Тереза Дрисколл

Ужас по средам

Teresa Driscoll

I Will Make You Pay

Copyright © 2019 by Teresa Driscoll. All rights reserved. This edition published by arrangement with Madeleine Milburn Ltd and The Van Lear Agency LLC

© Екимова Н. В., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Мастерски написанный триллер, который читаешь, затаив дыхание… Я сидел над ним до утра, едва разлепляя глаза, чтобы прочесть хотя бы еще одну главу.

Джон Маррс

Параллельно остросюжетной линии здесь развивается не менее потрясающая совсем не триллерная история. История жертвы во имя огромной любви, принесенной тем, кто даже не понимает, что это такое – жертвовать. История о том, как отчаянное стремление к благой цели превратилось в собственную противоположность.

Дмитрий Субботин, редактор

Глава 1

ЭЛИС

– Я порежу тебя проволокой для сыра.

Вот что он говорит. Этот голос в первый раз звучит у меня в ушах. В моей голове. В моей жизни.

Сегодня среда, три часа пополудни, но я еще не осознаю, насколько важен этот день. До меня еще не дошло, что все началось раньше. Эта среда – на самом деле уже третья.

Поначалу все кажется нереальным. Голос в трубке искажен каким-то устройством и звучит механически. Эти металлические ноты приводят в ужас, и я бросаю трубку, не подумав. Позже пожалею об этом – надо было прислушаться как следует, ведь в самое ближайшее время полиция засыплет меня вопросами: «Он назвал вас по имени? Вы что-нибудь слышали на заднем фоне? Особенности интонации?» – а мне будет неловко, потому что ответов попросту нет.

А ведь предполагается, что наблюдательность – мой конек, этим я зарабатываю на жизнь.

В итоге я сижу в полном одиночестве посреди шумного офиса с кучей народу и не знаю, как себя вести. Я потрясена, но не только тем, что со мной произошло, но и своей типично британской реакцией – смущением и чувством неловкости. Да, именно. Звучит нелепо, но я обескуражена тем, что меня, оказывается, так легко выбить из равновесия. Между мной и офисом словно возвели невидимую стену. И я буквально физически ощущаю, как пульсирует кровь в пальцах, которые все еще сжимают трубку.

Я смотрю на тыльную сторону ладони, вспоминаю механический голос – «проволокой для сыра» – и, непроизвольно дернувшись, прячу руку между коленями. Перед глазами встает картина: продавцы из продуктовой лавки неподалеку от дома режут огромную сырную голову тонкой проволокой. И тут же вижу, как эта проволока врезается мне в…

Нет. Я выпрямляю спину. Интересно, зачем кому-то было говорить такие кошмарные вещи? Даже думать об этом жутко…

Обернувшись вправо, наталкиваюсь взглядом на Джека. Он входит в офис со стаканчиком кофе и садится за соседний стол. Мигает индикатор, сигнализирующий о новом звонке. Джек поднимает трубку, я с замирающим сердцем прислушиваюсь, но это явно другой абонент. Недоумение на лице Джека быстро сменяется раздражением, он закатывает глаза и подносит трубку к другому уху, чтобы объяснить, что «обычно мы не занимаемся делами о разводе, мадам…».

Мадам, видимо, настаивает, Джек слушает, прочищая горло, прежде чем продолжить.

– Да, я понимаю, вы в отчаянии, но, к сожалению, мы не освещаем бракоразводные процессы. Как правило, нет… Только в исключительных случаях…

Ответ слышен даже мне – Джек вдруг отдергивает трубку от уха, и в комнату льется поток отборной брани. Джек снова прижимает трубку к уху:

– Желаю вам благополучного исхода дела, мадам, но вынужден завершить звонок.

Джек допивает кофе и запускает стаканчик в урну в углу, а я поворачиваю голову налево и вижу Алана. Наш корреспондент криминальной хроники напряженно завис над клавиатурой. Сроки горят, и он яростно колотит по клавишам всеми пальцами – отчет о судебном заседании для онлайн-газеты нужен немедленно. Мне не хочется отвлекать ни его, ни Джека, потому что я еще сама не знаю, как реагировать на злополучный звонок. И как я должна при этом себя чувствовать.

Нам часто звонят люди со странностями. На прошлой неделе позвонила женщина, которая жаловалась, что ее преследует облако…

– Элис, ты в порядке?

– Да. Разумеется.

Но это не так. Проблема в том, что я никогда не сталкивалась с такими звонками. Я вновь поворачиваюсь туда, откуда раздался вопрос, – к Джеку. Все еще думаю о сырной проволоке. Острой как бритва. Она режет медленно и уверенно…

– О боже, Элис. Что-то ты неважно выглядишь. Может, воды принести?

Только теперь я осознаю, насколько тяжело дышу.

– Все нормально. – Чтобы успокоиться, я делаю глубокий вдох через нос и медленный выдох через рот. – Звонок какой-то странный прошел. Я слегка расстроилась.

– В смысле «странный»?

Наконец я набираюсь смелости взглянуть на Джека:

– Псих какой-то. Только что позвонил какой-то псих. Ерунда, ничего особенного.

– Ничего себе «ерунда». И что он сказал, этот псих?

Я молчу – мне не хочется повторять вслух то, что я услышала, не хочется привносить эти слова в свою жизнь, тащить их с собой дальше, в будущее.

– Что он сказал, Элис?

– Да так, ничего.

– Прошу тебя. Расскажи…

– Какой-то человек, скорее всего, мужчина. Он изменил голос с помощью устройства. И сказал: «Я порежу тебя проволокой для сыра».

– Охренеть! – Джек нервно приглаживает волосы и вскакивает. – Черт возьми. Измененный голос? Так. Сейчас я принесу тебе воды, а потом мы вместе пойдем к Теду.

Он бежит к кулеру и возвращается со стаканом, сует мне его в руки, обеспокоенно заглядывая в глаза:

– Не торопись. Пей до дна. Маленькими глотками…

Вода холодная; я пью, а сама думаю о контрасте – ледяная вода во рту и теплые пальцы, сжимающие пластик.

Проволока для сыра…

Джек внимательно следит за мной.

– Я в порядке, Джек. Честно. Перепугалась немного, не без того. Подумаешь, псих какой-то.

– По какой линии он звонил? По твоей или по общей? Если по общей, то это могла быть случайность. Он обращался к тебе по имени?

Вопросы толковые, знать бы еще ответы. Я приглядываюсь к ряду огоньков на телефоне. Какой же из них мигал? Средний? Да.

– Линия триста один. Этот номер я даю для своей колонки, но он числится и как общий. Нет, по имени, кажется, не обращался. – Я задумываюсь. – Нет, точно нет. Скорее всего, этот тип просто решил таким образом привлечь к себе внимание. Зря я так среагировала.

Джек мотает головой.

– Случайная ругань – это одно, такие звонки мы просто игнорируем. О прямых угрозах, тем более если в деле замешан модулятор голоса, докладываем Теду. Таковы правила. Давай, идем.

Взяв стаканчик с водой, я следую за Джеком к редактору – в небольшое пространство, отделенное перегородкой в углу офиса. Джек стучит в открытую дверь.

– Ну что там еще? Надеюсь, что-то важное. Мне только что звонил адвокат, он меня поедом ест…

– Извини, Тед. К Элис только что поступил звонок от какого-то психа. Этот тип угрожал, к тому же он изменил голос. Я решил, что ты должен знать.

Повторяю реплику абонента и вижу, как у Теда вытягивается лицо.

– Ясно. Он точно тебе звонил? Назвал тебя по имени?

– Нет, Тед.

– Хорошо. Уже хорошо. – На лице Теда читается облегчение. – Наверное, какой-нибудь случайный придурок, которого разозлили наши статьи. А ты что ответила, назвала себя?

Я хмурю лоб, вспоминая.

– Нет. Только название газеты.

– И он точно не упоминал твое имя?

– Точно.

Тед кивает.

– Ну и отлично. Так и запишем: «Случайный псих». Я отмечу в журнале, но радует, что это была не личная угроза. Хотя все равно неприятно. Голос изменил, ты смотри. Чем, кстати? Может, специальной программой для телефона?

– Понятия не имею. – Странно, что я сама об этом не подумала. Вообразила себе какое-то специальное устройство, механизм. Пожалуй, Тед прав – наверняка компьютерная программа. Какое-нибудь приложение.

– Ты как, Элис, в порядке? – спрашивает теперь уже Тед. – Может, отпустить тебя пораньше? Прогуляешься, воздухом подышишь.

– Нет-нет. Не стоит. Я в полном порядке. Просто подумала, что надо об этом рассказать. Вдруг этот тип снова позвонит, он ведь может еще кого-нибудь напугать.

– Да, верно. Я сейчас запишу в журнал, информация пройдет по всем отделам. Если он опять позвонит, я сообщу Алану. Хотя нет, лучше сразу сообщу, не дожидаясь звонков.

Алан – офицер по связям с общественностью из местной полиции. Приятель Теда, вместе выпивают. И вообще славный малый.

– Спасибо.

Я возвращаюсь на место. Стенания Теда по поводу статьи на первой полосе помогли отвлечься от звонка, и мне становится легче. Коллеги правы. Это случайность. Наверное, кто-то затаил обиду на газету – возможно, кому-то действительно не понравилась одна из статей. Интересно, которая? Может, судебное дело? Ладно, пора за работу…

– Извини, Джек, что я тебя в это втянула. Надо было просто не обращать внимания.

– Не говори глупостей. И сообщи, если опять позвонят на триста первую линию. Я сам отвечу. А то вдруг этот тип решит повторить свою выходку. Поди, дрочит там сидит, ублюдок.

Я морщусь.

– Ладно-ладно, Элис, прости. Брякнул, не подумав.

– Да нет, ты прав. Я в полном порядке, честно. Знаешь, пожалуй, все-таки пройдусь. Заскочу в кафе напротив, возьму приличного кофе. Воздухом подышу. Тебе кофе захватить?

– Да. Капучино, пожалуйста. Может, составить тебе компанию?

– Не надо, я уже в норме.

Склоняюсь влево и пихаю в бок Алана, жестом спрашивая, не хочет ли он кофе. Алан отрицательно мотает головой – весь в своей истории. Хватаю сумку и, сбежав по лестнице вниз, оказываюсь наконец на улице. Хорошо все-таки прогуляться. Дует легкий ветерок, шумит проезжая часть. Рев мотоцикла. Сигнал светофора на пешеходном переходе. Знакомые звуки и знакомая суета, среди которых я вновь обретаю уверенность.

Однако, приблизившись к кафе, я вижу через стеклянную витрину, как Джованни уже пишет мое имя на моем привычном заказе – маленьком стаканчике кофе. Еще до того, как я переступаю порог. Живот снова сдавливает спазм.

– Джованни, ты подрабатываешь экстрасенсом?

