературу, французский язык, письмо, грамматику и композицию английского языка, историю и хронологию, географию и работу с глобусом, практическую арифметику и устный счет, алгебру и тригонометрию. По правде говоря, я терпел эти занятия с меньшим энтузиазмом, чем тот, который когда-то рассчитывал проявить к английскому образованию. Я обнаружил, что у меня было мало общего с избалованными мальчишками, посещавшими школу, и не пытался произвести на них впечатление. Поняв, что я невосприимчив к их насмешкам, они стали относиться ко мне с молчаливым презрением. Возможно, дело было в том, что я уже не считал себя мальчишкой, а их представления о превосходстве были настолько ограничены их маленьким царством, что я чувствовал себя совершенно не таким, как они. Меня уже манили город и бесконечные возможности практического обучения. Мне не терпелось бросить утренние занятия, и вскоре я обнаружил, что Художник был рад потворствовать моему разгильдяйству, когда представлялась такая возможность. Я был нужен ему для выставки. Моя посещаемость так и осталась нерегулярной, и, пока весенние дни становились длиннее и теплее, я, к вящему удовольствию, узнал, что мои занятия в школе вскоре объявят законченными до следующего учебного года.

Пока же у меня была отдушина в лице мисс Ангус, которая, часто вместе с мисс Херринг в качестве компаньонки, не реже одного-двух раз в неделю составляла мне компанию на прогулках после полудня. Художник по обыкновению занимался офортами и перепиской и, похоже, считал, что теперь, когда я освоился в доме, заботиться обо мне больше не нужно. Он был необычным человеком. Познакомившись с другими англичанами, я начал понимать, что его отчужденность была не просто присуща всем англичанам в целом, но и являлась отличительной чертой его собственной одержимой и требовательной натуры. Как только у него появлялась цель, ничто не могло ему помешать. Его гордость этого не допускала. Во время одной из наших прогулок по Риджентс-парку мисс Ангус вскользь отметила то же самое. Она явно гордилась достижениями брата, но была несколько раздосадована тем, что она описывала как его целеустремленность.

– Не думайте, что вас покинули, мистер Понеке. Поведение моего брата не означает равнодушия. Иногда он просто не способен уделять внимание ничему, кроме собственных целей. Но он единственный из моих братьев, кто еще живет в отчем доме, и ему известно, что я всегда готова простить ему его отсутствие.

В этот день по дорожкам бродили ходулисты в ярких узорчатых костюмах, а потом стали попадаться танцующие собаки в белых оборчатых юбках. Мы бросили им по пенни.

– И мне очень приятно проводить время в вашем обществе. Оно почти восполняет пренебрежение со стороны моего дорогого брата.

Мне часто казалось, что, несмотря на учтивость речи мисс Ангус, она смеялась над нами, в то же время как бы говоря нечто совершенно другое. Возможно, дело было в том, как она улыбалась, рассказывая взглядом одну историю, пока губы рассказывали другую. Я научился не выбирать направления ни для наших прогулок, ни для бесед – мне уже стало ясно, что жизнь мисс Ангус подчинялась негласным принципам, которые были для меня совершенно непостижимы. Если я что-нибудь предлагал, нередко в ответ наступала внезапная тишина, глаза отводились в сторону, и разговор переводился на другую тему. Так делала не только мисс Ангус. Ее отец и брат часто удерживали меня от совершения ошибок, а однажды я увидел, как брови мисс Херринг испуганно поползли вверх, когда я предложил поесть в общественном заведении, мимо которого мы проходили, – скрытый намек на то, что я нарушил какое-то неписаное правило.

Из этих безмолвных замечаний я постепенно понял, что в каждой ситуации дамы руководствовались набором правил, вовсе не обязательных для мужчин. Мисс Ангус начинала день с составления плана по ведению дома вместе с кухаркой, мисс Херринг и камердинером (если тот не сопровождал мистера Ангуса) в маленькой столовой, примыкавшей к кухне, где она также шила, рисовала или писала многочисленные письма. Она всегда казалась занятой и всегда присутствовала при каждой домашней трапезе, на которую приходил я, хотя мужчины иногда отсутствовали. После обеда мисс Ангус принимала гостей в комнате на первом этаже или сама отправлялась с визитами, хотя это случалось нечасто, и она однажды поделилась со мной, что ей намного приятнее проводить время за чтением или уходом за папоротниками, которые она высадила под стеклом в гостиной, или сооружением красочных райков из бумаги, которыми она немало славилась в своем кругу. Мисс Ангус раздавала их в подарок, но, судя по всему, их главным предназначением было занимать ее своим изготовлением, что дарило ей долгие часы приятного времяпрепровождения. Дом Ангусов был премного обязан ее вниманию к красоте и гармонии.

Но у мисс Ангус была одна слабость, которой она могла предаваться в моем присутствии.

– Мне так нравятся разные выставки, – сказала она мне. – И папа всегда водил нас на них, с самого детства. Мало что могло сравниться с волшебными фонарями, или вышитыми мировыми памятниками, или каретой Наполеона, но моя самая пылкая страсть – это великие картины и скульптуры. Вы только представьте, сколько времени потребовалось на каждую! И какое монументальное мастерство кроется за каждой из них! Каждый год появляются новые чудеса – автоматы[51], паровые механизмы всяческих видов, восковые фигуры, обладающие способностью говорить, но не думаю, что что-нибудь из этого в полной мере превосходит классические работы… – Тут мисс Ангус заметно вздрогнула. – Знаете, мистер Понеке, иногда я раздумываю о том, как так вышло, что присутствовать там считается уместным для всех нас, равно и для дам, и для господ, и для других представителей общества. Возможно, это само по себе что-то волшебное.

И в самом деле – я выказал собственное изумление по этому поводу.

– Это познавательно. Так нам говорят, и поэтому мы должны туда ходить, это всячески поощряется. Но знаете, мистер Понеке… – Мисс Ангус искоса посмотрела на меня, сузив глаза, словно изучая мое лицо. – Не знаю, как можно измерить научность каждого представления против его… против силы его занимательности. Потому что я нахожу подобные вещи безмерно занимательными.

Я рассмеялся. Чем больше времени я проводил с мисс Ангус, тем лучше у меня получалось распознавать ее остроты. Я многому научился благодаря простому молчаливому созерцанию в ее компании. Это безмерно помогало перенять у нее правила поведения в обществе и на представлениях, в которых мне вскоре предстояло участвовать. В библиотеке, которая в основном относилась к владениям мистера Ангуса, но которую меня пригласили изучить, была целая коллекция ее райков – она сказала, что делала их для отца. Большинство опирались на мотивы виденного ею представления или выставки; в одном был зоопарк, а еще два показывали простые сцены окрестностей, в том числе наш дом и площадь. Однако эти бумажные чудеса вовсе не были примитивны. Сцена в каждом состояла из множества слоев, выстроенных так, чтобы создать иллюзию глубины. Первым слоем могло быть обрамление из кустарника или занавесок, с маленьким отверстием, в которое нужно было заглянуть, чтобы увидеть всю сцену целиком. На следующем слое изображались фигуры переднего плана и далее на каждом новом слое следовали другие фигуры, здания, деревья или другие примечательные детали. Если смотреть в раек под правильным углом, все представало в правильной перспективе, благодаря многослойности рождалось более правдоподобное впечатление, чем то, которое мог бы произвести простой однослойный рисунок. Мне нравилось заглядывать в каждый, словно втайне от всех я открывал для себя чужую историю.

Глава 8

Художник разбудил меня рано, чтобы собраться. Количество недель, проведенных мною в Лондоне, можно было пересчитать по пальцам одной руки, но мы уже все отрепетировали и выбрали мне гардероб. Это был тонкотканый плащ kaitaka, добытый Художником на восточном побережье моей страны, древко taiaha[52], подаренное ему на севере, и несколько перьев, которые я хранил с тех пор, как покинул Новую Зеландию, вместе с кулоном из pounamu Аны Нгамате, который я носил, не снимая, обычно под своей английской одеждой. Новая Зеландия и жизнь, которую я когда-то вел, уже казались такими далекими, что потеряли в моем сознании подобие реальности, и вот мы готовились показать всему Лондону, что собой представляла моя родина. После легкого завтрака, за которым я лишь погрыз кусок сухаря, а Художник выпил пустой чай, мы сели в кэб, чтобы доехать до Павильона. Я нес плащ в руках, чтобы не привлекать к себе внимание прохожих, но все остальные наши вещи, в том числе taiaha, нес новый ассистент Художника, нанятый на время выставки, и в любом случае привлекал к нам внимание. Мы мало разговаривали, ибо каждый из нас нервничал или был занят собственными мыслями, пока не подъехали к Пикадилли и кэбмен не остановился, чтобы нас выпустить.

У меня на родине люди, скорее всего, имеют два представления о небе над головой. Оно либо скрыто лесом, и тогда его присутствие выдает лишь призрачный свет, либо, если мы находимся на вершине холма или идем по кочковатой равнине, оно становится более бескрайним и всеобъемлющим, чем любая деталь земного рельефа. Я видел небеса огромнее, чем океан, и был благодарен, что мои ноги стояли на твердой земле. Иногда эти небеса бывают настолько синими, что мне становится любопытно, не смотрю ли я прямо сейчас на Те Коре, великую пустоту, родину всего сущего. Здесь, в стране благородства и современности, столь же огромного неба я еще не видал. Здания тянутся и тянутся ввысь, пока все отмеренное нам небо не превратится в узкую полоску над дорогой, от одной обочины до другой. Но вот что я скажу: в тот день, пока мы ехали через город, я глядел по сторонам на великолепие прекрасных зданий, кричащие вывески, на восхитительный рокот Лондона, который балагурил, шел и катился мимо – стук лошадиных копыт, старьевщицы, «Апельсины, два за пенни», лудильщики, уличные торговцы овощами и рыбой со своими тачками и ослиными упряжками, «Крабы на вес, недорого», голоса, раздающиеся со всего мира, в тюрбанах, бледнолицые и темнокожие, «Мидии, пенни за кварту». Сквозь разрозненные толпы проплывали на головах исходящие паром узлы материи и тяжелые черные горшки. Запах рыбы и хлебной закваски пробирался мне в ноздри даже сквозь конский навоз и дорожную грязь. «Большие и живехонькие-е». Исходящий от всего густой смрад и приподнятое настроение. «Свежие шпро-оты». В тот день у меня было такое же чувство, какое возникало под родным небом: как будто все это вот-вот поглотит меня и поднимет высоко-высоко, за пределы моей жизни.

Я глубоко вздохнул и позволил себе на мгновение закрыть глаза, прежде чем услышал, как мои спутники двинулись дальше. Тогда я поспешил вперед. Вскоре мы прошли через гущу разносчиков и вышли на более презентабельную площадь Пикадилли. Здесь тон задавали красивые здания, а также элегантно одетые дамы и господа. Я пытался сдерживаться, напоминать себе, что будут и другие дни, но всего этого вместе взятого было слишком много, чтобы я мог скрыть свой восторг.

– Ну же, Понеке, – воскликнул Художник, увидев, как я отвлекся. – Осторожнее! Ты же не хочешь, чтобы тебя переехал экипаж. Только не сегодня!

Должно быть, улыбка на моем лице была глупее некуда.

– Но это же… Пикадилли!

– Ах вот что, Понеке. Ну да. Ну да. Действительно, Пикадилли. Но сегодня у нас есть работа, юный сэр, так что давай постараемся держаться вместе.

Я согласно забормотал, глядя вверх. Затем помотал головой из стороны в сторону, расправил плечи и двинулся дальше.

Павильон находился всего в нескольких шагах и очень отличался от соседних зданий. Я знал, что внешне его конструкция имитировала памятники Древнеегипетской империи, и теперь меня восхитила красота живших там людей, потому что по обе стороны от окна первого этажа, возвышаясь над всем остальным, находились две статуи прекрасной формы, мужская и женская, выполненные в египетском стиле. Художник кивнул в их сторону и заявил, что это богиня и бог, Исида и Осирис. Фигуры были высокими и мускулистыми, стройной и гармоничной формы. О мироустройстве египтян рассказывали и другие декоративные детали у входа: крылатые звери, называемые сфинксами, солнце и звезды, иероглифы, значения которых я не мог разгадать. Колонны из папирусных свитков поддерживали карниз, сообщавший чудесную симметрию всему ансамблю, и надпись «Лондонский музей», которая увлекла нас к дверям. Я вошел в них с чувством беспомощного любопытства.

Когда я смотрел на Исиду и Осириса с их павильоном чудес, мне вспомнилась резьба, украшавшая великолепные дома собраний у меня на родине, фигуры предков на столбах, внутреннее равновесие и симметрия с ритмично повторяющимся резным орнаментом и геометрическими плетеными узорами. Я признал сходство. Было приятно войти в охраняемый ими дверной проем. Входя, я склонил голову.

Художник снял шляпу и двинулся прямо к лестнице, ассистент последовал за ним по пятам. Я на мгновение заколебался. Мне хотелось по уже сложившейся привычке изучить все здание, уделить время даже декоративным деталям. Ты будешь смеяться надо мной, как смеялись надо мной мои современники, но я подивился тщательности и таланту, которые явно потребовались для создания хотя бы одной из тех дверных рам. Как же богата была эта страна, если она могла позволить себе затратить такие усилия на такую обычную вещь. И у меня снова появилась причина подумать о наших родовых домах, с уверенностью, что на родине нашлись бы резчики, которые смогли бы бросить вызов английским мастерам.

Но времени не было. Художник двигался быстро, и мне не хотелось отстать. Мы уже достигли вершины лестницы, а он по-прежнему рвался вперед. Но на этот раз я остановился, и меня не волновало, что я мгновенно потерял из виду полы ассистентова сюртука. Передо мной была самая чудесная пещера, которую я только мог представить, – да, воспроизведенная в красках и штукатурке, но для моих глаз совсем как настоящая. Нагромождение из скал с острыми краями величественно стремилось ввысь, как колонны у входа, в правдоподобность этой конструкции было почти невозможно поверить, хотя я понимал, что такое можно только скопировать у Природы. Я шагнул сквозь нее и оказался в лесу, где мои чувства захлебнулись в оттенках зелени и ярких цветов. Я снова был ребенком, маленьким мальчиком, для которого спать под деревьями было таким же естественным, как теперь спать на мягком матрасе. Этот мальчик, задрав голову, с изумлением глядел на свет, пробивавшийся сквозь узорчатую листву. Я никогда не видел столь буйной растительности, так что мое изумление было искренним. Я все смотрел и смотрел. Поэтому я был потрясен, подойдя к разрисованной стене и осознав, что единственной пищей для моих грез был этот тонкий фасад. Отступив назад, чтобы расширить угол зрения, я смог увидеть, что картина давала ощущение простора, как если бы художник нашел способ включить в свою перспективу весь мир. И все же теперь, когда иллюзия стала очевидна, я был уже не изумленным ребенком, а созерцательным юношей, который видел, что этот роскошный лес создан не из живых деревьев, а из древесины, гипса и ткани.

В здании еще не было других посетителей, и я полностью потерял из виду своих спутников. Мой взгляд зацепился еще за что-то, и я двинулся к центру комнаты. Там, огороженная невысоким сооружением, словно в загоне, находилась большая группа существ, собранных вместе, неподвижных и бездыханных. Вспоминая это сейчас, я понимаю, что они пробудили во мне странное чувство, потому что выглядели как живые и в то же время явно живыми не были, и эта застывшая жизнь притягивала меня и в то же время вызывала отвращение. Что же сделали с этими существами, чтобы заставить их так застыть?

Я понимал, что все эти животные точно где-то водятся, потому что узнал среди них тех, которых видел в зоопарке. Здесь были гигантские кошки и медведи, и многочисленные виды птиц. Некоторые из них стояли среди животных, некоторые сидели на деревьях, а другие склоняли безжизненные головы в стеклянных шкафах. Я поднял взгляд на тканевые деревья и с удивлением узнал птиц своей родины: tui, kaku, karearea и ruru. Ни одна из них не пела свою песню. Поначалу я был ослеплен тем, что было выставлено на обозрение, но потом был вынужден обратить внимание на некоторое беспокойство, вызванное у меня природой экспонатов.

Существо, свернувшееся вокруг ветки, заворожило меня, и тут я услышал голос Художника.

– Это змея, Джеймс. Пойдем, мы думали, что ты заблудился. Потом будет много времени, чтобы все посмотреть. Нам нужно тебя подготовить! – Он взял меня за руку. – Когда выставка закончится, обещаю устроить тебе подробную экскурсию. А сейчас еще столько всего нужно сделать. Ты покоришь всех, кто тебя увидит, своей естественной грацией, но нам нужно подготовиться.

Художник всегда знал, как лучше всего побудить меня действовать в его интересах.

Рядом с тем залом, куда Художник меня привел, было еще два. Он снова пообещал, что позже у меня будет время все изучить, и попросил меня облачиться в костюм и подготовиться к встрече с посетителями. Мне не хотелось усугублять озабоченность Художника – он держался довольно раздраженно, употребляя более резкие выражения, чем обычно. Я понимал, с каким волнением он ждал открытия дверей, что первое впечатление зрителей от его работы ознаменует успех или провал его великого начинания. Он сказал мне, что первый день покажет, принесет ли его предприятие прибыль или его отец был прав, полагая, что ему никогда не заработать на жизнь своим делом.

Теперь я мог похвастаться толикой лучшего образования в Британской империи, но все же некоторые обычаи и нормы общения моих хозяев оставались для меня непостижимы. Художник карандашом и акварелью создал прекрасные изображения всех величайших вождей Новой Зеландии, и вот эти картины висели в сказочной галерее, в которой я теперь стоял. Повсюду вокруг нас была mana вождей – разве одно это не должно было обеспечить успех? Живи мои соплеменники в Лондоне, они бы все сбежались восхититься изображениями своих великих предводителей. Но Художник явно был не слишком уверен, что его собственные соплеменники поведут себя подобным же образом. И если бы его предприятие провалилось, ему пришлось бы снова работать на поприще, навязанном ему отцом: считать деньги других людей. Странное занятие для любого мужчины, и странно, что оно настолько прибыльно.

Я развернул плащ и накинул себе на плечи, закрепив приспособленными для этого завязками из волокон мука и шерсти. Утром я уже пригладил себе волосы помадой и был уверен, что перьям не потребуется большой помощи, чтобы держаться в моих тугих кудрях, куда я их воткнул. Даже без зеркального стекла я знал, что выгляжу превосходно. Ассистент обмахнул мне плечи щеткой и поправил шейный платок, поверх которого я надел hei-tiki Аны Нгамате, а затем протянул мне taiaha. Кроме офортов, картин и меня Художник выставлял коллекцию орудий труда и оружия, добытого в Новой Зеландии и Австралии. Я взвесил taiaha в ладонях, медленно повернул, взмахнул им, медленно прочертив дугу. Оно приятно тянуло руки. На родине мне нечасто доводилось держать taiaha, потому что это особое, личное оружие. Возможно, у этого taiaha когда-то было свое имя. Затем Художник потянул меня за руку к месту, которое он предназначил для меня, между портретами Те Фероферо и Те Хэухэу, двух наших самых выдающихся вождей. Я держал taiaha в неагрессивной позе. Оглядевшись по сторонам, я почувствовал, как меня наполняют гордость и удивление, и послал безмолвную mihi – благодарность всем, кто позаботился о чужом мальчике. Каждому из моих родителей, моему приемному племени, даже Миссии и деревне pakeha. Если бы не они, меня бы здесь не было. Меня окружали великие вожди и сородичи, и близкие, и дальние, все точно переданные в живописном цвете. Я чувствовал, что мы достойно представим наш народ английским мужчинам и женщинам, которые посетят нас в этом волшебном месте. Художник создал в Египетском павильоне настоящее зрелище: более двухсот портретов представителей моего народа и жителей Южной Австралии, а также множество наших самых ценных предметов и я, живой мальчик-маори.

Ровно в десять часов начали прибывать посетители. Моя должность посла вызывала у меня смущение, но я был полон решимости правильно сыграть свою роль. Первый мужчина, который подошел ко мне, был очень хорошо одет и держал в руке трость. Он прошелся по залу, всматриваясь в каждое изображение через лорнет, и, дойдя до меня, уставился так, как будто я сам был картиной, начав наверху, потом опустив глаза вниз и снова подняв. Этот дотошный осмотр заставил меня понервничать, но я выдержал его благодушно и, когда во время повторного осмотра мужчина дотронулся до моего лица, слегка поклонился.

– Доброе утро, сэр.

– Боже мой! Вы очень хорошо говорите по-английски для туземца. – Он снова поднял лорнет.

Я позволил себе уронить руку.

– Да, сэр, я обучался в Новой Зеландии, а теперь приступил к получению превосходного английского образования в Лондоне.

– В самом деле, ну надо же, кто бы мог подумать? – Мужчина отошел в сторону, все еще таращась, уступая место джентльмену с дамой под руку.

– Извините, мы нечаянно услышали. Вы тот самый молодой вождь из Новой Зеландии?

– Да, конечно же, это я. Как поживаете? – Я опустил голову и плечи.

Дама слегка рассмеялась, помахивая зажатым в руке носовым платком:

– Какие у него манеры! Если не видеть его лица, так и не подумаешь, что он туземец. Да еще с Антиподов!

– Мы ведем себя грубо, миссис Сэндс, – сказал джентльмен. – Мы поживаем отлично, спасибо, молодой человек, а как поживаете вы?

– Теперь, после знакомства с вами, значительно лучше.

Дама снова засмеялась, на этот раз громче, и я позволил себе слегка улыбнуться.

– Но вы еще не познакомились с нами как следует, – заявила она.

– Мы – мистер и миссис Сэндс из Кенсингтона, – продолжил ее муж. На этот раз миссис Сэндс сделала небольшой реверанс и протянула руку в перчатке, которую я пожал с легким поклоном.

Маленькая группа явно была очень довольна этим представлением, и с прибытием каждой новой группы мне задавали все больше вопросов о моей родине и моем нынешнем роде занятий. Подходили новые посетители, и церемония обмена любезностями повторялась снова и снова, и именно она производила на них наибольшее впечатление, словно я совершал нечто невообразимое или демонстрировал талант, сравнимый с прекрасными картинами в зале. Лондонцы со своими ритуалами общения были мне чрезвычайно любопытны.

В самом начале дня в зал вошел очень высокий, хорошо одетый мужчина, вызвав шквал возбуждения. Он потратил много времени на офорты и предметы, но со мной напрямую заговаривать не стал, вместо этого став поодаль, чтобы наблюдать за моим общением с другими посетителями. Художник стоял рядом с ним, тихо комментируя по мере необходимости. За джентльменом следовали и другие помощники, а также взгляды всех присутствующих. Я старался не смотреть на него слишком часто, потому что у него был поразительный нос – такой длины и формы я никогда не встречал, и это только дополняло его аристократичный вид. Потом Художник сказал мне, что это был знаменитый герцог Веллингтон[53], известный своей любовью к выставкам, а также многочисленными достижениями в битвах и политике, и что его появление на выставке предвещало успех.

В целом Художник казался доволен вниманием как к своим работам, так и к моему присутствию. Судя по всему, он и сам был очень занят, вступая в беседу с таким же количеством посетителей, как и я. К полудню нам обоим нужно было подкрепиться. В час дня мы пообедали и отдохнули в кофейне Хэтчетта через дорогу.

– Не хочу преувеличивать, но думаю, что у нас все получилось, Джеймс! – сказал Художник за доброй порцией баранины с хлебом. – Количество сегодняшних посетителей доказывает, что выставка вызывает высокий интерес, и теперь, с одобрения знати, сбегутся и остальные. Публика приходит из любопытства, и подозреваю, что тут главная достопримечательность – это ты, но надеюсь, они задержатся, чтобы рассмотреть картины, и унесут с собой больше впечатлений, чем ожидали, – день, когда мы с тобой встретились, был удачен для нас обоих!

Волнение Художника было заразительно. И мне льстило быть большой достопримечательностью на Пикадилли, хотя я уже начал думать, что публику привлекал не я как таковой, а имевшееся у нее представление о ком-то вроде меня.

– Я рад за вас, – сказал я Художнику. – Но любопытство по отношению ко мне меня озадачивает. В конце концов, я всего лишь человек.

– Но какой человек! В наши дни чем ты экзотичнее, тем лучше. Как мне кажется, Джеймс, твоя особая прелесть заключается в неожиданности. У них уже есть представление о том, каким должен быть туземец. Они ищут встречи с дикарями, о которых наслышаны. Но ты образованный дикарь, цивилизованный. Мне доводилось видеть мужчин и женщин в клетках или поставленных перед изображениями первобытных пейзажей. Большинство посетителей тоже их видели. Но привести сюда настоящего туземного мальчика и показать, как мала разница между ними и нами? Это совсем другое дело!

В два часа мы вернулись в Павильон в хорошем настроении, достаточно подкрепившись на остаток дня. Теперь Художник был полностью в своей стихии. Мне нравилось видеть его счастливым и гордым, но в то же время я чувствовал, что отдаляюсь от него. Кто-то мог бы подумать, что этот уникальный опыт должен был нас сблизить. И однако же, он произвел обратный эффект. С течением дня я чувствовал себя все меньше и меньше связанным с окружающими, словно я был заводной куклой на вращающейся сцене, не настоящей, но достаточно занятной, чтобы ее стоило рассмотреть поближе. Посетители все подходили, неизменно выражая свой восторг и изумление по поводу выставки. А я продолжал усердно играть свою роль, как и обещал. По реакции публики я чувствовал, что неплохо справляюсь с работой в качестве посла своей родины.

Через несколько часов, проведенных в повторении утренних любезностей и представлений, ко мне подошел мужчина, примечательный своей полнотой.

– Ты вождь-каннибал из Новой Зеландии?

Я решил не обижаться на это замечание.

– Могу вас заверить, что я никогда не был каннибалом, – сказал я и подался вперед, словно говоря со старым знакомым. – Не уверен даже, что меня следует называть вождем, хотя мой отец им был.

Мужчина фыркнул и отпрянул назад, словно мое движение в его сторону его обидело, поэтому я снова выпрямился. Затем он наставил на меня трость, приподняв ею край моего плаща. И снова фыркнул.

– У меня есть достоверные сведения, что все уроженцы Новой Зеландии вкушают человечину на самых жутких каннибальских пиршествах. – Теперь он говорил громче. – Ты можешь подражать манерам и речи английского джентльмена, но твоя черная кожа изобличает твою поистине черную душу. Фредерик, взгляни на этого дикаря. Его обучили трюкам, как выдрессированную зверушку, но меня не проведешь.

К моему гонителю присоединился хорошо одетый молодой человек и принялся рассматривать меня с таким видом, словно отведал сырой крапивы.

– Конечно, вы правы, дядя. Ничто не может скрыть эту самоочевидную истину. – И затем, словно в подтверждение сказанного, он вытянул руку и ущипнул меня за тыльную сторону кисти.

Не знаю, что тогда на меня нашло. Может, сказалась абсурдность случившегося, может, пиво, выпитое за обедом, и уж точно идиотская выходка этих людей, но я почувствовал потребность рассмеяться и позволил себе усмешку. К тому времени вокруг нас уже собралась небольшая толпа, среди которой было несколько симпатичных дам.

– Конечно, я всего лишь танцующий каннибал и просто ничто без своих хозяев. – Поклонившись, я принялся танцевать вокруг двоих мужчин, размахивая taiaha, как воин, вращая глазами, выделывая ногами кренделя и высоко подбрасывая колени. Я знал, что Художник удивился бы этому маленькому представлению, потому что до сих пор я не выходил за установленные для меня стандарты поведения, кроме тех случаев, когда находился вне поля его зрения и уж точно не на публике. Правда заключалась в том, что я действительно не знал, что делаю. Если бы в Павильоне был хоть один из моих соплеменников, я бы и не подумал устроить подобную wero[54]. Мои английские замашки и сидение носом в книгу вовсе не готовили меня к чему-то подобному, но мне доводилось видеть, как это делается, и отчаянно хотелось преподать этим занудам урок. Танец привел меня в приподнятое состояние духа, поэтому я принялся вертеть головой и оглядываться по сторонам, принимая угрожающие позы, которые использовал только во время детских игр. Возможно, в меня проник твой дух, Папа, потому что я почувствовал, как моя кровь закипает от гнева, грозившего захватить меня целиком. Но, скача вокруг этих людей, я заметил, что в зале стало совершенно тихо, и все взгляды обратились в мою сторону. Это несколько остудило мой пыл. При всей своей горячности мне не хотелось подтверждать правоту их суждений.

Я решил завершить свою маленькую шараду. В заключительном акте я вскинул taiaha высоко над головой и ринулся вперед, выпучив глаза и до предела высунув язык, как мы это делали, когда мальчишками изображали воинов в Миссии. Обе мои жертвы к этому времени были явно напуганы – молодой человек был совершенно бледен, а его дядюшка то и дело вытирал глаза и лоб носовым платком. Они оба медленно пятились и, судя по выражениям на их лицах, очень хотели бежать.

Я опустил руки и поправил одежду. Все это была шутка – неужели этого не поймут? Но, подняв глаза и увидев лицо Художника, я уже не был так в этом уверен. Пойми, все это произошло в считаные мгновения, потому что мне нужно было действовать быстро. Я повернулся к своей аудитории и широко улыбнулся, затем отвесил свой самый глубокий, самый изящный поклон.

– Дамы и господа, – сказал я с лучшим британским акцентом, на какой только был способен, – благодарю вас за внимание к нашему маленькому спектаклю. Я всего лишь юный сын вождя маори, с хорошим английским образованием и без какого бы то ни было опыта войны. Ее пути мне неведомы, как и то, как использовать ее орудия… – Я приподнял taiaha и увидел, как вздрогнул Жирный Дядюшка, – кроме воинственного танца. Эти добрые господа согласились принять участие в моем представлении, дабы вас позабавить. Давайте им поаплодируем! – Я выжидающе посмотрел на зрителей, и они нерешительно посмотрели на меня, не зная, что делать, пока я не поднял руки и не стал демонстративно хлопать в ладоши, продолжая улыбаться самой широкой и приятной улыбкой. Наконец они словно все разом выдохнули, слегка похлопывая ладонями.

– Уверяю вас, я не представляю угрозы, и в доказательство спою вам одну из наших песен мира.

Ну на этот раз я точно поставил себя в затруднительное положение. Меня нельзя было назвать хорошим певцом, но напеть мелодию я мог, поэтому я спел публике печальную waiata-tangi, которая была не столько песней мира, сколько плачем о павших в битве. Однако собравшимся в зале дамам и господам это было неведомо, и их явно тронули слезы, которыми я сумел увлажнить заключительные ноты.

– Посему, дорогие друзья, не обманывайтесь моей игрой. Мы веселые люди, которые намного больше любят смеяться, чем воевать. У меня на родине мы скрепляем дружбу hongi – прижиманием носами. Это означает разделить дыхание жизни. – Тут я повернулся к своим бывшим мучителям: – Давайте же сделаем hongi и расстанемся друзьями. – Я схватил дядюшку за руку, одновременно держа его за противоположное плечо, и прижался своим носом к его носу, а затем повторил ритуал с его племянником. Они не знали, куда девать глаза и что делать, поэтому выдержали мое внимание со всей стойкостью, на какую были способны.

– Ах, теперь мы одна семья! – объявил я, и весь зал наконец разразился восторженными аплодисментами. Даже дамы хлопали и кивали, и говорили наперебой, а самые храбрые из их спутников выстроились в очередь, чтобы тоже сделать со мной hongi. Моим обвинителям удалось выдавить из себя улыбки, и я спрятал удовлетворение, которое получил, сделав их пешками в своей игре.

Художник посмотрел в мою сторону, но несколько зрителей из толпы тут же подхватили его под руку и вовлекли в разговор. Я колебался между смущением из-за своего поведения и еще чем-то – во мне пробудилась какая-то осознанность, не знаю, как ее описать, но я начал по-другому судить о своих зрителях. Если поначалу я извинял их действия, списывая их на любопытство или незнание моего народа, то теперь я расценивал то, что они стояли поодаль или говорили обо мне в моем присутствии, как высокомерие. Они обменивались друг с другом замечаниями о моем народе и моей родине, никогда там не бывав, словно картины Художника (пусть даже их было около сотни!) могли им поведать, каково это в действительности – оказаться на моем месте. Только самые смелые задавали мне вопросы напрямую, но произносили их зачастую не с целью получить ответ как таковой, а просто чтобы услышать что-нибудь новенькое. Все это было мне в диковинку, хотя диковинкой считался я сам.

* * *

В последующие дни все шло тем же чередом: поначалу я испытывал воодушевление, получая удовольствие от общения с посетителями, но по мере того как день близился к концу, я сталкивался с невежественными занудами или просто со скукой. И тогда, чтобы избавиться от однообразия и расшевелить посетителей, я начинал с ними заигрывать. Я принимался выискивать способы застать их врасплох, разрушая их домыслы. А еще я начал внимательнее к ним присматриваться – как одежда и манера речи выдавали их происхождение, как они относились друг к другу. Ближе к вечеру среди публики начинали преобладать менее обеспеченные представители общества, и их простая и прямолинейная манера держаться не позволяла размениваться на глупости. Если мне удавалось кого-нибудь из них рассмешить, я ощущал тепло и чувствовал, будто одержал победу. А их это заставляло еще раз, повнимательнее, взглянуть на меня, и я воображал, что читаю в их глазах признание. Вести себя таким образом было не вполне благоразумно, но под конец дня у меня зачастую уже не было сил сдерживаться. Зрители казались очень довольными моим рвением.

Однажды после обеда, ближе к концу первой недели выставки, Художник вышел из зала, предположительно чтобы обсудить важные вопросы со своими поклонниками и благотворителями. Мой интерес к происходящему угасал, и единственным способом справиться с усталостью было уделить особое внимание кокетливо скромным дамам в нарядах из тонкого льна с лентами. Помню, как глубоко поклонился (почему-то мои поклоны с течением времени стали более величественными и грандиозными) группе девушек, которые слишком громко хихикали, а потом, выпрямляясь, краем глаза кое-кого заметил.

Мое внимание привлекли его глаза, самые черные из всех, какие мне до тех пор доводилось видеть у белого человека, с неистово пляшущими озорными искорками. Это впечатление вскоре подтвердилось, но сначала я рассмотрел его целиком. Черные волосы, почти такие же вьющиеся, как у меня, но ниспадавшие ниже воротника. Усы подстрижены едва ли не чересчур аккуратно. Одет он был тщательно, но с изюминкой – покрой и цвет жилета свидетельствовали о редкостном индивидуализме. Он стоял справа от меня, наблюдая и приглядываясь самым бесцеремонным образом, одна рука в кармане сюртука, другая расслабленно опущена, и хотя он стоял неподвижно, в нем было нечто, воплощавшее само движение. Каким-то образом это движение передалось мне, и у меня зашумело в ушах. Я тут же отвлекся от дам и уставился на него. Он улыбнулся уголком рта и кивком дал понять, что заметил мое замешательство.

Слегка сконфуженный, я перевел взгляд на своих зрителей и довел роль до конца, то подмигивая, то взмахивая руками, и хихикающие дамы начали возвращаться к своим довольным кавалерам. Наконец я остался в относительном одиночестве, и темноглазый джентльмен подошел и слегка поклонился, со все той же улыбкой во взгляде и на губах.

– Как поживаете? – спросил я.

– Прекрасно, как видите. А вы?

Не знаю, что в то мгновение на меня нашло.

– На здоровье не жалуюсь, но я устал от этого спектакля и надеюсь на некоторую передышку.

– Разве оживлять картины британских денди – не смысл вашего существования?

Я уловил тон черноволосого джентльмена и не знал, как его понимать.

– Простите за грубость. Я – Уильям Смит, но друзья зовут меня Билли Нептун: матрос-джентльмен, искатель приключений, любитель дам и тонкого белья к вашим услугам. – На этот раз он низко поклонился, и я так же низко поклонился в ответ, и, когда наши взгляды встретились на подъеме, мы оба едва удержались, чтобы не рассмеяться. – Я слышал, как на улицах рассказывали о молодом вожде, который стоит в этом зале ряженным. Поговаривают, что парень он очень забавный и приводит публику в восторг грустными историями и дерзкими манерами. А грубияны быстро замолкают под действием его танца.

Я снова поклонился.

– Вы очень добры. Я Джеймс Понеке, сын вождя из Новой Зеландии, как вы уже заметили. – Не было ничего плохого в том, чтобы выжать из этой игры все, что можно. – Но я сирота, в этом городе у меня нет друзей, кроме моего благодетеля и его семьи. Если бы у меня был друг моего возраста и наклонностей, я бы попросил его называть меня Хеми, тем именем, которым меня называли в детстве.

– Я уже решил, что мы должны стать друзьями. Итак, дорогой Хеми, о каких наклонностях ты говоришь? Мои собственные настолько разнообразны и доступны, что я уверен – твои тоже входят в их число!

Я никогда не слышал, чтобы англичанин так говорил. Да, шутников хватало. Многие любили посмеяться и подразнить невинного человека (или подразнить невинность в нем самом), но Билли Нептун говорил со мной как с равным, с намеком на вызов в голосе. Билли Нептун задавал мне вопрос и делал приглашение еще до того, как соответствующие слова слетели у него с языка. Он держался так, что я бы не удивился, воображай он себя сыном морского бога, в честь которого был назван. Я ничего не мог поделать, чтобы скрыть свой трепет.

– Сейчас почти семь вечера, – продолжил Билли, – а я захаживал в Египетский павильон по субботам достаточно часто, чтобы знать, что двери скоро закроются. Я могу подождать тебя снаружи, пока ты попрощаешься со своим хозяином, а потом покажу тебе достопримечательности своего города. Такого Лондона, какой я тебе покажу, юный Хеми, ты еще не видел.

– Нет. Конечно же. Подозреваю, что нет. – Я снова оглядел его с головы до ног, и он благодушно выдержал мой осмотр. – Почему бы и нет, Билли Нептун, я буду рад принять ваше приглашение.

Билли Нептун отступил назад, щелкнул каблуками, кивнул и ушел прочь. Я поправил плащ на плечах и ощупал перья, уже едва державшиеся в волосах.

Оглядываясь назад, я понимаю, что в то мгновенье началось мое второе образование, настоящее изучение мира.

Глава 9

День окончился, и я снял костюм, чтобы попрощаться с Художником. За последние дни в том, как он держался со мной, что-то изменилось: он смотрел на меня молчаливо и с большей пристальностью, словно я не вполне соответствовал его ожиданиям. Я надеялся, что не разочаровал его и что, напротив, мои усилия повысили успех его выставки. Когда я попытался это озвучить, мне не удалось найти способ высказаться напрямую.

– Все идет хорошо. Ты определенно умеешь находить подход к зрителям, Джеймс. Несомненно. Твоя игра застает врасплох, но, похоже, вызывает у толпы положительный отклик. Возможно, немного пощекотать чувства полезно для дела.

Я кивнул:

– Ведь внимание означает успех?

Художник широко улыбнулся.

– Да, Джеймс, может, и так. После этой недели о нас услышит весь Лондон, и если публика придет, этого должно хватить, чтобы выставка окупилась.

Я улыбнулся Художнику в ответ.

– Если вы не возражаете, меня пригласили осмотреть достопримечательности в компании нового друга, с которым я познакомился сегодня во время выставки, мне бы хотелось пойти. Пожалуйста, передайте мои извинения мистеру Ангусу и мисс Ангус за то, что сегодня вечером я пропущу ужин, который, я совершенно уверен, будет прекрасен.

Отношение Художника снова изменилось.

– Ты не думаешь, что тебе лучше вернуться с нами? Нельзя доверять каждому встречному – ты еще не освоился на улицах, и как же ты найдешь дорогу обратно? Вокруг столько опасностей. Кто этот новый друг?

– Его зовут Уильям Смит. – Я подумал, что лучше не использовать то имя, которое предпочитал сам Билли. – Мистер Смит производит впечатление очень порядочного человека и очень толкового и обязательно поможет мне вернуться домой.

– Я не знаком с этим парнем и еще раз настоятельно прошу тебя вернуться со мной. Мы несем определенную ответственность за твое благополучие.

Правда была в том, что мне даже в голову не приходило, что такого мог бы сказать Художник, что помешало бы мне пойти.

– Мне очень жаль, сэр. Не хочу показаться неблагодарным, но я пробыл в Лондоне уже много недель и совсем не завел друзей, кроме вас и вашей дорогой семьи, и несмотря на то, что мне выпала честь находиться в вашем обществе… Просто иногда юношам нужны товарищи и грубоватый юмор сверстников.

Художник снова посмотрел на меня.

– Что ж, хорошо. С этим я вряд ли могу поспорить. Мы все делали такие вещи. Но будь осторожен, Джеймс. Будь начеку, пока не уверишься, что все в порядке.

* * *

Мистер Билли Нептун ждал меня под фонарем перед главным входом в Египетский павильон. Меня снова поразило, что даже в его неподвижности сквозило движение. Он стоял спиной ко мне, лицом к улице, попыхивал матросской трубкой с коротким чубуком и, прислонившись к столбу и уперевшись в него согнутой в колене ногой, выглядел очень непринужденно.

– Мистер Нептун! – окликнул я.

Билли повернулся и расплылся в улыбке.

– Билли, зови меня Билли. – Тогда я услышал в его речи необычный акцент, которого раньше не заметил. – И, Хеми, – ты когда-нибудь бывал в «Джордже»? Тот, который я имею в виду, тут неподалеку. А если он тебе не глянется, дальше есть по крайней мере еще три.

Я понятия не имел, что такое «Джордж» и почему их так много, но мог догадаться.

– Нет, сэр, я там не бывал, но мне бы хотелось ознакомиться с этим местом.

Я обнаружил, что почти бегу вприпрыжку, чтобы не отстать от Билли, пока тот вел меня по улицам.

– Тебе придется оставить формальности, если мы хотим быть друзьями, – сказал Билли. Я отставал от него на полшага и не мог понять, как ему удавалось так быстро идти, говорить и пыхтеть трубкой одновременно. – На самом деле в «Джордже» я не завсегдатай, но по твоему виду, тебе это заведение будет в самый раз. Обычно я возвращаюсь в Саутворк. Там у меня дом, девушка и полно местных заведений хорошего качества. Но день был долгим, и я вижу, что тебе не помешает передохнуть, а когда закончим здесь, обратим наше внимание еще куда-нибудь, если не пора будет трубить отбой.

Мне нравилась фамильярность его речи – его дом, его девушка, его местные заведения. Мы были с разных концов Земли, но он словно говорил на моем языке. Мне стало интересно, почувствовал бы он то же самое, если бы я заговорил с ним о своем доме на своем родном языке, но, конечно, он бы ничего не понял.

– Поговори со мной на своем языке, – сказал Билли пару минут спустя. Я был потрясен тем, что мой новый товарищ, судя по всему, обладал способностью слышать мои мысли.

– Ах, Хеми, не делай таких круглых глаз. Мне нравится слушать звуки дальних стран, а в некоторых я даже бывал.

– Ae, he tangata mohio koe. Pirangi ahau ki te tino mohio ki to ao ki nga mea katoa o tou ao. He orite pea taua?[55]

– Да, звучит прекрасно, друг мой. Напоминает мне о Таити.

Каким странным и интересным был этот Билли.

* * *

Мы пошли по направлению к реке, но не перешли ее. В этой части города оживленное уличное движение не утихало даже ночью. Здесь находились зрелища: театры, мюзик-холлы, залы иллюзионистов и фокусников. Заведения, где можно поесть и выпить: пабы, рюмочные, кухни-столовые, пирожковые лавки, устричные и рыбные лотки. Развлечения высокие и низменные. Билли на ходу делился мнением о каждом заведении и о том, что в нем подавали, о том, какие люди там бывают, о ценах и вероятности хорошо провести время. Он предупредил меня беречь мой кошелек от шпаны и карманников, околачивавшихся на каждом углу и в каждом дверном проеме.

– Люди готовы на все, Хеми. В этом городе за одну ночь наживаются и теряются целые состояния, на каждом шагу подстерегает голод, стоит лишь оступиться. – Билли сказал, что сам он всю жизнь испытывал судьбу, пока не приноровился к ее превратностям настолько, чтобы считать себя с ней на равных. Иной раз я с трудом поспевал за речевыми оборотами Билли Нептуна, но он был так благозвучен, что я с удовольствием отдался журчанию его голоса. И он с удовольствием этим пользовался. Для меня язык улиц навсегда останется стремительным и мелодичным словесным потоком, который Билли с готовностью извергал при каждом удобном случае. Это была его песнь.

Оглядываясь назад, я вижу, каким романтичным и глупым мальчишкой был тогда. С самого первого дня Билли рассказывал мне об опасностях, жажде и голоде, царящих на его родных улицах. Я не вполне понимал его, хотя мне и казалось наоборот. Я кивал и улыбался или изумленно хмурился, но я был всецело поглощен благозвучностью его языка, высотой зданий и основательностью дорог, скоплением людей, превышавшим население всех островов Новой Зеландии. Билли не смог бы сорвать шоры с моих глаз, даже покажи он мне труп. Грязь под ногами и ночные тени сулили одни приключения. Глядя мне в глаза и видя в них лишь ответное сияние собственных, Билли наверняка понял, что ему встретился товарищ, готовый ко всяческим забавам и потехам, но мало разумеющий в вопросах более серьезного толка.

Итак, Билли нашел «Джордж» и купил мне кружку пива. Меня почти тут же охватило тепло, которое разлилось до кончиков пальцев ног и принялось дразнить мои чувства. Мои конечности и губы вскоре обмякли и потяжелели. Дневное возбуждение и вечерние удовольствия одолели меня. Пиво было темнее и крепче, чем все, что мне прежде доводилось пробовать.

Казалось, Билли знал всех. Через некоторое время я понял, что он вряд ли был знаком с каждым настолько близко, как казалось; он просто приветствовал каждое новое лицо так, словно они всю жизнь были накоротке. «Ты как?» – осведомлялся он у незнакомца самым панибратским тоном, или: «Как дела, Томми?» – даже если знать не знал, так ли на самом деле звали его товарища. Мне очень нравилось то, как по-свойски он со всеми общался. Дамам это тоже нравилось, уж поверьте, тем из них, кто часто бывал в таких заведениях. Я был наивным мальчишкой, но понимал, что это были совсем другие люди, чем те, с кем я общался до тех пор. Мы сидели на одной длинной низкой скамье, прямо посреди комнаты. Более уединенные кабинеты, отделанные темным деревом и с красивыми стеклянными окнами, были уже заняты. Рядом с нами бурлил поток посетителей, которые приходили и уходили, ставя на стол свои напитки и зачастую выпивая их стоя. Шум стоял ошеломительный. Нам приходилось кричать друг другу.

– Итак, что ты думаешь об этом «Джордже», Хеми?

– Это прекрасное место, и я очень доволен напитком, – крикнул я.

– Разве мы не все довольны напитками, друг мой?

– Да, осмелюсь заметить, вы даже чуть перебрали. – Это прозвучало от молодого человека, который подошел как раз в тот момент, когда собравшиеся бурно приветствовали скрипача, начавшего играть, расхаживая по залу. – Мне потребовался весь вечер, чтобы понять, где тебя искать, Билли.

– Мои извинения, Генри, я позабыл что мы условились о встрече. Но посмотри, кто тут со мной! Это Хеми Понеке, сын вождя из Новой Зеландии, который впервые вышел в свет в столице Англии. Разве он не прекрасный представитель рода человеческого?

Генри оглядел меня с головы до ног.

– Не спорю, Билли, представитель прекрасный, но настолько ли, чтобы помешать тебе выполнять привычные обязательства? Вряд ли. Давай возьмем его с собой в театр и посмотрим, есть ли там что забавное.

Билли обнял друга за талию. Я думал, что это такой знак дружбы, с которым я в Лондоне еще не сталкивался, но затем Билли ухмыльнулся мне и, притянув Генри к себе, поцеловал его в губы – самым удивительным и затяжным образом. Генри не выглядел удивленным, но в конце концов встал и вытер рот, прежде чем осушить свой стакан и подмигнуть мне.

– Не обращайте на него внимания. Билли – позер в чистом виде. – Генри протянул мне руку, и я заметил, что она была маленькой и нежной, хотя и огрубевшей от работы. – Генриетта Лок. Но зовите меня Генри. Так уже все устроено, мистер Понеке, что этот джентльменский наряд облегчает мне жизнь столь же часто, сколь и усложняет. То, что Билли лапает меня в пабе, определенно не к месту.

А потом я заметил форму скул Генри, ее куртку, слишком свободную в плечах. Я снова рассмеялся и ощутил такую огромную привязанность к двум своим новым друзьям, что осушил стакан одним веселым глотком, встряхнув головой, когда ставил его обратно. Вставая, Билли похлопал меня по плечу.

– Ты не познаешь женщину, пока не познаешь женщину, которая уверена в себе, как мужчина.

Я не сказал Билли, что пока еще не познал женщину вовсе. Или что от их с Генри шарад у меня шла кругом голова. Но я подумал, что они прекрасная пара, и хотя это было необычно, вспоминая собственное воспитание, могу сказать, что мне случалось видеть, как мужчины и женщины играли в то, кто из них больше походит друг на друга. Тем не менее я знал, что в христианском мире мужчине было табу быть с другим мужчиной, и маленький розыгрыш Билли с Генри сбил меня с толку единственно по этой причине.

Билли потянул меня за собой.

– Давай, Хеми, мы найдем и тебе кого-нибудь для поцелуев, пока ночь не кончилась.

Я заколебался, и он оглянулся.

– Ты чего, испугался? В этом нет ничего такого. Уж точно не для нас, мы привыкли блуждать по ночам. Но мы не станем толкать тебя в те объятия, к которым ты не готов! – Билли снова ухмыльнулся, и я припустил за ним.

Генри уже неслась впереди нас, приподнимая шляпу и приветствуя проходивших мимо дам.

* * *

Шум, цвет и возбуждение, исходившие от всей той публики, что набилась в театр, создавали зрелище ослепительное, хотя и отличное от тех, что я наблюдал в Риджентс-парке и на Пикадилли. Здесь дамы и джентльмены были не так хорошо одеты и намного менее благовоспитанны, но во всем этом было что-то громкое, бесстрашное и согласованное, словно за всеми их беспорядочными криками и насмешками шел другой разговор, ключ к которому был у всех, кроме меня. Ткани их одежды были не такими тонкими, а духи не такими сладкими; и при всем при этом мне нравился яркий румянец на их щеках и землистый дух, как от парного навоза в загоне для свиней.

Пока мы всматривались поверх голов стоявших перед нами, у меня появилось ощущение, что мои товарищи наблюдали за мной, и, поймав взгляд Билли, я увидел, что он полон веселья. Я наверняка выглядел весьма восторженным и впечатлительным, поскольку был захвачен возбуждением толпы. Здесь собралось чудесное племя, схожее с теми, которые я знавал на родине, и мне было тепло в его колыбели.

Сначала нас развлекала певица, движения которой были настолько сладострастными, что я почувствовал, как у меня зарделись щеки, а потом мужчина, который заявил, что сможет разрезать певицу пополам, и, похоже, так и сделал, поместив ее в коробку. Даже разделенная надвое, она была еще жива! Потом были танцующие медведи, и еще песни, и человек, который вышел рассказывать истории, настолько смешные, что толпа просто ревела, хотя мне не удавалось разобрать его акцент или смысл его слов настолько хорошо, чтобы его понять. К тому времени мне настолько хотелось в уборную, что я уже не мог сосредоточиться на остальном представлении, хотя и остался на своем месте, потому что без своих спутников не разобрался бы, в какой части города нахожусь.

Наконец толпа хлынула из театра. Последовав примеру других и облегчившись в сыром углу, я обнаружил Билли в его привычной позе, прислонившимся к столбу уличного фонаря и готовившимся раскурить трубку.

– Выпивки! – воскликнул он, увидев меня. – И закуски! Я знаю, куда мы пойдем.

Генри уже зажгла собственную трубку и болтала с группой молодых женщин, но тут мы снова пустились в путь и увлекли ее за собой, рванув по улицам по направлению к Темзе. Билли нашел лодочника, который быстро спустил нас вниз по реке, и мы высадились в Саутворке. Здесь Билли взял меня за плечо.

– Послушай, Хеми, мой милый друг, я знаю, что эта часть города, скорее всего, не то, к чему ты привык. Не говори своим хозяевам, что мы водили тебя сюда, им это может не понравиться. Здесь не очень-то красиво. Но я знаю эти улицы так же, как свое сердце, и со мной ты будешь в безопасности.

Возможно, именно тогда я впервые подумал о сердце Билли и его содержимом.

– Он всегда провожает меня домой после театра, – сказала Генри, растягивая гласные, чем вдруг напомнила мне мисс Ангус. – А потом, если вам двоим захочется продолжить, он и дальше будет вас развращать, не сомневайтесь.

– Ах, Генри, ты ужасный друг! – прорычал Билли. И они принялись гоняться друг за другом, обнимаясь и тискаясь, и мне пришлось отвернуться.

– Возможно, мне стоит вернуться, – крикнул я им вслед, – к Ангусам. Идите без меня!

– Нет, Хеми, это твой вечер. А вот Генри от нас устала. Пойдем!

Мы веселой гурьбой направились к обиталищу Генри и Билли, которое, как мне стало ясно, вряд ли походило на то, где я проснулся накануне утром. Дома в этой части города сильно нуждались в ремонте или были отремонтированы плохо. Приходилось обходить больше отбросов и грязи, и в воздухе витал запах чего-то неописуемого, но зловонного, перебивавший все остальные.

– Здесь я вырос, Хеми, – сказал Билли, – а теперь Генри тоже здесь живет. Она может оставлять комнату за собой, когда мне нужно вернуться в море.

– Или я могу вернуться в доки.

– Ну или так.

– Но я знать не знаю ничего о тамошних моряках, Джимми. Девушкам нравится, чтобы их иногда оставляли в покое.

– Откуда тебе знать, что нравится девушкам, Генри? – И они снова принялись за свое.

Благодаря своим новым друзьям я полюбил это место. Я полюбил его загадки. Лабиринт улиц, карту в головах моих товарищей, заставлявшую их выбирать один переулок вместо другого, чтобы отыскать дорогу посреди развалившихся кирпичных домов и падших мужчин и женщин. Тем не менее вид этих бедных людей, спавших на улице, отдавался болью в моем сердце, и я не понимал и не знал, что тут поделать, так много их было. Когда я спросил об этом Билли, его взгляд затуманился.

– Это Лондон, юный Хеми. Бедняков тут столько, что ими хоть улицы мости. Что ты или я можем сделать? Я вижу это всю свою жизнь, но так и не придумал, как это изменить. Я счастлив знать, что там, откуда ты родом, все обстоит иначе. Здесь же единственное, что мы можем сделать, – это заботиться о самих себе и надеяться, что фортуна убережет нас от подобной участи.

Я кивнул. Это казалось неправильным, из-за этого сам я казался неправильным. Полагаю, мой mokopuna, в твое время такие сцены ушли в прошлое, но в мое время, когда прогресс и просвещение только начинаются, людей легко сбрасывают со счетов. И вопреки себе я позволил этому беспокойству выскользнуть у себя из рук. Что я мог сделать перед лицом такой безмерной бедности? Я убрал его подальше, в сторону, спрятал в карман, куда еще долго не залезу. Сотня шагов, и я позволил вечерним удовольствиям снова увлечь меня за собой.

Потом мы постояли у двери, прощаясь с Генри, и отправились дальше, с Билли, шагавшим впереди.

– Еще один «Джордж»! – сказал он, и мы действительно снова оказались в трактире, названном в честь одного из королей с таким именем, и Билли раздобыл еще пива для нас обоих. К тому времени для меня все было как в тумане, но мне нравилась душевность этого нового заведения, и я был счастлив просто слушать болтовню Билли – английский язык, какого я еще никогда не слышал, настоящую загадочную песнь. Билли был полон света, энергии и движения, но к исходу часа я был вынужден признать, что наши с ним силы неравны, и попросил указать мне путь домой. Билли согласился и отвел меня к мосту, откуда я был уверен, что смогу найти жилище Ангусов.

Мы поклонились друг другу, сняли шляпы и рассмеялись.

– Это начало чего-то, Хеми, – я это чувствую!

Все, что я мог делать, это смеяться и махать рукой, хотя я определенно чувствовал то же самое. Я думал, что пошел бы за Билли, куда бы он меня ни позвал.

* * *

Ночная прогулка по улицам обратно к дому Ангусов прошла самым мирным образом. В ту первую ночь меня переполняли возбуждение и усталость, но в последующие вечера это стало моим временем наедине с собой – созерцательной интерлюдией. Каждую вторую минуту своего бодрствования я находился в присутствии кого-то другого, либо изображая некую более величественную версию себя в Египетском павильоне, либо за светской беседой с Ангусами, либо в буйной праздности с Билли и Генри, при этом какая-то часть меня всегда пыталась поспеть за их выходками и доказать, что я им ровня. Но в те ночные мгновения, когда я оказывался один, я мог выпустить наружу свою тайную сущность, ту часть меня, которая была разом озадачена и очарована, и дать ей подышать на просторе.

Новизна этих улиц никогда по-настоящему не стиралась. Ночью они были не такими, как днем, их освещала странная люминесценция окутанных туманом газовых фонарей – особый фокус, больше месяца приводивший меня в восторг. Каждый раз, выходя на улицу, я изумлялся невозможности этого чуда, но оно оказывалось прямо передо мной – словно звезды посадили под стекло, чтобы освещать нам путь. А если мне попадалась неосвещенная улица, потому что таких было много, чернота окутывала меня, как одеяло, и единственным источником света оказывался случайный отблеск лампы в чьем-нибудь окне. Чаще всего туман по ночам был слишком густым, чтобы видеть звезды или луну, и я скучал по ним, но от этого мне казалось, что я становлюсь здесь своим, как если бы этот город принадлежал мне так же, как и всем остальным. Все было в оттенках желтого и иссиня-черного, как будто после наступления темноты других цветов не существовало. Таким образом, я оказывался того же цвета, что и все остальные, а тени довершали дело. Думаю, мне следовало испытывать страх, но мне было настолько комфортно в собственной шкуре, что страха во мне не было, а напряжение, которое я испытывал в течение дня, исчезало. Конечно же, я видел, что происходит вокруг, и понимал, кого избегать. Понимал, с кем здороваться и как делать это таким образом, чтобы не возникало сомнений, что я шел по своим делам.

Ты, вероятно, посмеялся бы над тем, что меня восхищало: кирпичи, вывески, рекламные афиши, расклеенные вокруг магазинных витрин. Моя ночь была наполнена таким уличным чтением и наблюдением за стилем и всяческими приметами людей, памятников и зданий. Если мне везло, по пути мне удавалось заглянуть в окна домов, внутреннюю жизнь которых обнажала тусклая свеча. Ночью я мог похлопать лошадь по боку или приподнять шляпу перед дамой, не вызывая тревоги. Знаю, что те, кого я видел на улицах, не считались за дам, но для меня все они были дамы, все одинаково недосягаемы, и у меня не было желания к ним приблизиться, лишь восхищаться и наблюдать, вслушиваться в переливы их речей и брани. Я бы никогда не позволил себе ничего неосмотрительного в разговоре с дамами того же положения, что и мисс Ангус, и мне не хватало простоты, с которой женщины у меня на родине общались со мной как с братом или кузеном. В те вечера, когда я не виделся с Билли или Генри, я оставался дома с Ангусами, и мы играли в карты или читали, иногда вслух. Эти вечера мне тоже нравились, даже если у них был другой набор правил, которых нужно было придерживаться, и я часто ломал над ними голову. Больше всего мне нравилось играть в карты. Любимой игрой мистера Ангуса была спекуляция, в которую он всегда всех обыгрывал, а я был больше склонен к игре попроще под названием «коммерция», в которой, чтобы выиграть, требовалось собрать карты в определенных комбинациях или одного достоинства. Когда Художник был дома, мы могли сыграть в вист, который был любимой игрой мисс Ангус и требовал от меня наибольшей концентрации.

Я обнаружил большой контраст между двумя мирами, в каждом из которых я теперь жил, – правильной стороной города и неправильной стороной реки, если угодно. Местом встречи этих двух различных групп был Выставочный павильон, где зачастую можно было встретить как наиболее, так и наименее благородную публику. Я был достопримечательностью и чудом для них всех. В Павильоне они все были на одной стороне, у себя дома и настоящими, а я был плодом их воображения, таким же вымышленным, как книжный персонаж. Так было, пока я не шокировал их звуком английской речи или не касался их затянутых в перчатки рук, от чего внезапно граница между нами размывалась, и они сами начинали чувствовать себя не вполне настоящими и уже не были столь уверены в привычном порядке вещей. Но затем, через пару мгновений, они двигались дальше. Как только с выставкой для них было покончено, они оставляли Павильон – и меня вместе с ним, и их мир возвращался к установленному порядку. Один или два человека могли оглянуться или вернуться к ней мыслями позже, готовясь к ужину, или отпустить замечание насчет увиденного за вечерней карточной игрой в гостиной. А я шел гулять по улицам с Билли и Генри и наблюдал за их миром с таким же восхищением, с каким ребенок рассматривает картинки от волшебного фонаря.

Глава 10

Почти каждое утро, с того первого дня в зоопарке и Колизее, я выходил из дома до завтрака, чтобы прогуляться по Риджентс-парку. Часто, когда я вставал, было еще темно, но это единственное время суток, когда улицы очищались от густого тумана из угольного дыма, скрывавшего все достопримечательности. Я незамеченным проходил мимо еще сонных домов и начинал свое путешествие по парку, цепляя росу ботинками и краями брюк. Я любил наблюдать за волшебством света, приходящего в мир, как он делал каждое утро без всякой на то причины, кроме собственного тщеславия. В это промежуточное время все казалось возможным.

Я шел, и меня переполняла чистая радость. В такие мгновения я осознавал, насколько хорошо был одет: галстук, жилет, сюртук, шляпа из бобрового фетра – когда-то все это находилось за гранью моего воображения. Я осуществил то, чего мне всегда хотелось, и теперь мне предстояло стать джентльменом в городе джентльменов. Было прекрасно осознавать, что к этому меня привели лишь происхождение и умение говорить. Прекрасно было также то, что я, вероятно, внушил лондонскому обществу хорошее впечатление о своем народе. Пока все больше и больше людей выходили из своих домов, а я возвращался к дому Художника, я был склонен видеть их преимущественно в положительном свете, пока они проходили мимо или занимались своим делом, к примеру, продавали кофе и горячие булки, которые я иногда покупал себе на завтрак. То, что у меня появилась такая привычка, было заслугой Билли, потому что иногда мы настолько запаздывали с возвращением домой, что наблюдали, как на горизонте занимался рассвет, и слышали зазывные крики разносчиков, предлагающих товар первым рабочим.

В моих ранних экскурсиях было еще одно удовольствие, потому что каждая горничная и кухарка уже успевала начать свой день. Уходя, я часто видел мисс Херринг и шепотом желал ей доброго утра. И потом каждый дом предлагал мне мельком увидеть женщин, хлопотавших внутри и снаружи, разжигая огонь, подметая, стирая одежду или готовя первую трапезу дня. Как приятно было смотреть в окна, согретые огнем очага и светом лампы, и наблюдать, как эти сильные женщины, иногда пышнотелые, иногда худые, готовят еду или, улучив минутку, завтракают сами. Я был очарован жизнью в помещениях для прислуги, ее видимой теплотой и домашним уютом. Жизнь этих женщин была тяжела, я это знал, но все равно она казалась мне знакомой. Эти женщины чем-то напоминали мне Ану Нгамате или милую миссис Дженкинс из паба в Холикроссе. Заглядывать в их окна было отдельным, тайным удовольствием.

Прошло меньше месяца с нашего первого дня в Египетском павильоне, когда Художник застал меня перед моим утренним променадом. Он был одет и готов составить мне компанию, и мне стало понятно, что его вмешательство было спланированным. Внезапно я ощутил укол разочарования. Теперь, когда круг моих интересов настолько расширился, я перерос свое увлечение Художником, но первые четверть часа нашей прогулки мы провели в приятной беседе о городе, о вновь строящихся домах и вокзалах, о цветущей растительности парка.

– Как ты освоился в своей новой жизни, Понеке?

– Думаю, я счастлив… Все просто здорово, благодаря теплому гостеприимству вашей семьи.

– Я рад этому. Мои отец и сестра обожают принимать гостей, и ты им очень нравишься.

– Я очень на это надеюсь. Мне бы хотелось им нравиться, потому что они нравятся мне.

– Еще бы. Тебе стоит об этом подумать. Я хотел поговорить с тобой с твоей первой недели в Павильоне, с того вечера, когда ты пошел гулять со своим новым другом.

Ага. Вот оно что.

– Джеймс, будь осторожен. Ты не знаешь, какие люди разгуливают по этому городу.

– Конечно же, вы правы. Просто дело в том… Вы просто не знаете Билли Нептуна.

– Да. Понимаешь, в этом и есть вся загвоздка. Мы можем защитить тебя лишь благодаря нашим связям. Как мы можем сказать тебе, что это за человек этот мистер Нептун? Раньше ты говорил, что его зовут мистер Смит.

– Я понимаю ваше беспокойство, но считаю его настоящим другом. Не думаю, чтобы он причинил мне вред или предал меня.

– Все может быть, Понеке. Даже если и так, это общение само по себе уже может нанести ущерб выставке.

Мы кружили по парку в быстром темпе, а не в мечтательной прогулке, с которой я обычно начинал свои дни.

– А, вот что вас на самом деле беспокоит. – Я не смог удержаться: сначала он нарушил мое уединение, а теперь пытался отвадить меня от моих друзей.

– Будет лучше, если ты не станешь говорить в таком тоне. У меня много забот, и выставка – лишь одна из них. Другая – моя сестра, репутация которой не должна пострадать от контакта с таким сомнительным персонажем.

– Понятно. – Значит, Билли мог заплатить шиллинг за посещение выставки, таращиться на меня с открытым ртом и тыкать в меня пальцами, как это делали другие, но не мог заводить со мной искренних бесед или предлагать мне свою дружбу.

– Джеймс, у тебя могут быть друзья, но пойми: они не должны иметь отношения к твоей работе со мной и к твоему пребыванию в доме моего отца. Не приводи их к нам домой или в наш квартал. И будь бдителен. Они могут оказаться не теми, за кого себя выдают, – по ночам на улицах опасно.

– Хорошо. Благодарю вас. Я понимаю ваши опасения. – Это было все, на что я оказался способен, дабы сохранить учтивость, и меня удивила сила моих чувств. Я бы не отказался от Билли. Не ради Художника или выставки, даже не ради милой мисс Ангус и щедрого мистера Ангуса. Я был знаком с Билли всего несколько недель, и он уже так много для меня значил. Мне следовало тогда предвидеть, что ждет нас в будущем.

Мы с Художником вернулись домой молча. По возвращении, если возникала такая необходимость, мы разговаривали друг с другом со всей сердечностью, зная, что в считаные часы нам предстоит отправиться в Павильон.

* * *

Теперь все внимание Художника было сосредоточено на его работе, и у него не было времени выполнять свои предыдущие обещания способствовать моему дальнейшему образованию, хотя я самостоятельно пользовался возможностью читать книги из его отцовской библиотеки или получал то образование, которое предлагал мне город в своих зданиях и магазинах. Благодаря хорошим отзывам и доходу от своего новозеландского предприятия, Художник теперь планировал экспедицию в южные районы Африки, по землям, которые, как и моя собственная, все еще были относительно мало изучены. А перед экспедицией должен был состояться выставочный тур по другим городам Англии. Похоже, каждый из нас все больше обрастал собственными заботами. Я настолько часто слышал, как Художник рассказывал о своей работе, что его речи больше меня не впечатляли, и мне хотелось чего-то большего. Однако мне не удавалось обнаружить никакой более глубокой связи с его интересами. Он взял от моей земли то, что хотел, и теперь стремился сделать то же самое в других землях: как только его книга будет продана, между нами все будет кончено. Когда я почувствовал, что интерес Художника ко мне угасает, мой собственный последовал его примеру. Я даже начал сомневаться в своих суждениях о нем, потому что они уже не захватывали моего внимания, и мне было непонятно, как им это когда-то удавалось. Поэтому, когда Художник попросил меня сопровождать его в том небольшом туре, я с извинениями отказался под предлогом, что мне нужно еще много сделать в Лондоне, чтобы закончить обучение. Неужели я настолько перерос того наивного мальчика, который покинул Новую Зеландию несколько месяцев тому назад?

Наш сезон в Египетском павильоне уже перевалил за середину, когда однажды со мной заговорил мужчина в дорогом, но покрытом пятнами от еды костюме.

– Эта выставка оказалась для меня крайне поучительной, – сказал он после несколько бурного знакомства, во время которого пожал мою левую руку своей правой и попытался сделать hongi (это стало моим привычным способом привлекать толпу), попутно стукнувшись со мной лбом и подбородком, прежде чем соединить свой нос с моим. – Да уж, эти далекие южные континенты и острова покрыты для нас мраком тайны, но ваше присутствие говорит об обратном. Я рад обнаружить, что вы, как и любой другой туземец из дальних стран, которого мне доводилось видеть или знать лично, в конце концов оказались всего лишь человеком.

Я не знал, как отнестись к этому комментарию.

– Нет. Понимаете, я хотел сказать… ну да. В вас нет вообще ничего необычного.

Наверное, при этих словах я вздернул нос.

– Не знаю, что сегодня со мной такое. Я пытаюсь сказать вот что: вы не дикарь, не полуживотное, не слаборазвитый и не полудикий человек. От нас хотят, чтобы мы поверили, будто весь остальной мир населен примитивными созданиями, которые мало чем отличаются от существ из зоопарка.

– Возможно, я бы предпочел походить на существ из зоопарка.

– Да, действительно, это не такая уж абсурдная идея. Я слышал, что в Европе так и делают.

– Я не имел в виду сидеть в клетке.

На этих словах мужчина смерил меня взглядом и резко и с облегчением выдохнул.

– Бог мой, нет. Вы совершенно от нас не отличаетесь. Признаюсь, поначалу меня переполняло любопытство, и я шел смотреть на каждого туземца, которого провозили через Лондон: лапландцев, индейцев сиу, готтентотку Венеру, пигмеев и ацтеков, которые, по-моему, все же были из другой части света, хотя у бедных крох, очевидно, хватало своих забот. Большинство из них прошли через вот этот самый зал. И поначалу я сомневался, особенно насчет низкорослых чернокожих из Африки. Вынужден признать, я действительно сомневался. – И он замер в сомнениях на еще одно долгое мгновение.

– Нет. Нет. Я не могу согласиться.

– С чем, сэр?

Мужчина, казалось, был крайне смущен собственными высказываниями.

– Со всем этим. Ты же здесь по доброй воле, не так ли, сынок?

– Да. У меня все хорошо. – Моя история была длинна, а я устал. Я не был уверен, что готов изложить ее этому незнакомцу.

– Гм. Это головоломка, которую у меня не получается собрать. Я чувствую, что мы совершаем очень большую ошибку. И однако же, вы здесь по собственной воле, хотя я не мог бы сказать то же самое про готтентотку или деформированных бедолаг, которых иногда тут выставляют.

– Деформированных?

– Низкорослых, высокорослых, слишком толстых или слишком худых. В струпьях или увечных. Пока мы тут с вами разговариваем, в соседнем зале женят карликов!

Да. Мне очень хотелось познакомиться со знаменитыми «Веселыми карликами из Мидлсекса, вступающими в брак» – это представление открылось всего лишь три дня тому назад.

– Я могу говорить только за себя, – сказал я. – Со мной обращаются хорошо. Я много получаю взамен.

– Ну, я полагаю, вы зарабатываете на жизнь. Я надеюсь, что это так. Но это понукание… Иногда они кажутся унизительными. – Мужчина придвинулся ко мне, чтобы понизить голос. – Мне предлагали разное. Извращенные забавы. Я был оскорблен и предал это огласке, но все же…

Я не мог сообразить, чего он от меня добивался этими излияниями, но его смущение определенно заразило меня самого. Иногда единственный способ что-то выяснить – это спросить напрямик.

– Что вам от меня нужно?

– Ха! Отпущение грехов! – Мужчина отступил назад, смеясь над собственной неловкостью. – Нет, милый мальчик, мне ничего от вас не нужно. Приношу извинения за то, что обременил вас своими заботами. Мой брат говорит, что у меня чересчур чувствительная душа, раз я всегда беспокоюсь о тех, кому в жизни повезло меньше, чем мне. Для него само собой разумеется, что у каждого в обществе есть свое место – только его собственное. Профессия, здоровье, благосостояние, пол и раса. По его словам, ничего из этого нельзя изменить. Мы рождены с этими характеристиками. И должны научиться соответствовать своему состоянию. – Он принялся суетливо теребить перчатки и шляпу, и, чтобы отделить их друг от друга, ему потребовалось немало времени, в течение которого он не переставал говорить. – Мой старший брат считает, что мне следовало бы податься в священники, тогда мои добрые дела и чувство вины принесли бы пользу, но я философ, антрополог, если хотите, я, если так можно сказать, изучаю людей. Я смотрю на абсолютные понятия иначе, чем мои коллеги. – Закончив со своим гардеробом, мужчина поклонился, и я поклонился в ответ.