– Нет, что ты. Только что звонил какой-то парень, сказал, что ты зайдешь за заказом. Сказал: «Элис нужен двойной эспрессо. Она уже идет».

– Что за парень?

– Не знаю. Наверное, кто-нибудь из ваших, пошутить решил. Ты милая девушка, Элис. Скажи этим хулиганам, что пора повзрослеть. – И он грозит кому-то пальцем.

– Джованни, я понятия не имею, о чем ты толкуешь. Что за парень? И что за шутки? – Мелькнула мысль, что это мог быть Джек. Но он не стал бы так глупо шутить, тем более сейчас.

– Этот юморист использовал какую-то штуку, которая меняет голос. Звучит жутко. – Хозяин кафе закрывает стаканчик крышкой и протягивает мне. – Скажи парням из своего офиса, если хотят заказать кофе, то без проблем, но без этих дурацких штук. Что, если трубку возьмет одна из моих девочек? А? Нехорошо выйдет.

Глава 2

ЭЛИС

Спустя несколько часов я уже дома, жду Тома. Похоже, я стала параноиком.

Я заперла двери и проверила все окна. Настроила на стационарном телефоне определитель номера. Отключила навигатор на мобильном, поменяла пароли своих аккаунтов в «Твиттере» и на «Фейсбуке»[1], в «Инстаграме» установила приватный статус. Позвонила в охранную компанию и сделала вызов на завтра, чтобы они «от и до» проверили мою съемную квартиру с двумя спальнями. Заказала «одобренное полицией сигнализационное устройство», его тоже должны установить завтра. Короче, сделала абсолютно все, что посоветовали сделать полицейские, и даже более того – в «Гугле» нашла перцовый баллончик, хотя об этом мне не говорили.

И все равно не чувствую себя в безопасности.

Хотя в полиции ко мне отнеслись доброжелательно, беседа в участке все еще крутится в голове, не давая покоя.

Алан из отдела по связям с общественностью привел женщину-детектива, сержанта из уголовного отдела. Она сняла показания у меня и у хозяина кофейни. Пока шла официальная часть, все было хорошо; в глубине души даже мелькнула надежда, что полиция добьется какого-то результата. Сама не знаю, чего именно я ждала. Что они моего шутника из кармана вытащат, что ли? Но вскоре я заметила, как Алан переглядывается с сержантом, словно они знают что-то, чего не могу знать я. И тут до меня дошло: они все это делают просто потому, что таков порядок. И в качестве одолжения моему редактору.

– И что теперь? – спросила я.

Неловкая пауза и выражения их лиц подтвердили мою догадку.

Оказывается, если я сама не укажу на некоего возможного подозреваемого – на человека, которого всерьез расстроила моя статья или который меня домогался, – то ничего страшного не происходит. Отчет помещается в папку. И мы ждем развития событий…

– Главное сейчас – сохранять бдительность и собирать факты, Элис. Если он позвонит опять или случится еще что-то из ряда вон, вы должны все подробно записать и известить нас. Лучший вариант, на который можно надеяться, – что это какой-то случайный псих, который просто догадался насчет кафе.

Больше всего меня удивило, что полицию, похоже, совсем не беспокоит тот факт, что этот мерзавец, возможно, следит за мной. А вот меня это беспокоит. И даже очень.

Иначе как он узнал, что я отправлюсь в кафе и каким будет мой заказ? По словам полицейских, такие типы часто действуют наугад, по наитию. Не надо быть гением, чтобы догадаться: если по соседству с редакцией газеты есть кафе, то журналисты – его частые гости. Возможно, этот парень позвонил в кафе заранее, чтобы узнать о моих предпочтениях. Или просто решил рискнуть.

– Но ведь он сделал заказ от моего имени. И знал, что я уже иду туда.

Тут они со мной согласились, мол, да, это весьма серьезно и заставляет задуматься. И выдали мне целый список с мерами предосторожности. Вызвать специалистов, поставить сигнализацию, ну и так далее. Даже снабдили рекламными листовками.

Вернувшись домой, я первым делом пересмотрела все сайты, где упоминалось о преследователях, об анонимных звонках с угрозами и тому подобном. Довольно удручающее чтиво.

Похоже, эти абоненты уверены в своей безнаказанности, потому и названивают.

Полиция ведь не приставит к вам круглосуточную охрану. Не выдаст новую машину. Не снимет другую квартиру. И пока ситуация не «обострится» (что именно они имеют в виду, страшно даже подумать), полицейские практически ничего не могут сделать.

Одним словом, спасение утопающих – дело рук самих утопающих.

Я еще раз окидываю взглядом комнату и встаю – сидеть на месте невмоготу. Подхожу к окну и задергиваю шторы, хотя до наступления темноты как минимум час. Варю себе кофе, но, вдохнув его аромат, вдруг понимаю, что выпила достаточно кофе за сегодняшний день, и выливаю напиток в раковину.

Сидя за кухонным столом, пристально смотрю на дверь черного хода, вернее, на ее засов, когда в замке входной двери поворачивается ключ.

Чувствую глубокое разочарование и недовольство собой. И когда Том входит в квартиру, я уже горько плачу.

– Ну что ты, успокойся. Я же здесь. Спешил как мог. Как обстоят дела в полиции? Что говорят?

Я позволяю ему обнять меня на мгновение, но тотчас отстраняюсь, чтобы вытереть глаза рукавом. Я снова чувствую себя нелепо. Не хочу, чтобы меня видели такой другие люди. Даже Том.

Ему позвонил Джек, очевидно, пока я была в полиции, и теперь Том хочет услышать подробности.

– Послушай, Том, я не уверена, что у меня есть причина так расстраиваться. Возможно, я слишком остро реагирую.

И добавляю, что это, похоже, какой-то садист, который ждал именно такой реакции, а потому надо взять себя в руки и взбодриться.

Я сажусь на диван. Том присаживается рядом и берет меня за руку. Поначалу он довольно оптимистичен. Говорит, что звонил, вероятно, какой-то тип, ненавидящий нашу газету, а не меня лично, но когда я рассказываю про кафе, он начинает хмуриться.

– Ты говоришь, этот человек звонил в кафе? То есть он знает, как тебя зовут? Он что, следит за тобой?

– Возможно. А может, и нет. Полиция считает, что он мог догадаться. Или же подготовился, чтобы как следует меня напугать.

– Но имя твое он все же знал?

– Да.

Виснет пауза, я вижу, как меняется выражение лица Тома. Он встает с дивана и пару минут задумчиво стоит столбом. После чего начинает расхаживать взад-вперед по комнате.

– То есть этот парень охотится на тебя – конкретно на тебя, а полиция отпускает тебя домой одну, в твоей собственной машине, как ни в чем не бывало? И планирует посмотреть, что будет дальше?

Я говорю ему, что в участке мне предложили вызвать такси, но я отказалась – не хотела бросать свою машину. К тому же общение с полицейскими меня успокоило. Ну, отчасти. Я объясняю Тому, что на данном этапе они все равно ничего не могут сделать. Возможно, это был случайный звонок. И этот тип никогда больше не позвонит.

– Нет-нет. Мне особенно не нравится тот факт, что он знал про кафе. Вдруг этот псих действительно следит за тобой? И ехал за тобой до дома? Нет, они не должны были отпускать тебя одну, Элис. После таких-то звонков. Да еще с использованием устройства для изменения голоса.

Я решаю не рассказывать, что Джек предлагал отвезти меня домой и побыть со мной до его прихода.

– Разве полиция не обязана обеспечить охрану? Круглосуточное наблюдение и что-нибудь в этом роде? Хотя бы до тех пор, пока не станет ясно, кто его мишень – газета или ты лично.

– Нет. Видимо, нет. По крайней мере, не на основании двух подозрительных звонков. Да и откуда у них такие ресурсы, Том?

– Значит, ты села за руль и просто поехала домой? – Он оглядывается на входную дверь так, словно подозревает, будто кто-то следит за нами с улицы.

– Вообще-то нет. Я специально поездила кругами, сворачивала пару раз не туда. На всякий случай. – Я не говорю ему, сколько миль я намотала, какие петли выписывала по городу и сколько раз внезапно поворачивала обратно, причем с одной-единственной целью – сбить с толку того, кто увязался за мной, если, конечно, он увязался.

– Ладно. Я отменяю ужин. Останемся дома. Закажем еду сюда. – Том снова садится рядом, гладит меня по щеке.

Я заглядываю ему в лицо, и мне становится стыдно, как всегда бывает в те моменты, когда он смотрит на меня таким взглядом.

Я вспоминаю другое лицо. Из прошлого. А еще почему-то думаю о Джеке. «Хватит, Элис», – командую себе и отворачиваюсь от Тома, но потом, чувствуя новый приступ вины, заставляю себя повернуть голову.

Мне нужна минутка, чтобы восстановить душевное равновесие, поэтому я прошу его сварить кофе. Первый этаж квартиры представляет собой открытое пространство, и я наблюдаю за Томом, глядя ему в спину, когда он ставит чайник и протягивает руку к полке над плитой, чтобы взять банку с кофе. И тут я понимаю: главное, что я испытываю сейчас, наряду с потрясением и страхом, – это острое недовольство собой.

Я из тех, кто больше всего ценит в людях умение сопротивляться обстоятельствам. Часто сталкиваюсь с этим в своей работе. Пишу о таких людях статьи. И что же? В глубине души я надеялась, что и сама принадлежу к этой когорте, а оказалось, что вовсе нет. Мне случалось брать интервью у людей, которые потеряли в жизни все, но нашли в себе силы подняться над прошлым и начать заново. Один парень, например, потерял ногу в Афганистане – наступил на мину. А спустя какое-то время смог участвовать в марафоне. Еще одна женщина закрыла собой троих детей, защитив их от автомобиля пьяного водителя, который выехал на тротуар. Я наблюдаю, как Том наливает кипяток в чашки, и вспоминаю другие подобные истории. Люди проявляют столько мужества.

А я расклеилась при первом же испытании на прочность.

– Нет уж, Том. Лучше пойдем в ресторан, как и планировали. Я должна взять себя в руки. Нельзя поддаваться панике. Именно этого он и добивается.

– Ничего, сходим в следующий раз, – возражает Том, входя в гостиную и ставя чашки на низкий журнальный столик.

– Нет, Том, так нельзя. – Мы заказали ужин в ресторане – любимом ресторане Тома – на сегодняшний вечер, чтобы отпраздновать его успехи на работе. Два месяца он вкалывал как одержимый, задерживался до поздней ночи, и все ради того, чтобы привлечь в фирму крупного корпоративного клиента. Компания в восторге.

Я делаю глоток и чувствую, как мной овладевает новая эмоция – гнев.

– Он хочет посеять хаос в моей голове.

– Я правда не возражаю насчет отмены ресторана, Элис. Давай закажем еду домой. Тайскую, китайскую – какую хочешь.