– Видите? Цивилизованный – вот единственное слово, которое тут подходит. И терпеливый, и любезный, несмотря на мою бессвязную болтовню. Мистер Понеке, вы настоящий джентльмен. Меня зовут Антробус, Ричард Антробус, и для меня большая честь с вами познакомиться.

– Спасибо, мистер Антробус, я польщен.

– Нет. Нисколько. Конечно же, нет!

Я смотрел на мистера Антробуса во все глаза. У него были такие странные манеры.

– То есть… я имею в виду, скорее… о, молодой человек, вы должны считать меня странным. Я хотел бы снова с вами встретиться. Мне хотелось бы вовлечь вас в некоторые научные дискуссии в Королевском обществе – как вы на это смотрите?

– Конечно, с удовольствием.

– Я позабочусь о том, чтобы вы получили приглашение на следующий soirée[56] – вместе с вашим Художником.

И мистер Антробус удалился – пусть он и не слишком много узнал о моей жизни, но ему явно стало намного лучше после того, как он облегчил душу.

Со временем я обнаружил, что каждому посетителю требовалось отдельное представление – некоторые приходили в полный восторг от бурного фарса, который я придумал в свой первый день, другие были больше настроены на вдумчивое взаимодействие. Я стал мастерски «читать» внешность людей – по тому, как они держались и какие предвзятые мнения им хотелось на мне проверить. Иногда я забавы ради стоял настолько тихо и неподвижно, что зрители начинали подозревать, что я сделан из воска, как фигура мадам Тюссо, а не из плоти и крови, и я расплачивался за это щипками или тычками, а однажды даже щекоткой. Что интересовало меня, так это та свобода, с которой люди рассказывали мне собственные истории. Мне оставалось только освободить им место, создать обстановку. Они приходили увидеть некий отдаленный уголок мира, запечатленный на картинах Художника и некоего иного человека в моем лице, хотя в конце концов, думаю, они приходили лишь познать самое себя, понять собственные мысли и увидеть свой мир или самих себя отраженными в наших изображениях и лицах. Да, я был сделан из плоти, а не из краски, и так было еще лучше. Хорошо, что наше пребывание в Павильоне подходило к концу, ибо я начинал терять веру в чудо офортов и в свое собственное представление.

* * *

Я наконец нашел карликов в третьем зале Павильона. Я уже видел их издали, но время наших ежедневных представлений почти совпадало, и, разрываясь между Ангусами, Художником и Билли с Генри, я постоянно отвлекался и забывал задержаться и познакомиться с ними. Мне было любопытно, как и всем остальным. Мне хотелось увидеть их вблизи. Но вместе с тем у меня не шли из головы слова того философа, мистера Антробуса. Я надеялся, что они окажутся свободными и довольными своей работой.

День закончился, и двери Египетского павильона уже закрылись. Маленькие люди скоро отправятся к себе домой. Я наблюдал, как они слезали со своей платформы, на которой были устроены миниатюрные гостиная и спальня, где они весь день разыгрывали жизнь супружеской пары. Мне не было известно, были ли они супругами на самом деле, но когда я натолкнулся на них, они спорили так, что вполне могли бы сойти за них.

– Доктор Шеперд говорит, что это единственный способ сохранить прибыль, Эсме.

– Я не стану разыгрывать мать женщины, которая моложе и симпатичнее меня. Она не ребенок! И я не настолько стара, чтобы годиться ей в матери!

– Все так, но она меньше, а посетители вроде как вычисляют наш возраст на основе нашего роста, ты же знаешь.

Они двигались в мою сторону, и я наконец попал в их поле зрения. Они оба посмотрели вверх.

– Ну, надо же, не молодой ли это вождь туземцев из южных морей!

– О-о-о, а что, если он каннибал, Эрни? – Они оба засмеялись и захлопали себя по бокам. Мне тоже пришлось засмеяться, хотя я не понимал, смеялся ли я над ними или вместе с ними, потому что они смеялись надо мной.

– Как поживаете, молодой человек?

– И чем мы можем быть вам полезны? – Вскоре я понял, что они всегда говорили наперебой.

– Я хотел познакомиться с вами с тех пор, как впервые увидел афишу вашего представления. Меня зовут Джеймс Понеке, и для меня большая честь с вами познакомиться. Я никогда в жизни не видел таких маленьких людей, как вы. Очень приятно.

– О-о-о, с нами очень приятно познакомиться!

– Таких маленьких людей, как мы, никто никогда не видел.

– Вот почему на нас приходят глазеть и вот почему мы хорошо едим.

– О, хорошо. Значит, о вас хорошо заботятся?

– Кому до этого есть дело?

– Я не хочу показаться грубым. Просто один человек подошел ко мне с расспросами, и теперь мне самому хочется столько всего у вас узнать.

– Да, мы видали таких.

– Что у вас за вопросы?

– Ну, например, все ли у вас в семье такие, как вы, и счастливы ли вы на этой работе?

– Это сугубо личные вопросы, Эсмерельда.

– В самом деле, Эрни, это очень личное.

– Как думаешь, нам стоит ответить?

– Думаю, стоит, если мальчик ответит тем же. Но предлагаю сделать это за ужином из устриц и супа из угря над «Лоном русалки».

– Ах, прекрасная идея, миледи. Предлагаю отвести его в наши комнаты в «Лоне»!

– Значит, в «Лоно»!

Они оба выжидающе посмотрели на меня.

– Слово за вами, юноша!

– В «Лоно»?

Тут карлики покатились со смеху, а отсмеявшись, сказали, что настоящим названием таверны было «Хвост русалки», но, конечно же, хвост – не та часть русалки, которой интересуется большинство моряков.

Эсме с Эрни оказались прекрасной парой. Когда мы поднялись в их комнаты, они усадили меня на самый удобный стул и щедро угостили. Они объяснили, что любили подшучивать над каждым встречным, будь то состоятельный джентльмен или паршивый пес – их мишенью становился каждый, а не только я, ибо что за жизнь без шутки? Мой вечер был полон их смеха, одновременно и детского, и взрослого, вырывавшегося из одного горла. Ужин в «Русалке» был лучшим из всех, на которых мне доводилось бывать до тех пор. Странно, но карлики напомнили мне о доме, если только дело было не в одном запахе угря и постоянных поддразниваниях, заставлявших меня чувствовать себя непринужденно.

После ужина мы перебрали с портвейном и проговорили до самой ночи. Нет, они были не мужем и женой, а братом и сестрой, которые занимались этим ремеслом с тех пор, как научились ходить, и содержали обоих родителей и троих братьев и сестер нормального роста до тех пор, пока родители не умерли, а дети не выросли.

– А потом мы остались одни, только я и он, и это неплохая жизнь.

– По большей части хорошая. Особенно теперь, когда у нас есть доктор…

– Который вовсе не доктор…

– Доктор, который не доктор. До него было несколько негодяев. Невежд грабить большого ума не надо, но именно поэтому мы выучились.

– И когда мы увидели доктора с его живым скелетом и трехногой девчонкой, мы подумали, что он может оказаться хорошим человеком.

– Из-за лошади…

– Да, из-за лошади.

Они не удосужились объяснить про лошадь, но рассказали про доброту, с которой доктор ухаживал за двумя своими изначальными подопечными, которые умерли, не выдержав холодного и необычайно спертого, насыщенного миазмами зимнего воздуха.

– Конституцией не вышли, видишь ли.

– Не вынесли зимней вони и холодов.

– Боже, летом бывает и похуже.

– Но не холодно.

– Не так холодно.

– Но доктор хорошо о нас заботится. Заключает все сделки и представляет нас публике. Забирает только треть выручки.

– Меньше, чем большинство.

– Позволяет нам вести образ жизни, к которому мы привыкли, верно, женушка?

– Но теперь ему вздумалось добавить к представлению детей.

– Свадьба уже устарела. Семья – вот чего хочет публика. Миниатюрная семья.

– И часто используют детей? – У меня не было возможности задавать много вопросов. И этот вызывал лишь жалостливые взгляды.

– Всегда.

– Дети лучше всего.

– Все умиляются, а мы делаем деньги.

– На милоте.

– Миленький, как поросеночек.

– Как сосисочка.

– Как тыковка.

– Как кисонька.

– Как младенчик.

– Именно. Сладких младенчиков – вот чего им надо.

– Ой, посмотри на мальчика. Видишь, как нахмурился?

– Лоб – что вспаханное поле.

– Это от ужаса.

– Все в порядке, Индейчик. Таким образом можно жить припеваючи.

– Посмотри, как мы хорошо устроились.

Тут Эрни достал небольшой поднос со сладостями, и я оценил каждую – они настояли, чтобы я их попробовал.

– Ты можешь быть нашим другом. На время гастролей.

– Мы бываем здесь каждый год или два. И уже видели тут труппу маори.

– Нет, то были самоанцы. Или австралийские аборигены.

– Ну откуда мне знать? Мы видели таких, как ты. Я бы и сам этим занялся, будь я нормального роста, просто чтобы зарабатывать на жизнь.

– Не говори глупостей, зачем мальчику это слышать? Он же настоящий. Разве не видишь? Ни леопардовых шкур, ни боевой раскраски.

– Я имел в виду, что ты хорошо зарабатываешь. У тебя все будет хорошо.

– Может, даже счастлив будешь.

– Мы вот иногда бываем.

– После виски.

Я попытался заговорить сквозь взрывы глуповатого смеха, которым они разразились.

– Прошу прощения, вы ошибаетесь. Я не собираюсь провести так всю жизнь. Это просто способ увидеть мир. Это не то, к чему я стремлюсь.

– Некоторых это устраивает. И к чему же ты стремишься, мальчик?

Хороший вопрос.

– Мне бы хотелось увидеть еще больше мира. И больше узнать.

– И как ты за это заплатишь?

У меня не было готового ответа.

– А, видишь. Не спеши отказываться от той жизни, что сама идет тебе в руки. Мы могли бы показать тебе, как оказаться в выигрыше.

– Если тебе когда-нибудь захочется.

– Да уж, она дело говорит. Ты хороший мальчик. Тебя могут обмануть. Мы о тебе позаботимся.

– Если тебе это нужно.

– Если тебе это нужно, да. Подумай об этом, мальчик.

– Маори.

– Индейчик.

– Туземчик.

– Перчик.

– Тебе нравятся карты, Перчик?

Так начались наши карточные вечера – регулярное мероприятие, занимавшее меня в последующие недели, пока Художник работал над рукописью и готовился к следующей экспедиции. Иногда я брал с собой Билли и Генри; иногда приходил один и встречался с удивительными друзьями карликов, такими как высоченный Человек-Жираф и Женщина-Фея – деформированные ребра на ее спине имели вид крыльев. Эрни с Эсме знали всех лондонских уродов, о чем они сообщили мне с некоторой гордостью, выгибаясь для привычного поцелуя в щеку. Манерой собирать всех нас вокруг себя они больше, чем кто-либо еще в Лондоне, напоминали мне стариков у меня на родине.

Они не всегда бывали такими веселыми. Выдавались вечера, когда мы просто сидели у них перед камином и разговаривали. У Эрни с Эсме была странная и грустная жизнь. Однако большую часть времени они пребывали в бодром настроении и проявляли ко мне интерес – и вовсе не тот, что остальные. Они были заботливы и добры, предостерегая меня, каких людей стоит опасаться, а каких любить. Похоже, по этой части я преуспел. Билли с Генри были моими лучшими друзьями, Ангусы – моими великими покровителями, а находясь в этой странной новой кучке изгоев и мифических существ, я вспоминал о другой своей сущности.

Глава 11

В первые недели выставки Художник за завтраком часто делился отзывами, которые мы получали. Мы с мисс Ангус сгорали от нетерпения, желая узнать, как принята выставка, в то время как мистер Ангус непоколебимо скрывался за собственными газетами. Было очевидно, что Художник надеялся получить от отца больший отклик, поэтому читал лучшие отрывки из отзывов вслух. Он был особенно польщен обзором в «Иллюстрированных лондонских новостях» и зачитал нам те выдержки, которые счел наиболее заслуживавшими внимания, прежде чем раскрыть, что иллюстрация на самом деле представляла собой меня, изображенного совсем не так, как на портрете его руки. В «Новостях» я выглядел очень представительно в своем костюме, с тонкими чертами лица и, судя по другим изображениям, которые я видел, почти индейской внешностью. Мой же образ, так давно запечатленный Художником на берегу Те Вангануи-а-Тары, изображал большеглазого юношу с открытым лицом, закутанного в плащ. Я не мог сказать, какое сходство было правдивее. Сама статья была очень хвалебной:

«Живописные виды Новой Зеландии чрезвычайно красивы, и их автор, похоже, изучил эту страну лучше, чем любой другой английский художник. Сюжеты подобраны удачно, будь то бурлящий вулкан в центре острова или безмятежный вечер в Заливе Островов. Резные дома туземцев изображены самым подробным образом и поражают нас своим сходством с резьбой древних мексиканцев и жителей Юкатана… Есть также несколько портретов новозеландских красавиц, причем осанкой и одеждой некоторые из них напоминают европеек.

Но живая достопримечательность выставки – это юноша из Новой Зеландии, около пятнадцати лет от роду, бегло говорящий по-английски и чрезвычайно разумный. Он вызвал немалый интерес среди ученых».

Приятно, когда твой интеллект признается одним из самых популярных изданий города. Прочие обзоры были также хвалебны, и Художник, не спеша и с некоторой торжественностью, зачитал каждый.

«Экспозиция состоит из поистине прекрасных зарисовок очень необычных и красивых пейзажей. Работа художника выдает его мастерство как рисовальщика. С ней соседствуют атмосферность и сила выражения, а также тот необходимый «эффект», который сама Природа создает солнцем и тенью… Художник – молодой человек, чье неподдельное рвение к своему искусству убедительно демонстрируется в количестве и превосходстве работ, украшающих стены галереи…

На другом портрете изображен Джеймс Понеке, юноша, чье подлинное происхождение – подтвержденный генеалогический казус: около одиннадцати лет назад его отец, вождь, был побежден и съеден одним из вождей-соперников. Сам Джеймс во плоти также присутствует в зале и в разговоре проявляет себя очень умным парнем, хорошо говорящим по-английски».

Газетам нравилось упоминать мое высокое происхождение и то, что мой отец был съеден. Каким-то образом история, появившаяся на свет в результате моего представления в первый день выставки, закрепилась, и вот был результат. Я подозревал, что Художник сам поделился ею с публикой, потому что она вызывала небывалый интерес. Каждый раз, когда я видел повторение своей истории, я знал, что расплачиваюсь за свою непомерную гордость и самоуверенность. Мне это не нравилось, но винить, кроме себя, было некого.

«Помимо картин, заполнивших около двухсот рам, Художник привез домой небольшое собрание редкостей: местное оружие, утварь, одежду, образцы резьбы и модели каноэ, образчики птиц, минералов и прочего, которые полностью заполняют один из самых больших залов Египетского павильона».

Прочитав свои любимые отрывки, Художник передавал газеты нам, и мы читали дальнейшие подробности, так как некоторые из них занимали больше одной колонки. И тогда я видел те части, которые Художник оставлял без внимания, в которых не хвалилась его работа, а рассматривались те люди, которых он изучал:

«Как австралийские, так и новозеландские виды поражают своеобразным характером… Вождь Раупараха и его наместник обладают чрезвычайно примечательными лицами, свирепыми, но настоящего европейского строения: очертания лица слегка вогнуты, черты четкие, нос выступает над лицом – с горбинкой и, если так можно сказать, искусно обтесанным кончиком, губы тонкие. Эти характеристики прямо противоположны характеристикам типичных новозеландских лиц, которые, хотя и намного превосходят лица негров, отличаются плоским носом и толстыми губами, и отличаются как от европейских, так и от африканских лиц вогнутым лицевым контуром. Контраст между Раупарахой, к примеру, и обычным новозеландским лицом настолько велик, что это различие словно указывает на двойственное и раздельное происхождение жителей страны».

Иногда мне казалось, будто я не знал, что читаю; не думаю, что я вообще что-нибудь в этом понимал.

* * *

Когда мне наскучивали Павильон со своими требованиями и строгость домашнего этикета семейства Ангусов, я рвался гулять по улицам с Билли и Генри. Они были мне кузенами, которых у меня никогда не было. Мне следовало бы быть осмотрительнее, ведь мои привязанности столько раз прерывались жизненными обстоятельствами, но я знал, что Билли – настоящий мой брат по духу, а Генри была самой чистой душой, какую мне доводилось встречать, несмотря на ее показную мужескую удаль. На самом деле я считал, что она намного ближе к мисс Ангус, чем можно было бы предположить по ее внешнему виду. Сама мисс Ангус была ко мне неизменно добра, но она была привязана к дому и принятым в нем правилам приличия, как того требовало ее положение. Я видел в ней это: маленькие вспышки энтузиазма, свидетельствовавшие об остром уме и стремлении к большей свободе, чем дозволяла ее ситуация; но чтобы вырваться за пределы отведенных ей ролей, потребовалась бы незаурядная жесткость характера. У Генри был этот стержень, и ее положение так или иначе требовало его иметь.

Я виделся с друзьями через день или два, и пока они показывали мне свои любимые места, где можно было поесть, выпить, спеть или спрятаться от окружающих, мне мало-помалу становились известны их жизненные подробности, и мое восхищение ими постоянно росло. К тому времени они уже поняли, что могло произвести на меня впечатление. Несмотря на мою любовь ко всему интеллектуальному и благопристойному, именно громкое и броское действительно наполнило меня восторгом: механические и движущиеся картинки, фокусы воображения. Панорама Колизея была только началом; мы исследовали Диораму, Космораму, Паноптикум. Иногда случались представления с участием актеров или со световыми фокусами, которые происходили на фоне великолепных изображений городов со странными названиями вроде Тимбукту или Константинополь. В «Лавке чудес мистера Шрусбери» мы увидели нечто настолько похожее на привидение, что меня вогнало в дрожь. Неужели то были настоящие призраки? Мне не верилось, чтобы люди издавали такие потусторонние звуки или изобрели способ сделать изображения такими жизнеподобными и при этом прозрачными. Я не мог избавиться от мысли, что мои умершие предки могут найти меня здесь, так далеко от дома.

Когда мы вернулись в «Джордж», Билли стал подтрунивать над тем, как меня встревожило представление.

– Это всего лишь призраки из волшебных фонарей, которые когда-то придумали для Фантасмагории![57] – заявил он, словно эти слова могли что-нибудь для меня значить. – В наше время это довольно распространенный трюк, Хеми. – И увидев, что это не развеяло мои опасения, он обхватил меня за плечи. – Я позабочусь о тебе, братец, если призраки явятся, чтобы пощекотать твою душу. – С этими словами Билли подтолкнул ко мне полную кружку.

Генри была настроена серьезнее.

– У нас у всех есть свои призраки, Билли, – сказала она. Я перестал дрожать, и Билли подавил ухмылку. Обычно Генри не был свойственен такой тихий, задумчивый тон.

– О моем Билли знает, – продолжила она. – Мой отец всегда рядом, хотя я больше не вижу и не слышу его и не чувствую его запаха. Он умер, когда я была совсем малявкой, лет семи или восьми, вроде как второй по старшинству из двух сестер и трех братьев. Мать говорит, что ему было пора умирать, просто пришло его время. Но мне кажется, что она так говорит, только чтобы было не так горько, ведь у него же была семья, которая только начала расти, как же ему могло быть пора? Наверное, Бог просто такой жестокий. Сплошь и рядом такое встречается, верно, Билли? Младенцы оказываются на улицах.

Ее слова напомнили мне собственное детство, которое теперь казалось таким далеким.

Тогда Генри нам все рассказала. В ее голосе была настойчивость, запрещавшая нам ее прерывать. Словно раз уж она началась, ее история должна быть доведена до конца. Билли наверняка уже слышал ее, но он сдерживался, чтобы не нарушать повествование. Думаю, тогда я наблюдал его в самом неподвижном состоянии из возможных.

Мистера Джонни Лока сгубила какая-то напасть, по счастью, не тронувшая ни детей, ни их мать. Что-то в легких. Что поделать, если работа кэбмена зачастую выгоняла его на улицу по ночам, дышать дымом и дрожать от холода. Остальным членам семьи повезло: миссис Лок умела орудовать иглой, и это позволяло ей оставаться дома с детьми. Двое старших были девочками, и это означало, что она могла обучить их сдельной работе, и они могли заботиться о трех маленьких мальчиках, пока она сама выполняла заказы. Генриетта помогала с шитьем одежды и постельного белья, но талант ее старшей сестры оказался развит не по годам: швы у Мэри выходили такими аккуратными, что миссис Лок намеревалась отдать ее в подмастерья к модистке, потому что с такими пальцами можно было отлично заработать на жизнь. В сравнении со стежками сестры стежки Генриетты выходили неуклюжими.

Но какое это имело значение? В жизни были вещи поинтереснее, чем сидеть дома за шитьем. На улице было гораздо больше увлекательного. В те времена, когда в их семье детей было не так много, у ее отца, видимо, было больше времени для воскресных прогулок. Однажды он повел их с сестрой на представление, где выступали марионетки, зверинец и акробаты в красных, и зеленых, и золотых нарядах – такие легкие, они вертелись и кружились в воздухе, пружинили, словно ноги у них были как у сверчков, сгибались в петлю и подбрасывали обручи и ленты, и шары. Но не это осталось в ее в памяти на недели, месяцы и годы – а акробатка, которая подбежала к ним в середине представления и подарила Генриетте цветок, волшебным образом извлеченный из-за ее собственного уха. Дело было не только в этом волшебстве, а в том, как эта женщина держала Генриетту и всех остальных зрителей в плену своего взгляда, повелевала ими выражением своего лица, обольщала их изгибами своего тела. Эта женщина отличалась от всех других женщин, которых Генри доводилось видеть.

Пару лет после смерти отца семья перебивалась сдельной работой и изредка перепродажей цветов, перьев или фруктов. Но этого никогда не хватало, чтобы набить животы всем, и вскоре они стали продавать то немногое, чем они владели, чтобы купить еду. Потом Ма стала надолго уходить из дома, сначала днем, а потом и ночью. Генриетта с сестрой волновались о том, чем занималась их мать и чем она платила за мягкий хлеб, сыр или сельдь, которые приносила домой. Они давно не видели апельсинов, но в материнской сумке находились и они, а иногда даже имбирный пряник или пудинг. Наконец однажды утром мать пришла домой и сказала им собрать все, что у них было. Они переезжали в доки, в дом, где она сняла две комнаты. И вот они переселились в эти две комнаты, и это было удобнее, чем то, к чему они привыкли, но, кроме них, там был еще какой-то мужчина, и он делил вторую комнату с матерью, а дети спали у очага.

– Не скажу, как его звали, – сказала Генри. – Он нас устраивал. Мы почти не обращали на него внимания, а он – на нас. Мы держались от него подальше, а он пользовался комфортом и образом жизни женатого мужчины, у которого была женщина, чтобы готовить и греть постель, пока ему не наставала пора отправляться в очередное плаванье. Потом пару дней бывало тихо или, напротив, шумно, потому что не нужно было волноваться насчет чужака. Но Ма снова начинала проводить больше времени вне дома, пока не возвращалась с едой, а иногда и с новым мужем. Те времена, когда в доме был постоянный мужчина, чаще всего выдавались хорошими. Мать относилась к своему занятию со всей серьезностью и говорила им, что лучше уж так, чем отдаваться на улице или в каком-нибудь увеселительном парке. Покуда эти мужчины были добрыми или хотя бы терпимыми, она позволяла им оставаться на какое-то время, питаться в лоне семьи. Иногда им приходилось по душе изображать отца, и они играли с детьми, особенно с мальчиками. Но иногда попадались пьяницы. Обычно это не имело значения. Никто из них не задерживался надолго.

Однако мужчины возвращались. Они были завсегдатаями. И никаких свадеб. Нет, Ма говорила, что свадьба у нее была только с ее первым и настоящим мужем, и не дай Бог, чтобы он сейчас смотрел на нее с небес, хотя даже в таком случае она считала, что он бы ее понял. И у этих ее мужей в других портах были другие жены – Ма это знала, даже если никто об этом не говорил. Она была далека от того, чтобы сомневаться в законах Господа, но так поступали многие женщины, а что хорошо для гуся, то сгодится и для гусыни, не говоря уже о гусятах.

Генри сказала, что все это было хорошо, но что было делать ей? Мэри найдет место, мальчики пойдут в подмастерья, но Генриетта боялась, что ее участь в жизни будет похожа на участь ее матери. Тогда бесконечные возможности мира свелись бы к этому маленькому пространству, а она ничего подобного не хотела. Ни мужчин, ни детей. Ни службы, ни работы на фабрике. Она считала себя слишком умной для этого. Она хотела свободы и возможности жить доходом от собственного воображения. Когда Генриетта намекнула об этом Мэри, та сказала, что она всегда была высокомерной и слишком гордой. Она скоро станет женщиной, и ее выбор станет настолько скудным, что при мысли об этом у нее болела голова. Но в мире были люди, которые могли скрутить свои тела таким немыслимым образом, что никто не просил их следовать тем же правилам, которым следовали нормальные люди. Те, кто мог загипнотизировать одним лишь взглядом, или щелчком языка, или взмахом локона волос. Люди, которым все сходило с рук, которые шагнули за пределы общепринятых понятий о том, как все устроено.

В конце концов кое-что произошло, и все решилось само собой. Как-то ранним весенним утром мать пришла домой, и она была не одна. Генриетта слышала это через дверь: низкий, настойчивый грохот мужского голоса, тихий и умиротворяющий голос Ма. Потом послышалось движение, но не то чтобы борьба, – голос Ма зазвучал настойчивей, голос мужчины – резче. Потом он вошел в комнату и принялся расхаживать по ней, трогая вещи.

– Пожалуйста, – сказала Ма, – ты разбудишь детей. – Все они спали в одной кровати, и Генриетта не шевелилась, чтобы не привлечь к себе внимания или не разбудить младших.

– Скоро повзрослеет и сможет работать, – сказал мужчина. Он стоял так близко к кровати, что Генриетта чувствовала исходившую от него вонь гнилых яблок.

– Они все работают.

– Я не о такой работе.

Генриетта услышала движение мужчины, прежде чем почувствовать, как он приподнял одеяло. Она изо всех сил старалась не пошевелиться. Он прочистил горло, откашлялся и плюнул на пол, позволив одеялу упасть обратно. Затем он издал звук, который походил на смех, но смеха в нем не было.

Генриетта услышала, как удалялись мужские шаги, как мать открыла дверь и заперла ее на засов. Ма подошла к камину и мешком рухнула на стул. Глаза Генриетты наконец открылись, но ее била такая сильная дрожь, что ей пришлось встать с кровати и сесть на пол у колен матери.

«Ш-ш, тише», – сказала Ма. Материнская рука гладила Генриетту по голове. Но за дрожью в ее голосе прятались слезы, страх и ненависть. Так они и сидели, пока в комнату постепенно проникал свет, и прежде чем ее братья с сестрой начали просыпаться, Генриетта приняла решение.

– Нет. Никогда в жизни. – Мать знала, что она имела в виду. – Я бы не пожелала тебе такого, Генриетта. Нет. Но не знаю… не знаю, смогу ли я этому помешать. Я не знаю как…

– Мама, нет… – Генриетта уже подумала об этом и знала, как все устроить. Она складывала эту головоломку все долгие дни своего отрочества. – Думаю… в общем, я хочу, чтобы отныне меня звали Генри. Такой крепкий мальчишка, как я, легко найдет работу. Вот увидишь.

Мать сомневалась в ее способностях, пока не увидела все своими глазами. Если женщине было под силу очаровать зрителей, то смышленой девчонке не составило труда сойти за мальчика. Она укоротила и ушила оставшуюся отцовскую одежду, переняла подсмотренную на улице мальчишескую и мужскую манеру держаться и отправилась в люди. Ее сестре предстояло вскоре покинуть дом, и, возможно, люди подумают, что она тоже ушла. Мир был таким, каким ты его создавал. Нужно было только представить. Генриетта нашла самый острый нож и одним махом отчекрыжила завязанные узлом волосы, а мать заплакала и вполсилы ее отшлепала, дрожа и смеясь, и в конце концов обняла своего нового сына.

Конечно, Генри сомневалась в себе. Это был смелый план. Некоторые видели ее насквозь, но некоторые принимали иллюзию за чистую монету и давали ей работу. Она была выше мальчиков ее возраста и такая же сильная. К тому времени, когда они начали обгонять ее в росте, она уже переняла их манеры и наладила прочные связи между спросом и предложением. Она могла бы продать мышеловку грызуну, если бы задалась такой целью. Все, что от вас требовалось, это наблюдать за клиентами, заглядывать в их сокровенные желания и мечты. Всем, кроме самых черных душ, хочется во что-то верить. Всем хочется думать, что кто-то или что-то сможет заполнить дыру в их душе. Иногда познания Генри внушали страх.

– Что до моего отца, то мне трудно избавиться от его призрака, раз я таскаю его одежду. – Генри допила свой эль. – Мне нравится думать, что он не стыдился бы такого сына, как я.

Голос Генри замолк, но осталось еще кое-что, что мне было по-прежнему любопытно узнать. Я видел, как Билли смотрел на нее со всей преданностью, какую только способен подарить один человек другому, и у меня внезапно возникло желание, чтобы этот взгляд был обращен на меня. Что в ней было такого, что делало ее неотразимой для него, даже в такой одежде?

– Тебе же хочется узнать о нас все, правда, Хеми? Всем, кому мы рассказываем наши горестные истории, всегда этого хочется. – Билли осклабился, готовясь выйти на авансцену. – Моя дражайшая, милая Генриетта была известна мне лишь в качестве Генри столько недель, сколько потребовалось на то, чтобы укрепить наши деловые отношения. Тебе известно, что я зарабатываю себе на жизнь в море, Хеми, но иногда я привожу домой что-нибудь экзотическое, что высоко ценится, чтобы на какое-то время задержаться на суше, а Генри часто бывала в доках в поисках новых товаров на продажу. Итак, когда я в последний раз вернулся с Востока, я привез с собой большой запас ярких шелков, про которые знал, что мне дадут за них хорошую цену, если найти понимающих покупателей. До меня дошли слухи о торговце, который кое-что понимал в торговле тканями и имел хорошие связи с городскими портнихами. В общем, я навел справки. Этот человек был известен тем, что торговал выгодно и честно, и когда мы с ним познакомились, он мне сразу понравился, и я решил с ним подружиться. Совсем как с тобой, Хеми. Мы провели много времени вместе в течение следующих недель, не так ли, Генри? Даже когда ткань закончилась, мы нашли себе другие занятия.

Щеки Генри немного покраснели, и она наградила Билли легкой улыбкой.

– Однако происходило нечто престранное, и это чуть не заставило меня перестать видеться со своим новым другом. – Тут Билли сделал эффектную паузу, и поудобнее устроился на стуле. – Он мне слишком нравился. Мне хотелось проводить с ним все свое время, а когда мы были порознь, я постоянно думал о нем. Хеми, я не из таких. Мне случалось сталкиваться с домогательствами. Это неизбежно, когда твои вкусы столь же разнообразны, как мои. Но я всегда хотел только дам. До Генри.

– Следите за тем, кого вы называете дамой, сэр! – тихим и нежным голосом поддела его Генри.

– А потом настал день, когда он решился. Он поцеловал меня, а я не оттолкнул его, не смог его оттолкнуть. И вскоре я узнал секрет Генри.

Генри рассмеялась.

– Не удивляйся так, Джимми. Эта мужская оболочка придает мне больше смелости, чем принято иметь женщине. Но перед ним я робела. Во-первых, потому что он не знал, что я не мужчина, а во-вторых, потому что он был у меня первым.

Мое лицо наверняка выдало мое смятение.

– Так-так. Славный юный Хеми. То, что я веду себя как мужчина, не означает, что я должна подчиняться их низменным инстинктам. Хотя у меня и была своя доля возлюбленных. И каких! Я не могла удержаться от сладких слов и поцелуев с теми, кто проявлял ко мне интерес. Им нравилось, что я была нежной и не требовала от них больше, чем они были способны дать. Мне нравилась их нежность и теплота объятий, на которые я никогда не смогла бы ответить полной взаимностью. Думаю, если бы у меня был выбор, я бы предпочла полностью стать мужчиной.

Билли такая перспектива не впечатлила.

– Не волнуйся, любовь моя. Разумеется, это невозможно. Но давай не будем притворяться, что ты собираешься сделать из меня честную женщину или что жизнь не была бы проще, если бы я могла просто быть тем, кем притворяюсь. И если я вдруг обнаружу, что нежный пол не питает отвращения к моей мужской сентиментальности, то почему бы и нет? Это безобиднее, чем развлекаться с мужчинами.

– Но теперь, когда ты можешь кутить со своим Билли, в этом нет надобности.

– Хотя юный кобель Билли частенько гуляет в каком-нибудь другом порту, обнимаясь со смуглянками. Бедному Генри приходится довольствоваться местными умельцами.

Их взаимные подначки были ужасны и приводили меня в смущение. Словно их страсть становилась более пылкой, если они доводили друг друга до исступления. Они совершенно меня запутали. Я продолжал представлять Генри в объятиях Билли, когда он все еще думал, что она парень. Представлял, как он уступает жажде поцелуя. Я слышал о подобных вещах, но прежде такая возможность не имела для меня смысла. Я пытался представить, что было потом, и Генри превращался в какого-то другого юношу с грудью гладкой и плоской. Но зайти дальше у меня не получалось, даже в мыслях.

Когда Билли с Генри приготовились уходить, я с облегчением тоже собрался домой.

– Хеми, мы тебя проводим!

– Нет, это же вам совсем не по пути. Я уже привык к этим улицам. Со мной все будет хорошо.

– Уверен? Мы не можем бросить тебя наедине с мрачными тенями.

– Вы и не бросаете. Я буду держаться хорошо освещенных переулков, а если замечу что-нибудь сомнительное, сольюсь с тенью. На что еще годится такая кожа, как у меня, если я не могу этого сделать?

Мы вместе посмеялись, и они ушли.

* * *

Ты знаешь, как я любил ночные прогулки по этим улицам. Но в ту ночь я видел все в другом свете, возможно, четче, и уж точно в более ярких красках. Я прошел мимо мясной лавки как раз в то мгновение, когда мясник обезглавливал какое-то животное, – в иную ночь эта сцена показалась бы мне жуткой, но тогда она была похожа на красный танец, свет лампы играл на его мускулистых руках, делавших свою работу, кровь текла, разлетаясь брызгами по полу и попадая ему на штанину. Я проходил мимо темных или светящихся окон и людей на улице, с кем-то здоровался, кого-то сторонился, – вокруг были все те же невзгоды и радости, что и в любую другую ночь, в зависимости от того, какой стадии собственного вечера достиг каждый в отдельности, – для меня же той ночью все было исполнено великолепия.

Я знал, что это было во мне с самого начала, но история Генри все изменила. Не все, что я знал, но все, что считал возможным чувствовать. Она открыла мне мир, в котором Билли мог смотреть на мужчину и чувствовать любовь, и вести себя соответственно. Мир, в котором я мог поступать так же. Мое чувство было тайным, но, может быть, существовал способ воплотить его в жизнь, – ведь изменила же Генри свою судьбу благодаря силе духа и вере в то, что можно жить по-другому. Я шел, и меня переполняла восторженная радость, радость этому миру, в котором было намного больше того, о чем я мог мечтать. Сколько же раз в жизни мне посчастливилось увидеть, как за тем миром, который я считал реальным, открывается новый мир?

Глава 12

Приглашение пришло через три дня после моего знакомства с любезным мистером Антробусом в Египетском павильоне. Это был в некотором роде ученый, как он сам уже намекнул мне, и очень близкий соратник маркиза Нортгемптона, поскольку принимал большое участие в работе Королевского общества. Являясь его президентом, маркиз направил приглашение Художнику и «новозеландскому вождю господину Понеке, на четвертый и заключительный conversazione[58] в субботу, в особняке его светлости на Террасе, Пикадилли». Это было недалеко от самого Египетского павильона, и мы могли пойти после субботнего представления.

Позволь мне нарисовать для тебя эту картину, ибо я никогда раньше не видел ничего похожего на комнату, в которой я оказался, и подозреваю, что ты тоже не видывал таких видов, даже у себя в будущем. Потолок был покрыт резьбой из затейливейших узоров и завитков с танцующими на них небесными созданиями. Я мог бы разглядывать его часами, если бы это не сочли грубым и у меня не заболела бы шея. Фон комнаты был ослепительно-белым, его оттеняла позолота картинных и зеркальных рам и алмазный блеск столовой сервировки. На полу и под потолком размещались земные и небесные сферы, освещая мир у нас под ногами и небеса у нас над головой. Меня поразило, какой густонаселенной оказалась эта комната, равно как живыми людьми, так и их живописными и скульптурными изображениями. Всю дальнюю стену занимала одна огромная картина, фигуры, изображенные на ней, были больше, чем в натуральную величину. Даже со своего места я отлично видел возвращавшегося домой солдата в красном мундире и шумное гуляние вокруг на рыночной площади. Больше всего меня поразило ощущение, что, глядя в центр картины, я вижу настоящую даль и заглядываю в чью-то чужую жизнь. Возможно, тебе доводилось видеть такие чудеса. Если да, то надеюсь, что ты сможешь сейчас уловить это чувство – переживание, которое внезапно расширяет границы твоего мира так, как тебе не дано было предвидеть. Потому что именно таким переживанием стал меня soirée в Королевском обществе.

Вскоре после нашего с Художником прихода нас встретил мой новый друг мистер Антробус. Не думаю, что мне когда-либо ранее доводилось видеть Художника таким взволнованным. Одет он был еще тщательнее обычного. На мне был мой туземный костюм, который, как заверил меня Художник, был именно тем, что ожидали увидеть члены Королевского общества. К моему удовольствию, мистер Антробус держался в своей обычной возбужденной и странной манере и знакомил нас с каждым из гостей, попадавшихся на пути. По счастью, я слишком много упражнялся в хороших манерах и был совершенно несведущ относительно того, кем были собравшиеся на приеме, посему не был так взволнован и подобострастен, как мой благодетель.

Сейчас я помню лишь несколько имен из тех, с кем мы столкнулись тем вечером: например, герцог Шефтсбери, виконт Махун, лорд Коттенгэм – но я был поистине ослеплен числом графов, лордов и духовных лиц, с которыми мне выпала честь повстречаться. Епископы Оксфорда и Ямайки – места совершенно мне тогда незнакомого, – хотя к ним мы не подходили, разве что поклонились мимоходом. Затем было множество врачей и ученых в различных областях, как мистер Антробус – любознательных и глубоких мыслителей, даже в поверхностном разговоре проявлявших обстоятельность суждений. Я горжусь тем, что сведущ во многих вещах, но иногда смысл их бесед ускользал от меня, особенно когда они обращались к современной политике. Когда же они возвращались к предметам научно-техническим – вот тогда я ощущал себя наиболее сопричастным к их рассуждениям. И конечно, часто обсуждалось искусство, судя по всему, как-то связанное с великими техническими достижениями и интересами Королевского общества.

– Вижу, вы все время посматриваете на огромную картину маркиза на дальней стене, – заметил джентльмен, представленный мне в качестве мистера Бротона[59]. – Это «Возвращение солдата с войны». Мне она тоже нравится – она прославляет простого солдата, а не полководца. Довольно прогрессивно для маркиза, хотя уверен, что слышал, как он поговаривал ее заменить.

– Зачем ему это делать?

– Ах, ну как же, ведь стоит идти в ногу со временем, не так ли? Вся эта военная ностальгия прекрасна, но мы живем в новую эпоху, как вы сегодня увидите. Полагаю, маркиз присматривает изображение паровой машины, а может, даже что-то из Тернера[60]. Не в моем вкусе, но он любит производить впечатление.

– Из Тернера?

– Чертовски невразумительный художник. Мне нравится, когда живопись немного более… живописна.

– Еще бы, Бротон. Вам нравится, чтобы все было в черно-белых тонах, без подвоха и желательно по линейке. – К нам подошел мистер Антробус.

– Нисколько не отрицаю. Но немного цвета тоже никому не повредит, верно, юноша? – Тут он толкнул меня локтем, подмигнул и похлопал перчатками, чтобы слуга заметил его пустую руку и принес ему бокал.

– Сегодня вечером здесь очень много политиков. – Голова мистера Антробуса покачивалась, словно он их считал.

– Сколько вы насчитали, Антробус?

– Как минимум десять депутатов парламента.

– Депутатов?

– Да, и еще больше лордов.

– Не упускайте из виду Пиля[61], юноша.

– Не дразните его, Бротон.

– Я не против, но что, если я его и в самом деле увижу?

– Закройте глаза, – рассмеялся мистер Бротон и отправился рассказывать ту же шутку другим присутствующим.

Тогда Художник извинился и отправился фланировать среди гостей. Мистер Антробус посмотрел ему вслед, затем повернулся и пристально взглянул на меня.

– Как у вас дела, Понеке?

– Должен признаться, что устал от Выставочного павильона, хотя никогда не думал, что такое случится. Художник планирует еще выставки в других местах, но я отклонил его приглашение в них участвовать.

– Могу вас понять. Быть профессиональным зрелищем – престранное занятие. Но разве вы не хотите получше узнать нашу страну?

– Ae. Да, конечно же. Но Художник любезно принял мой отказ осуществить это подобным способом. Он говорит, что мы квиты, наш обмен равноценен, и думаю, что он прав. Utu[62] исполнено.

– Utu?

– Я отплатил за услугу. Наш взаимный обмен завершен.

– Прекрасная концепция.

– Очень важная для моего народа.

– Ах да, вы же благородная раса. Мне бы так хотелось когда-нибудь увидеть ваш народ, увидеть вас среди них. Я имею в виду – у вас на родине. Боюсь, что мы, англичане, настолько поглощены собственными представлениями обо всем, что не видим мира за пределами наших границ. Иной раз даже тогда, когда отправляемся за их пределы.

– Как вы думаете, почему, мистер Антробус? – Мне так нравился образ мыслей этого человека, что хотелось вызвать его на откровенность.

– Не знаю, Понеке. Не могу этого понять, потому что, если бы у меня были средства на путешествия, я бы окунулся в новые миры настолько, насколько смог бы. Я бы, наверное, «взял с собой одеяло», как говорят, если вы понимаете, что я имею в виду. Но я не тот англичанин, у которого стоит об этом спрашивать.

– Возможно, я тот новозеландец, которому стоит поразмыслить над этим вопросом. Думаю, я пытался здесь «сойти за своего», как вы говорите, но я не понимаю, смотрю ли я на все – на самом деле – так, как мне следует. Какие-то вещи я вижу широко раскрытыми глазами ребенка из Новой Зеландии, а другие – глазами умудренного старца, но чаще всего – глазами беспечного, ничем не обремененного молодого человека, которым я и являюсь. Однако в то же время меня ценят за мою непохожесть и просят подчеркнуть ее. Вот взгляните на меня в моем туземном наряде. На родине я так не одеваюсь. На самом деле возможно, что моя необычность – это единственное, что во мне есть ценного. По крайней мере, единственное, что спасает меня от насмешек, – в то же самое время, когда делает меня беззащитным перед ними.

– Боже мой. Да нет же. И не думайте так.

– Я не лью слезы по этому поводу, сэр. Люди добры. На самом деле очень добры, даже когда они видят во мне объект развлечения. Я видел, как живут в этом городе те, у кого ничего нет. У меня есть кое-что ценное, кое-что для обмена. He utu. У меня это есть.

– Понимаю. Все так.

– Но я не знаю, достаточно ли этого. Не знаю, правильно ли это. Должен ли человек цениться лишь за свою кожу? За случайность своего рождения?

– За истории, которые он рассказывает?

– Да, истории имеют ценность. Но люди приходят не за этим. Они приходят поглазеть, и у них уже есть придуманная заранее собственная история, которую они примеряют к моему образу в своих глазах, и меня редко вызывают на разговор.

– Нет. Так ничего не выйдет.

– Если только не говорить по сценарию, как наши маленькие друзья.

– А, веселые карлики.

– В повседневной жизни за пределами Павильона я стараюсь стать одним из вас. Но, разумеется, не могу. Самое великолепное представление в мире не позволило бы мне этого, потому что кожа сразу меня выдает, и волосы слишком непокорны. Как и Эрни с Эсме, я могу быть только тем, кого видят другие, иметь лишь ту личину, которую мне приписывают.

Бедный мистер Антробус был явно встревожен мрачным направлением нашего разговора.

– Не расстраивайтесь из-за моих высказываний, – сказал я. – Для меня это исключительно философский вопрос. Может ли человек избежать судьбы, продиктованной ему обстоятельствами, внешним видом или предрассудками его собратьев, вне зависимости от того, насколько просвещенными они себя считают?

– Да уж, Понеке. Мой дорогой мальчик, вы нечто совершенно особенное. Совершенно неожиданное.

– Приношу извинения. Я сказал слишком много. – Я наговорил такого, о чем даже не знал, что задумывался. – Пожалуйста, давайте сменим тему.

– Юноша, стать свидетелем подобных размышлений – большая честь. Хотя я согласен, вероятно, нам будет лучше возобновить этот преинтереснейший дискурс в другое время. Дайте мне немного над ним поразмыслить. Ведь этот вопрос адресован к тому времени, в котором мы живем, не так ли? Осмелюсь утверждать, что никто не должен недооценивать такого человека, как вы, несмотря на вашу молодость и темную кожу. И не важно, насколько чудные у вас волосы! – Мистер Антробус усмехнулся. – Идемте, познакомимся с сэром Уильямом – ваши волосы просто ничто рядом с его пламенно-рыжей кучерявой шевелюрой.

* * *

В дальнейшем мы проводили время, обмениваясь любезностями. Утолять жажду предлагалось вином, портвейном и ромовым пуншем, а еда подавалась крошечными кусочками, которые, как я понимаю, было легче поглощать во время разговора и стоя на ногах, однако среди гостей совсем не было дам, кроме тех, кто нам прислуживал. Художник снова оказался рядом со мной и велел мне обратить внимание на собравшихся в зале знаменитых джентльменов, которыми он очень восхищался. Среди них был доктор Диффенбах[63], чья работа в Новой Зеландии вдохновила моего благодетеля на его путешествие.

– Джеймс, подумать только – нас привела сюда моя работа в Новой Зеландии!

Художник потянул меня за собой по направлению к доктору, но этикет требовал дождаться, пока его представят. К счастью, мистер Антробус держался поблизости и увидел нашу нужду. После взаимных представлений великий натуралист с любопытством оглядел меня.

– Tena koe, мистер Понеке, – обезоруживающе произнес он. – Kei te pehea koe?

– Aue, e te rangatira. Tino whakaohomauri tou reo maku! Engari, he pai te mita o tou reo, ne?

– Ах, ko taku he[64]. Я не настолько хорошо владею языком маори, как можно подумать по моему приветствию. Я знаю его совсем немного. И многое уже позабыл.

– Ae, как и я сам. Так чудесно снова услышать родную речь, пусть даже мельком. Благодарю вас, доктор.

– Для меня тоже кое-что значит повстречать человека из Новой Зеландии. Я всегда надеялся туда вернуться, но не получилось. – Рядом с доктором Диффенбахом образовалась небольшая группа гостей, явно пытавшихся привлечь его внимание. Он посмотрел на собравшихся, затем снова на меня, склонив голову набок и кивая. – Очень надеюсь, что мы еще встретимся, мистер Понеке. А теперь, боюсь, я должен уважить предыдущую просьбу.

Он явно сожалел о том, что ему пришлось прервать разговор, хотя меня это не особенно огорчило. По беспорядочной суматохе, в результате которой был освобожден дальний конец комнаты, было понятно, что уже вот-вот настанет время, когда будет раскрыта цель сегодняшнего собрания. Там стояло несколько столов, на которых под покрывалами находились загадочные предметы. Несколько джентльменов заняли свои места у каждого стола, и присутствовавшим представили маркиза, чтобы тот мог произнести вступительное слово, в основном потчуя нас рассказом о великолепии и огромном значении паровозов – как это техническое новшество изменит все, от судеб бедняков до коммерции людей состоятельных. В этом меня не требовалось убеждать, но не могу сказать, что я точно запомнил многое из сказанного маркизом, потому что мне в память запало то, что было потом.

Одно за другим нам были продемонстрированы несколько любопытных механических изобретений, каждое из которых сопровождалось краткой лекцией о его предназначении и принципах работы. Первой была коллекция моделей, иллюстрирующих историю парового двигателя, предоставленная сэром Исааком Голдсмидом. Про одну из них было сказано, что ей уже две тысячи лет[65]. Все десять замечательных моделей были в идеальном рабочем состоянии, и мне доставило большое удовольствие их наблюдать. Наибольший интерес вызвал паровой экипаж, который мистер Пардингтон в пояснительном выступлении провозгласил «могущественным сокращателем времени и пространства». Он дал все необходимые разъяснения, очень пространные, хотя меня действительно воодушевило, когда я узнал, насколько тесно современные идеи подобных устройств связаны с учениями древних философов, а значит, ничто в мире не является настолько новым, как мы склонны считать.

Затем мистер Перигаль[66] с огромным – и вполне оправданным – волнением представил заводной механизм. Внутри этого механизма находился небольшой стеклянный шар-комета, очень быстро двигавшийся по изгибам крайне любопытной и завораживающей фигуры – чего-то вроде восьмиконечной звезды, восемь концов которой имели параболическую форму. Целью этого было доказать, что комета может вернуться на однажды пройденный путь и продолжить периодически навещать нас, словно двигаясь по параболе все время в одном направлении. То, что мы могли так много знать о движении звезд, пробудило во мне то же самое чувство, которое я испытал, впервые увидев паровой двигатель, и мистер Перигаль оказал мне любезность, задержавшись побеседовать со мной, несмотря на то что остальные зрители двинулись дальше, и сообщив, что совсем недавно на небе можно было наблюдать одновременно целых пять комет.

– Ах, чудеса звездного небосвода! – закончив, воскликнул он.

Я не смог удержаться.

– Там, откуда я родом, мы считаем их нашими предками.

Мистер Перигаль снисходительно улыбнулся.

– Но они направляют нас, как наши предки. В мореходстве. В жизни. Я слышал, что мои соплеменники могут находить в Тихом океане острова меньшего размера, чем Британия, с помощью одних только звезд.

Тогда я заметил, что его взгляд стал пристальнее.

– В самом деле, юный Понеке, я тоже слышал подобные вещи. Но наша работа – отделять факты от суеверий, не так ли?

Я подумал о том, что он мне только что показал, насколько фантастическим и невообразимым оно было всего несколько мгновений назад. Подумал о его Боге и библейских чудесах. Я не мог понять разницу между ними и тем, о чем только что ему рассказал, но не стал говорить об этом, потому что у меня перед глазами все еще плясали его чудесные заводные кометы.

Потом нам предложили самостоятельно осмотреть всевозможные модели, а также произведения искусства, и Художник представил публике меня, наряду с небольшим набором офортов и предметов из его коллекции. После этого я какое-то время был занят, отвечая на вопросы и обмениваясь любезностями. Более любопытные джентльмены осведомлялись о моем происхождении, обычаях моего народа и марше прогресса по Новой Зеландии. Я рассказывал им, что мог, но вскоре устал от одних и тех же вопросов. Под конец, хотя я и не мог понять почему, у меня возникло тягостное чувство, как будто меня оскорбляли.

Наконец зрители разошлись, все как один привлеченные следующим пунктом программы – все, кроме величественного на вид мужчины африканского происхождения. У него была царственная манера держаться, и одет он был в сногсшибательный бархатный цилиндр, шелковые галстук и жилет и элегантнейший белый воротник. Его сюртук был из ткани глубокого зеленого цвета, с малиновыми вставками в складках, от чего, когда он двигался, создавался настоящий танец теней. Однако ничто из этого не привлекало такого внимания, как, собственно, он сам. В течение вечера я время от времени замечал его, единственное темное лицо в море белых, и мне хотелось с ним познакомиться, но вместе с тем я испытывал перед ним робость. Дело было не в том, что его фигура была слишком внушительной и величественной, хотя и в этом тоже. Такое соседство лишало меня уверенности в себе, уверенности в том, как я выгляжу, и в том, что я могу сказать этому гостю. Какая-то сила мешала мне к нему приблизиться; как ни странно, мне было комфортнее в окружении белых людей, у которых было вполне определенное представление о моем месте в мире и в их компании.

Нарядный джентльмен представился доктором Ричардом Спенсером из Нью-Йорка проездом через Новую Шотландию. Доктор наук, а не медицины, обладатель образования, удачи и богатых покровителей. Ум у него был острый и сильный, как меч – это было понятно сразу же.

– Рад познакомиться с вами, мистер Понеке. Ваша история очень меня заинтересовала.

Я немного поклонился, как будто на службе.

– Вы работаете с этим художником в Египетском павильоне? Он хорошо с вами обращается?

– Обо мне правда хорошо заботятся. – Мне было трудно продолжать разговор. У меня было множество вопросов к этому человеку, но между нами стояло что-то недосказанное.

– Вы не чувствуете… беспокойства по поводу своей работы?

Меня никогда так прямо об этом не спрашивали. Мой ответ, хотя я сам этого еще не понимал, оказался столь же прямолинеен.

– Да. Да, я думаю, иногда меня что-то беспокоит.

– Но вы все еще продолжаете?

– Я… то есть я думаю…

– Прошу прощения, мистер Понеке, я причинил вам неловкость. Такова моя профессия – всегда задавать неловкие вопросы.

Я пробормотал возражение. Этот тип умел произвести впечатление.

– Я не хочу так вас обременять – вы кажетесь смышленым молодым человеком. У вас есть гордость и ум. Я лишь должен спросить «почему»?

– Почему?

– Я хотел спросить то же самое у группы оджибве[67], которых демонстрировали в Павильоне всего пару лет назад. Как и вы, они производили впечатление… у них было достоинство.

– Да. Возможно, именно поэтому.

– Почему вы позволили себя демонстрировать?

– Чтобы продемонстрировать наше достоинство.

– Да. Понятно. Однако не могу утверждать, что убежден, что подобные выставки служат именно этой цели.

Я тоже не мог этого утверждать.

– Но разве это не сближает публику с нами, сэр? Возможность увидеть, что мы похожи на них?

– Или поглазеть на выставочные экспонаты. Капризы природы. Пережитки другого отрезка того, что им нравится считать своей собственной историей.

– Я не думаю, что…

– Я знаю. Простите, что перебиваю. Осмелюсь утверждать, что вы не думаете, что они видят в вас низшее существо. В самом деле, они зачастую сами так не думают. Но вы здесь, чтобы служить вполне определенной цели. Мне это известно, поскольку я нахожусь на низшей ступени их эволюционной лестницы. Я тоже выставляю себя, посещая soirées в Королевском обществе, читая лекции, вращаясь в одном обществе с сильными мира сего и столпами добродетели, чтобы показать, какой я разумный и цивилизованный. Я не обязан быть таковым, но я всегда являюсь представителем своего народа. Но я понятия не имею, чего этим добиваюсь.

Слова доктора Спенсера были как якорь, таким ужасным весом они повисли на мне, удерживая от подхватившего меня течения. Я не мог ответить, поэтому он продолжил:

– Не знаю, какой цели служит моя демонстрация, но я с осторожностью выбираю, где себя выставлять. Мистер Понеке, боюсь, ваши действия никак не способствуют нашему делу. Они всего лишь льют воду на принятую ими иерархию человека. У вас светлая кожа, вы больше походите на них внешне. Конечно, вас считают более цивилизованным, чем пигмеев-бушменов, которых выставляли в начале этого года, в звериных шкурах и без такого прекрасного английского акцента. Полагаю, вас не заставляют танцевать.

Я вспомнил свой haka в тот первый день в Павильоне. Я так гордился собой. Доктор смотрел, как я пожимаю плечами, и мне казалось, что он способен увидеть все те способы, которыми я разыгрывал из себя туземца.

– Подумайте об этом. Если они уважают ваше достоинство, они позволят вам перестать этим заниматься.

Но я не мог сказать ему, что мне это тоже нравилось. Внимание. Актерство. Это было не такой уж большой ценой за жизнь, которую я теперь вел.

– У меня только один вопрос, – рискнул я.

Доктор ждал. У меня было чувство, что от его взгляда ничто не могло укрыться.

– Что такое «наше дело»?

Мистер Спенсер улыбнулся – выражение его лица менялось долго и медленно, точно отмеренными шагами, и я увидел, что так менялись все его выражения. Когда он заговорил, в его акценте произошла перемена, он как бы расслабился и превратился в другой язык, словно показывая мне дверь в другой известный ему мир.

– Юноша, мое дело – это освобождение моего народа. Я всегда буду за это бороться. Мне неведомо, что движет вами, но, если правильно понимаю, ваш народ не был порабощен таким же образом, как мой. К слову, говоря об освобождении своего народа, я имею в виду все африканские народы на земле, потому что, как вы видите, в Англии в наше время рабов нет. Но рабство все еще существует во многих других местах, включая большую часть владений королевы, и от него зависит экономика империи. Иногда это, может, и не называется рабством, но присмотритесь – и увидите, что это именно оно самое и есть. – Доктор Спенсер понизил голос. – Я видел, что они делают с теми из нас, кого считают отклонением от идеала человеческой природы. И, юный Понеке, вот что я вам скажу: ни один человек не будет свободен, пока все не станут свободными, даже собравшиеся здесь аристократы, и уж точно не вы.

Доктор Спенсер отступил назад, и я увидел, как снова застыли выражение его лица и осанка. Словно тень облака пронеслась над пейзажем. Я внезапно очень, очень устал. Кто были эти бледнолицые ученые и просветители? В чем была их человеческая природа? Но от этих вопросов я тоже устал. Я рассмеялся – хохотом отвращения, а ни в коем случае не радости, и немного пошатнулся под тяжестью заявлений доктора. Доктор Спенсер схватил меня за локоть, наклонился и заглянул мне в глаза. Когда он кивнул, это было все, что мне было нужно – знак родства, признания. По духу мы были братьями.

– Было очень приятно с вами познакомиться, сэр, – вот и все, что я смог сказать. Я слегка поклонился. Доктор Спенсер ответил мне тем же, прощаясь, потом он повернулся, а я смотрел, как он уходит, и чувствовал и облегчение, и желание последовать за ним.

* * *

Но этому не суждено было случиться, и прежде чем покинуть soirée, мне предстояло расстаться со всеми иллюзиями, которые у меня отобрали, не оставив места для сомнений. Мы с Художником собирались уходить, когда двое джентльменов привлекли наше внимание и представились.

– Дружище! Нам так хотелось познакомиться с вождем маори, и случай сам представился нам. Что вы думаете, э-э, о нашем прекрасном городе?

– Только хорошее. Изучать его – настоящее удовольствие.

– Разумеется. Вы, несомненно, являетесь великолепным представителем своего племени. – Тут он повернулся к Художнику. – Вы согласны?

– Маори – прекрасный народ.

Я понял, что мы оба устали.

– Ну да, маори, насколько я понимаю, быстро продвигаются к цивилизации, – вступил в беседу другой джентльмен. – Сравнение показывает, что по уровню своего развития они стоят на соседней ступени с европейцами. Стратифицированное общество, накопление материальных ценностей. Все это верные признаки относительной цивилизованности.

На этом оба джентльмена замолкли, чтобы изучить меня повнимательнее. Их пристальные взгляды заставили меня отодвинуться в сторону. На сегодня хватит.

– И вы считаете, что их лучше выставлять в живом виде, не так ли, сэр?

– Ну почему бы и нет. Хотя осмелюсь заметить, что в демонстрации некоторых формально человекоподобных существ в препарированном виде нет ничего плохого. У дикарей нет христианской души. В некоторых случаях у нас нет оснований предполагать, что они действительно являются представителями человеческой расы. Форма головы, физическая форма в целом. В их анатомии присутствуют… некие анималистические черты.

В продолжение своих рассуждений джентльмен сообщил, что его научные изыскания причастны к неким очень важным открытиям. Мне же пришлось сосредоточиться на собственном дыхании. Я обнаружил, что не могу осознать точное значение его слов. Даже Художника этот разговор явно вывел из терпения, и он посматривал на дверь. Мне не хотелось ничего, кроме как убраться подальше от этих людей.

– Я недавно видел готтентотскую Венеру в Париже. Крайне интересный экземпляр.

Это произнес первый джентльмен, и я почувствовал, что не могу не вступить в беседу.

– Однако мистер Антробус рассказывал мне, что видел ее в Египетском павильоне пару десятилетий назад. И что, она умерла вскоре после этого?

– Да, и теперь ее можно увидеть в Musée de l’Homme[68]. Над ней отлично поработали. Не совсем понимаю, как им удалось так хорошо сохранить цвет кожи. Если только не обошлось без краски и лака.

Значение сказанного доходило до меня постепенно, словно я погружался в кошмарный сон вместо того, чтобы просыпаться. Вот в каком мире я теперь жил – где не было ничего святого, где ничто не могло избежать алчных рук этих ученых мужей? Ничто из сокровищ, которые я видел вокруг, не могло их насытить – им нужно было забрать все. Даже нашу плоть. А потом? Они не успокоятся, пока не овладеют самой нашей сущностью? Нашими душами? Ибо что еще остается, когда преступается святость тела? Что же это за дикая страна?

Подозреваю, что Художник заметил засверкавшую у меня в глазах ярость, потому что потянул меня к двери, поспешно раскланиваясь по пути. Оказавшись снаружи, я согнулся пополам и попытался отдышаться, попытался подавить ужас и гнев, которые угрожали меня захлестнуть.

– Не обращай внимания, Джеймс, – сказал он. – Да, ты можешь столкнуться с подобными типами, но мы же не такие, верно? Боже мой, как чертовски опрометчиво с их стороны было так тебя расстроить.

Мне еще не приходилось слышать, чтобы Художник говорил с таким пылом, но я сомневался, что он разозлился по той же причине, что и я. По пути домой я чувствовал себя дальше от него, чем когда-либо, и в кэбе почти не раскрыл рта. Что ему было известно о тех вещах, которыми поделился со мной доктор Спенсер? Что ему было известно о людях, которые делали из других людей чучела, подобные тем, какие делали из животных для Египетского павильона? Был ли я счастлив быть игрушкой для этой Империи и наслаждаться тем, что Империя предлагала мне взамен: в этом ли заключалось все мое предназначение? Мне было стыдно, что у меня до сих пор не было ответа на этот вопрос, что, несмотря на возможность выбрать иной путь, о чем просветил меня доктор, я еще не был готов отказаться от желания обладать сокровищами, которые предлагало мне британское образование.

В ту ночь я не мог заснуть, обдумывая каждую грань явленных мне чудес – и кошмаров. Это были разные вещи, но в моем полусонном состоянии мне казалось, что они все слились воедино, отчего мой разум порхал и спотыкался о заводные механизмы и механические чудеса, которые удерживались на своих местах зловещими куклами в людском облике. Над каждой блестящей новинкой нависал мрачный призрак людей-рабов. «Доктор Спенсер, – спросил бы я, хвати у меня смелости, – мы принадлежим к старому миру или к новому?» Но, возможно, вопрос был не в этом. Позволят ли нам войти в новый мир? И можно ли нам будет вернуться в старый, если мы не захотим платить заломленную цену?

Глава 13

Итак, наше пребывание в Египетском павильоне подошло к концу. В заключительный вечер выставку посетили мистер Ангус с мисс Ангус, и мы вернулись домой все вместе на торжественный ужин из рыбы, жареного мяса и фруктового желе, а также тарелочек с деликатесами, расставленных в каждом углу стола. Мисс Ангус приложила все усилия, чтобы отпраздновать успех брата, и даже ее отец, похоже, был счастлив признать сыновние достижения. Среди почетных гостей было двое меценатов Художника и еще несколько доброжелателей. После трапезы Художник показал первую корректуру своей книги, которую собирался издавать по подписке.

– «Сцены из жизни дикарей» будут содержать репродукции моих лучших работ с выставки, – сообщил Художник собравшимся, – а также отредактированный пересказ моего дневника экспедиции. Они будут изданы в десяти отдельных частях, которые мои подписчики смогут затем переплести в прекрасный том.

Гости поздравили Художника и принялись обсуждать содержание книги, центральной темой которой, по-видимому, являлось наблюдение, что среди различных культур, с которыми столкнулся Художник, можно обнаружить различные уровни развития человека.

– Например, аборигены Южной Австралии отличаются более дикими наклонностями, чем маори Новой Зеландии, их культура менее развита. Маори часто строят настоящие дома, которые вы увидите на моих офортах, и у них больше развиты искусства.

Над столом прокатился одобрительный ропот, который поддержали все, кроме меня. Пусть за время выставки я и привык к пристальному вниманию, но теперь все было иначе. Мои мысли обратились к soirée в Королевском обществе. Мне не нравилось, что Художник говорил так, как будто мои соплеменники были объектами, которые нужно рассматривать под микроскопом. Он знал меня достаточно долго. Он знал меня как личность. Разве он не видел, что все мы настоящие люди, наделенные индивидуальностью, что аборигены Южной Австралии тоже являются таковыми? Что между ними, мной и им самим нет разницы?

– И вы сделаете такой же том из своего путешествия в Южную Африку? – Прозвучал вопрос от мужчины в очках.

– Да. Таково мое намерение. Я мог бы собрать большое портфолио впечатлений о диких народах. На недавнем soirée в Королевском обществе мне представилась возможность познакомиться с доктором Дарвином. Думаю, мы разделяем одни и те же взгляды на подобные вещи, хотя, конечно, я всего лишь художник.

Я видел, что Художник наслаждался собой – внимание собравшихся за столом было приковано к нему. Он мог позволить себе ложную скромность.

– А что вы, мистер Понеке? Что вы думаете о книге и выставке? – Это спросил другой гость, у которого был акцент, происхождение которого я не мог определить, – возможно, немецкий.

– Мне все должно видеться иначе, чем любому другому, кто знакомится с работами Художника. Потому что я одно из его произведений, не так ли? По крайней мере, меня демонстрировали публике. Поэтому мои впечатления идут изнутри, а не снаружи.

– Но что вы видите изнутри, мистер Понеке?

– Полагаю, что в лице наших посетителей я встретился со всеми ступенями эволюции человека от дикаря до наиболее цивилизованного высшего сословия, и все они ходят по улицам Лондона.

Сидевшая рядом со мной мисс Ангус коротко ахнула. Я мог чувствовать, как она затаила дыхание. Собравшиеся за столом выдержали настолько долгую паузу, что мое заявление повисло в воздухе, как будто никто не был уверен, засмеяться ему или оскорбиться. Потом все разом раскрыли рты и расхохотались, и Ангусы быстро подхватили смех, ровно настолько громко, насколько было нужно, чтобы засвидетельствовать испытанное ими облегчение.

– Простите, но это правда. В этом огромном городе действительно можно наблюдать все этапы развития человека. И я не считаю, что это оскорбление.

– Поистине, это великий мегаполис, центр мира. – Мистер Ангус принялся нарезать мясо толстыми кусками. На другом конце стола, рядом со мной, мисс Ангус добавляла на каждую передаваемую ей тарелку гарнир с блюд поменьше.

– Но когда люди делают Лондон своим домом, – решилась она, – не думаете ли вы, что они все должны вести себя так, как мы? Разве они не становятся цивилизованнее, не начинают стремиться к более высокому идеалу? Это то, что сделали вы, не так ли, мистер Понеке?

И правда, это было то, что я сделал – что хотел сделать. И все же теперь я был сбит с толку. Меня смутило это слово – дикарь. В книге не было моего изображения, но Художник нарисовал мой портрет. Многие из его картин были портретами моих соплеменников. И он распределил их по категориям и изучал их, как свои экспонаты и мраморные статуи, которые мы видели в Колизее. Если наши величайшие вожди были дикарями, то кем должен был быть я?

– Я хочу ответить на ваш вопрос вопросом, мисс Ангус. Был ли я дикарем до того, как приехал сюда? Дикарь ли я по-прежнему?

Мисс Ангус была совершенно обескуражена.

– Прошу прощения, мисс Ангус. Я не хотел причинить вам неловкость. Возможно, мне стоит переадресовать свой вопрос собравшимся здесь джентльменам.

Что я и сделал, вызвав оживленную дискуссию. Мужчины были явно очень рады в подробностях обсудить степени моей дикости, со ссылкой на последние теории, физические сравнения с другими расами и влияние образования. Их интересовало, была ли дикость врожденным свойством или она зависела от воспитания, окружающего общества и образования? Мог ли человек, не принадлежавший к белой расе, быть полностью цивилизованным?

Мы с мисс Ангус почти все время молчали. Она медленно жевала, плотно сомкнув губы, и смотрела в далекую точку аккурат поверх голов всех собравшихся за столом. Когда кто-нибудь обращался к ней с вежливым замечанием о щедрости ее стола, она кивала и растягивала губы в улыбку. Наконец, после десерта из пудинга с мармеладом и свежих ягод, мисс Ангус в упор посмотрела на меня.

– Я не считаю вас дикарем, Джеймс, – тихо сказала она. Прежде чем кто-либо успел заметить, она встала, дрожа так слабо, что это видел только я, и извинилась за свой уход перед джентльменами, которые готовились перейти в гостиную. Это был единственный раз, когда я услышал, чтобы мисс Ангус обратилась ко мне по имени.

Мне было грустно, что беседа за столом расстроила мисс Ангус и что мое поведение могло быть к этому причастно, но в то же время ее испуг много для меня значил. Заговорив со мной так фамильярно, она вышла за пределы установленных для нее границ приличия. Итак, я обнаружил, что отъезд Художника из Лондона вовсе не беспокоит меня так, как когда-то мог бы. У меня были друзья в этом доме и в этом городе. Я не чувствовал себя брошенным. И я подумал о мальчике, который так им восхищался. Я не испытывал к Художнику ненависти, и все же я не мог сказать, что любил его. Не думаю, чтобы он когда-нибудь на самом деле видел во мне равного, в чем мы теперь были согласны. Он уехал однажды утром до рассвета, попрощавшись накануне вечером. Я не встал, чтобы проводить его, но слышал прибытие экипажа и как несли багаж вниз по лестнице. Я мог представить, как он будет впечатлять темные народы Южной Африки своей чуткой кистью. Должен признать, у него была храбрость, чтобы отправиться туда, куда мало кто из англичан отваживался путешествовать до него. Я пытался найти в себе хоть крупицу грусти по поводу его отъезда, но чувствовал лишь все ту же неловкость по поводу нашей совместной работы. Он привел меня в свой мир, как я и просил, и за это я был должен относиться к нему с почтением. Большее теперь было невозможно. Дом Ангусов по-прежнему предлагал мне свое гостеприимство, но с отъездом Художника и завершением выставки я понимал, что жизнь снова привела меня на распутье, и скоро мне нужно будет выбрать новый путь.

* * *

Между мной и Билли было что-то, находившееся за пределами всех тех различий, которые Художник любил измерять. Если отец был моим солнцем, а ты, мой mokopuna, – все те реки, что бегут из океана жизни, то Билли был тем, с кем я пробуждался по утрам и с кем засыпал по ночам. Моя жизнь билась в унисон с его жизнью. Он был не луной и не звездами, но фоном для них, местом, где эти сокровища обретались. Я восторгался им, и по ночам мне нравилось заворачиваться в этот небосвод, переносясь туда, где можно было познать все восторги творения.

Вскоре после отъезда Художника мы договорились встретиться на моей стороне города и пройтись через Гайд-парк к реке и увеселительному парку Креморн-Гарденс. Был ранний вечер, и я ожидал, что Билли придет на площадь вместе с Генри, как он всегда делал. Но он пришел один.

– Генри дома, ухаживает за своей бедной матерью, – сказал он мне. – Но мы не же собираемся бедокурить больше обычного, а, Хеми?

– Нет. Разве можно бедокурить еще больше?

– Ну мы направляемся в увеселительные сады, и у нас с Генри был секретный план прикупить тебе там какое-нибудь развлечение.

– Вы оба нечестивцы.

– Конечно, парень, но за это мы тебе и нравимся.

Я не мог поспорить с логикой Билли. Нас ждала веселая прогулка по парку и дальше, в Челси. Я рассказал ему о soirée, прощании с Художником и своих смешанных чувствах.

– Ну он джентльмен, это правда, но не могу сказать, что его рисунки были для меня столь же увлекательными, что и «Вождь маори в традиционной одежде». А выставки? Ну есть в них что-то чудное, потому мы на них и ходим, но осмелюсь сказать, что такая работа не хуже, чем всякая другая, за какую тебе бы пришлось браться на улице. – С этими словами Билли толкнул меня локтем. – Ему с тобой повезло. С тобой все вышло немного достовернее, чем если бы тебя там не было, немного живее. В общем, это была хорошая сделка.

– Ты так думаешь, Билли? Они так много мне дали.

– Что ж, посмотри на это так, мой друг. Ты помог Художнику добиться известности. И ведь это чудно, разгуливать по городу в компании юного маори. На выставке могли побывать сотни людей, но ты по-прежнему считаешься редкостью, а в этом городе это чего-то стоит. Твоя жизнь стоит дешево, если она такая же, как у всех остальных. Не забывай, какой ты особенный.