– Нет, мы пойдем туда. Сейчас я приму душ и переоденусь. И к черту всех этих психов: мы идем в ресторан, а они пусть утрутся.

* * *

Несмотря на браваду, по дороге в ресторан все же ловлю себя на том, что то и дело оборачиваюсь посмотреть, не преследует ли нас какая-нибудь машина. А когда въезжаем на парковку, я чувствую головокружение от непрерывных эмоциональных перепадов. Страх сменяется гневом. Беспокойство – яростью. Именно. Меня просто бесит, что какой-то придурок на другом конце провода меньше чем за минуту умудрился довести меня до такого состояния.

Наверное, поэтому, когда мы уже сидим за столиком и ждем заказ, я все-таки решаюсь поговорить с Томом начистоту.

– Знаешь, Том… Мне стыдно. Сколько раз я писала о стойкости и самоотверженности – и только посмотри на меня сейчас. – Я протягиваю вперед руку, чтобы показать, как дрожат пальцы.

– Элис, ты слишком строга к себе. Причем напрасно. Такое услышать… Любой на твоем месте чувствовал бы себя неважно.

Я не отвечаю. И гоню от себя мысли и образы: прилавок продуктового магазина, тонкая проволока медленно, но уверенно скользит сквозь огромную головку сыра, разделяя ее на две части. Ну почему именно эта картина? Что вообще должно твориться у человека в голове, чтобы он смог придумать такое? Я разламываю надвое круглый хлебец и намазываю одну половинку маслом – слишком густо.

– Так, ладно. Давай обсудим детали. Твоя газета никого не зацепила своими последними публикациями? Имел ли до этого место троллинг в Сети? Поступали жалобы на твои статьи либо на судебные дела? Может, еще что-нибудь? – Том говорит уверенно и спокойно, профессиональным тоном и подается вперед, так что я вижу свое отражение в стеклах очков.

Я отрицательно мотаю головой. Полиция тоже об этом спрашивала, но я ничего такого не вспомнила. Судебными делами в нашей редакции давно занимается другой сотрудник.

– Я в основном готовлю репортажи. Освещаю кампанию по сносу жилого дома «Мейпл-Филд-хаус».

– И что, это никого не задело? Твоя кампания?

– Ну, кое-кому из местных политиков не поздоровилось. Но в целом все получилось неплохо. Все довольны. По сути, это даже не моя кампания, так что зря я присваиваю себе лавры. Все сделали сами жители, а я только писала о них в газете.

Том раздраженно вздыхает и ерзает, словно этот мотив его не устраивает.

Но дело в том, что я уже целый год занимаюсь почти исключительно «Мейпл-Филд-хаусом». Тед доволен: газета хорошо продается. Так что никаких сенсаций я давно не освещала.

«Мейпл-Филд-хаус» – мрачный старый домище в форме подковы. Нижний этаж занимают торговые помещения, а еще три отведены под жилой фонд. В свое время дом считался почти престижным: торговля процветала, магазины отбоя не знали от покупателей. Однако вкусы публики изменились, а квартиры на верхних этажах не пользуются спросом из-за неудачной планировки. Так что лучшие дни «Мейпл-Филд-хауса» давно позади.

Магазины в основном пустуют, лишь в некоторых из них открыли пункты помощи беднякам и бездомным. Темные и сырые квартиры скорее напоминают подвалы. Здание принадлежит городскому совету, но капитальный ремонт сто лет не проводился, поскольку жилищный комитет никак не мог решить, что делать: то ли все-таки вложиться в реновацию, то ли снести, а жильцов переселить в современную малоэтажную застройку.

Из-за нерешительности чиновников условия жизни обитателей год от года становились все хуже. В стенах завелась сухая гниль, со временем поразившая весь дом. Мусоропроводы то и дело забивались. Жильцам все это надоело, и они решили бороться за снос. Но на них никто не обращал внимания, пока к делу не подключилась я. В газете появилось несколько статей о том, как сырость в квартирах отрицательно сказывается на здоровье детей, особенно страдающих астмой.

И вот наконец многолетний нарыв прорвался: городскому совету надоело краснеть из-за историй, которые публиковала наша газета, «Вестник Южного Девона». Жилищный комитет принял решение о сносе жилья и переселении всех его нынешних обитателей, в связи с чем в сжатые сроки совместно с жилищной ассоциацией был разработан специальный проект.

Теперь старый дом расселен, всем жильцам предоставили временные квартиры, первая очередь нового жилья для переселенцев вот-вот будет сдана.

Честно говоря, работа была непыльной, как под копирку: следишь за новыми событиями, пишешь, публикуешь – и так день за днем. Скучать не приходилось, я чувствовала, что приношу пользу обществу, да и редактор был доволен.

– Ты же знаешь, я давно не освещаю судебную хронику, – добавляю я. – К тому же, сам понимаешь, люди всегда чем-то недовольны, но лично я в последнее время не писала ни о каких скандалах. Хоть убей, не могу вспомнить.

Я смотрю на заказанную рыбу. Морской окунь с превосходной хрустящей корочкой. Начинаю разделывать его вилкой на кусочки помельче, но вскоре ловлю себя на том, что сижу неподвижно, уставившись на блестящий металл.

«Я порежу тебя проволокой для сыра»…

– Ты что, не голодна?

– Наверное, слишком много съела в обед, – вздыхаю я, откладывая вилку.

Том улыбается:

– Думаю, ты все-таки права. Скорее всего, это был какой-то псих, звонивший наугад, и больше ты о нем не услышишь. – Он режет свой стейк. – Не хочешь пожить у меня, пока ситуация не устаканится? Или, если хочешь, давай я у тебя поживу.

Том не смотрит на меня, и я не знаю, как реагировать. Мне, конечно, страшно оставаться ночью одной, но мы обычно ночуем друг у друга только по выходным или после таких свиданий, как это. Том занимается коммерческим правом и часто ездит в Лондон по работе. Меня это устраивает. Я не готова к совместной жизни. Пока не готова…

– Может, останешься сегодня у меня, как и планировали, а там посмотрим? – предлагаю я. – Завтра наверняка станет легче. И если звонков больше не будет, то вскоре все забудется. А я почти уверена, что их не будет.

– Ну ладно. Надеюсь, ты не пытаешься казаться храбрее, чем есть на самом деле. – Он с улыбкой слегка наклоняет голову и добавляет: – Или упрямее.

– Кто – я?

Мы оба смеемся, и я понимаю, что наконец-то расслабилась, – впервые с того самого момента, когда услышала жуткий голос в телефонной трубке. Что ж, уже хорошо: пусть маленькая, но победа.

Том улыбается, а мне хочется заглянуть в будущее и представить тот день, когда мы будем смеяться над сегодняшним происшествием, как над забавным анекдотом. «Помнишь того психа, который пытался тебя напугать?..»

«Да, так и случится», – уверенно обещаю себе я, решительно беру вилку, отправляю небольшой кусок рыбы в рот и наслаждаюсь великолепным вкусом.

Ничего, скоро все снова придет в норму.

Глава 3

ЭЛИС

Коробка прибыла в следующую среду. В десять утра. Ее доставил курьер.

Обычная коробка для выпечки из местной кулинарии, недавно получившей награду, о чем свидетельствовал наклеенный на крышку ярлычок. На прошлой неделе я как раз выпустила материал о хозяйке этого заведения, и она прислала мне по электронной почте письмо, в котором говорилось, что они всей кулинарией прочитали мою статью и очень благодарны мне за внимание.

– Ребята, тащите кофе! – весело предлагаю я и встаю, намереваясь всех угостить пирожными. – Это из той пекарни, которая выиграла приз. Наверняка что-нибудь фирменное.

Я рада, что все вернулось на круги своя. После того дурацкого звонка я два дня была сама не своя: дергалась во время поездки на машине, нервничала на работе, даже к телефону подходить боялась. Так прошли среда и четверг. В пятницу стало легче, за выходные я отдохнула, неприятное впечатление сгладилось, и я зажила прежней жизнью. Только порой ругала себя за чрезмерную впечатлительность.

В субботу, как всегда, сходила в спортзал, в воскресенье днем навестила маму, а вечером мы с Томом отправились в кино. В понедельник я уже и не вспоминала о событиях минувшей среды, а во вторник как ни в чем не бывало работала над своими статьями, отвечала на телефонные звонки и даже сходила в то самое кафе.

Я думаю об этом, глядя на коробку из кулинарии, и предвкушаю радость коллег. Единственное, что меня беспокоит, – это что там внутри: пирожные или все-таки пирог? Иными словами, понадобится ли мне нож?

На крышке есть окошко, прикрытое бумажным клапаном, наподобие конверта. Я аккуратно отгибаю сначала один уголок, затем другой.

Ко столу подходит Джек, встает рядом и внимательно наблюдает за моими действиями. Тот еще любитель сладостей. И я отгибаю последний уголок.

То, что в коробке вовсе не пирог, становится понятно не сразу. Подходят другие коллеги, и мы уже вчетвером заглядываем внутрь: я, Джек, секретарь редактора Саманта и Найджел, наш бессменный фотограф.

– Цветы? – озадаченно спрашивает Саманта. – Но они же все поломанные! Вы только посмотрите на стебли. Очень странно.

– О нет… – Джек, потеснив остальных, начинает закрывать коробку, словно не хочет, чтобы я увидела содержимое, но я его отталкиваю.

– Дай взглянуть!

– Не надо, Элис. Это очередная дурацкая шутка. Надо звонить в полицию, вдруг на коробке остались отпечатки пальцев.

Я убираю его руку с коробки. И вижу это.

Розовые пионы. Мамины любимые цветы.

– В чем дело? – Тед выходит из-за своей перегородки.

– Ох, так это снова тот тип, с проволокой для сыра?! – вырывается у Саманты, и она тут же вскидывает ладонь к губам.

Я смотрю на цветы. Как он узнал про пионы? Лепестки насыщенно-розового оттенка, бутоны крупные, словно специально отобранные для букета, но стебли туго обмотаны проволокой для нарезки сыра – профессиональной, с деревянными ручками, такими пользуются в продуктовых лавках. Большинство стеблей поломано, цветы медленно умирают.

Но хуже всего то, что в коробке лежит еще и открытка…

– Черт возьми. Так… – Тед шумно выпускает воздух. – Оставьте это здесь, ничего не трогайте. Я звоню Алану. Пусть присылает сюда полицейских, да не желторотых, как в прошлый раз, а кого-нибудь поопытнее.

– В самом деле, не надо ничего трогать. Тут могут быть улики, Элис, – снова вмешивается Джек, но я уже не могу остановиться – отпихнув его, хватаю открытку и читаю.

– О боже! Моя мать! – Слова из открытки повергают в такой шок, что начинает колотиться сердце, меня бросает то в жар, то в холод. – Я должна проверить, все ли с ней в порядке. – Я хватаю телефон и трясущимися руками набираю номер.

– Элис, в чем дело? Что там такое написано?

– Тсс… – Я прикладываю палец к губам, а сама, дожидаясь, пока на том конце снимут трубку, беру открытку и дочитываю до конца.

И вот тут, объятая ужасом, я впервые осознаю, что день недели имеет значение.

Среда.

И еще понимаю, что прошлая среда и тот телефонный звонок вовсе не были началом.

Глава 4

ОН – ПРЕЖДЕ

Он сидит на краю кровати и смотрит на ракеты и звезды, которыми усеяно одеяло. Ему пять лет, и бабушка сетует, что он растет слишком быстро.

«Мой маленький любитель космоса».

Голос бабушки звучит в его голове, и это странно, ведь она сейчас не рядом с ним, а на кухне. У него такое чувство, как будто ему двинули кулаком под дых: он вспоминает, как они с бабушкой выбирали это одеяло в магазине уцененных товаров. Одеяло лежало в большом ярко-красном пластиковом ящике, похожем на урну, но чуть красивее. На стенке ящика была надпись «Распродажа». Он помнит, как смог прочитать это слово сам, бабушка лишь чуть-чуть помогла. Здорово же он тогда собой гордился.

«Ты у меня очень умный мальчик…»

Внутри снова творится что-то непонятное, какой-то взрыв чувств. Так бывает, когда стартует ракета: все шумит и грохочет. Очень сумбурно и ярко. Он сам не знает, злится он сейчас или нет. Сходит с ума. Грустит. Страдает?

«Мой маленький храбрый солдат».

Но так бабушка называет его только по средам. Он вскидывает голову: из кухни доносится звяканье посуды. Сегодня как раз среда…

По средам бабуля дает ему на завтрак шоколадные хлопья. А после чая – мороженое. В эту минуту она накрывает на стол: рыбные палочки, жареная картошка, фасоль – его самые любимые блюда.

«И мороженое с шоколадным соусом для моего маленького храброго солдата».

Только он ведь не храбрый.

В этом вся проблема.

В школе они учатся читать по группам, и он в самой лучшей – Красной группе. Лучшей в классе. У него есть книжка про девочку, которая боялась темноты и однажды повстречала медведя, который тоже боялся темноты.

Сегодня утром он хотел признаться учительнице, что очень боится темноты. Только об этом никому нельзя говорить, ведь это секрет.

Среды – вот их секрет. Его и…

– Как ты, малыш, все в порядке?

Он понимает, что ему хочется что-нибудь пнуть и что он злой мальчик. Но он любит бабулю. Больше всего на свете ему хочется крепко-накрепко обнять ее обеими руками и никогда не отпускать.

Но по средам он совершенно не понимает взрослых. И ему хочется кричать, драться и кусать всех подряд.

Он чувствует, как слезы наворачиваются на глаза, и вспоминает, как в прошлую среду Патрик случайно увидел его плачущим среди стеллажей в школьной библиотеке. Пришлось столкнуть Патрика с табуретки.

Скоро ему исполнится шесть. Интересно, станет ли он тогда храбрее?

Глава 5

МЭТЬЮ

Мэтью Хилл беспомощно смотрит на дочь, которая лежит на полу посреди супермаркета между прилавков с печеньем. Он уже готов сдаться. Постыдный шепот: «Только маме не говори», – готов сорваться с его губ. Но есть проблема: у Амели замечательные легкие, и ее крики собрали зрителей. На них уже смотрят, и кое-кто из покупателей явно хочет увидеть, что нерадивый отец предпримет дальше.

Понимая, что количество способов разрешения ситуации резко сократилось, Мэтью натягивает на лицо маску спокойствия. «И кто бы мог подумать», – мелькает мысль. Всего каких-то полгода назад это был не ребенок, а ангелочек в цветастых платьишках.

– Ненавижу тебя! – Амели снова бьет ножками по полу, ручки сжимаются в крохотные кулачки, костяшки пальцев белеют от гнева. При этом она ерзает спиной по керамической плитке, словно рассерженный тюлень.

Мэтью снова оглядывается по сторонам: увы, подкуп исключен – слишком много свидетелей.

– Папа уже уходит, Амели. А ты как, идешь домой или остаешься здесь и будешь жить в супермаркете?

– Я хочу печеньки «Пиппи покет»!

Мэтью окидывает взглядом прилавки с печеньем и замечает двух женщин средних лет. Те аж глаза вытаращили, до того им хочется узнать, кто выиграет в этом раунде – Амели или ее родитель.

– Печенье «Пиппи покет» покупают хорошим девочкам. А ты уже в пятый раз за сегодняшний день валяешься на полу, Амели. Поэтому никакого печенья не будет. Сейчас мы отправимся на кассу, оплатим наши покупки и поедем домой.

И тут раздается такой истошный визг, что Мэтью инстинктивно вскидывает обе руки и оглядывается на столпившихся зевак, словно говоря: «Я тут ни при чем. Я ее не трогал».

– Ох уж эти ужасные двухлетки, – доносится из-за спины старческий голос.

Его обладательница делает шаг вперед и останавливается рядом с Мэтью, а тот, слегка повернув голову, замечает белоснежно-седые волосы и теплое пальто, несмотря на теплую погоду.

Мэтью пытается выдавить улыбку – надо же как-то показать, что он справляется.

Ну да, если бы. Не будь тут свидетелей, он бы точно предпочел взятку. Купил бы дочери эти чертовы печенюшки, лишь бы она поднялась с пола и пошла с ним на кассу. И тут он прямо наяву слышит голос Салли, своей жены: «Не поддавайся на ее истерики, Мэтт. Если ты продолжишь в том же духе, то мы обречены».

Слово-то какое выбрала – обречены. Хилл смотрит на девчонку на полу и в который раз задается вопросом: куда подевалось то чудное дитя, которое два года назад он впервые взял на руки? Та милая девчушка с золотистыми кудряшками, которая сидела на высоком детском стульчике и улыбалась всем подряд? Пока очередные покупатели, заглядывая в кондитерский отдел, встревоженно крутят головами, пытаясь обнаружить источник визга, Мэтью размышляет о том, что слово «обречен» как нельзя лучше описывает его жизнь в настоящий момент.

– Может, вы пойдете на кассу и рассчитаетесь, а я пока пригляжу за малышкой? Не сомневаюсь, она выбросит белый флаг. – Не по погоде одетая бабуля подходит к молодому отцу вплотную и шепотом делится своим планом.

Хилл смотрит на нее оценивающе: на похитительницу детей вроде не похожа. Но привычки профессионального полицейского, помноженные на опыт частного детектива, заставляют его подозревать в людях самое плохое.

– Все нормально, спасибо.

– Ну, как скажете. Хотя сразу видно, что девочка заночевать тут собралась. – Женщина наблюдает за Амели, которая с остервенением лупит ногами по полу. – Моя тоже такая была. Упрямая, в смысле. Зато она у вас умница, верно?

Мэтью прищуривается. Наконец его озаряет спасительная идея. За кассой расположено окно во всю стену, в котором отражается кондитерский отдел. С помощью отражения он вполне сможет проследить и за своей дочерью, и за старушкой-похитительницей.

– Большое спасибо, – шепчет он решительно. – Вы меня очень выручили.

– Ну вот, Амели. Папа уходит, а ты оставайся жить в супермаркете, раз тебе здесь так нравится. Только учти, ночью тут холодно и к тому же выключают свет.

Хилл разворачивается и уверенно катит тележку к кассе, а сам не отрываясь следит за отражением в окне.

Визг прекращается почти сразу, но с пола Амели не встает. Некоторое время она лежит, приподняв голову и наблюдая за отцом. Старушка рядом, бдит. Еще минута, и Амели вскакивает. Вид у нее озадаченный и слегка взволнованный. Пока ее отец, насвистывая себе под нос, выкладывает покупки на движущуюся ленту, Амели медленно топает к нему. Мэтью снова бросает взгляд в окно, как в зеркало, мельком привычно удивляется тому, насколько он выше всех остальных покупателей, но не оборачивается.

Совсем скоро он чувствует, как дочка всем своим маленьким тельцем прижимается к его левой ноге, всхлипывает, как вздрагивают ее плечики, поникшие под грузом поражения. Он гладит малышку по волосам, но от дела не отрывается.

– Хочешь помочь папе разгрузиться? – Главное, что он усвоил, – нельзя допускать сейчас визуального контакта: она и так унижена, не надо усугублять ситуацию, иначе может случиться новая истерика. Хилл подает Амели коробку с хлопьями, та кладет ее на ленту. Следом тем же маршрутом отправляется буханка хлеба в бумажном пакете.

Так они продолжают до тех пор, пока малышка не перестает всхлипывать, а плечи – вздрагивать.

– Прости, папочка.

И тут его сердце тает. Он опять гладит дочь по волосам в знак того, что мир восстановлен, а сам думает: «Неужели так будет всегда? Любовь. Война. Снова любовь. Снова война». Ему хочется вернуться в кондитерский отдел и скупить все «Пиппи покет», какие только найдутся на полках, чтобы показать Амели, как глубоко он любит ее и искренне прощает. Но он знает, что нельзя поддаваться слабости, а потому лишь еще раз гладит малышку по головке и продолжает передавать ей предметы полегче.

Мэтью поднимает руку и в знак благодарности машет загадочной старушке, та улыбается в ответ. Хилл вспоминает, как его мама, когда он с семьей навещал ее в последний раз, говорила ему, чтобы он не торопил время, как бы ни было тяжело. Ведь годы младенчества быстро пролетят, и еще настанет день, когда ему захочется вернуться в этот период, несмотря на истерики и прочие сложности. И он пожалеет, что эти дни безвозвратно ушли.

Так-то оно так, но, пока ты находишься в этом самом моменте, когда твой ребенок, это загадочное и непредсказуемое существо двух лет от роду, категорически отказывается ложиться спать, надевать пальто и садиться в детское автокресло, зато норовит упасть в магазине на пол и закатить истерику, то волей-неволей мечтаешь о том дне, когда все это закончится и наступят времена попроще. Хотя бы чуть-чуть. Потому что это изматывает.

Отец с дочерью заканчивают выкладывать продукты на ленту, и тут звонит мобильный. Номер переадресован автоматически из офиса Хилла в Эксетере. Черт. Сегодня он решил поехать на работу попозже, чтобы Салли смогла сходить в парикмахерскую, но вообще-то не хотелось бы, чтобы клиенты считали, будто он работает на полставки. А еще он скрывает тот факт, что у него до сих пор нет ни помощника, ни секретарши.

– Добрый день. Мэтью Хилл, частный детектив, слушает.

Кассирша выразительно поднимает брови, а он в ответ делает большие глаза.