Я расплылся в усмешке.

– Ну и слишком этого в голову не бери, братец. – Билли сорвал с меня шляпу и побежал, а я побежал за ним, пока мы не оказались почти у ворот парка.

* * *

Позволь перенести тебя в сон: изысканное литье железных ворот витиевато вьется, словно храня тайну и вручая приглашение одновременно. Они открываются в мягко освещенный сад, в котором каждое дерево и цветочный куст кажутся расположенными так, чтобы создавать наиболее безмятежное и вдохновляющее настроение: рядами, кругами и увитыми зеленью арками – небрежными ровно настолько, чтобы намекнуть на заброшенность. Свобода. Вдохни густой цветочный аромат, насытивший вечерний воздух. А впереди, за пределами этого безмятежного пейзажа, цветные огоньки пагоды, где уже заиграла музыка, но еще нет толпы танцоров. Иди же к огням и музыке, потому что именно за этой радостной шумихой ты сюда и пришел, а спокойствие можно найти позже, или тень, если тебе понадобится уединенное место. Мы идем по тропинкам, вдоль которых стоят каменные мифические существа, к барам и столам, где сможем купить себе ужин и немного хереса. Здесь, среди аттракционов и тиров, цирка и цыганского шатра, безмятежности нет и в помине.

Утолив голод, мы находим театр, в котором нас развлекают марионетки и пантомима, а потом снова выходим наружу, к оркестру и площадке, где наконец-то начались настоящие танцы. И если сады впечатляют своей красотой, то именно толпы гуляющих по-настоящему изумляют – яркими нарядами, широкими улыбками, блистательным мастерством в танцах. Такие молодцы, как мы с Билли, без труда находят себе партнерш и кружатся с ними по площадке, хотя я неуклюж и не знаю шагов. Почему-то это вовсе не докучает моей партнерше, напротив, она находит это трогательным и не жалеет времени, чтобы обучить меня, смеясь над моей медлительностью в усвоении техники. Эти дамы одеты ярче и более приветливы, чем другие девушки, которых я встречал в похожих обстоятельствах, но Билли напоминает мне, что вообще-то я еще не бывал в похожих обстоятельствах, и намекает, что это за дамы. Если бы не веселость их манер, они не особенно отличались бы от всех прочих. И я задумываюсь об этом на какое-то время, одновременно наблюдая за окружающим действом и принимая в нем участие, и мне приходит в голову, что никто из нас, собравшихся в этом кругу, не обходится в жизни без того, чтобы чем-нибудь торговать, и зачастую это что-то является частью нас самих. Никто, кроме знати, которой нет нужды работать. И глубоко под всем этим – далекое воспоминание о доме, о мире, где каждый человек работает на благо семьи, и хотя в то время это не имело для меня притягательности, я на мгновение задался вопросом, а не лучше ли было бы жить такой жизнью. У нас не было никакого богатства, достойного упоминания, в отличие от того, что я видел теперь каждый день, и, возможно, это нас умаляло. А возможно, и нет. Как бы я ни наслаждался этим новым миром, здесь достоинство человека измерялось тем, что он мог позволить себе в каждый отдельно взятый день.

Как бы то ни было, мы все заплатили свои кровные шиллинги, чтобы прийти на этот праздник красоты и немного себя порадовать, чтобы на одну ночь испытать полную независимость от кого бы то ни было, и я обнаружил, что счастлив этому, счастлив за каждый пенни, который моя партнерша по танцам уносила домой в результате подобного времяпрепровождения. Билли танцевал бок о бок со мной, подбивая меня снять мою даму. Он обменивался поцелуями со своей, и я не понимал, как к этому относиться. Я был очень возмущен поведением Билли и своим собственным.

– Дальше я заходить не собираюсь, Хеми. Но тебе стоит посмотреть, как пойдут дела с твоей девицей.

Я испытывал лишь неловкость, и когда мы сели рядом и моя партнерша прижалась своим телом к моему, не смог на это ответить. Это показалось мне неправильным, и я сказал ей об этом и пожелал ей удачи. Девушка сказала, что ей очень жаль, и вернулась на платформу, где ее скоро выберет кто-то другой. Я вовсе не осуждал ее профессию и знал, что отсутствие у меня отклика на нее не имело ничего общего с соображениями морали.

Билли только посмеялся.

– Ты у нас добряк и благородная душа, всегда поступаешь достойно. – Он не подозревал о моих мотивах, и я не стал его просвещать.

Но мотивы мои были тут как тут, потому что на каждом повороте вдоль танцевальной площадки кое-что заставляло мое сердце высоко подпрыгивать: Билли, его брызжущие смехом глаза, мое сердце, полное его – и моим – счастьем. В такие мгновения я раздваивался: один человек во мне был просто другом Билли и никем больше, а другой испытывал чувства, которые не мог контролировать. У меня в груди полыхал пожар, захватывавший мои глаза, губы и конечности, и я надеялся, что никто не замечал, как это пламя вырывалось наружу от ветра, вызванного проходом Билли. Временами мне казалось, что мои мысли не оказывали никакого влияния на остальную часть меня. Это пламя не могла погасить никакая логика, никакие здравые рассуждения. Мне вовсе не хотелось, чтобы кто-то из нас в нем сгорел, поэтому я пытался сдержать его, пытался убедить себя, что, чем бы оно ни было, этого было достаточно. Я считал, что в нашей дружбе будет много маленьких радостей, которых мне вполне хватит. Возможно, однажды я встречу девушку и полюблю ее, и моя пылкая страсть к Билли рассеется. А до тех пор я надеялся сохранить нашу дружбу в ее прежнем виде, и вот, посреди нескончаемого гулянья, мы пошли дальше, осматривая окрестности и покидая неприглядные улицы, окружавшие парк. Каким-то образом мы оказались в таком месте, где Билли смог рассказать мне о собственном детстве, о чем он особенно не любил ни думать, ни говорить.

– Не припомню, чтобы в том нежном возрасте я не работал или не голодал. Но посмотри на меня сейчас. По крайней мере часть года я провожу в праздности, пока не придет пора возвращаться в море. Мне это кажется довольно выгодной сделкой.

– Я тоже помню голод – наверное, не столь жестокий, как у тебя. Но его все равно не забыть.

– Разумеется. Это не то, к чему можно привыкнуть. Не то, что легко забывается.

– Каково было здесь в твоем детстве?

– Вовсе не так многолюдно, как нынче, братец. Мы переехали сюда из Лестершира, когда я ростом был едва ли выше колена. Там у нас ничего не было, и мы прослышали, что в Лондоне было много работы. Работы – да, но не жилья, комната на семью считалась везением. Родители умерли, когда мне и десяти не исполнилось, так что нас, детей, подселили к кому-то еще, но ненадолго. Мне повезло быть самым младшим. Если бы у меня не было старшего брата, который уже работал и был не против брать меня с собой, то я попал бы в работный дом. Я начинал юнгой и с тех пор живу больше на море, чем на суше.

– Мне кажется, что знаю тебя гораздо дольше, чем на самом деле. Но я знаю тебя только с одной стороны, так как видел тебя только в городе.

– Да уж, Билли Нептун родился на море, и со дня на день ему предстоит туда вернуться. Время пополнить казну, друг мой.

– Но как же… – Но как же я. – Но как же Генри?

Билли уронил голову.

– Знаю. То есть не знаю. Чтобы зарабатывать на жизнь, у меня есть лишь один навык, и он может пригодиться только в море.

– Но ведь вместе вы могли бы?..

– Пока что только так. Пока что только море. Даже если бы мы были женаты, все оставалось бы так же. Но, может быть, однажды мы найдем другой способ. Может, откроем торговую факторию.

– Где-нибудь в дальних странах?

– В Новой Зеландии!

– Не уверен, что вам там понравится, дружище.

– Возможно, к тому времени мы будем готовы остепениться.

При мысли об этом я не мог не улыбнуться.

* * *

Той ночью мы проговорили часами. И вскоре передо мной начала складываться картина жизни, которую я едва мог вообразить, жизни, в которой Билли оказывался намного сильнее, чем я когда-либо мог бы стать, и, возможно, даже умнее. У него не было выбора. И по мере того как он говорил, мое восхищение им росло. Я рассказал ему о себе совершенно все, кроме того, чего сказать не мог. Даже раздели он мои чувства, это бы не сблизило нас еще больше. Я был в этом уверен не хуже, чем во всем остальном.

Ночь склонилась к утру, и пора было разрушить чары. Я постоял на берегу реки, пока Билли искал лодочника, чтобы тот отвез его в Саутворк, а затем отправился домой к Ангусам. В эту ночь мне показалось маленьким предательством жить в таком комфорте, в то время как друзья мои жили как придется. Из-за ограничений, которые я внезапно почувствовал на каждом шагу, мысли мои повернули в мрачном направлении. Я не мог обманываться слишком долго, потому что мое величайшее счастье шло рука об руку с величайшей печалью: я наконец понял, что любил своего самого близкого друга так же страстно, как он любил мою самую близкую подругу, и поскольку моя любовь к ней была любовью брата к сестре, я не сделал бы ничего, что могло бы разорвать связь с кем-то из них. Мне не было суждено испытать того, что они испытывали друг с другом.

Глава 14

Каждую ночь я возвращался обратно в свою комнату в доме семейства Ангусов. Каждое утро я завтракал вместе с ними, а затем проходил короткое расстояние до школы для мальчиков, где возобновились мои занятия. Но теперь стена между нами казалась гораздо выше, чем когда я был простым юношей-маори, глядевшим на величие их города круглыми глазами. Как мне было им рассказать? Как мне было поделиться чем-нибудь о той жизни, которую я вел на самом деле? Дело было не просто в ночном мире города, к которому я привык, в неизвестным им улицах, в том, что среди моих друзей числились уроды и фрондеры, презиравшие людей культурных так же, как люди культурные презирали их. Дело было в нем. Каждое утро я просыпался с ним на губах, на кончиках пальцев, пробивавшимся к жизни, пульсируя у меня между ног. Желание преследовало меня глубоко в ночи и обвивало меня своим языком, когда я просыпался. Билли, грубая ласка его шершавого голоса. Билли, его черные глаза. Билли, которого у меня никогда не будет. Да. Я это понимал. Он никогда не будет моим. Но любви нет дела до реальности. Каждое утро он был со мной, в моих руках, и меня обдавало жаром желания, оставляя в холодном поту. Я скрывал это от всех, и это отдаляло меня от всех.

Теперь я всюду таскал с собой эту нервозность и подспудно назревавший вопрос. Но в городе всегда находилось на что отвлечься. Сезон Эрни и Эсме в Павильоне закончился через месяц после моего. Я по-прежнему каждую неделю заходил к ним на карты и стал своим в их постоянно разраставшейся семье людей-курьезов. Нас всех что-то объединяло: если не точная природа наших странностей, то сама странность нашего положения – жить в основном за счет своих особенностей. Мы были одного племени, потому что все были безродными. Но мне приходилось быть осторожным: мое восхищение обществом и то, что я был в него условно принят, могли сделать меня объектом подозрений. Хотя в последнее время мне – а может, и им тоже – стало ясно, что я больше не верил в Империю так, как когда-то. Теперь я был слишком хорошо знаком с многочисленными слоями людской массы в Лондоне, как некоторые поднимались наверх лишь по головам других, как простому люду приходилось пресмыкаться в грязи, чтобы другим не пришлось. Однако, имея выбор, я бы предпочел жизнь в комфорте, как у Ангусов, а не борьбу за существование, вокруг которой Билли с Генри танцевали всю свою жизнь.

Хоть Билли и любили, когда он приходил со мной играть в карты, все начинали тяжело вздыхать, потому что он был чересчур умелым игроком, и ничего нельзя было предсказать с большей уверенностью, чем то, что под конец вечера все деньги окажутся у него. Однако его прощали, как только он принимался рассказывать о своих морских путешествиях: в Индию, Канаду, Вест-Индию, Северную Африку. По его словам, он уходил в море на три сезона в году из четырех, хотя и проводил в Лондоне столько времени, сколько мог себе позволить. Билли признавал, что ему становилось все труднее оставлять Генри одну.

Наши друзья тоже побывали в разных уголках мира, давая свои представления: в основном в Европе и Америке, где был аппетит к подобным вещам. Нам не настолько повезло, чтобы познакомиться с теми, кто прибыл из дальних стран, из Африки или Азии, туземцами вроде меня. Эрни сказал мне, что зачастую с ними не так хорошо обращались. Он слышал, что семье эскимосов не обеспечивали должного пропитания, а когда их здоровье ухудшилось настолько, что они начали умирать, их и вовсе бросили на произвол судьбы. Похожим образом труппа мексиканских индейцев потеряла двух младенцев, не выдержавших европейских зим. Судя по всему, свобода и относительное достоинство, которыми наслаждался я, были редкостью.

– Это правда, тебе это дело открылось с лучшей стороны. Мы-то всякое повидали, – заметил Эрни.

– Признаю, что под конец Павильон исчерпал себя, но Художник вполне хорошо ко мне относился, с жестоким обращением я не сталкивался, и семейство Ангусов продолжает обо мне заботиться. Как ни посмотри, жаловаться мне не на что.

– Не на что, это точно, – согласилась Эсме. – В нашем деле не редкость, когда у семей крадут детей. А нас с Эрни как-то заставили работать бесплатно целых шесть месяцев.

– Мы были сыты и одеты, но без денег нет свободы.

– Тяжко было. Мы знаем, кто мы такие. Мы знаем, как на нас смотрят. Знать, что публика платит деньги за то, чтобы поглазеть на нас, разинув рот, приносит нам некоторое облегчение, даже какую-то гордость. Пусть их любопытство и невежество оплачивают наш комфорт, мы не против. Но мы не домашние животные. Мы не можем жить одним пропитанием.

– Мне никогда не нравилось, чтобы на меня смотрели. – Это сказала мисс Энни Темпл, которая была столь же красивой, сколь и огромной. – Но, в конце концов, другого пути не было. Кто бы взял меня на работу при моих размерах? Ну теперь-то работа у меня есть, но когда я была девушкой, мне говорили, что я слишком велика. Я к этому привыкла. К тому, что на меня пялятся. Притворяюсь, что меня там нет.

– А мы подыгрываем, – сказала Эсме.

– Но ты же знаешь, что на самом деле они нас не видят, не так ли?

– Конечно, дорогой. Мы не кажемся им настоящими. Иной раз я мне думается, что они вообще не видят в нас людей. И они ведь за этим и приходят, не так ли? Неважно, какое у них положение в жизни, но они, по крайней мере, не ниже нормального роста.

– Да, по крайней мере, они не ненормальные!

– Кому хочется быть нормальным?

– Мы наверняка питаемся лучше, чем большинство из них. Определенно, так же хорошо, как средний класс.

– По крайней мере, эта работа принесла нам относительный комфорт.

– Славу? Богатство?

– Конечно, почему бы и нет. И это тоже!

Мы вшестером, собравшиеся за столом в ту ночь, вдруг странным образом замолчали. Мои друзья в основном оправдывали свое веселое прозвище, но я видел, что и им не чуждо беспокойство, которое я стал ощущать в последние недели.

* * *

Если картежное мастерство Билли снискало среди прочих игроков неохотное признание, навыки Генри открыто приветствовались. Она играла достаточно хорошо, чтобы сразиться с Билли, но появлялась нечасто, потому что карточные вечера часто совпадали с теми, когда она ходила навестить мать и братьев. Когда же она все-таки приходила, игроки разражались приветственными возгласами, потому что предпочитали проиграть свои деньги этой девушке-парню, настолько она была очаровательна и добра. Билли всегда фанфаронился, и хотя он все равно заслужил их уважение, им было упоительно наблюдать, как его же девушка сгребает его ставки.

Однажды вечером Генри появилась даже без Билли, у которого оказались другие дела. Говоря это, она подмигнула мне, и я понял, что Билли что-то задумал и она была в курсе, и что лучше было ни о чем не спрашивать. Находиться в компании Генри без ее парня было редким удовольствием, поэтому мы сели вместе и просмеялись весь вечер – Генри флиртовала со всеми женщинами в комнате, которые флиртовали с нею в ответ, даже те, которые пришли с мужьями. Несмотря на то что у нее хорошо получалось разыгрывать из себя мужчину, я все равно настоял на том, чтобы проводить ее домой, под предлогом, что окажу ей защиту от ночных опасностей. От подобной мысли она фыркнула, но все равно взяла меня под руку. Возможно, ей хотелось провести время наедине со мной, как и мне с ней, потому что, хотя я и числил ее среди своих лучших друзей, нам редко выпадала такая возможность. Этим я и поделился с ней, как только мы вышли на улицу.

– Знаю, Джимми. Иногда я воображаю себя мужчиной, но у меня нет свободы, которой наслаждаетесь вы с Билли, и по-прежнему есть семья, о которой нужно заботиться. Женщина всегда ограничена обязательствами, которые налагает на нее семья.

– Как думаешь, у вас с Билли будет своя собственная? Семья то есть?

– Не знаю. Может, и будет, но пока мне трудно это представить. Разве что мы оба изменим свой образ жизни и придумаем, как остепениться. Мы с ним упрямы и слишком любим позабавиться.

– И вы оба очаровательны. Думаю, ты единственная из моих знакомых, от кого дамы трепещут так же, как от твоего Билли.

– Он ужасен, и это пробуждает мои худшие наклонности. Становлюсь все равно что сахар пополам с перцем. Но у тебя тоже есть подход к дамам, Джимми.

– Нет. – Возможно, мой ответ был слишком прямым и слишком однозначным. Генри взглянула на меня пристальнее.

– Нет? Мне кажется, ты мог бы.

Я позволил своей голове едва заметно покачаться. Мне невыносимо хотелось кому-нибудь рассказать.

– То есть… Тебе не нравятся девушки, Джимми?

Я мог только смотреть на Генри, не говоря ни слова.

– В этом нет ничего такого, между нами говоря. Так-так-так…

– Пожалуйста, не говори Билли.

– Он не будет возражать.

– Нет. Пожалуйста, не надо.

Она позволила своей голове склониться в знак согласия.

– Каково это? – спросил я ее. – Когда вы с Билли вдвоем?

– Ну это слишком личное. Даже для друзей.

– Я имею в виду, так любить кого-то.

– О, Джимми… Это поглощает тебя целиком, но тебе нужно найти способ жить дальше. Мир не превратится в праздник только потому, что вы нашли друг друга, даже если тебе кажется, что так должно быть. Мы с Билли нашли способ быть вместе, который подходит нам обоим. Мы странная парочка, но так уж суждено. Так что нам повезло. Ты тоже можешь быть странным, по-своему, но мне кажется, что тебе тоже повезет.

И в то мгновение я почти поверил Генри. Но потом я вспомнил, о ком мы говорили, и что этот человек принадлежал ей, а не мне, и что вопреки всему я любил их обоих. Боги словно сыграли с нами одну большую шутку, и все же я был счастлив идти рука об руку с милой, все понимающей Генри. Я знал, что она сохранит мой секрет. Как и все прочие горести, которые я доверил бы ее надежным, сильным рукам.

* * *

Однажды долгим теплым вечером в конце июля веселые карлики из Мидлсекса, вступающие в брак, сообщили мне, что скоро их ждут во Франции на три месяца, а потом добрый доктор организовывал им турне по Германии.

– Мы скоро уедем, дорогой Джеймс.

– Мы будем скучать по вам, мистер Понеке.

В тот вечер огонь свечей был особенно притягателен, разомлев, как и я, от бренди и тарталеток с заварным кремом. Я чувствовал себя лениво и несколько заторможенно, но их слова пробудили меня достаточно для того, чтобы я смог издать бессвязный возглас тревоги и сожаления.

– Но мы устраиваем прощальный soirée!

– Да! Дабы утереть нос тем, кого приглашают на подобные мероприятия маркизы из Королевского общества.

– Мы захватили для него «Лоно русалки».

– Вечеринка будет на славу.

– И ты должен быть там, Перчик, со своими друзьями – сыном Нептуна и той бесстыжей девицей, которая одевается как мужчина.

– Мы знаем, что они такие же, как и мы, сколько бы они ни косили под нормальных.

Я думал о Генри в ее мужском обличье – и о том, как мои маленькие друзья считали это нормальным.

– И того ученого приводи. Мистера Антробуса. Он сможет побеседовать с нашим добрым доктором.

– И своих благодетелей, если хочешь.

– Должны прийти все!

– Вечеринка будет хоть куда!

Ангусов среди гостей я представить не мог, но мистер Антробус давно интересовался кругом моих друзей, и его идеи равенства снискали бы ему популярность. Билли и Генри любили посмеяться в этой компании, так что, без сомнения, они тоже с удовольствием пришли бы.

– Не могу сказать, что рад нашему прощанию, – сказал я, – хотя мне и приятно, что оно станет праздником. Давайте притворимся, что не знаем, по какому поводу он устроен.

– Маскарад! Тогда мы сможем хотя бы притвориться, что знаем, для кого он!

– Да, дорогая сестра, пусть будет маскарад, хотя, боюсь, наш рост нас выдаст.

– Давайте пригласим всех карликов Лондона.

– И великанов тоже.

– Да, и всех, у кого что-нибудь не так с конечностями.

– Все особенности будут приняты на ура.

– И все манеры тоже! Мы обожаем буйные сборища, правда, братец?

– Уважаемый мистер Понеке был одним из наших самых буйных поклонников!

Эрни с Эсме улыбались мне сияющими улыбками, но я не мог в полной мере разделить их игривое настроение. Я думал об их отъезде с тяжелым сердцем. Неважно, какой выдавался день, им всегда удавалось встать, быть жизнерадостными и решительными. Возможно, так было потому, что им нужно было заботиться друг о друге.

– Да, мы должны отпраздновать, прежде чем к нам присоединится мерзкая Агата.

– Будет тебе, Эсме.

– Да ладно, Эрни, позволь даме приревновать. Я бы предпочла не иметь конкуренток в миловидности.

– По крайней мере, ей тебя не перевесить!

– Ах ты, нахальный негодник!

Я смотрел, как Эсме гонялась за братом, колотя его веером. Ей не нравилось, что к их представлению добавили девушку помоложе, хотя Эрни намекнул, что славная Агата показалась ему довольно хорошенькой. Ради них самих я надеялся, что ревность не испортит их домашнюю гармонию. И я не мог не задуматься о том, не был ли их отъезд сигналом к возобновлению моего собственного путешествия. Я не мог бесконечно рассчитывать на гостеприимство семьи Ангусов.

* * *

Праздничным вечером я пересек реку, чтобы встретиться с Билли и Генри. Целью моей прогулки было проветрить голову, потому что я знал – ей еще долго не быть ясной, стоит нам дойти до вечеринки. Река текла, как обычно, госпожа для всех, живших в этом городе. В тот день мне нужно было приобщиться к бойкой сноровке лодочников, к парусам, тянущим свои суда мимо доков, к другим жизням и другим направлениям. Теперь мне были знакомы запах гнили и повседневная маета, царившие над Темзой, но для меня она по-прежнему обладала могущественной волшебной силой, оставалась великим порталом в другие миры.

Однако на другом берегу мне всегда было немного тревожно; я еще не научился расшифровывать правила этих улиц. Лучше было иметь в провожатых Билли или Генри, и тем вечером я рисковал привлечь к себе внимание своим костюмом. Я предпочитал сохранять анонимность, оставаться чужаком, пусть даже темнокожим и экзотическим. Тогда я мог наблюдать за уличными толпами с их песенными призывами, мелкими ссорами, завлекающими возгласами продавцов или ремонтников: горшки, чайники, вакса для обуви, газеты, финики, кокосы. Я позволял этому потоку себя увлечь, становясь не более странным, чем сами улицы.

Но сегодня вечером мы намеревались бросаться в глаза, потому что мой Билли и моя Генри были со мной, и мы втроем шумно кружили по улице хороводом, то влетая в дверные проемы, то выбегая прочь из них, приподнимая шляпы, выкрикивая приветствия, покупая яблоки и апельсины у девушек, протягивавших нам свои корзины. Одеты мы были в лучшем виде – не слишком претенциозно, но определенно цветастее, чем обычно, спрятав лица под маскарадными масками, которые смастерила Генри. Мы наверняка являли собой примечательное зрелище, когда пересекали Лондонский мост в обратном направлении, чтобы направиться в Чипсайд, в когтистые объятия «Хвоста русалки». Мы были так счастливы в это головокружительное мгновение, сладкая троица, где все так или иначе влюблены друг в друга. Мы знали, что во всем разберемся; мир был полон возможностей. Мне столько всего хотелось от Лондона, но я не рассчитывал, что он даст мне людей, с которыми я смогу настолько сродниться.

Итак, мы вошли внутрь и оказались в толпе людей всех форм и размеров, всех цветов и конфигураций.

– Хеми! Билли! Генри! Проказники вы этакие! Идите сюда! У нас есть торт! У нас есть джин и пиво, и вино! – это прокричал Эрни, разъезжавший вокруг на плечах у человека, рост которого явно не мог быть меньше семи футов[69].

Еды и напитков действительно было в изобилии, и Билли с Генри казались вполне в своей тарелке, расхаживая под руку и даже без всякого стеснения обмениваясь поцелуями. Я мог только смотреть на это, и пить – джин, затем пиво, затем джин. Вокруг нас играла бойкая музыка, и я намеревался последовать примеру друзей и пуститься в пляс.

– Обожаю эту толпу, Хеми, – воскликнула Генри, садясь на место после джиги. – Здесь мы можем быть самими собой, кем бы мы ни были. Мне бы так хотелось, чтобы весь остальной наш мир тоже был таким.

– Ага. Все ошибки природы в гуще событий. – Это был Билли, перекрикивая особенно энергичную мелодию. – Ибо разве не все мы уроды? Дурак тот, кто думает, что он скроен по идеалу. Мы все выродки. И не только те, кто собрался в этой комнате.

Я не мог с этим поспорить.

– Конечно, ты прав. Но те из нас, кто об этом осведомлен, страдают от тех, кто пребывает в неведении.

– Ах, Хеми, какое счастье найти тебя. – Билли кивнул в сторону Генри, когда она сняла его руку с плеча, и направилась к бару. – Я люблю тебя почти так же сильно, как люблю свою девочку, и я не стесняюсь об этом сказать.

Ах, как распухло в груди! Билли улыбнулся мне так широко и с такой теплотой, что я почувствовал, как она заливает меня целиком. Она была между нами – эта великая любовь. Я осознавал умом, что она не могла быть для него тем же, чем была для меня, но я позволил себе отдаться тому, что ощущалось как жар его взгляда. Желание шевелилось во мне, не оставляя сомнений. Разве мы не объявили себя свободными самим нашим присутствием в этом месте? Разве мои чувства были не такими же настоящими, как любое из проявлений человеческой сущности в этой комнате?

С тех пор как я понял, что люблю Билли, я понял, что так же беззащитен, как и любой человек на земле. Я кожей чувствовал эту возможность получить от мира взбучку и стать отверженным. Но я это приветствовал. Я хотел лишь пребывать в этом чувстве, в этом невидимом нечто, обладавшим такой большой силой. И сгинуть в нем к чертовой матери? Возможно. Мне было все равно. Я хотел только быть ближе к нему, и если бы я не смог его получить, я бы прожил остаток своих дней, наслаждаясь сладостью его близости, роскошным присутствием чего-то еще, повисшего в воздухе между нами. В равной мере и болью, и удовольствием. В равной мере и движением, и неподвижностью. Ах, Билли Нептун, завитки твоего имени вписаны в самую мою сущность до сих пор. Но тогда? Я обманывал самого себя. В ту ночь я обманывал самого себя даже больше, чем обычно.

* * *

Эрни с Эсме были полны решимости перезнакомить тех из нас, кто еще не встречался. И в самом деле, среди приглашенных было намного больше очень низкорослых людей, чем мне доводилось видеть, и намного больше высоких. Там был самый тяжелый мужчина в Британии, а также очаровательная мисс Темпл, хотя они были соперниками, и их было предпочтительнее держать в разных концах паба, но не на втором этаже, как намекнула Эсме.

– Ему везет, – сказала мне мисс Темпл, кивая в сторону своего противника. – Он от природы тяжелее, и у него намного больше богатых покровителей. Мне же приходится постоянно есть, чтобы поддерживать вес, необходимый для привлечения зрителей. Три четверти из моего дохода уходит только на еду!

Я попытался ответить сочувствием, но рядом стоял бедный мистер Флипп, который, как мне объяснили, страдал истощением и едва мог поддерживать вес, необходимый для поддержания жизни, вне независимости от того, что он ел. Тогда я почувствовал, насколько чудовищна шутка Бога, который сталкивал лицом к лицу в одной комнате настолько не похожих друг на друга людей и заставлял соревноваться их, чтобы понять, кто лучше заработает этим на жизнь. Вскоре явилась и моя собственная противоположность – человек, в котором на первый взгляд не было ничего особенного, несмотря на большие глаза и ноздри, и густые черные волосы. Я пробирался к бару, чтобы промочить горло чем-нибудь не столь крепким, как все то, что уже поглотил в ту ночь. Моя речь была невнятной, и мне было противно выставлять себя перед теми, кого я встречал по пути, невежественным или грубым.

– Мистер Понеке! – Черноволосый хлопнул меня по спине. – Я так хотел с вами познакомиться, но я был занят в собственном представлении. Вы еще услышите обо мне, даже не сомневайтесь. Я Бычара с Борнео, также известный как Человек-обезьяна. Хотя в наши дни в дикие люди записалось столько народу, я иногда стараюсь выделиться умением показать себя.

У Бычары был сильный акцент, обвивавший его речь: раскатистое «р» и благозвучное ударение на каждой гласной. Я никогда о нем не слышал.

– Приятно познакомиться, сэр. – Мне удалось качнуться в сторону, почти изобразив неглубокий поклон.

Бычара ответил тем же.

– Зови меня Роберто! Я твой большой поклонник! Это же так умно – удивлять публику своими «цивилизованными», «образованными» манерами. Жаль, что мне не пришло это в голову. Но я все еще ряжусь в шкуры животных и туземные фетиши и хрюкаю, когда ко мне обращаются, а мой «владелец», который на самом деле мой брат, должен плести увлекательную историю о том, как меня нашли живущим среди орангутангов в джунглях. Но это все еще привлекает публику. По-прежнему обеспечивает неплохой заработок. Что ты об этом думаешь?

Я был сбит с толку.

– Думаю о чем?

– Парень, твоя игра гениальна. Мы все безмерно ею восхищаемся.

Да, это был спектакль. Но я не мог припомнить, чтобы я его выдумал.

– Я просто стараюсь как можно лучше представлять свой народ, – сказал я.

– Свой народ? Ты хочешь сказать, что это все по-настоящему? Как чудесно! Как невинно! По разговору ты так похож на англичанина, и я решил, что это наверняка тщательно продуманный розыгрыш. Ты же мог унаследовать темную кожу откуда угодно. Сам я родом из Италии, хотя долго жил в Париже.

Теперь настала моя очередь изумиться. До меня медленно доходил смысл его игры. Я был готов купиться на любую иллюзию, но здесь я столкнулся с настоящим мошенничеством. Этот человек был притворщиком.

Внезапно рядом со мной оказался Билли, и его рука обняла меня за шею. Он был в худшем состоянии, чем я.

– Держи руки подальше от моего Хеми, – сказал он Роберто. – Он хороший парень, верно, Хеми? Лучший из людей. Не жулик.

Билли принялся лавировать прочь сквозь толпу, таща меня за собой. Я взглянул на своего нового знакомого и пожал плечами. Я подозревал, что мы не станем друг по другу скучать.

А потом мы оказались в давке, закручиваясь вокруг своей оси, притопывая, задирая то ноги, то колени, раскачиваясь вперед и назад, сцепившись руками, хохоча. Генри появлялась и снова исчезала из виду; на другой стороне комнаты я увидел мистера Антробуса, глубоко увлеченного беседой с хорошо одетым мужчиной, который единственный среди нас был без маски. Не то чтобы маски скрывали чью-то личность, но благодаря им мы были смелее и глупее, чем даже от выпивки. Генри обнаружила себя в объятиях группы женщин, которые все были полны решимости потанцевать с таким симпатичным парнем – или девушкой, им было все равно. Это был водоворот, вакханалия. Мы были свободны, непосредственны и наслаждались праздником жизни – никто не мог воспрепятствовать нам в наших юношеских стремлениях. Да и кто стал бы?

Билли держал меня в потных объятиях и вел в танце, как если бы я был одной из его покрасневших горничных, которую он собирался соблазнить. На мгновение я представил, что так оно и было, хотя никогда настолько полно не ощущал себя мужчиной. Все казалось правильным и чистым – любой человек, любое желание, любая потребность. Мое зрение затуманилось, когда мы двигались вместе, ритмично и настолько близко, что просто дыхание уже наполняло меня запахом его напряженного тела. Я полностью погрузился в море, которым был для меня Билли Нептун, и видел лишь его рот, его зубы, его язык. В следующее мгновение я придвинулся ближе, прижался своим телом к его от груди до бедра и накрыл раскрытым ртом его рот, заглатывая его смех себе в горло.

Одно мгновение. Меньше, чем нужно, чтобы сосчитать до одного. Я понял сразу же, почувствовав, как тело Билли напряглось и оттолкнуло меня. «Нет», – сказали его глаза. «Нет», – расстояние между нами увеличилось. «Нет», – неловкий поворот его плеча и последний взгляд, последнее неуловимое качание головой. Затем он полностью отвернулся, и я посмотрел ему вслед, и мы оба одновременно увидели Генри – она стояла ошеломленная, разинув рот, опешивши, охнув. В ее облике было нечто, заставившее меня подумать о беспомощности на лицах тех людей, давным-давно, когда я показал им палицу Руа Канапу из зеленого камня, и они поняли, что он мертв.

Но это была всего лишь глупая ошибка. Моя глупая ошибка. Я выпрямился и поднял руку, чтобы помахать подруге, и начал двигаться в ее сторону, но, поняв мои намерения, она тут же исчезла.

Тогда Билли повернулся обратно ко мне – его лицо было искажено от ярости.

– Стой, Хеми. Хватит!

И тоже исчез, вслед за Генри.

* * *

Когда Билли вернулся – раньше, чем я думал, я окончательно утонул в бутылке. Он перешел на противоположную сторону комнаты и присоединился к хорошо надравшейся группе, которая время от времени разражалась бурными возгласами. На меня он не посмотрел.

Подошел мистер Антробус, и я попытался сделать вид, что вежлив и разумен, как обычно, но у меня ничего не вышло.

– Кажется, вам не по себе, мистер Понеке. Могу ли я как-то помочь?

Конечно, мистер Антробус был не в силах мне помочь. Я попытался сказать ему, что просто пьян, но мое опьянение помешало, и я обнаружил, что рассказываю ему, как неуместно повел себя из-за того, что был пьян, и обидел своих друзей. Он решил, что я имел в виду, что я заигрывал с Генри, поскольку, как и все остальные, разглядел ее истинную личину, и попытался поднять мне настроение, поделившись рассказами о собственном конфузе, вызванном назойливым заигрыванием с дамами. Это ничуть меня не утешило. Я признал, что меня больше всего волновало то, что я обидел свою лучшую подругу, а также своего самого близкого друга, и не знал, что сделать, чтобы загладить вину перед ними обоими. Я знал, что Генри простит. Если я все объясню, она поймет, она же такая великодушная. Коль скоро я не встревал между ней и Билли – думаю, она понимала, что к этому было мало возможностей, учитывая, что я был совершенно не того пола. Но Билли? Как поступит он, я не знал, а перспектива будущего без него была мрачной и безрадостной.

– Ступайте, поговорите со своими друзьями. – Мистер Антробус попытался поднять меня из моего сутулого положения. – Все это просто недоразумение. И утром вам всем будет из-за этого неловко.

– Да, да, любезный мистер Антробус. Разумеется, вы правы. Я всегда знал, что вы правы.

– Мне пора домой, Джеймс. Идите, поговорите с друзьями. Все будет хорошо. – Он слегка поклонился и ушел.

Меня захлестывали волны стыда. Стыда не за то, что я показал друзьям свою истинную природу, хотя это было по-своему унизительно, а за то, что я предал их обоих, попытавшись встрять между ними. Мне было стыдно, что я мог нарушить гармонию между ними, зная, как жестоко мир с ними обошелся и как много для них значило то, что они нашли друг друга. Именно это я и решил немедленно сказать Билли.

Но у Билли тоже было что сказать.

– Хеми, ты, тварь маорийская! – заорал он, когда я оказался перед ним. – Генри нигде нет. Даже найти ее не могу. И это ты виноват, педик несчастный!

– Мне очень жаль, Билли. Я потерял всякое чувство меры и правила приличия. Прости меня, позволь мне объяснить. Давай вместе найдем Генри.