– Здравствуйте, мистер Хилл. Да, все верно… Гм. Меня зовут Том Стеллар. – Судя по голосу, абоненту лет тридцать. Нервничает, но это нормально. Большинству клиентов сложно решиться на этот шаг. – У меня возникла одна проблема, не могли бы вы помочь? Точнее, проблема не у меня, а у моей девушки… – повисает долгая пауза.

– Продолжайте.

– Ее преследуют. Мы считаем, что это преследователь. Сначала были звонки с угрозами. Честно говоря, я думал, этим все и закончится, но недавно ей в офис принесли посылку. Я очень волнуюсь. Полиция, похоже, мало чем может помочь, вот я и решил… – с каждым словом его речь ускоряется, он уже почти тараторит.

– Хорошо, мистер Стеллар. Я вас услышал, но сейчас я занят и не могу обсудить подробности. Я записал ваш номер и перезвоню в ближайшее время. Скажем, в течение часа. Вас устроит такой вариант?

– Вот как, – в голосе звучит разочарование. – Просто я очень переживаю. Это действительно срочно.

– Я обещаю, что перезвоню в самое ближайшее время. Вы мне все расскажете, и мы решим, как быть дальше.

– Ладно. Договорились. Она сейчас в полиции и сильно расстроена, а я не слишком верю полиции, если честно. В прошлый раз ее просто отфутболили. Послали домой, и все, причем одну, можете себе представить?

Мэтью вздыхает, проводя ладонью по кудряшкам Амели. Он не любит, когда при нем критикуют полицию. И хотя сам он давно там не работает, но по-прежнему лоялен к бывшим коллегам. Большинство из них выкладываются по максимуму, а работа у них не сахар, и Хиллу об этом отлично известно. Но суть в том, что преследователь для полицейских – воплощение ночного кошмара. Его трудно вычислить, еще труднее понять, как с ним быть, пока он что-нибудь не натворит. При этом вечная нехватка людей и ресурсов не позволяет полицейским поступать так, как они считают нужным и правильным в подобных случаях.

Тут Мэтью вспоминает, что как частный детектив еще ни разу не сталкивался с подобными делами, а потому не знает, стоит ли соглашаться. Может, лучше отказать? В глубине души он сомневается, что способен помочь. Что он сможет сделать в одиночку?

– Я скоро перезвоню вам, мистер Стеллар. Постарайтесь выяснить у вашей девушки, как продвигается дело, чтобы нам было что обсудить.

Глава 6

ЭЛИС

Сидя в кабинете редактора, я бросаю взгляд на стеклянную перегородку и вижу за ней обращенные к нам лица коллег. Застигнутые врасплох, они смущенно отворачиваются.

– Так вы считаете, что это уже четвертый случай? – Женщина-полицейский смотрит на пакет с вещдоками, который лежит на столе между нами. Переворачивает его, чтобы прочесть подпись на открытке из коробки с увядающими цветами. – И все это происходит по средам?

Я киваю. Молча. Потому что боюсь расплакаться, едва раскрою рот, а мне совсем не хочется, чтобы коллеги и сотрудница полиции видели мои слезы. Я признательна Теду за то, что он уступил на время свой кабинет, но жаль, что в нем нет жалюзи, – это обеспечило бы хоть какую-то приватность.

Хорошо, что с мамой все в порядке. Я поговорила с руководством дома престарелых и объяснила ситуацию. С ней неотлучно находится сиделка, а система безопасности у них на высшем уровне – по крайней мере, меня в этом заверили. Всех посетителей записывают в журнал, и к маме не пропустят никого без моего согласия.

Я снова смотрю на сидящую напротив сотрудницу полиции. Эта милая женщина сразу поняла, почему я так встревожилась из-за мамы. Жаль, что я не запомнила ее имя. Мне стыдно. Она имеет звание детектива-инспектора – похоже, в полиции на этот раз отнеслись к моему делу серьезнее. А может, Тед надавил на своего приятеля Алана. Судя по вопросам, которые она задала мне с самого начала, детектив-инспектор знает свою работу. Во всяком случае, она куда более проницательна, чем те двое, с которыми я общалась неделю назад. У нее доброжелательное, открытое лицо, но она беременна, причем срок, кажется, довольно большой, и, к моему стыду, это меня беспокоит. В обычных условиях такую феминистку, как я, еще поискать надо, но сейчас я чувствую себя настоящей предательницей – каждой своей мыслью я предаю своих сестер.

Не могу объяснить, что именно чувствую, но мне страшно не хочется втягивать эту милую женщину и ее будущего малыша в тот ужас, который творится вокруг меня. Не хочу, чтобы она занималась поиском человека, который угрожал мне сырной проволокой, прислал изломанные цветы, намекая на мою мать, и даже, как я теперь полагаю, побывал в моем доме. Взгляд снова невольно устремляется на огромный живот. Помню, когда моя сестра Лиэнн была беременна, больше всего на свете мне хотелось ее защитить. Я думаю о происходящем чуде – о зарождении новой жизни, и уже совсем скоро на свет появится крохотный человечек. Невинное дитя. А тут этот жуткий жестокий тип…

– Кажется, он проник в мой дом. – С этими словами я протягиваю руку к чашке с водой. Вообще-то я не собиралась этого говорить, потому что сама еще не уверена. Нужно достать телефон, открыть ежедневник и сверить даты.

– Вот как? Не спешите, Элис, подумайте. Давайте продвигаться вперед помаленьку. Почему вы считаете, что он проник в ваш дом?

Я достаю телефон и копаюсь в нем, после чего сопоставляю дату поездки в Лондон с датами сообщений, которые писала хозяину квартиры. Точно. Черт возьми… Все сходится.

– В общем, когда он позвонил сюда на прошлой неделе и разговаривал измененным голосом, я думала, что это в первый раз. И надеялась, что в последний.

– Все верно. Я читала показания, которые мои коллеги записали с ваших слов. Там нет никаких упоминаний о каких-либо еще инцидентах.

– Просто я тогда не поняла, что между ними есть связь. А тут вдруг эта коробка с цветами и открытка, где говорится про мою маму, – я снова смотрю на пакет с открыткой, которая лежит напротив женщины-детектива.

Она берет ее и читает вслух:

– «Любимые цветы твоей матери? Как тот, на твоей машине? Кстати, ты не хватилась лампочки, Элис?»

– Офицер, простите, я не запомнила вашего имени… Ужасно невежливо с моей стороны, но я сейчас в таком раздрае, плохо соображаю… В общем, вы понимаете, – я заливаюсь краской. Вроде бы она говорила «Менди»?

– Детектив Мелани Сандерс.

– Точно. Спасибо.

– Вы можете звать меня просто Мелани.

– Хорошо. Спасибо. – После короткой паузы я добавляю: – Мелани.

Я не упоминаю об этом вслух, но мне не хочется звать ее по имени. Есть в этом что-то глубоко неправильное: как будто мы с ней закадычные подруги и я точно знаю, что ей можно доверять.

– Объясните, пожалуйста, что написано на этой открытке, Элис. «Цветок на машине». Это о чем?

Я коротко выдыхаю, вновь представляя ту картину. Пион на ветровом стекле. И почему я сразу не заподозрила?

– Когда я прочитала послание на открытке – касательно цветка, то сразу поняла, что это был он. В смысле тогда, в первый раз. Около месяца назад. Это тоже была среда. Я только что проверила дату в телефоне. В тот день я находилась в Лондоне, в головном офисе жилищной ассоциации, работая над той историей. Снос комплекса «Мейпл-Филд-хаус» и возведение на его месте новой застройки.

– Да, я об этом читала. Хороший итог.

– Я написала серию статей об этом доме и освещала кампанию по его сносу, которую организовали сами жильцы, причем на всех этапах. В общем, я поехала в Лондон, чтобы взять интервью о роли жилищных ассоциаций в решении проблемы социального жилья, когда местные советы не имеют достаточно средств, чтобы в него вложиться. Из Плимута я добиралась поездом, а свою машину оставила на парковке у вокзала. Когда вернулась на парковку – было уже довольно поздно, потому что я дописывала статью прямо на Паддингтонском вокзале, оттуда же и отправляла, – на лобовом стекле лежал цветок и визитная карточка. Не буду вас обманывать – уже тогда я здорово испугалась. Дело в том, что пион – любимый цветок моей мамы. – Я чувствую, как у меня дрожит голос, и делаю вид, будто прокашливаюсь, в надежде, что собеседница не заметит моего состояния. – Но карточка оказалась от флориста. Что-то вроде рекламной листовки, такие часто оставляют на машинах. Я подумала, что это презент, умный маркетинговый ход. А выбор цветка – случайность.

– А что было написано в визитке? Вы ее сохранили?

– Нет. К сожалению, выбросила. Моя машина стояла крайней в ряду на парковке. И я почему-то решила, что на все автомобили положили такой подарок. Пион я забрала домой и поставила в воду, а визитку выбросила.

– Пожалуйста, Элис, вспомните, что там было написано. Было ли там имя? Закройте глаза, иногда это помогает сосредоточиться. Представьте, что вы сидите в машине и держите в руках эту карточку.

Мне становится неловко, но инспектор Сандерс смотрит на меня так, словно ждет немедленных действий. Я закрываю глаза и – о чудо – сразу кое-что вспоминаю. Визитка имела розовую окантовку. Резную, похожую на кружево. Но сама визитка была матовая. Из тонкого картона, явно сделанная вручную, не очень профессионально.

– Это была дешевая визитка из тех, которые люди заказывают онлайн или сами распечатывают на принтере. У нее была такая розовая кайма, а имя… – Я зажмуриваюсь еще крепче, и постепенно передо мной словно проступает надпись. – Черт возьми…

– В чем дело?

Я открываю глаза, потрясенная тем, что вижу это так отчетливо.

– «Мудрость среды. Пусть за тебя говорят цветы». Вот что там было сказано. Похоже на хештег в «Твиттере»: #МудростьСреды[2]. Я тогда решила, что это название цветочного магазина. Но, похоже, я ошиблась, верно? О господи… это и было начало. – Я слышу, как меняется мой голос, чувствую, как по телу проходит дрожь.

Инспектор Сандерс подается вперед:

– Очень хорошо. Постарайтесь не волноваться, Элис. С вашей мамой все в порядке, мы тоже связались с домом престарелых. Но нам надо понять, почему этот человек вообще ее упоминает. Мы вам поможем. Это ужасная история. Неудивительно, что вы расстроены. Но сейчас очень важно вспомнить все, фрагмент за фрагментом, ведь из этих фрагментов складывается целостная картина. Чем больше фактов, которые мы сможем проверить, тем выше шанс уцепиться за какую-то ниточку. Эта визитка, к примеру. Или выбор цветов – почему именно пион, и в тот раз, и сегодня? Почему это так важно? И кто еще мог знать, что это любимые цветы вашей мамы?