– Нет. Она ушла. Сказала оставить ее в покое. Сказала мне убираться прочь на мои проклятые корабли и что между нами все кончено. Думаю, Хеми, думаю, она считает, что это то, чего я хотел. В конце концов, я запал на нее, когда она была в брюках.

Тогда я попытался произнести речь, но мы оба были слишком невосприимчивы, чтобы правильно понять друг друга. Билли поднял палец и несколько раз ткнул меня в грудь.

– Держись от меня подальше, Джимми-Джеймс. Я знаю, кто ты такой. Всегда это подозревал. Мне было плевать, но тут тебе взбрело в голову взять и все испортить, а? Испортить для нас всех. Где моя девушка? – Билли развернулся и кинулся к двери, и я подумал, что ему нельзя быть в одиночку, ни ему, ни Генри нельзя ходить по улицам в одиночку в таком состоянии.

Но потом мои друзья Эрни с Эсмерельдой взяли меня за руку, и я последовал за ними, чтобы сесть рядом и выслушать. Это был их праздник. Это было их прощание. Они были добры ко мне, были добры ко всем, с кем сталкивались по жизни, а я весь вечер ими пренебрегал. Я сказал, что я буду скучать по ним, что они были самыми успешными, независимыми людьми нашего рода занятий и в целом мире вообще, и пожелал самому себе и своим друзьям такой же размеренной жизни, как у них. А потом я пал духом.

– Не плачь, Перчик, – сказала Эсме, поглаживая меня по лбу. – Ты должен быть сильным. Как же мы уедем из Лондона, если будем беспокоиться о тебе? Пообещай нам, что позаботишься о себе.

– Да, милый друг. Теперь ты часть нашей семьи, и мы вернемся в Лондон через год или два. Мы будем ждать тебя наверху, здесь, в «Лоне»!

– И не опаздывай, Индейчик.

– Я правда надеюсь, что увижу вас, когда вы снова будете в Лондоне, хотя не знаю, где буду сам. – Я уже ничего не знал. – Мне было отрадно познакомиться с вами, потому что вы всегда относились ко мне как к whanau[70].

Их глаза вопросительно расширились.

– Это значит «семья».

Я подержал каждого из них за плечи, долго прижимаясь носом к их носам.

– Скажешь тоже! – заявила Эсме, но ее глаза были на мокром месте, и она вытащила из кошелька, привязанного на талии, носовой платок.

Эрни прижался ко мне лбом и взял меня за руки.

– Будь тем, кто ты есть, мальчик, и никому не позволяй делать из себя кого-то другого. – Голос у него был более хриплый, чем обычно.

Я наблюдал за тем, как Эрни с Эсме обходят гостей, и думал, что мне должно было быть стыдно, потому что я не знал, кем я был. Вот они знали, кем были и чего хотели. Как можно соответствовать тому, чего сам не знаешь? После всего моего щеголяния по Лондону я чувствовал себя ничем. Мои друзья уезжали или уже уехали, или, возможно, больше не захотят меня видеть. Я был опустошен и начинал понимать, что мне не хватало не просто людей, а своего собственного очага.

Глава 15

Мое будущее, я затянул последнюю главу своего рассказа, потому что не хочу переходить к следующей. В моих мечтах твой мир стал более просвещенным, невинным, простым, чем то время, в которое живу я. Когда говорят о пути к прогрессу, мне видится эпоха, где равенство и свобода соседствуют с миром и гармонией, а насилие не считается средством достижения цели. Разве в Библии не говорится о льве, возлегшем рядом с агнцем? Я нахожу свидетельства этому во всех чудесных изобретениях Лондона, в художественных и научных обществах, деловито создающих новые миры, и если Империя действительно велика, разве она не поставит тиранию вне закона и не сделает всех мужчин и женщин равными? Иначе зачем королеве дана власть над такой большой частью Земли? Возможно, жертвенность и отчаяние тех, кто сейчас живет и работает в грязи, дабы другие наслаждались комфортом, будут вознаграждены; возможно, через несколько поколений никому не понадобится вести такую жизнь. Уверенность в том, что ты, мое будущее, живешь в эпоху, когда искоренены насилие и эксплуатация, немного успокаивает мое сердце.

Так что прости меня, ведь ты наверняка не привык к сценам, которые появятся на этих страницах, и правда в том, что они страшат меня самого. Теперь, когда я лежу здесь и пишу, мне кажется, что так или иначе я всю жизнь бежал от этого.

Я почти дошел до дома, когда Антробус нашел меня и громко окликнул по имени. Он был позади, на расстоянии нескольких домов. Я узнал его голос, едва услышав, и понял, что причина, по которой он внезапно оказался здесь, в моем районе, задолго до рассвета, не может быть доброй. Меня поражает, как можно мгновенно понять, даже в состоянии алкогольного опьянения и глубокой усталости, что мир раз и навсегда изменился. Я почувствовал, как скрутило в низу живота – настойчивый позыв опорожнить желудок и кишечник.

– Понеке, подождите, боюсь, мне очень срочно нужна ваша помощь.

Его слова были до странности осторожны, несмотря на панику, которую я в них почувствовал, как будто он использовал их как стену, чтобы защитить меня от того, что скрывалось на другой стороне. Я втянул голову в плечи и повернулся.

Все, что мне нужно было знать, было на потрясенном лице моего друга, в его закатанных рукавах, по тому, как он заламывал руки, с силой сжав их в один двойной кулак.

– Хеми, пожалуйста, быстрее.

Раньше он никогда не произносил моего имени таким тоном.

Потом он побежал прочь, а я пытался поспеть за ним, не споткнувшись по дороге. С большой поспешностью мы вернулись через Мерилибоун и Сохо к реке и проследовали дальше по набережной, пока не оказались в четырех или пяти улицах от «Хвоста русалки». Мистер Антробус привел меня к массивному зданию из серого камня.

– Боюсь, это Билли, Хеми. Он все никак не сдвинется с места, но он уже выдвинул обвинение и должен уйти.

– Обвинение?

– О Хеми. Дело в Генри. Там были молодые джентльмены. Они увидели его, Хеми. С Генри.

– Они увидели?.. Что они увидели?

– Будет лучше, если мы вместе все расскажем, как только вы его уведете.

Я все еще ничего не понимал. Я чувствовал, что оставил позади что-то очень важное, то, на чем держались все наши судьбы. Я последовал за мистером Антробусом, который привел меня к входу дома магистрата, и слуга пропустил нас внутрь. Никто не выказал радости по поводу нашего появления в столь поздний час, в том числе сам Билли, весь красный, неподвижный, со шляпой в руках. Я еще никогда не видел его в таком смятении – и где была Генри?

– А теперь уходите, молодой человек, вместе со своими товарищами. – Магистрат был суров и в одном халате.

– Если позволите, сэр, мне бы хотелось получить от вас заверение, что обвинение будет предъявлено.

– Я не могу вас ни в чем заверить. Я рассмотрю этот вопрос утром и оценю… ситуацию. Вовлеченные господа будут допрошены. Вы их опознали.

Его тон давал понять, что прием окончен, но Билли не был удовлетворен.

– Сэр, я требую…

– Вы требуете? Я не думаю, что вы в том положении, чтобы требовать. Вы сами намекнули на обстоятельства, в которых вы и ваша… дама подверглись нападению. Нетрадиционные, если вежливо выражаться. Я дал вам слово, что проведу расследование. А теперь ступайте, сделайте одолжение. Хорошего вечера.

Магистрат вышел из комнаты, и слуга двинулся к Билли, который выглядел так, словно был готов последовать за хозяином дома в его личные комнаты. Он провел пальцами по волосам. Я подошел, чтобы взять его за руки, но он отмахнулся от меня, оглядев со злобой. В его взгляде блестела целая лужа ненависти.

Наконец Билли вышел, понурившись, и больше не смотрел на меня и никак не замечал моего присутствия.

– Где она? – Вопрос был адресован мистеру Антробусу.

Антробус не мог смотреть в глаза никому из нас, ни мне, ни Билли, и вместо этого заговорил, глядя нам под ноги, будто изучая кусок дороги позади нас.

– Мне жаль, Билли. – Его молчание затянулось, и я понял, что дальше последует что-то ужасное. Я не мог дышать, пока он не заговорил снова. – Ее увезли вскоре после того, как полиция вас разняла. Она была… я не знаю, есть ли что-нибудь, что можно для нее сделать.

– Позвать докторов.

– Возможно. На вид все очень плохо. Возможно, только если врач будет очень хороший.

– Самый лучший. Для Генри. Только самый лучший.

Именно в этот момент я понял, чего мне не хватало, и снова почувствовал, как мои внутренности приходят в движение, и подавился позывом излить содержимое своего желудка. Нет. Только не милая Генри. И тут меня наконец стошнило, и я слил кислую желчь в сточную канаву. Нет. Конечно же, это была жестокая шутка.

– Наверное, тут какая-то ошибка. Она была… Почему?.. – Но я знал, что ошибки не было, так же точно, как и то, что хотел бы, чтобы ничто из этого не происходило на самом деле.

Билли с яростью посмотрел на землю у себя под ногами. Когда он заговорил, его голос резал, как нож.

– Спасибо, Антробус, я отблагодарю вас за вашу сегодняшнюю помощь. Пожалуйста, окажите мне еще одну услугу. Скажите ему, чтобы он держался от меня подальше.

Я попытался заговорить снова, но не мог связать и двух слов.

– Нет! – На этот раз он был громче. – Скажите ему. – Затем он приподнял шляпу, прощаясь с нашим другом и зашагал прочь.

Мистер Антробус выглядел сбитым с толку, беззвучно открывая и закрывая рот. Я смотрел на Билли. Он шел, как человек со свежей раной в животе.

Когда Билли скрылся из виду, я заговорил.

– Что случилось с Генри, мистер Антробус? Что случилось с Генри?

Лицо Антробуса обмякло. Но он пообещал все мне рассказать, как только мы найдем кофейню. У меня кружилась голова, и я был сбит с толку, что сделало меня сговорчивым, и сам Антробус явно нуждался в восполнении сил. Мы брели по улице, пока не нашли какое-то заведение, где сели за стол с кофе в руках. Тогда Антробус начал рассказывать, осторожно и с большой нерешительностью, то, что видел сам, и то, что рассказал ему Билли, прежде чем они разошлись.

Выйдя из «Хвоста русалки», Билли искал Генри по всем улицам, куда она могла бы пойти, и с облегчением обнаружил ее на Падл-док, выходившей на Темзу. В этот час прохожих там было мало, и место казалось заманчиво уединенным. Генри плакала, и он бросился к ней, объясняя, что произошла ошибка, пытаясь обвинить во всем выпивку и дух свободы и распутства, захвативший всех в тот вечер. «Это Хеми такой, – он умолял ее, – но не я, любовь моя. Ты для меня единственная, милая Генри, и, может быть, нам пора это узаконить». Генри засмеялась, потому что она не могла бы выходить в мир, одетая как мужчина, будучи замужем за мужчиной, а она так привыкла к своему облачению и образу жизни и уверена, что не захочет отказываться от них ради кого бы то ни было, даже ради Билли Нептуна, хотя она тронута тем, что он сделал ей предложение, и она его обдумает.

Потом они горячо обнялись. Это было сладостным облегчением для них обоих, и как же накалились чувства, и как же это было замечательно, поистине чудесно, принадлежать друг другу. Пока они целовались, картуз Генри упал, Билли провел руками по ее остриженным волосам, и они снова рассмеялись, и повалились наземь, потому что это было восхитительно – вдвоем противостоять всему миру, и придумывать собственные правила по собственному желанию, и сбивать с толку тех, кто может случайно на них наткнуться.

Тогда-то на них и наткнулась компания джентльменов. Но эти джентльмены вовсе не сочли увиденное прекрасным. Они вовсе не получили удовольствия, обнаружив на земле у стены двух мужчин, верхом друг на друге, занятых самыми отвратительными и развратными действиями. Все эти джентльмены были юны, едва вернулись домой, окончив свои пансионы, и исполнены решимости показать себя, вступая в мир взрослой жизни. Часть из них была зачарована увиденным, но ни один из них не посмел бы этого признать, и каждый знал цену, которую требовалось платить за принадлежность к великой нации и классу, в котором они были рождены. Тогда джентльмены стали действовать слаженно, двинувшись к парочке и оторвав их друг от друга, прикладывая каждого кулаками, коленями и ботинками. Двое держали одного из похабников, пока остальные тузили его. В считаные минуты Билли с Генри потеряли сознание и оказались совершенно беспомощны. Но затем избиение Генри приняло другой оборот – когда ее жилет распахнулся из-за отлетевших пуговиц, а рубашка была сорвана. Взору мужчин предстала грудь, маленькая, но явно женская. Грудь была красивая, и лишь нескольким из них довелось такую повидать, а они уже были возбуждены страстью, с которой совершали избиение, и видом двух обнявшихся мужчин. Женщина, явно блудница, была другое дело, потому что только шлюха стала бы одеваться мужчиной и творить бесчинства на улицах. Словно сговорившись, они в то же мгновение поняли, каким будет их следующий акт, ибо вечер превратился в торжество разнузданного мужского естества.

Джентльмены двигались в безрассудном возбуждении, подогреваемые жестокостью, и при этом бросили избивать Билли, который очнулся достаточно быстро, чтобы разгадать их намерения. Он повидал в жизни много насилия, и ночь уже была пропитала страхом потерять Генри, и он не собирался этого допускать. Шестеро? Пусть отправляются в ад, все до единого. Мистер Антробус тоже быстро приближался к сборищу. Он наткнулся на происходящую сцену вскоре после прибытия молодых джентльменов и все пытался понять, как будет лучше помочь своим друзьям – бежать за полицией или попытаться собственным голосом вернуть сборищу трезвость рассудка. «Остановитесь!» – рявкнул он, но его голоса никто не расслышал. Подбегая ближе, он снова закричал: «Господа, пожалуйста, не надо!» Но самый смелый из них уже расстегивал брюки. Каждый из собравшихся был целиком поглощен либо своей целью, либо приближавшимся к ним маленьким орущим джентльменом.

Пока Антробус отвлекал нападавших, Билли налетел на них с другой стороны, решив, что при достаточной скорости он сможет превратить одно тело в таран против других, в результате чего сбившаяся в кучу компания повалится наземь. Его план сработал наполовину. Он толкнул самого крупного из джентльменов, который, в свою очередь, опрокинул двух других, прежде чем врезаться в зачинщика, уже стоявшего с брюками у колен. Но вместо того, чтобы упасть сбоку от Генри, как надеялся Билли, этот джентльмен упал на нее, в результате чего двое других, которые ее держали, разбежались в стороны, бросив бессознательное тело Генри на камни мостовой.

Молодой человек приземлился на Генри, тут же вогнав острый край брусчатки ей в затылок. «Когда череп с мозгом разбиваются о камни, они издают особый звук, – сказал Антробус, – и, надеюсь, этот джентльмен никогда его не забудет. Надеюсь, этот звук будет преследовать его до самой смерти».

– Джентльмен? – От рассказа Антробуса меня передернуло, вина, и гнев, и стыд одновременно тянули меня каждый в свою сторону. Я тонул в крови, моче и поте, зловонных миазмах этих убогих улиц. И из этого я выхватил единственное слово: – Джентльмен?

Мистер Антробус уронил голову в знак согласия. Он был полностью обессилен. У него не осталось ничего, что он мог бы мне предложить, только собственная беспомощность, требовавшая неотложного внимания.

Возможно, из всего, что я слышал, ухватиться за это было проще всего. Образованные юноши высшего сословия, сливки Империи. Даже распалившись гневом, выжигавшим все остальные чувства, я знал, что снова что-то упускаю. Я чего-то не видел, не чувствовал. Прошли месяцы, и я уже проделал много лиг, оказавшись в другом мире, прежде чем я позволил себе подумать о Генри. Действительно подумать о ней, прочувствовать ее отсутствие и то, каким образом это отсутствие было навязано миру. Но в тот день я осторожно отложил ее в сторону, засунул за мягкую подкладку плаща. Бедная, милая, упрямая Генри, чей образ я до сих пор вижу долгими ночами, с лицом, скрытым обрывками маскарадной маски.

Глава 16

Это нужно было сделать немедленно. Мне давно нужно было предстать перед Ангусами, чтобы загладить вину за свое поведение. Больше времени не было. Они знали, что я пропадаю по ночам, и, я был уверен, уже начали терять веру в мою добродетель. Мои заявления о том, что я выхожу бродить по ночам, чтобы понаблюдать за жителями Лондона, больше не воспринимались всерьез, – конечно же, Ангусы знали, что я сам стал ночным бродягой и не чурался пьянства. Прошли дни прогулок в парке и совместных восторгов перед чудесными городскими диковинками. Мистер и мисс Ангус были слишком добры и слишком вежливы, чтобы открыто высказывать мне свое порицание, но с отъездом Художника мое поведение становилось все более беспорядочным, и я практически не оставил им выбора.

Мы с Билли не виделись уже несколько недель. Как написал мистер Антробус вскоре после случившегося, Генри была еще жива, но в тяжелом состоянии. Ее мать не позволяла Билли ее навещать. Тот обвинял равно меня и себя самого и был безутешен. Мне следовало держаться от него подальше.

Мы с мистером Антробусом еще раз встретились в кофейне, чтобы он смог сообщить мне о решении судьи касательно нападения на Генри и попрощаться. Никакого дальнейшего расследования не предполагалось. Шесть обвиняемых были допрошены, и все описали одну и ту же сцену: молодая женщина, одетая мужчиной, поставила себя в глупое положение, вследствие чего началась неразбериха и драка. Билли ухудшил дело, – он был очень агрессивен, – и в потасовке с Генриеттой Лок произошел несчастный случай.

– Понятно, – сказал я. – Но, конечно же…

– Мистер Нептун просил пересмотреть дело, но его голос мало значит против голосов тех шестерых, которые все ручаются друг за друга. Если он будет настаивать, то может сам попасть под обвинение.

– Но она жива! Ведь есть же надежда?

– Не для мистера Нептуна. Мать мисс Лок винит его за то, что случилось, и не позволяет ему навещать ее. Он хочет оплатить лечение, но у него нет таких средств. Ее семья все равно не приняла бы его помощи, поэтому я навестил их с нашим семейным врачом и сказался просто свидетелем, чтобы они не подумали, что я сообщник мистера Нептуна, как решили в полиции. Врач не нашел ничего нового, что можно было бы сделать для нее, мистер Понеке. Она либо поправится… либо нет.

Я не мог думать об этом. Я не мог думать о бедной Генри. Столько жизни в каждом ее шаге. Я не мог думать о том, что этой жизни больше нет.

Больше по этому поводу сказать было нечего, и мы вместе разделили унылую трапезу.

– Я скоро уеду, – сказал я. – Наймусь на корабль. Не думаю, что смогу долго оставаться в Лондоне.

– Я буду скучать по вашему обществу, юный Хеми, но ваше стремление мне понятно. Для нас всех это было трудное время. – Мне было грустно видеть, как ссутулились плечи моего друга, какими растрепанными были его волосы и борода. – Я бы и сам, вероятно, отплыл бы куда-нибудь, будь у меня выбор. Но нет, мое место здесь. Я нашел отличное занятие, дабы отвлечься, не выезжая из Саутворка. Буду больше уделять времени благотворительности, начну с богадельни в Хэкни. У меня есть доход, который позволяет мне не работать, но у меня больше нет такого желания. Я должен приносить пользу обществу, а не только философствовать об этом.

Я никогда раньше не видел мистера Антробуса таким решительным и красноречивым.

– Я буду скучать по вам, дорогой мой друг. Вы всегда присматривали за мной, а взамен я могу дать только мое уважение, хотя мне больше не ведомо, имеет ли оно большой вес.

– О, мистер Понеке… – Но тут Антробус запнулся, не в силах продолжать, и я понял, что смутил его и что вес тех слов, которыми нам нужно было обменяться, намного превзошел нашу способность к высказыванию, поэтому мы долго-долго сидели за кофе и смотрели, как входят и выходят посетители, и молчали, пока не пришло время прощаться.

* * *

На следующий вечер я снова встретился за ужином с мистером Ангусом и мисс Ангус. Как обычно, мисс Ангус осведомилась у отца о делах, начав привычную беседу, редко отклонявшуюся от общепринятых тем.

– Отец, мне показалось, мы с вами на этой неделе еще не виделись. Надеюсь, все в порядке?

– Да, милая. Как тебе известно, работа останавливается редко. Мы едва поспеваем за спросом. Транспорт – вот величайшее техническое достижение нашего времени, что бы ни говорили печатники и архитекторы. А у тебя как дела?

– Как вы знаете, мои дни всегда следуют заведенному распорядку, но в последнее время я редко вижу мистера Понеке… – тут она посмотрела на меня, – что утром, что вечером. Боюсь, мне может слишком наскучить домашнее одиночество, и потребуется почаще навещать других друзей.

– Хорошая мысль, дочь, – ответил мистер Ангус, чье внимание было почти полностью поглощено стоявшей перед ним тарелкой.

– Тебе не кажется странным, отец, что мы почти не видим нашего друга?

Мистер Ангус согласно забормотал, но продолжил резать свое мясо, не переставая жевать. Когда он поднял глаза, я увидел, что мистер Ангус изо всех сил старался избежать тех неизбежных вопросов, которые теперь ему следовало мне задать. Мне доводилось слышать, как его называли изворотливым дельцом, но, по-моему, мистер Ангус – самый великодушный и щедрый из благодетелей. Наконец он положил вилку на тарелку. В то же мгновение я обрел дар речи, хотя и понятия не имел, какие слова собирался произнести.

– Сэр. Мой дражайший друг, мисс Ангус. Я был ужасным гостем, и мне нет оправдания. Вы сделали мне столько добра, столько мне дали. Вы приняли меня наилучшим образом и усадили за свой щедрый стол. Я не надеюсь, что вы поймете или простите мое дурное поведение. Все, что я могу вам сказать, – это то, что я приехал сюда учиться и узнавать новое, но то, что я узнал, не ответило моим ожиданиям. Там, откуда я родом, принято платить тем же, но мне нечем воздать за вашу щедрость. И я могу лишь попросить за это прощения.

Мистер Ангус начал краснеть, нервно оглядываясь по сторонам.

– Вздор! Полный вздор! Ты, милый мальчик, наш гость. Кроме того, мой сын воспользовался твоими услугами для своей великой выставки, за которые, как я полагаю, не последовало никакого вознаграждения, кроме моей щедрости. Юноша есть юноша, осмелюсь сказать, откуда бы он ни был родом. Я знаю, что мои собственные сыновья сделали свою мать несчастной своими странствиями, как только они достигли совершеннолетия. Мне повезло, что у меня есть дочь, благодаря которой я нахожусь в здравом уме и в хорошей компании. Но мы беспокоимся о тебе, юный Джеймс. Мы не убеждены, что ты настолько силен, как тебе кажется. Найди свою цель!

– Да, Джеймс, мы так о вас беспокоимся. – Мисс Ангус высказала свои мысли, и услышать их было для меня облегчением. Я очень долго избегал этого разговора, но наконец понял, насколько лучше изложить вслух то, что обычно остается невысказанным. – Кто-нибудь может воспользоваться вашей неопытностью. Вы все еще так молоды и недавно в Англии. Отцу интересно, есть ли у вас цель, профессия, к которой вы, возможно, стремитесь?

– Да, профессиональная цель! Мы знаем, что ты любишь книги, но как ты распорядишься своим образованием? Кем ты станешь?

Кем мне следовало стать? Я так много об этом мечтал. Писательство и преподавание потребовали бы дальнейшего обучения. Ничто из этого уже не имело значения. У меня была задача, которую я должен был выполнить, договор, который я должен был соблюсти. Он нуждался во мне, даже если думал иначе. И я сделаю это для Генри. До сих пор я не сделал ничего.

– Я хочу пойти в море.

Не будь я настолько серьезен, я счел бы выражения лиц моих собеседников комичными.

– Но вам же не нравится в море, мистер Понеке. И ваши книги. Я даже мысли не допускала, что ваша учеба подготовила вас для работы матросом. – Мисс Ангус была самой практичной и внимательной женщиной на свете.

Мистер Ангус посмотрел на меня так, словно обдумывал новую конструкцию экипажа.

– Чего ты хочешь от моря, мальчик?

– Я хочу увидеть остальной мир, и, если я буду плавать на одном из ваших кораблей, мистер Ангус, я буду уверен, что отрабатываю проезд и возвращаю вам долг.

– Видишь, дочь моя, ничего с ним не поделаешь. Он хочет сам за себя платить. И да будет так. Не знаю, что там говорят про туземцев и дикарей. Я никогда не встречал человека столь же цивилизованного, как юный Джеймс Понеке.

Я видел, что мисс Ангус расстроена. Она посмотрела на меня, словно отступив несколько шагов назад перед картиной, чтобы оценить ее с расстояния. Возможно, в конце концов я оказался не тем, кем она думала. Мне было грустно разочаровать ее и отказаться от ее общества, но я не мог сделать ничего, чтобы заполнить пропасть, разверзшуюся между ее миром и моим собственным. Я не мог рассказать ей, с какими бедами я столкнулся или почему должен уехать. Мне не хотелось очернять ее прекрасное представление о мире или умалять остатки уважения, которое она могла еще ко мне питать.

С помощью знакомств и воодушевления мистера Ангуса все устроилось запросто. В последний день своего пребывания в доме я отправился к цветочнице и купил мисс Ангус охапку цветов, составил из них большой букет и оставил его в гостиной, с открыткой собственного изготовления – скупым наброском из трех фигур: пухлого мужчины, барышни с красивым зонтиком и юноши, бегущего к ограде, за которой стоят жираф, слон и лев, с деревьями, возвышающимися над всем, кроме жирафа. Казалось, это было так давно, но прошло всего несколько месяцев. Тогда я был всего лишь ребенком, и это был самый счастливый день на моей памяти, и мисс Ангус была мне верным и щедрым другом, несмотря на то, что нас разделяли целые миры. Я представлял, как она находит подарок, и надеялся, что он согреет ее.

* * *

Я последовал за своим сердцем на тот корабль, хотя Билли от меня отвернулся. Я последовал за своим сердцем на тот корабль, несмотря на то, что это было не то место, где мне действительно хотелось быть. Но где именно мне теперь хотелось быть, я не знал. Генри была нашим верным компасом, и без нее мы лишь плыли по течению.

Билли позволил своей боли превратиться в злобу, поэтому я не стал раскрывать ему свое небольшое вмешательство в наши судьбы. Просто капитан одного из торговых судов мистера Ангуса предложил ему работу, и он согласился, и был совершенно не рад обнаружить на том же корабле мое присутствие.

– Не путайся у меня под ногами, – усмехнулся он. – Я не стану тебя спасать, если попадешь в беду. – Позже, после беспокойной ночи в соседнем гамаке, он обратился ко мне более решительно. – Тебе тут не место, Понеке. Ты не должен был сюда наниматься.

– Я пришел не за тобой, – ответил я, но он либо не расслышал, либо не поверил.

– Ты, верно, счастлив, Джеймс. – Мое английское имя причиняло такую же острую боль, как если бы он использовал кулаки. – Теперь, когда Генри ушла с дороги. Теперь я весь твой, а, дружище?

Он был несправедлив. Он знал, что это заденет меня и заставит почувствовать свою вину.

– Не надо, Билли. Ты же знаешь, что я люблю ее так же сильно… так же сильно, как…

– Даже не смей воображать, будто что-то знаешь о чужой любви, Понеке. Сразу тебе скажу, лучше заткнись.

– Ты не единственный, кто пострадал, Билли.

– Ты ничего об этом не знаешь. Больше предупреждать не буду.

– Мне жаль, Билли, мне так жаль.

– Я не хочу слышать твой голос. Не хочу знать о твоем существовании. Ты это понимаешь? Убирайся отсюда.

Но я не двинулся с места. Наверняка я думал, что он увидит меня, увидит дружбу, которая связывала нас до того, как все изменилось, поймет, что мы можем вернуть ее, что все остальное было ужасной ошибкой. Я думал, что кое-что знаю. Думал, что нам будет проще выстоять, если мы будем держаться вместе. Когда он сделал движение, чтобы уйти, я шагнул вперед, поднял руку, как будто хотел коснуться его плеча, и произнес его имя.

Билли широко замахнулся. Удар пришелся мне по щеке, и я был настолько потрясен, что просто осел на палубу, поддавшись настойчивой боли. Билли. Брат мой.

– Почему ты меня преследуешь? Ты мне противен, один твой вид мне противен. Если бы ты не…

Я упал на спину и, лежа, посмотрел на него.

– Если бы я не… что? – Я тоже разозлился. Разозлился на его несправедливость, на то, что он меня отталкивал. – Не я толкнул на нее тех мужчин! Это все твоих рук дело, Уильям Смит.

Он с яростью посмотрел на меня, снова занеся кулак, но я по-прежнему беспомощно лежал на палубе. Он уронил кулак и плюнул, и повернул прочь. Тогда я разглядел его по-настоящему, увидел опустошение за его яростью. Он будет идти намеченным курсом, понял я, и, если понадобится, разрушит все на своем пути. И в то мгновение мне было плевать. «Ну и катись к черту», – подумал я.

* * *

Корабельная работа никогда не кончалась. Она была предназначена для мужчин, которые сами были такими же прочными, крепко сбитыми и мозолистыми, как канаты. Нежная кожа не вынесла бы всего этого натягивания и стягивания, развязывания и завязывания узлами корабельных канатов, особенно смоченных соленой водой. Мозоли нужно было нарастить, ободрав кожу до крови и на следующий день начав все сначала. Дни, проведенные в четырех стенах за созерцанием и корпением над книгами, сделали меня малопригодным для всего этого, а Лондон уже заразил мои легкие. Я хрипел, кашлял и двигался как старик, особенно ночью, на холоде или в дыму. Я надеялся, что через какое-то время в открытом море легкие очистятся, и я окрепну. Возможно, так и произошло. Первые недели пути закалили меня, хотя суставы мои опухли и постоянно ныли. Увидев, что у меня нет мускулов для работы с канатами и парусами, команда стала поручать мне самые низменные задания, требующие самой малой физической силы. В моем ведении находились помойные ведра и бесконечная уборка. Я был рабом повара: возил продукты, чистил и срезал гниль с солонины или сухарей. Когда еда приходилась команде не по вкусу, они вымещали это на мне, потому что никто не отваживался бросить вызов повару. Они вдоволь глумились надо мной, но всегда в пределах разумного, потому что у капитана везде были уши, а он работал на Ангуса, и я был под его протекцией. Жаловаться мне было не на что, потому что, будь я одним из матросов, я бы тоже себя высмеивал.

Билли совершенно не обращал на меня внимания. Его сила и навыки делали его одним из самых востребованных гардемаринов. Он почти не спал. При любой возможности он брал двойную вахту, а когда не работал, то ел и спал, не отвлекаясь на разговоры. Мы виделись каждый день, но все время притворялись, что это не так. Через несколько недель я пару раз попытался заговорить с ним, но он едва снизошел до того, чтобы заметить мое присутствие. Попытки вышли робкими, детскими.

– Билли, ты видел утром, как стая скатов прыгала по правому борту?

– Хеми, да оставь ты меня в покое, мне не интересны твои наблюдения, и я тебе не друг. Когда ты вобьешь это себе в голову? Между нами все кончено.

– Но мне от тебя ничего не нужно. Я только хочу…

– Я знаю, чего ты хочешь, Хеми. И я сейчас не питаю любви ни к одному мужчине. Держись от меня подальше. Я ни на что путное не годен. Как и любой другой из здесь собравшихся. И возможно, ты – больше, чем кто бы то ни было. Все, что у меня есть, – это работа, в которой можно забыться. Рекомендую подумать о том же.

Он был прав. Я был ни на что не годен. Мне не следовало наниматься на этот корабль, но я думал, что если последую за ним сюда, подальше от мрачного города и всего, что случилось, то смогу возродить дружбу с ним. Мы могли бы стать товарищами, товарищами по боли. Но я был недостоин вины, которую Билли лелеял в своем сердце. И он знал, что наблюдать за ним и не иметь позволения предложить свое утешение или получить его самому было для меня наказанием.

* * *

Корабль – это отдельный остров со своими правилами. В свое первое путешествие мне было так плохо, что я обращал на них мало внимания и прятался за юбками Художника. На «Перпетуе» подобной защиты у меня не было. Я уклонялся от этого сколько мог, пока не назрела необходимость проявить себя хорошим человеком, хотя у меня не хватило духу выделывать смешные фортели и остроумничать. Вместо этого я обратился к своим цветным братьям, тем, к кому, как и ко мне, относились с некоторым подозрением из-за одного их внешнего вида и звука их речи. Будь ты черным или коричневым, индийцем или выходцем с Востока, людям с темной кожей приходится больше стараться, чтобы произвести правильное впечатление, поэтому мы все частенько оказывались на грани неприятностей. Это уводило меня еще дальше от Билли, но для меня много значило находиться в компании тех, кто знал, что было по другую сторону той невидимой стены, которую англичанам нравится вокруг себя возводить. Мы были притоками одной реки, сиротами одной и той же Империи. Близнецы Набарун и Набенду из Индии – никто не мог управляться с такелажем лучше них. Джонатан, который называл себя индейцем: мать его была креолкой, а бабка – коренной американкой. Этот парень мог петь на четырех языках и говорить на трех. И конечно же, Сонг, наш кок, тщедушный человечек со свирепым нравом. Он называл меня своим Шаози – Ложкой, – потому что это ему я подчинялся.

– Меня зовут Сонг[71], – сказал он в мой первый день. – Запомни, это значит сильный.

Когда я засмеялся, он принялся охаживать меня по плечам самым тяжелым половником. Я попытался сжаться и убраться с его дороги, но в итоге поплатился синяками на руках.

– Что ты смеешься, глупый мальчишка? Ты стоишь не больше, чем эта ложка. – Так он и стал меня называть, потому что для него я был всего лишь новым инструментом на камбузе. Я скоро понял, что лишний раз злить Сонга не стоило.

– Как, ты думаешь, китаец стал коком на корабле у англичан? – прошептал мне Набарун, когда мы в первый раз ели вместе. – У Сонга волшебные руки. Может превратить самое тухлое мясо и самое гнилое зерно в восточный пир. Капитан ни о ком больше и слышать не хочет.

– Сила силе рознь. – Набенду, его брат, схватил меня за плечо, заставив вздрогнуть от боли. – Слушайся его, и у тебя все будет хорошо.

Так я и сделал. Вскоре я узнал, что вкус еде придавало не волшебство, а специи, которые Сонг всегда носил с собой. К концу недели он вроде уже не имел ничего против маленькой песенки, которую я сочинил, я назвал ее «Сила Сонга».

– Очень смешно, Шаози. Но работай усердно, или я заведу себе новую ложку.

И еще был Итан. Я рассказываю о нем последним, потому что рана моя еще свежа. Итан, самый замечательный из нас. Наверное, он понял меня еще раньше, чем я понял себя. Он меня разглядел. Как мне передать то, что мы делили друг с другом, мы, изгои на том корабле? Мы все плыли по воле волн от чего-то или куда-то и, вероятно, должны были острее чувствовать свою непохожесть друг на друга, чем было на самом деле. Что для меня значило, когда Сонг называл меня Шаози или когда Джонатан пел очередную похабную колыбельную? Почему я чувствовал себя как дома, когда Итан клал широкую руку мне на затылок? Почему, когда мы смеялись, наш смех так отличался от того, которым я смеялся или заставлял смеяться других в Лондоне? Эти люди заставили меня многое вспомнить. Когда мы рассказывали о себе, мне казалось, что я слышал одну и ту же историю.

– В ту ночь пришли солдаты.

– Я убежал оттуда и спрятался.

– Лучше было уйти, чем остаться и быть рабом. Но мне не следовало их оставлять.

Мы считали себя трусами и предателями. Мы думали, что мы не можем вернуться домой.

Но Итан держал путь домой, по крайней мере, в свой родной океан. Хотя мы планировали зайти в несколько портов Вест-Индии, его остров, Ямайка, не был одним из них. Я знал, как чувствовал бы себя, если бы мы направлялись к островам Тихого океана: как кожу ласкает домашний ветер, как ухо ловит песню людей, так похожих на твоих сородичей. Дом не всегда означает землю. Итан рассказал нам, что бежал из Карибского моря, как любой чернокожий мужчина или женщина, у которых появлялась такая возможность. Рабство, несмотря на популярность движений против него в Великобритании[72], во многих местах оставалось обыденным явлением если не официально, то по умолчанию. Что делать с переселенным народом, которому по-прежнему нужно есть? Рабский труд – то же самое, что рабство. Но такие люди, как Итан, люди с силой богов, могли сменить хозяев и обрести некое подобие свободы.