Я отвожу взгляд в сторону и морщу лоб, глядя на три солидные пачки нашей газеты на соседнем столике.

– Да это не секрет. В нашей семье все об этом знают. – Я вдруг понимаю, что мне сложно говорить о маме в таком контексте, – я словно нарочно втягиваю ее в это дело. Я вспоминаю кислородный баллон у ее кровати, тяжелое дыхание…

– Кажется, я многим об этом рассказывала. – Слишком многим, как я теперь понимаю. – Господи, мне кажется, я даже в газетной колонке об этом писала. Дело в том, что мы по очереди ведем личную колонку.

– Понятно. Значит, мне нужно будет на нее взглянуть. Вы можете сделать для меня подборку ваших статей в личной колонке за последние полгода?

– Разумеется.

Инспектор Сандерс – я даже мысленно не могу заставить себя называть ее Мелани – расспрашивает о лампочке, пытаясь понять, почему я думаю, что этот тип побывал в моем доме. Я знаю, это трудно объяснить. И, кстати, об этом я тоже писала в чертовой личной колонке.

Но я не могу говорить об этом без подготовки, мне надо сначала разобраться во всем самой, и я прошу разрешения выпить сладкого чая, сделав вид, будто неважно себя чувствую.

* * *

Пока мы ждем, когда из кафе принесут напитки, я прихожу к мысли, что вся эта история, скорее всего, связана с делом об изнасилованиях. И тот первый случай, и лампочка. И тут мне действительно становится дурно.

Вообще-то судебное разбирательство освещал Адам, наш криминальный корреспондент, но мы часто обсуждали подробности в редакции, и меня это до смерти напугало. Насильник объявился прямо по соседству с нашим участком, месяцев шесть-восемь тому назад, и действовал по одной схеме. Четыре случая в Южном Девоне, и все как под копирку. Он выбирал в качестве жертвы какую-нибудь одинокую женщину и начинал следить за ней, чтобы выяснить, во сколько она уходит на работу, во сколько возвращается, ну и так далее. После чего заранее пробирался в дом и поджидал жертву. Причем дело было зимой, когда рано темнело. Забравшись в дом, он выкручивал ближайшую лампочку – в прихожей или в гостиной. Жертва входила в дом, щелкала выключателем – темнота. Решив, что лампочка просто перегорела, женщина, ничего не подозревая, делала шаг во тьму. Тут-то он на нее и набрасывался. Насильник в маске.

Его, разумеется, отловили и посадили. Но меня так взбудоражило это жуткое дело, что некоторое время я даже носила с собой фонарик – иногда в сумке, а иногда прямо в кармане. Я пребывала в страхе довольно долго: каждый раз, возвращаясь домой в сумерках, я чувствовала, как колотится сердце. И однажды написала об этом в своей колонке.

Теперь-то я понимаю, какого дурака сваляла. Зачем надо было выставлять напоказ свои страхи? Писать в местной газете о том, чего я боюсь? А ведь газета выходит не только на бумаге, но и онлайн. За каким, спрашивается, хреном мне это понадобилось? Почему мы, люди пера, спешим вывернуть душу наизнанку перед публикой?

И я снова задумываюсь о себе и о своей излюбленной теме – одержимость понятиями трусости и отважности. О чем бы я ни завела разговор, рано или поздно все сводится именно к этому. И моя колонка на самом деле об одном – я постоянно ищу ответ на вопрос: если я чего-то боюсь, означает ли это, что я трусиха, или это чисто ситуативная, нормальная для человека реакция? Помню, однажды я даже цитировала Нельсона Манделу. Тоже, наверное, претенциозно с моей стороны. «Смелость – это не отсутствие страха…» Я много раз писала о том, что прежние поколения имели шанс проявить свой характер на войне. Но большинство из нас живут, не имея возможности испытать себя. Какие мы на самом деле? Смелые? Или трусливые? Как мы себя проявим, когда наступит решающий момент?

Приносят чай. Я делаю пару глотков, после чего рассказываю инспектору Сандерс и про насильника, и про свою колонку, и про то, как три недели назад, тоже в среду, я вернулась домой и обнаружила, что в прихожей перегорела лампочка. Причем расположена она очень неудобно, на потолке в тамбуре высотой в два этажа – очень странная конструкция. Так что заменить лампочку самостоятельно не было никакой возможности. Проводка там вполне современная, светильник тоже – плафон из дымчатого стекла. Но поскольку я не могла забраться на такую высоту и выяснить, в чем дело, то просто решила, что лампочка перегорела.

– Я сразу вспомнила дело об изнасилованиях и очень испугалась. Нет, я, конечно, знала, что насильник в тюрьме, но такое ужасное совпадение выбило из колеи. Я немедленно написала хозяину, чтобы он организовал замену лампочки, – объясняю я детективу. – Вот так я и поняла, что это тоже случилось в среду. Просто проверила телефон.

– Хозяин отозвался не сразу, я рассердилась и отправила ему еще пару сообщений. Но теперь, после этой открытки… – Я киваю на пакет на столе. «Ты не хватилась лампочки, Элис?» – Теперь мне кажется, что этот человек, кем бы он ни был, изучил мою колонку, пробрался в дом и специально выкрутил лампочку, чтобы меня напугать. Заставить дрожать от страха.

Детектив Сандерс меняется в лице и поворачивается к другому полицейскому, мужчине, который ее сопровождает. У него тоже озадаченное выражение лица.

– Ясно. Значит, нам надо отправиться к вам и взглянуть на лампочку. Убедиться, что она на месте и просто перегорела. Или что ее нет. Вы говорите, это очень высоко?

– Да, верно. Без специальной лестницы не достать.

– Я пришлю наших экспертов-криминалистов. Пусть займутся лампочкой, квартирой, коробкой, открыткой и всем остальным. И кстати… – Она снова бросает взгляд на напарника. – Пока мы занимаемся отпечатками пальцев и прочим, не могли бы вы ненадолго переехать куда-нибудь? Вам надо будет заменить все замки, а нам – провести все необходимые исследования. Если окажется, что лампочка исчезла, то нам необходимо выяснить, у кого, кроме вас, были на тот момент ключи.

От страха живот скручивает спазм. На прошлой неделе я вызывала специалистов из частной охранной фирмы, они проверили сигнализацию и замки. Мне и в голову не пришло, что кто-то уже побывал в доме раньше. И тут мне становится понятно, что, рассказывая инспектору эту историю, в глубине души я надеялась, что она возразит. Скажет: «Нет. Очень маловероятно, чтобы он проник в ваш дом». Я все время спрашивала себя, не слишком ли я драматизирую ситуацию, не граничит ли мой страх с паранойей. Но теперь, когда детектив Сандерс подтверждает, что мне есть чего опасаться, я чувствую себя еще хуже.

– Хм. Ключи? Они есть у хозяина, разумеется. Еще один комплект я отдала соседям, на всякий случай. И у моего друга Тома тоже есть ключи.

– Значит, мы должны поговорить с вашим другом и с соседями. А также с хозяином – не мог ли кто-нибудь стащить у него ваш ключ. – Она снова бросает взгляд на сержанта, тот делает пометку у себя в блокноте.

– Да, конечно. Разумеется. Том будет рад помочь…

– А теперь, Элис, – лицо женщины-полицейского становится особенно серьезным, – давайте поговорим о проволоке для сыра.

Я чувствую, как рот наполняется вязкой слюной. Судорожно сглатываю и закашливаюсь.

– Понимаю, вам это неприятно. И даже очень. Но это весьма нетипично, согласитесь. Вот почему мне нужно знать, что за этим стоит: какой-то человек, ситуация, случай – что-нибудь, что навело его на этот образ? Может, кто-то из ваших знакомых работает в продуктовой лавке, в сырном отделе? В общем, что угодно.

Я мотаю головой, не хочется даже думать об этом. Тонкая проволока, острая как бритва, способная резать не только сыр…

«Я порежу тебя проволокой для сыра».

– Извините, можно еще воды? Там есть кулер… – Я поворачиваюсь к прозрачной перегородке, а детектив-сержант, проследив за моим взглядом, отправляется в редакцию за водой.

Инспектор Сандерс продолжает:

– И все же подумайте, Элис. Может, вам доводилось писать о сыроварной компании? Или о магазине деликатесов? Ничего такого не припоминаете?

И снова я качаю головой.

– А дома у вас такая проволока есть?

Я обнаруживаю, что давно уже сижу, потирая руки, словно намыливая. Господи, ну сколько можно об этом говорить? Нет, я, конечно, понимаю, это ее работа, но…

– Нет-нет, что вы, я пользуюсь исключительно ножом. Я, конечно, видела, как режут сыр проволокой, – в продуктовой лавке и в супермаркете, куда я периодически заглядываю. Но никогда не видела, чтобы кто-нибудь пользовался такой штукой в домашних условиях.

– Понятно. Нам нужны названия и адреса продуктовых лавок и супермаркетов, где вы бываете, Элис. Так, на всякий случай. Чтобы уж наверняка.

– Хорошо.

Сержант возвращается с пластиковым стаканчиком, и я тут же осушаю его до дна.

– Спасибо. Я благодарна вам за все, что вы делаете. Правда. Просто мне так… – Я стараюсь сохранять спокойствие, но понимаю, что это выше моих сил. Пытаюсь плотно сжать губы, но безуспешно.

– Все хорошо, Элис.

Инспектор Сандерс очень добра, но от ее доброты мне становится только хуже.

– Простите. – Поставив стакан на стол, я начинаю рыться в карманах в поисках носового платка. Потом смотрю через прозрачную перегородку в офис и замечаю, как двое сотрудников поспешно отворачиваются, – значит, наблюдали за нами. Я не успеваю понять, кто это был.

– Не стоит извиняться. Все это тяжело, я знаю. Но мы вам поможем. Мы все проверим и непременно найдем этого типа, обещаю. И этот кошмар закончится.

Инспектор смотрит мне прямо в глаза, и я вижу – она верит в то, что говорит. Точнее, хочет верить.

Как бы и мне хотелось поверить, что она контролирует ситуацию лучше, чем я.

Глава 7

ЭЛИС

Четыре дня спустя, в воскресенье, во время встречи с сестрой я смотрю на нее и удивляюсь, как сильно она похожа на нашу маму. Я могу предсказать, что именно она скажет в следующий момент, и заранее готовлюсь подавить всплеск раздражения, которое неизбежно почувствую, когда сестра произнесет ненавистное мне слово.

«Не будь такой упрямой».

Я закрываю глаза и слышу эхо маминого голоса. Он зудит прямо над ухом, а я слушаю, поджав губы, как делала в детстве во время мелких домашних склок: начиная с уговоров попробовать новое блюдо и заканчивая ссорами из-за работы по дому. Помню, что даже когда была совсем крошкой, стоило кому-нибудь назвать меня упрямой, внутри начинала клокотать ярость. Я-то хотела, чтобы меня называли смелой или отважной, а слышала совсем другое.