– Нам нужно называть тебя Сонгом! – воскликнул я, заработав себе взбучку половником, когда мы готовили очередной обед. Иногда мой рот опережает мысли.

– Не путай мой рост с силой нашего кока, – сказал Итан. Он знал, кого держаться, но ухмыльнулся и подмигнул в мою сторону.

Именно это странное братство помогало мне держаться на плаву в нашем путешествии.

Глава 17

Я был помощником Сонга, но мне часто давали другие задания. Конопатить палубу, проверять опоры, якорные скобы и швартовы, натирать песком и красить везде, где это было нужно. Я постоянно драил нижнюю палубу. Митчелл, старший помощник, взял меня в команду с неохотой, поэтому нагружал работой и не сводил с меня суровый взгляд. Для него было в порядке вещей дать мне больше работы, чем было возможно выполнить за одну вахту, и потом заставить меня довести ее до конца, браня за слабость. «Мы сделаем из тебя мужчину», – говорил он, ухмыляясь, как будто это была шутка, хотя было ясно, что в его замечании не было ничего благодушного.

Так продолжалось много дней, пока во мне не скопилось возмущение, которое я едва сдерживал. Я отработал долгий день и был голоден, когда помощник приказал мне смазать фок-мачту жиром. Час был поздний, и моя вахта давно закончилась. Мне стало любопытно, получится ли у меня отговориться от этого задания. В прошлом мой язык часто выручал меня из многих передряг, но Митчелл принял это за наглость.

– Простите, сэр, мистер Митчелл. Моя вахта давно закончилась.

– Я не привык повторяться.

– Похоже, завтра будет хороший день – я могу начать пораньше…

– А ты у нас наглец, верно, парень?

– Прошу прощения, сэр. Я не намеревался проявить неуважение, просто у меня очень болят суставы, и я уже давно ничего не ел.

– Ты что, старик, парень? По мне, так с тобой все в порядке. Возвращайся к работе, или я покажу тебе, как разбираюсь с ленивыми мальчишками.

Я был больше этого, я знал, что я был больше этого. Я не мог смириться.

– Я вовсе не ленив, сэр…

– Будешь дерзить, отведаешь веревки.

– Но…

Моих колебаний было достаточно. Он перекрыл мне путь к бегству и принялся стегать меня свободным концом толстой веревки. Рядом больше никого не было, и я был беззащитен. Я не знал, что было хуже – попытаться бежать или остаться на месте и принять то, что он мне отмерил. Я присел на корточки, пока он избивал меня, надеясь, что это может насытить его жажду к наказанию. Жало тяжелой, мокрой веревки. Ожоги причиняли такую жестокую боль, какой я еще никогда не испытывал. Я пытался не завопить, но боль пересилила. «Может, ему это понравится», – подумал я, прежде чем он наконец выдохся.

Но на следующий день старший помощник снова придрался ко мне.

– Принеси марлиншпайк, парень, – приказал он, и, когда я принес его недостаточно быстро, он снова поднял веревку.

– Нет, сэр. – Я не мог выдержать еще одни побои так скоро. – Я пожалуюсь капитану. Вы не можете больше меня так бить.

– У тебя шикарный акцент для черномазого, но я ни за что не позволю тебе потревожить капитана Хайда. Однако ты, парень, можешь попробовать, если тебе очень хочется.

Его лицо перекосилось в хитрой ухмылке, но я все равно проглотил наживку. Мой выбор заключался в том, чтобы остаться там, где я был, и быть избитым, или попытаться получить помощь и быть избитым.

Я сделал всего четыре шага, когда кулак Митчелла сбоку врезался мне в голову. Он ударил меня по голове еще минимум три раза, прежде чем я упал, а когда я уже лежал на палубе, он несколько раз пнул меня, пока другие члены команды не бросились к нам и не оттащили его в сторону. Из носа и рта у меня текла кровь. Что было потом, я не помню.

А потом был Итан. Я открыл глаза, когда он опускал меня в гамак.

* * *

В одном человеке часто уживаются сразу два. Все то время, пока я оправлялся от побоев, работал и учился справляться с морской болезнью, второй человек во мне ворошил случившееся, погрузившись в уныние. Условия, в которых я пребывал, подходили для этого как нельзя лучше. Я оплакивал свет, который, как мне казалось, узрел в центре Империи, и в то же время я оплакивал своих друзей. Я внезапно почувствовал себя старым, восхищение новизной потускнело и сморщилось, как шкура на иссохшем скелете животного. Я не знал, смогу ли когда-нибудь вновь ощутить прежний трепет перед новизной. Пусть физически Билли находился на одном корабле со мной, я наконец понял, что друг, которым он когда-то был, перешел в другой мир, для меня закрытый. Я все еще думал о нем и, когда мог это вынести, о Генри. Это путешествие было моей карой; волдыри, и холод, и тошнота напоминали о ничтожности – моей или мира, мне было неведомо. Митчелл был моим наказанием.

Именно Итан пытался растормошить меня, когда у нас совпадало время отдыха. Ему хотелось знать мою историю во всех подробностях, а взамен он предложил свою собственную.

– Знаешь, Джимми, – сказал он, потому что именно так меня там звали, – когда я был рабом, из всех тягот самым тяжким для меня всегда было то, что в этом не было смысла. Один человек смотрит в глаза другому и ничегошеньки не видит. Сколько бы я ни крутил это у себя в голове, я не мог найти в этом смысла. От этого я чуть не спятил.

Я подумал о глубоких рубцах на спине у Итана. Мы все видели их в жаркие дни, и каждый раз мне хотелось узнать, как они были сделаны и как человек мог такое вынести. Выглядело это так, словно с него содрали кожу, а потом натянули обратно, и она срослась как попало. Там были гребни и долины, а плоть так и не обрела свой естественный цвет. И когда Итан увидел, что я рассматриваю его спину, он велел мне потрогать ее. «Не бойся, парень, но молись, чтобы тебе никогда не довелось самому распробовать, что такое настоящая порка». После этого мне стало легче выносить собственные синяки. Странно, какой утешительной может быть боль другого человека.

– Как же ты выбрался?

– Меня продали на корабль. Так что по-настоящему я никуда не выбрался. Стал рабом корабля. Меня обменивали с одного на другой. На рожон не лез, меня считали надежным. Делай так подольше, и они начнут ошибаться, начнут давать тебе чуток больше свободы. Если бы я был на суше, эти крохи свободы ничего бы не значили, но в порту, если подгадаешь время, то можешь оказаться на другом корабле и уплыть в другом направлении, прежде чем кто-нибудь заметит неладное. А потом, в некоторых частях света, к примеру, в Англии, стало немодно говорить о рабах. Им нравится, когда негры невидимы, и не нравится, когда им напоминают, откуда берутся их деньги. Все, что у них есть, по-прежнему держится на спинах рабов. Так что меня обвинили только в том, что я проник на борт, не заплатив, но человек моего роста может отработать проезд, даже если не оплатил его заранее, – зачем им меня вышвыривать, если они могут выгодно меня использовать.

Я рассказал Итану свою короткую историю из приключений и невзгод. Рассказал обо всем, кроме своих чувств к Билли, для которых я не смог подобрать слов. Рассказал о своем народе, о нашей неукротимости на дне мира.

– Иногда мне кажется, что я не из того мира, – сказал я ему.

Итан посмеялся.

– О чем ты, Джимми? Как ты можешь не быть? Это проявляется во всем – в том, как ты выглядишь, как смеешься. – Он обхватил меня огромной рукой за плечи. – Малыш маори, возомнивший себя английским джентльменом. Что ты в них нашел, парень? Они всего лишь бледные подобия настоящих мужчин. Восковые призраки. Мерзкие ниггеры. Думаю, поэтому они и крадут нас из наших земель. Поэтому и не могут смотреть на нас как должно. Мы лишь показываем им их собственную слабость.

Я помню тот низкий голос. Звучавшую в нем уверенность. Его глубокое крещендо. Я стал вызывать его на откровенность.

– А как насчет женщин, Итан? У тебя есть жена?

– У меня были женщины, но не жена. По правде говоря, даже не знаю, есть ли та, которая для меня предназначена. – И тут он посмотрел на меня, слишком долгим взглядом. Всего на мгновение дольше, чем обычно. – А у тебя, малыш маори?

– Ну, как ты сам заметил, я еще даже не вполне мужчина. У меня был раз или два, но они вряд ли достойны упоминания. – Меня встревожило то, какой по-английски чопорной стала вдруг моя речь. Интимность вопроса заставила меня растягивать слоги и использовать самые формальные выражения. Итан кивнул и вернулся к работе, начав карабкаться по снастям, его мускулы играли под глянцем пота, а вечерний свет скользил по ним, выгодно подчеркивая.

Я прибился к Итану в ученики, слишком часто и подолгу наблюдая за своим новым другом. И когда я видел, что он оглядывался на меня, я очень долго не доверял этому, думая, что мое сознание наверняка затуманено моими собственными чувствами. Долгий взгляд может ничего и не значить, и все же мне этого хотелось.

Митчелл же по-прежнему следил за мной и поручал мне самую паршивую работу, однако он получил выговор за побои, из-за которых я три дня пролежал в постели, и больше не поднимал на меня руку. Было слишком много причин, по которым мне не следовало бросать на кого бы то ни было хоть сколько-нибудь долгие взгляды.

Однажды за ужином мне случилось сесть прямо напротив Итана. Такие мгновения выпадали редко. Я по обыкновению украдкой поглядывал на него, напоминая себе не задерживать взгляд надолго. Мы говорили с другими матросами за столом, пересмеивались, жевали и пили и переглядывались. Я наблюдал за его губами, когда он жевал, за тем, как напрягалось его горло перед глотком. И тогда я увидел это: его взгляд медленно пробежал по моему лицу вниз, задержавшись на шее, и снова вверх, чтобы вновь встретиться с моим взглядом. Это заигрывание было лаской. И тут я понял. То, что казалось невероятным, постепенно становилось вообразимым, даже возможным, если бы я только смог пересечь разделявшее нас пространство. Признав желание Итана, я осознал свое собственное. Итан смотрел на меня так, как измученный холодом и жаждой моряк мог бы смотреть на большую кружку горячего кофе, в который плеснули виски.

После того, что случилось с Билли, я считал свои чувства неестественными. Я снова и снова говорил себе, что на них нельзя обращать внимания. За исключением того, что они казались столь же естественными, как дышать, и есть, и спать, и вот они снова захлестнули меня, пусть даже я думал, что смог их подавить. Итан взглянул на меня, а я взглянул на него, и то, что произошло между нами, было более опьяняющим, чем все чудесные зрелища Лондона вместе взятые.

Корабль – это отдельный остров. Но этот остров мал и многолюден. Дни переходили в недели. Наконец, когда теплый день превратился в ночь, мы оказались наверху во время поздней вахты, пока все остальные дремали или были заняты на корме. Осознание представившейся нам возможности было таким же быстрым, как и движение Итана в мою сторону. Он крепко схватил меня за плечо и толкнул за фок-мачту, запустил руку мне в волосы и потянул, запрокидывая голову, чтобы обнажить шею.

– Нравится? – прошептал Итан. – Сделать тебя мужчиной? – И меня обжег жар его рта, его руки ощупали мое тело под одеждой. Его мужской смрад проник мне в ноздри и исторг из моего горла тихий рокот. Итан хмыкнул и прижался ко мне. Я чувствовал его нужду, словно свою собственную, и вот она уже была моей собственной. Я не знал, что будет дальше, но он знал. Он схватил мой член и смочил свой, и забрался мне под одежду, чтобы войти в меня. Я слыхивал о таком. Я знал, что так можно было сделать, хотя это казалось невозможным. Он входил медленно, и я нашел способ расслабиться, впустить его. Сперва боль, а затем облегчение. Какое же облегчение. Мы оба почувствовали эту свободу, и Итан заработал надо мною усерднее, продолжая держать руку на моем члене, пока мы оба не вздрогнули и не застонали, как двое страждущих, которые обрели избавление.

Все длилось считаные минуты. Мы разъединились, и я рассмеялся. Огромная рука Итана лежала у меня на затылке, как бальзам, и я наклонил голову вниз, поправляя одежду. Он что-то тихо сказал, но я не расслышал, потому что поднял глаза и увидел, как кто-то поднимался с нижней палубы. Жар, разлившийся по моему телу, словно залили ледяной водой: на меня в упор смотрел Билли.

* * *

После этого Билли продолжал избегать меня, но я чувствовал жало его неодобрения. Он не мог меня ревновать, он ясно дал это понять, сказав, что ему все равно, что я делаю и с кем. Теперь я видел, что эти заявления не соответствовали действительности. Ну или мне так казалось. Поначалу я испытывал самодовольство от своей дерзости: у меня было то, чего не было даже у искушенного Билли Нептуна. Но шли дни, и, лишенный даже краткого утешения от прикосновения Итана, я уже не особо гордился своим положением. Погода стала ненастной и сырой, а я по-прежнему был мальчишкой в самом низу корабельной иерархии и по-прежнему недостаточно закаленным, чтобы постоять за себя. К счастью для меня, пристрастие Сонга к своему подручному и мелодичному Шаози спасало меня от беды наряду с защитой капитана. А время шло. То мгновение с Итаном казалось наваждением. Я не осмеливался напомнить ему о нем, хотя однажды, проходя мимо, он провел рукой по моей заднице, а в другой раз врезался прямо в меня, и наши тела столкнулись с такой силой, что после мы несколько дней носили друг друга на себе в качестве синяков. Наша связь была как мясо для голодного крестьянина, и ни один из нас не знал, случится ли это еще раз. Я понимал, что слишком рискую, если позволю себе войти во вкус. И в то же время мне не хватало сил с этим бороться. Нам выпадали мгновения, краткие и грубые. Объятия украдкой и молчаливые мгновения в безлунные ночи. Возможности уединиться не было. Билли бы нас не выдал, но мы оба боялись, что свидетелем нашего совокупления может оказаться более злобный член команды.

Наконец настал вечер, когда я оказался у правого борта, считая себя в полном одиночестве, стирая и старательно развешивая капитанскую одежду. Позади меня раздался шум.

– Ты один.

– Как всегда. – Даже теперь я чувствовал, как при звуке голоса Билли мое сердце билось быстрее, а кровь приливала к вискам.

– Не всегда.

– Что тебе от меня нужно?

– Вам не следует этого делать. Если вас поймают…

– Мы не будем. Мы осторожны.

– Гм.

– Я не думал, что тебе есть до этого дело.

– Я тоже.

Я повернулся.

– Я хотел бы…

– Лучше не делать этого. Работай. Будь осторожен. Сойди на берег и получи заработанное. И то же самое по дороге домой. – Билли сделал движение, чтобы уйти, но заколебался. – Мне бы хотелось, чтобы все вышло по-другому, Хеми. Мне бы столько всего хотелось.

– Да. И мне тоже. – Больше всего на свете мне хотелось, чтобы он снова стал моим другом, как в тот первый день. Просто парнем, заводящим новое знакомство. Весь мир – ярко освещенная сцена. Представление едва началось. Думая об этом, я смотрел, как Билли уходит, и не мог понять, как все стало таким исковерканным и мрачным, но жизнь всегда была такой, насколько я ее помнил, и я изо всех сил старался поверить, что она может снова удивить меня своим блеском, что однажды я обрету еще одно мгновение, полное благости и чистоты. Я пытался поверить в это, но не мог, потому что иногда, стоя в тени, ты не можешь вспомнить ощущение греющего кожу солнца.

Папа, ты когда-то был моим солнцем, и если я проживу достаточно долго, чтобы познакомиться с тобой, мой потомок, я уверен, что ты тоже таким станешь. Но на том окаянном корабле тепло исходило лишь от кучки моих друзей, нашей горемычной команды в команде, особенно от Итана. И меня влекло к нему, как птицу с ящерицей влечет наслаждаться солнцем. Возможно, я подогревал его влечение. Мы обрели друг друга. Штормы взбалтывали океан несколько дней напролет, и мы положились на удачу под открытым небом, в мокрой гнетущей тьме. Откровенное удовольствие наших твердых тел. Все остальные заняты лишь тем, чтобы поскорее покончить с работой и укрыться от непогоды; нас некому будет увидеть, или мы так думали.

Но появившейся тенью был Митчелл. Он поджидал меня, когда я вернулся на нижнюю палубу после вахты. Обнаружив его там, я понял, что он меня ждал. Весь мир померк.

– Я вас видел, парень. На нашем корабле грязного мужеложества мы не потерпим. – Держа меня за рубашку, Митчелл потащил меня в темноту. Ночная вахта была малочисленной – на его зов откликнулись двое его прихвостней и привязали меня к палубе, разведя руки и ноги в стороны.

– Капитан. Итан…

– Капитан сказал, что это моя забота. Ты был под его защитой, пока он не узнал, что ты собой представляешь. А с тем негром мы тоже разберемся. Можешь на нас положиться.

Ничто не может тебя подготовить. К удару.

– На этом корабле я обо всем забочусь, парень, – плюнул Митчелл мне в ухо. Он пустил в ход конец веревки, кулаки, ноги; то, чему он стал свидетелем, побуждало его к действию. На какое-то время я потерял сознание. Когда я снова пришел в себя, мои путы ослабли, хотя мои руки все еще были привязаны к поручню на палубе полубака, где меня хлестал дождь. Для меня все было кончено. Я был сплошным кровоподтеком, мокрым пятном, качавшимся в мозолистых руках корабля, который никогда не был мне домом. Я стал тьмой. Я стал Генри. Я стал долгой и жуткой беззвездной ночью. «Возьмите меня, – молил я, – с меня хватит. Покончите с этим».

Поэтому я вовсе не удивился, когда ночью меня разбудило сотрясение корабля, с ревом разламывавшегося на части, вовсе не удивился.

* * *

Когда мы ходим в море, это теплое море. Я думал, оно будет таким же холодным, как английское море. Настолько холодным, что, перестаешь себя чувствовать. Я думаю, что когда мы будем погружаться в воду, нам будет больно, как тогда, когда обжигает льдом. В то мгновение, когда настает мой черед, я вижу, как вздымаются огромные волны, словно боги прекратили прения, чтобы дать мне увидеть, как все происходит, по одному медленному мгновению за раз. «Вот и все, – думаю я. – Вот как все закончится». И тогда я понимаю, что не хочу такой смерти, не здесь, так далеко от всего, что я люблю, в этих чужих водах, на корабле белого человека. Но Билли где-то здесь – я думаю о нем и о Генри с Итаном. Думаю обо всех своих друзьях в Лондоне. А потом думаю о своих матери с отцом, и мне любопытно, воссоединюсь ли я с ними на этот раз. Все это я вижу в этой холодной и неподвижной временной впадине.

Но вот море, теплое море, и я погружаюсь в его глубину. Как младенец в теплую ванну. О, ты, моя мама. О, ты. У меня заканчивается дыхание, и нельзя вдохнуть, разве что вдохнуть воду. Боль закончилась. Мы все в конце концов вернемся сюда, и меня охватывают лень и безразличие, я готов, океан может меня забирать. Возможно, не мой океан, но разве не все водные пространства одной крови? Если я утону, разве он не отнесет меня домой? Разве его течения не отнесут мои кости туда, где они должны быть? Я размышляю о том, что лежит в глубине, и по мне холодной полосой пробегает страх. Волны все накатывают, но потом деревянный поручень, к которому я привязан, снова выскакивает на поверхность, увлекая меня за собой. Мои связанные руки поднимают меня ровно настолько, чтобы можно было дышать. Путы держат меня, даже когда у меня самого нет сил держаться. Мой желудок выходит из-под контроля.

И вот я набит до отвала. Мои уши, нос, рот, глаза полны морем. Море – под веками и между ног. Я настолько же море, насколько человек. Я – океан, но океан не хочет меня принимать.

Весьма скоро океан меня выплевывает.

Внизу твердая, острая поверхность. Потом песок и спокойствие. В этом пятачке на возвышенности течение замирает. Меня поглощает черная ночь. И, как и море, эта черная ночь тепла, а я жив. Я могу стоять, вода доходит мне примерно до пояса, поблизости бьются друг о друга обломки корабля и бог знает что еще, заставляя меня громко позвать. «Эй! Есть тут кто-нибудь?» Луна и звезды дают ровно столько света, чтобы я мог разглядеть зазубренные края досок, и мачт, и раздавленных бочек, толстые, обмякшие, неподвижные тела. Я хочу побежать к ним, хочу потребовать отдать их мне, но теперь мои собственные конечности топят меня, толстые и бесполезные. Все, что я могу, – это держать голову и руки над водой благодаря плавучести деревянного поручня. «Есть тут кто-нибудь? Эй! Здесь есть на чем стоять! Риф? Риф! Плывите ко мне, если меня слышите! Есть тут кто-нибудь?»

В моем голосе мало силы. Меня затапливает стыд, забирая себе оставшееся место.

Я никого больше не слышу. Каким образом земля сумела подняться из моря и поймать меня, мне не ведомо. Но вот я стою в море, в ночи, и жду.

Глава 18

Я очнулся и по тому, как солнечный жар забирается мне под кожу, понимаю, что день наступил уже много часов назад. Солнце высоко, не в зените, но достаточно высоко для того, чтобы палить на меня уже много часов. Это чудо, что я не утонул. Я остаюсь в вертикальном положении только благодаря веревкам, которые еще недавно заставляли меня надеяться на скорую смерть. И, очнувшись, я снова спрашиваю себя, зачем прилагаю столько усилий, чтобы заставлять себя дышать.

Я понимаю, что мои дела плохи. Кости горят. Суставы распухли и не сгибаются. Мои глаза, когда я заставляю их открываться, жжет так, словно в них поселилась тысяча крошечных медуз. Вокруг одна вода, и, однако, кожа на моих губах скручивается, как брошенные в огонь щепки. Во рту нет ни капли влаги. Только ком неподвижного языка.

Солнце печет, вода теплая. Но мне холодно и больно. Не знаю, насколько я могу двигаться или издавать звуки. Возможно, будет не так мучительно, если я перестану вбирать воздух в свои нежные легкие. Это было бы все равно как уснуть. Я мог бы сделать это. Но, гм, нет. Легкие хотят воздуха, он сладок, даже если его больно вдыхать. И мне все равно пришлось бы сражаться со своими путами, чтобы уйти под воду.

Не знаю, пережил ли кто-нибудь еще эту ночь. Если нет, это означает, что Билли с Итаном мертвы. У меня нет сил их оплакивать. Все мое внимание сосредоточено на боли в моем теле. Пусть мне и хотелось бы позволить морю забрать меня вниз, когда небольшая волна приносит соленую воду, заливая мне нос, рот и глаза, я из последних сил тянусь вверх. Вверх. Мое собственное тело мне враг.

Слышится постоянный рев, который, по моему разумению, не что иное, как просто мир. Море – это ревущий голос мира: оно неистово, оно грустит, оно заставляет меня выжить. Оно не заберет меня, потому что со мной еще не покончено. «Живи, – говорит оно, – даже если у тебя нет желания. Ты выживешь. Это твоя метка. Вот кто ты такой».

Я отвечаю ему, что не знаю, кто я такой. «Тсс, – говорит оно, – тсс». Я позволяю его ритму захватить меня, но оно ошибается.

А затем медленно возникают другие звуки.

Прошло уже много времени. Крик мужских голосов, но недостаточно громко, чтобы расслышать. Ритм весел. Вот они гребут – подъем и всплеск. Рыбаки? Спасатели? Приближаются. Отступают. А потом ближе, ближе. «Тсс, – говорю я, – послушай. Тсс». Но пузырьки заглушают этот последний звук, вода поднимается мне до ушей, я чувствую давление моря. Скоро мы зайдем слишком далеко, я и море; скоро оно поглотит меня по частям, и пути назад уже не будет. Но вот рывок, подъем, и на дно лодки течет вода с насквозь промокшего тяжелого груза. Я наверху. И меня колотит такая дрожь, что боль обретает ритм, словно бьет в барабан.

* * *

Ниже. Глубоко. Сладко. «Тсс», – я все еще слышу море. Кровать плывет. Генри склоняется надо мной, а Билли стоит сзади, входя в нее тем же путем, каким Итан входил в меня. И вот те мужчины. О, Генри, нет! «Тсс, – говорит она, – на этот раз я позволю им забрать Билли. Не меня. С меня хватит. Я так устала, Джимми, так устала от этого гнилого мира. Они думаю, что владеют мной, все эти мужчины. Как будто мои манда, зад и нутро принадлежат им, чтобы засаживать в них, когда вздумается. Как будто у меня нет собственных желаний, или глаз, или головы на плечах. Я королева, ты меня слышишь, Джимми? Мужчины – глупцы! – И вот она уже огонь, возносящийся, чтобы воссоединиться с солнцем, опаляя каждую часть меня. – Я люблю тебя, Джимми, но ты все равно глупый мужчина. – Банши[73] поднимается, и я смеюсь вместе с ней. Давай, Генри, возьми нас с собой всех до единого. Обожги землю. Заставь их это почувствовать. Всех до последнего тупого ублюдка. Она протягивает руку – прикосновение обжигает. «О, Джимми. Ты был одним из хороших. Когда это еще имело значение».

Вокруг долго стоит чернота. А потом сны повторяются и уходят в пустоту. Я повторяюсь и ухожу в пустоту. И простыни мокрые и холодные. И это меня сжигает.

Я сижу под деревом, вместе с Ну. И мамой. Но я больше не вижу их глаз, лишь пустые впадины. «Не волнуйся, дитя, – говорит мама, – Ну за тобой присмотрит». – «Но у нее же нет глаз, – отвечаю я, а мама меня не слышит. – Но как же Ну присмотрит за мной, мама?» Я все спрашиваю и спрашиваю. И наконец она отвечает. «Дело всегда в тебе, Хеми, верно? Знаешь, что случилось с остальными из нас? Перестань думать о себе, сынок. Остальные мертвы. Это тебе следует присматривать за своей сестрой. Знаешь ли, у нее нет собственных глаз. Если бы я знала, что ты станешь таким koretake, себялюбивым сыном – мы могли бы тебя там бросить. Тебе же нравится, когда тебя бросают, правда, мальчик?» «Да, мама», – отвечаю я. Да, да, тсс. Волны, соль, ужасное мгновение перед следующим вдохом.

Он приходит последним, и я все понимаю. Билли ухмыляется, Билли смеется, и это звук моего сердца. «Я нашел ее, – говорит он мне, – я нашел Генри!» Он одет в лучшую одежду, совсем как в тот первый день, в Павильоне. К нему вернулся былой задор, и если я сейчас закрою глаза, думаю, я потеряю его навсегда. «Не оставляй меня, Билли». Я громко всхлипываю, и меня заливает собственной рвотой. «Посмотри на меня. Стоило мне тебя встретить, как я стал жалким типом». – «Нет, Хеми. Ты стал принцем».

* * *

Все начинается с мути, боли и пота. Дни напролет. Кто-то вливает мне между губами воду или бульон. Все выливается обратно до тех пор, пока наконец мой желудок не принимает то, что в него попадает. Медленно. Медленно я начинаю понимать, что вижу, что чувствую: размеры маленькой комнаты, постель из одних холщовых мешков на сухих пальмовых листьях, свет снаружи, яростно пробивающийся сквозь дверь, лунный свет, который легче выносить, но ничуть не прохладнее. Всегда так тепло. И люди. Мужчина. Женщина. Дети, которые трогают меня, как и когда хотят. Язык, который я не могу распознать и который иногда похож на английский. Рев моря. Многочисленные проявления их доброты. Мой стыд. Рев моря.

* * *

Наконец мой опухший язык сжался до размеров, позволявших издавать речь. «Я Чеймс, – сказал я, – нет, Чимми».

– Чимми? Чеймс? – Женщина была крупная, закутанная в легкую цветастую одежду, которая выглядела такой прохладной. Я знал, что так быть не может, но мне нужно было вытянуть руку, чтобы в этом убедиться.

– Никаких рук, Чимми Чеймс.

– Хеми. Не Чимми, Хеми.

– Чиммихеми?

– Хе-ми. Пожалуйста, зовите меня Хеми. – Даже на это понадобилось слишком много усилий. Я погрузился в глубокий сон. И через какое-то время проснулся, и в воздухе витал запах пряной еды.

– Он говорит, что его зовут Чимми Чеймс Чиммихеми.

– Нет. Гм, простите. Меня зовут Хеми.

– Ой ли? – Мужчина был одет только в короткие поношенные штаны, но развитая мускулатура придавала его фигуре элегантности. – Дай-ка мне рубашку, Ребека. И что-нибудь, чем его обмахивать. Посижу с ним немного.

Обмахивание было таким, как если бы все ангелы Господни вдруг захлопали на меня крыльями.

– Я никогда не видел, чтобы человек потел так, как ты. Ни черный. Ни белый. Ни коричневый, как ты. Откуда ты? Кто твоя семья там, в Англии?

– Теперь там никого. – Там была темнота, в которую я не мог заставить себя заглянуть. Пока не мог. – Я новозеландец. Маори.

– Маурри?

– Уроженец Новой Зеландии. Это остров. На юге.

– Не знаю такого.

– Где мы сейчас?

– Меня зовут Роберт, мою жену – Ребека. Это наш собственный дом. Наш собственный.

– Спасибо, что позволили мне остаться. Вы так добры. У вас дети. Лишний рот вам ни к чему…

– Ты съел не больше капли. С рыбалкой сейчас хорошо.

– Спасибо. Хороший дом.

– Наш собственный, построен нашими собственными руками. – Ребека растопырила пальцы ладонями вверх, словно дополняя сказанное.

– Всего два на четыре.

– О? А где мы?

– Рядом со Спейтстауном, рядом с морем.

– Да. Море.

– Все блага от моря.

– Те, которые не с деревьев. Ты его покормишь?

– На кого я похож? Я что, кормилица?

– Ты нашел его – теперь ты и корми. У меня есть дела поважнее.

– Не зли меня, женщина. – Но Ребека уже ушла. Роберт перевел взгляд с миски на меня. – Мы рады приютить тебя, Хеми. Вот, ты и сам справишься.

Я кивнул в знак благодарности. В миске была рыба и желто-оранжевый фрукт. Я не был уверен, что у меня хватит на это сил или голода, но стоило мне попробовать фрукт, как я просто истек слюной, чего раньше никогда не случалось. Я со вздохом накинулся на еду.

– Потише! Тебе станет плохо.

– Что это?

– Манго. И летучая рыба.

Рыба, которая умеет летать. Я подумал, что видел таких за несколько дней до бури, но я понятия не имел, где нахожусь. На острове, возможно, все еще в Карибском море.

– Что это за остров? – Я обсасывал пальцы.

– Хо! Не знаешь, на каком ты острове? Ну, думаю, что нет. Нашли тебя полумертвым вон на том рифе. До земли рукой подать, но ты уже почти утоп. Это Барбадос, мальчик.

Значит, мы дошли. Я дошел.

– А еще кто-нибудь есть?

– Я никого не видел. С тех самых пор, как мы туда заплывали. Не думал, что кто-то остался в живых, и вдруг ты откуда ни возьмись. Хотя прилив выносит обломки. Собрал достаточно досок, чтобы приладить к моему дому. Когда есть время, ищем других.

Так я был единственным?

– Шторм с приливом могли занести их куда угодно. Здесь вокруг ничего нет, просто маленькая бухта в скалах. Может, другие добрались до города.

Я упал обратно на кровать, измученный принятием пищи и говорением.

– Отдыхай-ка лучше.

Мне удалось пробормотать благодарность, прежде чем снова уйти в пустоту.

* * *

Мне повезло, я это понимал. Не только в том, что эта семья нашла меня до того, как я утонул, но в том, что они поддерживали во мне жизнь и предоставили мне драгоценную кровать и время, необходимое мне, чтобы поправиться. Роберт ловил рыбу и ремонтировал дом; Ребека шила и кричала на многочисленных детей, попадавшихся ей под метлу. Половина из них даже не были ее собственными, а соседскими – их родители по-прежнему работали в поле. Их приводили к ней каждый день, потому что она была одной из немногих, кому удавалось жить за счет моря и того, что давала земля. Улова Роберта хватало для семьи и для рынка, куда он каждый день брал старших сыновей. Им повезло больше, чем большинству, им не приходилось платить землевладельцу за свой участок и не приходилось работать в рабстве.

– Я отказался.

– Ты всегда был упрямцем.

– Ну, теперь-то ты не против, верно?

– В первые годы мы чуть не умерли от голода.

– Но не умерли же.

– Сейчас наших старших к рыбе и притронуться не заставишь.

– Мы долго ничего больше не ели. Мне никогда особо не нравилось работать в поле, а вот в океане кажется, что я могу по нему на цыпочках пройти и заставить рыбу танцевать у меня на кончиках пальцев.

– Это ты точно можешь, Роберт.

– Нашли это место. Просто пятачок, на который в те времена никто и внимания не обращал. Здесь ничего не вырастишь. Трудно уходить и возвращаться, если не разбираешься в приливах. Вот мы и построили здесь дом.

– Никто больше этим пятачком не владеет, а если и владеет, то он этого еще не понял, как и того, что мы должны ему арендную плату.

– Это всего лишь пляж. Все может в любую минуту смыть.

– Но это наш пляж. И обломки будут нашими обломками, даже если малышне придется вцепиться в них клешнями, как крабам после шторма.

– Мы все просто крабы во время шторма, верно, Эми?

– Я – так точно.

– Мы не могли больше так жить, верно, Ребека?

– Верно, Роберт. Больше не могли.

– Первые двое у нас родились рабами. Хорошо, что мы оба выносливые и держимся тихо, и умеем выходить сухими из воды.

– Нужно быть сильным, но не слишком, а то тебя возьмут на заметку.

– Настолько сильным, чтобы выжить.

– Хотя, если бы все не изменилось, может, нас здесь сейчас бы и не было.

– Гм-м-м. Думаю, я бы помер от одного вида очередного поля.

– Гм-м-м.

Мне нравился звук голосов Роберта и Ребеки, их музыка. Это был второй звук, который притягивал меня на этих островах после океанского рева, который в равной мере бранил меня и убаюкивал. Их песня была как бальзам на мою избитую душу, нежное rongoa, лекарство. Но даже не говоря об этом вслух, они рассказывали мне об избиениях, вынесенных в дни, предшествовавшие их свободе. Я слышал это в их голосах, даже если теперь это было просто пустым пространством, необитаемым местом, где прошла прежняя жизнь, тем, что они пытались вычеркнуть из памяти. Мои ночные кошмары были ничем по сравнению с ужасом, который они сдерживали силой воли и упрямой верой в сквоттерское право. Я рассказал им то, что рассказал мне Итан, что он показал мне на своей спине.

– Не знаю, почему они этого не признают, большинство из них, – сказал Роберт, когда мы склонились над его сетями, которые я трясущимися руками пытался помогать ему чинить. – Они не признают нас, не признают, что мы – это они сами, не признают, что то, что они делают с нами, они делают с самими собой. Так даже в их Библии сказано. И они все равно не признают.

Но разговор об Итане воскресил его в моей памяти, а я и помыслить не мог, где он мог быть, что могло с ним случиться.

Роберт и Ребека были вежливы и снисходительны со мной, странным обломком кораблекрушения, и в ответ я предложил им рассказы обо всем, что мог воскресить в памяти про свою родину и великий северный город белых, где у каждого из их бывших хозяев был родительский дом и семья, состояние и доброе купеческое имя. Моим друзьям было легче выносить тяжесть и ненадежность своей теперешней жизни, чем долгие часы работы на какого-нибудь плантатора. Они сказали мне, что никто не заставит их детей работать в поле, чего бы им это ни стоило. Мне было покойно наблюдать за ритмичным течением их жизни, как дети забегают в дом и выбегают наружу, круглыми глазами глядя на оборванного незнакомца на одной из их кроватей. Вскоре они осмелели и принялись перелезать через меня, если игра этого требовала. В конце концов мои ноги обрели устойчивость, и я снова стал думать о других вещах. О доме. Не о Лондоне. Я больше не знал, что думать об этом городе, не знал, что он для меня значил. Но о доме. Как же я тосковал по тому, чего у меня никогда не было. Мой собственный дом. Место, которое просто принадлежало бы мне. Место, где можно отдохнуть. И может быть, завести семью.

На шестой день после моего пробуждения на берег начало выносить тела. Уже несколько дней над морем нависали тучи, и коль скоро ветры и течения были не в духе, Роберт в то утро остался дома и обнаружил в сетях утопленников вместо рыбы. Я еще недостаточно окреп, чтобы далеко ходить, но тела продолжало выносить целых три дня, по одному или по два за раз. В последний день из своеобразного чувства долга я спустился к берегу поприветствовать своих собратьев. Не следовало мне этого делать. Там был Итан, посеревший и посиневший, и раздутый, в целости остались лишь половина его лица и одна рука, но я был уверен, что это был он. Такой сильный мужчина. Без сомнения, погиб при попытке спасти корабль. А я вот выжил. Koretake выжил. Я боролся со рвотой и спотыкался, пытаясь помочь Роберту похоронить его, пока он не велел мне вернуться в дом. Помощи от меня не было никакой. Я начинал к этому привыкать. Но Итан заслуживал лучшего. Он был лучше. Это его должно было выбросить на берег живым. Я был всего лишь пустой чашей для милостыни, ошметком водорослей на корабельном днище. Я осознавал это всем своим существом, пока шел обратно в дом. Мне потребовалось много времени, чтобы преодолеть это короткое расстояние, глядя на лазурный горизонт.

Я не знал, чем был для меня Итан, я не знал, кем он мог бы для меня стать, но его присутствие в мире было таким неистовым, таким значительным, таким великолепным. Таким красивым. Без него мой мир стал намного меньше.

* * *

Как только я почувствовал, что готов, я сказал семье, что мне пора в путь. Мне нечего было им предложить, я ничем не мог отплатить им. Лучшее, что я мог сделать, – это избавить их от себя, чтобы больше не быть обузой.

– Оставайся сколько захочешь, – сказала Ребека, пытаясь изобразить безразличие, хотя ее глаза были такими суровыми, что я понял, что в них пряталась нежность.

– Ты вовсе не обуза, – сказал Роберт, и мальчишки принялись бегать вокруг меня, пока девочки украшали меня гирляндами из кокосовых листьев.

Но они знали не хуже меня, что для меня, застрявшего между мирами, на острове места не было. И несмотря на их протесты, у них хватало ртов, которые нужно было кормить. В конце недели я должен был пойти с Робертом на рынок, а оттуда отправиться в Бриджтаун.

– Там ты найдешь корабль, – сказал он, – и толпу первых помощников в поисках юнги. Но помни, с ними нужно держать ухо востро. Будь осторожен. Будь внимателен. К нам в порты какая только нечисть не стекается. Это жопа мира, и сквозь нее льется поток дерьма. – Ребека издала свой обычный звук согласия, напевая сквозь сомкнутые губы, и в этом звуке было все, что она хотела мне сказать, и многое другое. Она уже считала меня ребенком из своего бездомного выводка. Это можно было сказать просто по тому, как напевно тек ее голос. Потом она вернулась к своей работе, ворча на детей, попадавшихся ей под руку. Я больше не был ребенком, и никакое желание не могло бы сделать Ребеку моей матерью.

Пока мы шли, Роберт снова предупредил меня о вероломстве, которое могло поджидать смуглого парня вроде меня в порту, но единственным способом вернуться домой было утомительное плавание на север, откуда я смог бы отправиться в новое утомительное плавание на юг, в Новую Зеландию. На рынке я помогал Роберту чем только мог, а потом ему настало время уходить, а мне отправляться по дороге на юг в Бриджтаун. Мне не хотелось прощаться с Робертом. Словно все прощания, случившиеся в моей жизни, разом на меня навалились. Я подумал, что с меня хватит, хватит странствовать по всем этим настоящим дорогам и жить воображаемыми жизнями, ни одна из которых не была ни настоящей, ни долгой.

Я умолял богов отнести меня домой, понятия не имея, каких именно богов умоляю, просто просил отнести меня домой, на этот раз думая о своей матери, отце и сестре. «Пожалуйста, помогите мне обрести дом», – это я обращался уже к своим предкам. Возможно, я впервые по-настоящему повернулся лицом к дому с тех пор, как был очень маленьким мальчиком. Но несмотря на все мои молитвы, рыдания и заламывание рук, пока я брел по длинной сухой дороге в Бриджтаун, у меня было лишь смутное представление о том, как мог бы выглядеть мой дом, или о том, кем бы я мог в нем быть. Все, что я мог сделать, это повернуться в правильном направлении, продвигаться вперед и надеяться, что как-нибудь мне удастся достичь того места, откуда я родом.

Глава 19

Итак, я оказался в порту. Порт может быть жестоким местом, но я уже бывал там раньше, вглядываясь в суровую неизвестность и полагаясь лишь на свой ум и характер, чтобы ее преодолеть. Я надеялся, что на этот раз все сложится так же, как складывалось всегда, но Бриджтаун был избалован дешевой или даже бесплатной рабочей силой, нравы здесь были суровы, а порядки бесчеловечны. При всей своей браваде и показной самоуверенности я был все еще слишком молод и слаб и ни для кого не представлял особенной ценности. Весь долгий день я ходил с одного торгового судна на другое и предлагал свои услуги, а затем всю долгую ночь делал то же самое, попутно избегая драк и грузных мужчин со слишком масляными взглядами, чтобы не иметь дурных намерений. Следующий день застал меня за тем же занятием, разве что, когда запасы Ребеки иссякли, успел стать свидетелем начала голода и жажды. Ко мне вернулась лихорадка, а с нею боль и опухоли, которые, видимо, поселились у меня в костях. Я подумал, что, по крайней мере, дотяну свои последние жалкие дни в красивом месте. Повсюду яркие краски, разбавленные морем. Так много фигуристых мужчин и женщин – местных, не то что закопченные, краснолицые матросы. Не знаю, высказывал ли я эти мысли вслух. Но я едва удерживал себя в вертикальном положении. Ни один капитан или старший помощник ни за что не увидел бы во мне выгодного приобретения для своей команды.

Я размышлял, доведется ли мне увидеть выживших после крушения «Перпетуи», и время от времени мне казалось, что я их вижу, хотя у меня не было сил их догнать. Я угасал от жажды, когда на меня упала тень и, взглянув вверх, я решил, что вижу мальчика моего возраста, потому что свет падал ему в спину, и я мог различить лишь его силуэт. Но, когда силуэт пошевелился, я понял, кем был тот, кто меня нашел.

– Шаози! Вот. Попей.

Сонг сунул мне под нос фляжку, и я с благодарностью набрал в рот столько воды, сколько мог, лишь бы не осушить ее до дна.

– Ты выглядишь больным, Шаози.

– Мммм. Теперь мне намного лучше, Сонг. Где все? Где Билли? И Набарун с Набенду? И Джонатан? Сонг, я знаю, где Итан. Но не скажу. От него осталось слишком мало, чтобы о нем рассказывать.

– Тише, Шаози, ты несешь околесицу. Лучше передохни.

– Но Генри с Билли. С ними все будет хорошо, да?

– Кто такой Генри? Я видел только пятерых, кто выбрался. Билли не видел. Ни Набаруна с Набенду. Ни Джонатана. Рад тебя видеть, Шаози. Думал, уж ты точно помер. Скоро мы найдем работу, поплывем домой. После того, как ты передохнешь.

На следующую ночь Сонг остался со мной, а потом оставил меня под деревом и отправился искать корабль. Он вернулся с едой и местом в команде для нас обоих. Сказал, что придется нелегко, мне нужно притвориться сильным.

После принесенной Сонгом соленой рыбы, хлеба и большого количества пресной воды я почувствовал в себе достаточно сил, чтобы притвориться здоровым. Мы взошли на борт «Элизы» еще до полудня.

* * *

Путешествие домой не было богато на события, и я был этому благодарен. Мы с Сонгом просто тянули лямку. Не имея надлежащего положения в команде, мы заступали на самые непопулярные вахты, брались за самые нелюбимые задания и старались не высовываться. В конце концов команда узнала нашу историю, и несколько человек сообщили, что неделей ранее встретили нескольких матросов из нашей команды, которые искали корабль, чтобы вернуться домой. Нам рассказали, что «Перпетуя» затонула, и встреченные ими матросы питали мало надежды, что выжил кто-то еще. Перед тем как наш корабль развалился на части, они сели в шлюпку и, не разбирая, где море носило их всю ту долгую ночь, отдались на волю волн, но на следующий день добралась до Бриджтауна. Насколько им было известно, среди спасшихся не было ни капитана, ни старшего помощника. Мы не знали, что сталось с нашими друзьями, кроме Итана. Мы не знали, что сталось с Билли.

Как вы можете догадаться по моему состоянию, в котором я это пишу, поправиться мне не удалось. Я таскал свое жалкое туловище от одной работы к другой, и, хотя команда и не давала мне поблажек, ко мне особо не лезли, а иногда даже давали подольше полежать в гамаке. Мы выжили, и раз нам выпала такая удача, никто не хотел нарваться на гнев морских богов, которые нас спасли. Сонг делал все, что мог, чтобы скрыть мою слабость – работник из него был отменный. Знаю, что обязан ему, как и другим, своей жизнью.

Мы вошли на Темзу в ясный день. Издалека, намного выше по течению, до меня донесся запах Лондона, старой грязной шлюхи. О, она кусается, я знаю. Где же мое уважение? Нет уж, теперь Лондон стал мне близкой подругой, которая заставила меня заплатить за каждую шалость, за каждое светлое пятно радости. Я испытывал к ней привязанность, подпорченную следами оспы у нее на шее, дырами в ее чулках, зловонием ее нижнего белья. И все же она возбуждала мою страсть, и знакомую, и новую одновременно. Я по-прежнему жаждал попробовать ее на вкус. Она по-прежнему могла нарядиться в свои лучшие лохмотья, сверкая глазами и обнажая плоть, заставляя мое сердце биться чуть чаще. Я был болен и жалок, полон тоски по Итану, полон неистовой скорби по Билли и Генри. Но Лондон, эта соблазнительная девка, по-прежнему держал меня в рабстве.

Я был глупцом, я был уверен в этом до глубины души, и, более того, подозревал, что принес несчастье всем, кто меня любил. Я стольких потерял. Те же, кто остались невредимыми, были под защитой своего положения в жизни, своего места в обществе, так тщательно выстроенном такими же, как они. Несмотря на то что Художник был уже за границей в очередном путешествии, он и его семья теперь были наиболее дороги моему сердцу. Они и еще мистер Антробус. Как бы мне хотелось не злоупотреблять так их гостеприимством. И все же я знал, что могу попросить семью Ангусов о помощи, по крайней мере в том, чтобы найти дорогу домой, и что я навеки у них в долгу, и что как-нибудь найду способ воздать им за доброту.

Так все и вышло. Едва узнав о моем прибытии, мистер Ангус послал за мной кэб. То, что я пережил крушение «Перпетуи», было для них чудом – они уже оплакивали и меня, и корабль, и большую часть команды. Увидев меня снова, мисс Ангус была потрясена, и вот они с мисс Херринг уже много месяцев ухаживают за мной в комнате, которую мистер Ангус так щедро мне предоставил. Он говорит, что другие его сыновья выросли и покинули его, так что теперь я должен стать ему сыном, и я наконец согласен быть тем, кем он хочет, потому что знаю, что без них был бы мертв.

Мы с мистером Сонгом расстались вскоре после того, как «Элиза» пришвартовалась. Мне вряд ли доведется иметь лучшего друга, чем он, но его семья и его дом не в Лондоне, и он намеревался продолжить свое путешествие так скоро, как только сможет. Перед тем как расстаться, я по-дурацки сгреб его в объятия, которые он выдержал через силу, после чего наказал мне выздоравливать и, наконец, не оставаться ложкой на всю жизнь, и мы оба рассмеялись с таким чувством, что сами удивились, и уголки моих глаз наполнились внезапными слезами.

Подъехавший экипаж гремел моими костями всю дорогу до дома Ангусов, и после того, как из меня вытянули мою историю и отправили в постель с бульоном, я проспал три дня. Проснувшись, я совсем не мог встать, и мисс Ангус забеспокоилась и послала за врачом. Врач говорит, что у меня самый ужасный ревматизм, какой ему приходилось наблюдать у такого молодого пациента, и что он вряд ли сможет прописать мне что-нибудь, кроме отдыха и хорошей диеты, подходящей для больных. Я болен костями. Болен до костей. Я едва могу удерживать себя в вертикальном положении.

Но ты, мое будущее. Ты всегда давал мне повод надеяться. Стремиться в то время, когда ты появишься, когда все, что меня беспокоит, окажется в прошлом. Мистер Антробус часто сидит со мной и рассказывает мне о великих философских учениях и о достижениях в развитии человечества, которые уже происходят. Мне видится, что мы отринем те взгляды и предрассудки, что причинили зло Генри. Те, что я видел вытравленными на спинах Итана и Роберта. С нас достанет борьбы против силы капризов Природы, силы бури и океана. О да, я начал все это уважать.

Слушай, мой милый, мое будущее. Слушай, что я тебе сейчас скажу. В последние несколько дней ко мне стал приходить Билли. Да, мой милый Билли. Поначалу я решил, что он призрак, но нет, каждый день он снова здесь появляется. Наказывает мне выздоравливать. Наказывает стать сильным, и думаю, что мне это удастся. Все это время я думал, что умираю, но теперь мне понятно, что это сердце мое было разбито, а не мое тело. Билли может заставить меня жить, просто приходя сюда. После обеда он сидит со мной, иногда даже держит меня за руку. Он не говорит главного. Не говорит, что его приход – это все необходимые мне доказательства его прощения.

Но приходов и уходов Билли никто не видит. Когда я упоминаю о нем, на меня смотрят словно издалека, словно пытаясь оценить мое состояние. Мисс Ангус кладет руку мне на плечо и велит мисс Херринг принести холодный компресс. Не знаю, как Билли пробирается мимо них, но знаю, что он существует.

Мы с Билли просматриваем эти страницы в те дни, когда он меня навещает, и он говорит, где я прав, где память меня подвела, а где я его удивил. Он напоминает мне обо всех моих обличьях, о названиях улиц и мест, которые я позабыл. Когда мы доходим до глав о них с Генри, он даже улыбается. «Милая Генри», – говорим мы в унисон. Иногда, пока Билли смотрит на меня, я плачу, но он слез не роняет. «Я тоже ее навещаю, – говорит он, – и верю, что она поправится. Верю, что она снова встанет с постели, как и ты». – «Но смогу ли я, Билли? – вопрошаю я. – И куда мне тогда идти?»

«Ты можешь пойти куда угодно, Хеми, – говорит он. – Ты посмотрел мир и примерил все те личины, в которых мог бы жить. Теперь тебе решать, Хеми. Решай, кто ты».

Странник, чудак, моряк, философ. Туземный мальчик в английском костюме, английский мальчик в туземном костюме. Экспонат, любовник, клоун, маори. Человек мира. Просто великолепно. Возможно, в конце концов, все это было по-настоящему. Возможно, все те люди и правда были моим порождением. Иногда казалось, что мир от меня этого требовал. Мир так много требует. Хотя вполне может быть, что все это время я был просто мальчиком, пытавшимся вернуться на орбиту вокруг солнца, своего папы.

И ты, тот, кто живет в светлом будущем, ты даешь мне надежду. Ибо я знаю, что в твое время Империя стала всем, что она ранее притворялась, что марш прогресса все изменил, что никто не страдает от несправедливости, потому что ты наверняка уже настолько выше этого. Я знаю, что прогресс и цивилизация принесли обещанный нам золотой век; что мужчины действуют с осторожностью; что женщины и дети свободны от голодного бремени; что место рождения и цвет кожи не имеют отношения ни к тому, как мир относится к тебе, ни к тому, как ты относишься к миру. Я предпочитаю верить, что города, полные великолепия и прогресса, которые были так близки и дороги моему сердцу, не оказались великой иллюзией; что мы поступаем с другими так, как желали бы, чтобы они поступали с нами; что животные из зоопарка выпущены из клеток и наслаждаются свободой; что мой отец нашел для своего племени безопасное пристанище; что Эсме и Эрни – королева и король мира, где никто не считается ненормальным; это изящная и сильная спина Итана, такая же гладкая и чистая, как в тот день, когда мать его родила; что к вам прислушиваются; что в Aotearoa никогда не привозили мушкетов, так что мои мать и сестра прожили достойную, долгую жизнь; что ни в одном городе никто не спит на улице; что в странах, которые считают себя великими, все люди свободны от притеснений; что мы больше не используем насилие, чтобы высказать то, что нам нужно; что мы такие же благородные, какими всегда себя выставляли; что мы стали лучше, что мы стали лучше. Потому что я не мог привести тебя в мир, который не был бы лучше того, где я нахожусь сейчас.

Я пришел из необузданной дикой страны к великому храму цивилизации, и я влюбился, и меня наполнил страх, потому что из всего этого не вышло никакого толку. Но они тоже меня видели. Они видели, как я смотрю на них диким взглядом, и чувствовали, что я их раскусил. И они не могли с этим смириться. Ты будешь жить лучше, дорогое будущее, и все это окупится. Я знаю, что ты сделан из более прочного материала. Я знаю, что легко они от вас не отделаются. Держи строй, мой потомок. На наш мир снизойдет мир. Щедролюбие и благоволение. И какой же всеобщий вздох почти тут же испустят все народы мира. Мы же это называем Цивилизацией? Как же она будет великолепна. Как величественна. А если нет, посмотри на них за меня диким взглядом.

Примечание автора

Все персонажи и события в этом романе вымышлены, хотя я позаимствовала некоторые основные детали у реальных людей и реальных событий. Хотя я попыталась достоверно воспроизвести особенности Лондона около 1846 года – когда поезда были новым видом транспорта, газовый свет в быту только становился обычным делом, отходы отправлялись в Темзу без очистки или собирались в выгребные ямы, и омнибусы были еще слишком новыми и дорогими, чтобы быть широко доступными, – некоторые из моих описаний могут относиться к более раннему или более позднему времени.

В соответствии с временным периодом истории Хеми слова и предложения te reo Maori[74] не содержат знаков долготы гласных. Такое упущение могло бы быть неадекватным и неправильным для современного языка маори, но мы посчитали, что использовать знаки долготы гласных в тексте, который представлен как дневник маори 1840-х годов, было бы анахронизмом.

История Хеми / Джеймса / Джимми Понеке была вдохновлена жизнью Хеми Помаре / Джеймса Помара, о котором известно очень мало. Наиболее полное описание жизни Хеми Помаре можно найти в статье, приведенной ниже, впервые опубликованной в Times и перепечатанной в New Zealander 15 мая 1847 года. Я привожу ее здесь, чтобы показать, что остальная часть истории полностью вымышлена. Этот роман ни в коей мере не представляет реальную историческую личность. Похоже, что жизнь Хеми Помаре была необычнее, больше насыщена приключениями и даже трагичнее, чем у Хеми Понеке. Я не пыталась охватить эту реальную жизнь, потому что она не моя, чтобы ее воссоздавать, и потому что я не могу воздать ей должное.

Настоящая жизнь Хеми Помаре стала отправной точкой, с которой начались вымышленные фантастические приключения молодого маори в ранневикторианском Лондоне, и за это я ему глубоко благодарна. Вскоре после судебного дела, описанного ниже, он умер, так и не вернувшись домой.

В девятнадцатом веке таковой была судьба многих представителей туземных народов, живших в сильно загрязненном Лондоне по собственному выбору или по принуждению.

«Английские хроники

Темза – В субботу мистер Ричард Митчелл, старший помощник с судна «Элиза», прибывшего с Барбадоса, предстал перед судом по обвинению в причинении побоев Джеймсу Помаре, юноше из Новой Зеландии, чья история чрезвычайно примечательна. Жалоба была подана мистером Хинде из адвокатской конторы «Беддоум и партнеры», по словам которого этому юноше пятнадцать лет и он является внуком знаменитого новозеландского вождя Помаре. Его отец был убит и съеден в результате сражения между туземцами, а мать умерла, когда он был совсем мал. Он добрался до Сиднея на английском судне, пережив немало приключений, и получил образование от своих попечителей. В Англию он прибыл в марте прошлого года, был замечен некоторыми выдающимися представителями нашей страны и даже посетил Букингемский дворец, где был представлен членам королевской семьи. Его покровителем был мистер Калеб Ангус, купец и судовладелец, ведущий дела в Сити. Юноша выразил желание отправиться в море и был определен на борт «Калеба Ангуса», корабля, названного в честь его покровителя, и капитан получил распоряжение проявлять о нем всяческую заботу и следить, чтобы с ним хорошо обращались и чтобы он не испытывал ни в чем нужды. «Калеб Ангус» потерпел крушение у берегов Барбадоса, Помара спасся только чудом и был выброшен на берег в одной рубашке и брюках. В дальнейшем юноша посетил Гренаду и Сент-Винсент, где был взят в услужение к капитану порта, и, пережив многочисленные невзгоды и приключения, которые чаще случаются в романах, чем в реальной жизни, был отправлен в Англию на борту «Элизы». На «Элизе» юноша подвергался дурному обращению, его часто избивали, и его беззащитное положение не снискало ему никакого сочувствия, как того следовало бы ожидать. Юноша был препровожден на свидетельскую кафедру. Он был облачен в форму гардемарина, приобретенную для него мистером Ангусом, и его разумная и открытая манера держаться снискала ему всеобщее расположение. Избиение, послужившее поводом для жалобы, было совершено в море. С юношей, сильно страдавшим от ревматизма и болей, обращались очень грубо, и однажды помощник капитана приказал ему поднять марлиншпайк на грот-рей. Матрос на рее приказал юноше минуту обождать, но помощник снова позвал его вниз и, обругав юношу, заявил, что задаст ему трепку, и жестоко высек его концом толстой веревки. Юноша пригрозил, что пожалуется капитану, а помощник возразил, что помешает ему это сделать, и, ударив его кулаками в голову и лицо, жестоко избил ногами. Помара сказал, что заставит помощника ответить за дурное с ним обращение, когда они прибудут в Англию, на что помощник продолжил избиение, в результате которого у юноши пошла кровь носом и горлом. После этого Помара некоторое время не мог работать. Несмотря на то что показания юноши были подтверждены матросом, мистер Пелхэм, после перекрестного допроса свидетелей, обратился к магистрату с заявлением, что обвиняемый невиновен, а юноша проявил наглость, и наказание не было чрезмерным. Мистер Баллантайн заявил, что закон не дает никакой власти помощникам капитана наказывать кого бы то ни было и что он считает обвиняемого виновным в крайне жестоком и зверском нападении на беззащитного юношу. Когда чинятся жестокости, подобные той, которая была обжалована, не удивительно, что иной раз случаются мятежи. Он приговорил помощника к штрафу в пять фунтов, каковой был тут же уплачен. Юный Помара вернется на свою родную землю с мистером Эйром, новым губернатором Новой Зеландии.

«Таймс», 29 ноября».

Источник: https://paperspast.natlib.govt.nz/newspapersNZ18470515.2.11

Эта книга также ни в коей мере не про художника Джорджа Френча Ангаса[75] и не претендует на точное изображение того человека, каким он был, но я не могла удержаться, чтобы не позаимствовать часть фантастически характерного названия его книги «Жизнь дикарей и пейзажи Австралии и Новой Зеландии: впечатления художника от стран и людей на Антиподах, с многочисленными иллюстрациями», которая сама по себе представляет увлекательный том. И выставка в Египетском павильоне, и издание «Жизни дикарей и пейзажей» многое говорят об обществе, в котором обнаружил бы себя настоящий Хеми Помаре.

Сцена вечера в Королевском обществе также взята из реальной жизни – многие подробности об участниках и экспонатах взяты из описаний в газетах. Однако ход их общения и разговоры вымышлены. Кроме того, первый эпиграф – это цитата о Хеми Помаре из лондонской газеты The Daily News, а обзоры выставки в Египетском павильоне практически без изменений позаимствованы из газет и журналов того времени.

Мистер Ангус, мисс Ангус и все остальные персонажи являются плодами моего воображения, хотя известно, что отец Джорджа Френча Ангаса занимался строительством экипажей и торговых судов и что в 1846 году Джордж, даже если исключить прочих членов его семьи, проживал в Лондоне в районе Дорсет-сквер на Аппер-Глостер-стрит.

Прочие полезные источники:

The Shows of London Ричард Д. Олтик (Belknap Press, Cambridge, Mass., 1978).

Национальная библиотека и библиотека Александра Тернбулла для доступа в архивы британских газет и оригинальную копию «Жизни дикарей и пейзажей» (Savage Life and Scenes) Ангаса.

Исторические произведения Джудит Фландерс, Ли Джексона и всех замечательных историков и энтузиастов исследования викторианского Лондона в твиттере – ваши статьи и наблюдения, которые мне посчастливилось найти, сделали эту книгу богаче, чем она могла бы быть.

NGA MINI – благодарности

Предполагается, что писатели работают в одиночку, но создание книги – это совместный труд. Я глубоко признательна за ту многоплановую поддержку, которую оказали этой книге разные люди и разные коллективы. «Воображаемые жизни Джеймса Понеке» не появились бы, если бы не всяческие виды поощрения, которое я получала. Будь то грант, обратная связь или личная tautoko[76], это содействие позволило мне справляться с жизнью писателя, продолжать думать о сюжетной канве и обрести чуть больше уверенности в своих силах. Много раз мои шаги замедлялись. И много раз поддержка следующих людей позволяла мне просто продолжать идти.

Ka nui te mihi ki a[77]:

Creative New Zealand, Randell Cottage Writers Trust и Beatson Fellowship за финансовую поддержку. Также Commonwealth Writers за неожиданный подарок в виде международной премии. Двум замечательным людям, благодаря которым эта книга обрела дом в Великобритании: Скотту Пэку из Eye & Lightning Books и моему агенту, Шарлотте Сеймур из Nurnberg Associates. Это подарок – работать с людьми, для которых не существует границ в поисках историй, расширяющих наши миры. И Джейн Паркин за всегда щедрое и тщательное редактирование, так же как и всю команду Penguin Random House NZ. Мне повезло работать с такими понимающими людьми.

Ngā mihi hoki[78] моим особенным читателям, Моане Джексон и Виктору Роджеру и моей писательской группе. Это безмерное везение и честь, когда за твоей работой следят такие проницательные глаза.

Наконец, моей whānau, особенно Лорри, Котуку и Аквиле. Я безмерно горжусь вами. Спасибо за ваше терпение и за то, что вы мой чудной и веселый дом, в котором никогда не скучно.

No reira, ngā mihi mīharo ki a tātou katoa[79], мои коллеги по цеху, мои коллеги по духу, мои семьи, за всю kaha[80].

Об авторе

Тина Макерети пишет романы, художественную литературу и автобиографические эссе. Вместе с Вити Ихимайрэ она является редактором антологии «Черные отметки на белой странице» (Black Marks on the White Page) (Vintage 2017) в которой отдается дань писательскому мастерству маори и полинезийцев.

В 2016 году ее рассказ «Черное молоко» (Black Milk) выиграл Приз за лучший рассказ писателей стран Содружества по Тихоокеанскому региону.

Ее первый роман «Где поет кость Рекоху» (Where the Rekohu Bone Sings) (Vintage 2014) в 2014 году получил премию Ngā Kupu Ora Aotearoa Māori[81], Книжную премию за художественное произведение, также присужденную ей за сборник рассказов «Однажды в Аотеароа» (Once Upon a Time in Aotearoa).

В 2009 году она получила от Королевского общества Новой Зеландии премию Манхайра за писательское мастерство в жанре научно-популярной литературы и премию Пикихуиа за лучший рассказ на английском языке.

Она представляла свое творчество в Новой Зеландии, Франкфурте, Тайбэе, Ямайке и Великобритании. Тина преподает писательское мастерство и литературу стран Океании в университете Мэсси.

www.tinamakereti.com

Примечания

1

Потомок, потомки (маори). (Здесь и далее прим. перев.)

2

Выставочное здание в восточной части Риджентс-парка в Лондоне, было построено в 1827 году для экспозиции «Панорамного вида Лондона» Томаса Хорнора, самого большого полотна, когда-либо написанного рукой художника. Вдохновением для архитектора стал римский Пантеон. Было снесено в 1875 году.

3

Естественная гавань у южной оконечности Северного острова Новой Зеландии. На ее западном берегу расположена столица Новой Зеландии, город Веллингтон, маорийское название которого, Понеке (Poneke), считается транслитерацией сокращенного «Порт-Ник» (Port-Nick). С 1984 года называется гаванью Веллингтона.

4

Новозеландский «лен» широко использовался в быту для изготовления всевозможных плетеных изделий и одежды.

5

Традиционная новозеландская корзина, напоминает по форме современную плетеную сумку для покупок.

6

Волокна из формиума, используемые для изготовления одежды, в то время как цельные листья формиума используются для плетения, например корзин-кете.

7

Мушкетные войны (англ. “Musket wars”) – многочисленные сражения между племенами маори в первой половине XIX века с применением полученного от европейцев огнестрельного оружия. В результате многие племенные группы были полностью истреблены. Однако огнестрельное оружие позволило маори успешно противостоять британским колонизаторам и по договору Вайтанаги в 1846 году получить равные юридические права с британскими подданными.

8

Вернитесь!

9

Сын мой, дитя мое.

10

Новозеландская собака.

11

Традиционная для маори татуировка лица и тела, наносится на кожу с помощью специального зубила, в результате на коже появляются шрамы. Моко считались священными.

12

Генеалогия рода, фундаментальный принцип культуры маори. Человек, читающий свою факапапу, провозглашает свою идентичность, связь с землями предков и силой их духа.

13

Подокарп тотара – вечнозеленое хвойное дерево высотой до 30 метров, произрастает исключительно на территории Новой Зеландии. Древесина отличается высоким содержанием масел и использовалась маори для изготовления каноэ, а также для резьбы по дереву.

14

Мистер Уиллшер продал Кровавому Джеку

Двести мешков муки,

И маори понес их все на спине

По прекрасным берегам Новой Зеландии (англ.).

15

Сухопутный китобой и салага бедовой, подходите, не сидите,

Работенка враз по вам – туши рубите, ворвань кипятите,

Наймут хоть малого, хоть старика седого,

Агент любому рад, кто станет на подряд.

За рубку кита и языков варку

Платят мне мылом, ромом и сахаром,

От платы такой кипит кровь во мне,

Место агенту в кипящем котле!

16

Hollycross – падубовый крест (англ.).

17

Лето.

18

Мальчик! Отвечай быстрее!

19

Воин.

20

От англ. bush, кустарник – обширные неосвоенные пространства, поросшие кустарником или низкорослыми деревьями в Австралии, Новой Зеландии, Южной Африке, Канаде и на Аляске.

21

Откуда ты, мальчик?

22

Старик, это мальчик из буша. Он добрый мальчик.

23

Новозеландский съедобный моллюск с перламутровой раковиной, часто используемой для изготовления украшений (например, в анимационном фильме «Моана» кулон Моаны сделан из такой ракушки).

24

Новозеландский морской еж.

25

Составное понятие, означающее честь, авторитет, уважение, власть, репутацию.

26

Гора.

27

Оплакивать, петь погребальную песнь.

28

Река в южной части Северного острова Новой Зеландии (др. название «река Хатт»).

29

Маорийское название Гавани Веллингтона, «великая гавань Тары». Большая естественная гавань на южной оконечности Северного острова Новой Зеландии, на западной стороне которой находится Веллингтон, столица страны. До 1984 официально называлась Порт-Николсон. Еще одно маорийское название Веллингтона, Понеке, считается транслитерацией этого названия, сокращенного до «Порт-Ник».

30

Белый человек, новозеландец европейского происхождения; слово не имеет отрицательной коннотации.

31

– Я ниоткуда.

– А, так ты низкородный!

– Низкородный никчемуха!

– Никчемуха, никчемуха, никчемуха.

32

Рыбья голова Мауи.

33

Песня.

34

Мальчик, чей ты?

35

Палица.

36

Дрожь.

37

Молитва.

38

Вожди, верхушка племени.

39

Маорийские названия новозеландского льна, формиума.

40

Искусные резчики; плетельщики.

41

Ценности, может относиться к любым артефактам, имеющим культурную и историческую ценность для народа маори.

42

Имеется в виду договор Вайтанги, подписанный представителями Великобритании и вождями некоторых племен маори в 1840 г. Новая Зеландия перешла в управление Великобритании, при этом маори сохраняли права на свои земли и получали юридические права подданных британской короны.

43

Нефрит.

44

Укрепленная деревня.

45

Буквально: «Красные (вожди) и черные (племя) вместе сделают дело». Маорийская пословица о том, что люди разных сословий должны объединяться для достижения общей цели.

46

Рожденные от земли.

47

Белая цапля.

48

В Англии в XIX веке одним из видов заработка нищих, особенно детей, было подметание грязных мостовых перед пешеходами, которые хотели перейти улицу.

49

Крыса.

50

Собрание шедевров древнегреческого искусства, в основном скульптур и рельефов из Парфенона, вывезенное в Англию графом Элгиным (1776–1841). В настоящее время находится в Британском музее.

51

Здесь имеются в виду движущиеся фигуры, приводимые в действие механическим устройством, в XIX веке были распространены в качестве интерьерных игрушек.

52

Традиционное оружие маори, древко длиной от полутора до двух метров, изготовленное из дерева или китового уса, с заостренным резным наконечником, часто украшавшимся собачьей шерстью, применялось в рукопашном бою в том числе для штыковых ударов.

53

Артур Уэлсли, герцог Веллингтон (1769–1852) – британский полководец и государственный деятель, победил Наполеона Бонапарта в сражении при Ватерлоо (1815), в его честь названа столица Новой Зеландии, город Веллингтон.

54

Здесь: «колкость» (маори).

55

Да, ты сведущий человек. Я хочу по-настоящему понять ваш мир и все, что в нем есть. Так ли он отличается от нашего?

56

Прием (фр.).

57

Вид театра ужасов, в котором часто использовались проекции устрашающих образов на стены, дым или полупрозрачные экраны, берет начало от спиритических сеансов, популярных в Германии в XVIII веке, в XIX веке распространился по всей Европе, включая Великобританию.

58

Беседа (ит.).

59

Джон Хобхаус, барон Бротон (1786–1869) – британский государственный деятель, член Королевского общества, один из основателей Королевского географического общества.

60

Уильям Тернер (1775–1851) – английский художник и гравер, мастер романтического пейзажа, наиболее известен работами в технике акварели, предтеча французских импрессионистов. В Викторианскую эпоху многие его работы подвергались критике, его творчество считалось неоднозначным.

61

Роберт Пиль (1788–1850) – британский государственный деятель, дважды занимал пост премьер-министра, основатель современной Консервативной партии Великобритании, создатель полицейской службы в ее современном понимании. Прозвище английских полицейских «бобби» пошло от его уменьшительного имени (Роберт – Боб).

62

Взаимный обмен, обоюдность, принцип взаимной выгоды и т. д. (маори).

63

Йоганн Карл Эрнст Диффенбах (1811–1855) – немецкий врач, геолог и натуралист, первый из ученых, живший и работавший в Новой Зеландии под эгидой Новозеландской компании, в 1843 году опубликовал работу «Путешествия по Новой Зеландии», сподвижник Чарльза Дарвина.

64

– Приветствую вас. Как поживаете?

– Увы, сэр. Но ваш голос – настоящий сюрприз! Однако же ваше произношение великолепно, не так ли?

– Это моя вина.

65

Паровой двигатель был изобретен Героном Александрийским в I в. н. э., хотя еще Аристотель (384–322 до н. э.) изобрел его прообраз в виде паровой пушки.

66

Генри Перигаль (1801–1898) – британский биржевой маклер и математик-любитель, известен доказательством теоремы Пифагора с помощью рассечения и сопоставления квадратов, а также устройствами для демонстрации криволинейного движения.

67

Народ североамериканских индейцев.

68

Музей Человека (фр.) – антропологический филиал Парижского музея естествознания. Речь идет о том, что тело «готтентотской Венеры» после ее смерти было выставлено в заспиртованном виде в упомянутом музее. Для публики оно оставалось доступным вплоть до 1974 года.

69

2 м 13 см.

70

Семья в физическом, эмоциональном и духовном смыслах (маори).

71

Song – песня (англ.).

72

Конец рабству в Британской империи и ее колониях был положен в 1833 году, после принятия Акта об отмене рабства (вступил в силу в 1834 году), исключением стали территории, принадлежавшие Ост-Индской компании, – на них рабство было отменено в 1843 году. В 1839 году было создано «Британское и зарубежное общество борьбы с рабством», целью которого было искоренить рабство во всем мире, оно существует и сегодня под названием «Международное общество борьбы с рабством».

73

В ирландском фольклоре и у жителей горной Шотландии особая разновидность фей, предвещающих смерть. Принимают облики от страшной старухи до бледной красавицы.

74

Язык маори (маори).

75

Английский исследователь, натуралист, художник и поэт (1822–1886).

76

Поддержка.

77

Большое спасибо.

78

Также спасибо.

79

Итак, огромная благодарность всем вам.

80

Сила, энергия.

81

Живые слова маори Новой Зеландии.

Content

Тина Макерети
Воображаемые жизни Джеймса Понеке

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Примечание автора

NGA MINI – благодарности

Об авторе

Примечания