«Упрямая».

Как тогда, так и сейчас мне хочется сорвать с себя это слово, как срывают пластырь, который носили слишком долго, – сквозь боль и слезы, лишь бы от него освободиться.

И, как в былые годы, я страдаю и ухожу в глухую оборону, а моя сестра Лиэнн смотрит на меня с привычным выражением отчаяния в глазах, которое всегда шло рука об руку с любовью во всех наших сестринских разборках.

– Тебе придется рассказать им об этом. – Лиэнн наполняет мою кружку из большого кофейника, стоящего на столе между нами.

Я смотрю на него и думаю, что этот кофейник – воплощение нашей непохожести. Это дизайнерская вещь. Очень красивая. Гладкий корпус из нержавеющей стали, с двойными стенками, который и кофе сохраняет горячим, и выглядит потрясающе. А мой пластмассовый кофейник – из ближайшего супермаркета. Дешевый. Яркий. Весело ухмыляясь, он выливает из своего пластикового нутра остывший напиток.

– Это не имеет отношения к делу, Лиэнн.

– Да откуда ты знаешь, имеет или нет? И почему ты так упрямишься?

Я морщусь. Началось.

Сестра качает головой.

– Ладно, прости. – Она поднимает обе руки в знак примирения. – Я не хотела показаться чересчур настойчивой и вредной. Просто тебе столько пришлось пережить… Я очень беспокоюсь, но думаю, что ты не совсем права. Ты должна рассказать полиции абсолютно все.

Вот уже полчаса мы ходим по кругу, пора бы уже сдвинуться с места. Хватит с меня того, что пришлось выслушивать вопросы полиции, на которые не было толковых ответов.

Мы решили пока оставить маму в доме престарелых в Девоне. Сначала нас охватила такая паника, что мы собрались перевести ее оттуда в другое место, и чем скорее, тем лучше. Лиэнн давно мечтает, чтобы мама находилась в Лондоне, поближе к ней, но полиция Девона положительно отозвалась о системе безопасности нынешнего заведения. К тому же мама расстроится, когда узнает, в чем дело, а мы этого не хотим.

– Так как насчет того, чтобы отправиться к маме, Лиэнн? – Я выдерживаю взгляд сестры, давая понять, что хватит уже донимать меня поучениями, что я должна и что не должна рассказать полиции. У меня больше нет сил постоянно думать об этом мерзавце без лица, который вторгся в мою жизнь и всего за пару недель перевернул ее с ног на голову, выжив меня из дома и даже с работы.

Лиэнн кивает, и я протягиваю руку, касаясь ее ладони в знак благодарности. Мои пальцы – словно оливковая ветвь, несущая мир. Просто удивительно, как любовь может так тесно сосуществовать рядом с ненавистью. Может, и не с ненавистью, но уж с раздражением точно. Наш вечный сестринский танец – от любви к чему-то другому и снова назад, к любви.

Пока мы допиваем кофе, я окидываю взглядом громадную кухню Лиэнн. Черные рабочие поверхности из полированного мрамора внизу эффектно контрастируют с белыми шкафчиками наверху. Стильные ручки шкафчиков представляют собой замысловатые узлы из нержавеющей стали. На широченной газовой плите синего цвета не видно ни следа готовки. Даже отпечатков пальцев нет. Безупречная сияющая жизнь моей сестры.

Я завидую? Нет. Это не зависть…

– Я так благодарна тебе, что ты приехала, Лиэнн.

Ничуть не кривлю душой: сестра все бросила, оставив в Лондоне двух детей с няней и мужем Джонатаном, и примчалась ко мне. Это их загородный дом – классический коттедж с крытой соломой крышей. Ворота надежно защищены, повсюду установлены видеокамеры – одним словом, стопроцентная безопасность.

– Живи здесь столько, сколько захочешь, или перебирайся к нам в Лондон. Как пожелаешь. Жаль, что я не могу надолго задержаться. – Сестра делает паузу. – Джонатан спрашивал, может быть, тебе пригласить сюда кого-нибудь еще? Уборщики, конечно, будут заглядывать пару раз в неделю, но ведь это не совсем то. Мне не совсем по душе, что ты останешься совсем одна после моего отъезда. По крайней мере, пока полицейские не найдут того парня и не раскроют это дело.

– И кого же мне пригласить?

– Ну, не знаю… – сестра краснеет. Наверняка они обсуждали эту тему с Джонатаном. – Может, охранника? Или телохранителя? За деньги не переживай, компания оплатит.

– Ты говоришь прямо как Том. Я же вам не поп-звезда какая-нибудь. Мне не нужен телохранитель. Мне нужна моя собственная жизнь, Лиэнн.

– Знаю, родная. Просто мы очень беспокоимся о тебе.

– Понимаю. Но ведь прошло уже четыре дня. Целых четыре дня от него ни слова. Это ведь обнадеживает, согласись? Может, он выдохся? – Я стараюсь, чтобы голос звучал как можно более убедительно, но вряд ли мне это удается.

«Сегодня воскресенье, – напоминаю я себе. – День, когда мы ездим к маме. Хороший день. Спокойный».

И этого типа воскресенья, похоже, не интересуют.

* * *

В машине я постоянно подавляю внутреннее желание обернуться – вновь обретенная привычка смотреть, не едет ли кто за мной. Лиэнн включила классическую музыку. Композитор незнакомый, но мелодия успокаивает. Прекрасно.

Я поворачиваюсь к окну – размытые очертания деревьев и солнечный свет, пробивающийся сквозь листья. Щурясь от солнечных бликов, пытаюсь вспомнить, взяла ли я солнечные очки.

Собираться пришлось в спешке.

С тех пор как полицейские подтвердили, что лампочку в прихожей выкрутили, все завертелось. Хозяин дома заявил, что никого ко мне не посылал и ключей тоже никому не давал. И кто же тогда у меня побывал?..

Тома допрашивали. Соседку, которой я дала запасной ключ, тоже. Задавали вопросы и коллегам. Все приличные люди среди моих знакомых вдруг превратились в подозреваемых, пока настоящий преступник разгуливает бог знает где.

Но тут возникло новое осложнение. Полицейские обнаружили, что младшая сотрудница агентства по аренде недвижимости годами нарушала протокол, разрешая рабочим, которых отправляют производить мелкий ремонт в арендованных домах, брать ключи и ездить туда без сопровождения – так она экономила время. В нарушение всех правил, разумеется. У меня в доме за последний год ремонтники побывали дважды: один раз возникла проблема с отоплением, потом еще что-то. По сути, это означает, что кто угодно мог сделать копию ключа от моего жилища. Разгорелся настоящий скандал – нерадивую сотрудницу наказали, в целом ряде домов срочно поменяли замки.

Полицейские держат меня в курсе событий, но, похоже, пока никаких зацепок. Сырная проволока, которая находилась в коробке с цветами, ничего особенного собой не представляет – такую легко можно купить в любом сетевом магазине. Дешевый китайский товар с сотнями отзывов. Я сама их читала. Двое молодых людей, влюбленная пара, написали, что они приобрели эту проволоку для свадебного торта, можете себе представить? Я в шоке – никогда не думала, что эту штуку так легко раздобыть, и уж тем более – что на нее есть спрос.

Отпечатков пальцев нигде не оказалось – ни в доме, ни на коробке. Курьеру, который ее принес, заплатили наличными, имя заказчика – явно выдуманное, то же самое можно сказать и о визитке цветочного магазина, которую несколько недель назад оставили на моей машине. Судя по всему, мой преследователь не дурак. Вон как старается. Инспектор Сандерс уверена: этот тип читает мои колонки и пытается выбить меня из равновесия. Пользуясь моими же подсказками. Вопрос только – зачем? Кому я, черт возьми, так сильно насолила?

Мы с Лиэнн долго ломали голову, как поступить с мамой: перевести ее в другой дом престарелых или не стоит? Дело в том, что мама сама выбрала именно Девон вместо Лондона, чтобы быть поближе к морю. Ей здесь нравится. Полиция считает, что этому типу, кем бы он ни был, ее местонахождение доподлинно неизвестно. Просто лишний раз прокручивает нож в ране, пользуясь информацией из газетной колонки.

Даже не знаю, что и думать. Для меня главное, чтобы маме ничто не угрожало.

Том совсем потерял надежду увидеть результаты работы полиции и уговорил меня сходить завтра к одному частному детективу. Парень живет и работает в Эксетере. Имеет неплохие отзывы. Как и моя сестра, Том считает, что мне нужна особая охрана, поскольку я живу одна. Он согласен съехаться со мной хоть сейчас, но я еще не готова. Да и какой в этом смысл? Все равно он в последнее время чаще бывает в Лондоне, чем здесь. Не может он сторожить меня круглые сутки, да и мне этого не надо. А насчет того, чтобы с кем-то жить – не только с Томом, но вообще, – у меня нет такого желания. Одного раза хватит…

Нет. Дом моей сестры в Дорсете – самое лучшее решение моей проблемы, по крайней мере пока. Он надежен, как Форт-Нокс[3]. Вот она, оборотная сторона благосостояния – вечно переживаешь, как бы не залезли грабители. Однако есть и одна проблема – расстояние. Я временно не работаю, но вскоре намереваюсь вернуться в редакцию, и как я тогда буду крутиться, одному богу известно. От дома, который я снимаю, до редакции «Вестника Южного Девона», расположенной между Плимутом и Айвибриджем, всего двадцать минут езды, а вот от Дорсета намного дальше.

– Как долго ты еще сможешь не работать?

Я оборачиваюсь к сестре. Интересно, она мои мысли читает или только выражение лица? Наверное, все дело в том, что я только об этом и думаю. Редактор настоял, чтобы я взяла все накопившиеся выходные. Отгулы – их у меня много. Он считает, что это разумный вариант. Я же считаю совсем иначе – такое чувство, как будто меня наказали.

– Если бы это зависело от меня, я бы вернулась на работу уже завтра.

– Вот упрямая.

– Нет, это не упрямство. Я хочу довести до конца кампанию «Мейпл-Филд-хауса». Снос планируется буквально на днях. Там столько всего происходит, а я должна сидеть в сторонке? Не понимаю, почему я вообще позволяю ему вмешиваться в свою жизнь и диктовать правила игры?

– Это временно. Надо потерпеть, Элис. Прошу тебя. Посиди тихо, не высовывайся, пока полиция не найдет этого типа. Как я не раз говорила, ты в любой момент можешь приехать к нам в Лондон, если тебя не смущает наш хаос.

– Ты же в курсе, я терпеть не могу Лондон.

– Из тебя получился отличный журналист. Репортер, который ненавидит Лондон.

– А что такого? Мир не обязан вертеться вокруг столицы, знаешь ли. В провинции тоже есть о чем рассказать, и наши истории не менее увлекательны, чем ваши. А может, и более. Просто национальная пресса ими редко интересуется, ведь это же не столица.

Лиэнн бросает на меня один из своих фирменных свирепых взглядов.

– Прости. Я не хотела пускаться в разглагольствования. – Это еще одна вещь, за которую мама и сестра вечно дразнят меня. Дескать, ну понеслась…

Впереди уже показался дом престарелых, и я снова испытываю то смешанное чувство любви и ужаса, которое накатывает на меня всякий раз, когда я сюда приезжаю. Я люблю свою мать. Просто мне страшно видеть ее в этом месте.

Раньше я думала, что курильщикам не грозит ничего, кроме рака легких.

* * *

Мы расписываемся в журнале посещений, и я с радостью отмечаю, что у главного входа дежурит администратор, который проверяет гостевые пропуска у визитеров. Дверь черного хода закрыта на замок с пин-кодом. Все это нам объяснили, еще когда мы навещали маму два месяца назад.

– У нас ваша мать в полной безопасности. – Женщина с бейджем, на котором написано «Венди», приветливо улыбается. – Мы заботимся о наших гостях. Безопасность всегда в приоритете.

Я молча улыбаюсь в ответ – боюсь, что голос задрожит, если я попытаюсь что-то сказать.

Лиэнн держит букет пионов. Глядя на роскошные бархатно-розовые шапки, я вспоминаю наш сад в Гастингсе, где мы провели детство. Вот уж где было полно пионов, любых цветов и оттенков.

«Девочки, осторожнее играйте в теннис! Не заденьте пионы!»

– Готова? – Лиэнн делает такой глубокий вдох, что хватило бы на нас двоих, и берет меня под руку.

Я киваю в ответ, стараясь не думать о том одиноком цветке на капоте моей машины. И о мертвых пионах в коробке…

Мама в своей комнате, сидит в темно-красном кресле с высокой спинкой и смотрит в окно, выходящее в сад. На столике рядом с ней книга и стакан воды. На маме прелестная блузка бледно-голубого цвета и юбка в тон, волосы собраны в высокую прическу. Но вот она поворачивает голову и улыбается нам, и я тут же возвращаюсь к новой жестокой реальности. Мама дышит тяжело и часто, в носу у нее специальные трубочки для дыхания. Рядом с креслом стоит баллон с кислородом.

– Здравствуйте, мои дорогие! – Мама счастлива нас видеть, но вынуждена сделать паузу, чтобы перевести дух.

Надо же, всего три слова – и столько усилий. Мама улыбается, но в ее глазах я вижу печаль: она так много всего хочет нам сказать, но не может.

По очереди мы подходим к ней и целуем в щеку, а она протягивает руки за цветами. Начинается наша обычная игра – говорим в основном мы с Лиэнн, а мама вставляет пару слов, когда собирается с силами. При этом мы делаем вид, что все абсолютно нормально. Две дочери по очереди заполняют паузы, которые возникают оттого, что их мать больше не может говорить и дышать одновременно.

– Роскошные, правда? Каждый раз, когда я вижу новый окрас, я в него влюбляюсь, а потом Лиэнн находит что-то еще, лучше прежнего, – говорю я почти нараспев. Так, перестаралась. Надо собраться с мыслями.

– У меня так же. Хотя должна сказать, что этот нежно-розовый оттенок трудно превзойти. – Лиэнн подается вперед, и мама поглаживает лепестки, а потом показывает в угол. Там, на книжной полке, стоят две пустые вазы.

Лиэнн кивает и идет к раковине, чтобы поставить цветы в воду. Оказывается, она принесла с собой ножницы – достает их из сумочки, – и я думаю, как же это похоже на мою сестру – не забыть захватить ножницы.

И мы снова принимаемся болтать, рассказывая маме о своей жизни. Не все, конечно, – неприятности остаются за бортом. Разумеется, я не говорю о преследователе, а вместо этого мы сообщаем маме, что решили с Лиэнн немного отдохнуть вдвоем в ее дорсетском доме, – целую вечность не виделись, наверстываем упущенное.

– Еще не поссорились? – Лицо мамы говорит яснее всяких слов. Она уже поняла, что может произносить не больше трех слов сразу, и то после паузы, и ее речь стала похожа на вальс – раз, два, три…

– Да нет вроде. Я пока ничего не разбила. Все зеркала целы.

Мама хочет засмеяться, но тут же осекает себя. Дышать еще тяжелее, когда она под эмоциями. «Постарайтесь ничем не тревожить ее, ни плохим, ни хорошим, – предупредила нас как-то медсестра. – Это, конечно, нелегко, но помните: любое волнение может вызвать приступ».

Я не совсем поняла тогда, о каком приступе она говорит, но вскоре мы все увидели своими глазами.

У мамы терминальная стадия ХОБЛ. Хроническая обструктивная болезнь легких на завершающем этапе. Если бы не кислород для дыхания, она бы уже умерла. Но скоро – правда, никто не знает, когда именно, – это все равно случится, и никакой кислород не поможет.

А пока приступ означает временный перевод в стационар. Здесь, в доме престарелых, хорошо справляются с повседневным уходом, но что-то действительно серьезное они не хотят на себя брать.

«У нас есть все необходимое, чтобы поддерживать вашу мать в стабильном состоянии, – сказала старшая медицинская сестра во время первой встречи. – Однако мы не готовы к уходу за умирающим. Поэтому, если что-то… изменится… нам придется обсудить с вами дальнейшие действия».

Так что мы с Лиэнн уже присматриваемся к местному хоспису, а заодно обсуждаем, не лучше ли будет перевезти маму в Лондон, поближе к сестре. То есть втайне от мамы готовим для нее место, где она будет умирать.

Я изо всех сил гоню эту мысль, стараюсь не думать об этом здесь и сейчас. Возле мамы нужно жить только настоящим, но это особое искусство, которому я еще не научилась. И самое страшное в этой ситуации – для меня, по крайней мере, – это то, что мама по-прежнему красива и выглядит обворожительно. У нее безупречная кожа и блестящие волосы.

Вспоминаю пачку сигарет, которая всегда лежала у мамы на кухонном столе, и хочется повернуть время вспять, схватить эту пачку и ни за что не отдавать ей.

Но я продолжаю болтать как ни в чем не бывало, а когда Лиэнн ставит вазу с цветами, предлагаю пойти в сад и найти там тихий уголок, где можно будет почитать маме книгу.

– Вот эту, да? – Я беру потрепанный томик «Грозового перевала» с закладкой в том месте, до которого дочитала в прошлый раз.

Лиэнн прикатывает из коридора кресло, вдвоем мы легко пересаживаем в него маму, а кислородный баллон помещаем в специальный карман на спинке. Затем вывозим маму из комнаты и петляем по коридорам в поисках медсестры, которая своим пластиковым ключом откроет нам дверь в сад.

«Молодцы, – думаю я. – Пообещали безопасность и держат слово».

В саду мы выбираем скамейку напротив фонтана. Удачное место – отсюда как раз видно море. Мы садимся, и я начинаю читать – с того места, где Хитклифф убегает из дома.

За чтением проходит около часа – за это время Лиэнн успевает отлучиться и принести нам чаю с печеньем. Мама по-прежнему тяжело дышит, и все же на свежем воздухе ей чуть полегче. Может, это мое воображение, а может, она действительно чувствует себя спокойнее, потому что знает: ей не придется говорить, ходить или еще что-либо делать. Можно просто смотреть на струи воды в фонтане и слушать, как я читаю.

– Какой приятный ветерок.

Раз, два, три…

– Да, мама. Наслаждайся. Если хочешь, закрой глаза. Просто слушай. Ты же меня знаешь – больше всего на свете я люблю звучание собственного голоса.

Улыбка. У мамы божественная улыбка…

* * *

Вечером того же дня, в Дорсете, когда у меня в голове еще крутятся фразы из «Грозового перевала» вперемешку с журчанием воды в фонтане, я получаю сообщение от Тома – он напоминает, что у нас назначена встреча с частным детективом.

Я повторяю про себя эти слова: «Частный детектив».

Разумеется, мое журналистское любопытство уже удовлетворено – я проверила его в Сети. Мэтью Хилл успел сделать себе имя – некоторое время назад он участвовал в поисках пропавшей девочки. И все же я не могу не удивляться: почему Том решил, что этот Мэтью Хилл чем-то мне поможет?

Хотя речь теперь не только обо мне. Я закрываю глаза и вижу пионы. Сначала одинокий цветок на капоте машины, затем коробку с изрезанными цветами. Я должна спросить детектива Хилла, сможет ли он обеспечить безопасность моей матери.

Глава 8

ОН – ПРЕЖДЕ

– Ты в порядке?

Ему снится, что он в пещере и кто-то трясет его за плечо. Наверное, бабушка. Она ушла гораздо раньше, чем обычно. Но когда он открывает глаза, то видит вовсе не пещеру, а помещение, залитое солнцем. Свет такой яркий, что режет глаза.

– Все в порядке. Просто ты опять заснул.

Голос звучит знакомо, и он поднимает голову. Он не в пещере, а в классе. Мисс Хендерли сидит на краю соседней парты. Больше в классе никого нет.

Он озирается, недоумевая, как же так получилось. Вдруг он видит мелькающие лица одноклассников в окне – они смеются над ним. Брюс, Люк и Хелена. Мисс Хендерли оборачивается и машет им рукой, чтобы они ушли.

– Не обращай на них внимания.

– Что, уже домой? А в школьный клуб разве не нужно? – Он выпрямляется. Руки онемели от того, что он долго лежал на них головой. В животе какой-то комок, как будто он ел впопыхах. А может, он голодный? Или, наоборот, объелся? Или у него несварение? Непонятно.

– Все в порядке. Я не сержусь. Просто я хочу немного поговорить с тобой, прежде чем ты пойдешь домой.

– Я не спал. Я притворялся.

– Хорошо, ты притворялся. В любом случае тебе не грозят никакие неприятности. Однако я за тебя беспокоюсь. Такое ведь уже не впервые случается. Ты не в первый раз заснул во время занятий. Что-то случилось? Дома что-нибудь не так? Тебя что-то беспокоит? Хочешь, мы об этом поговорим? Или лучше спросить у бабушки, когда она за тобой придет?

– Нет. Не надо. У меня все в порядке.

– Я заглянула в журнал и поняла, что ты все время выглядишь уставшим по четвергам. Может, в среду вечером ты занимаешься спортом? Ходишь на плавание? Или на футбол? Или в среду вечером смотришь допоздна телевизор?

– Нет. Ничего такого. Со мной все в порядке. Можно я пойду играть?

– Значит, дело в математике? Ты из-за нее тревожишься? По четвергам у нас несколько уроков математики, но ты всегда отлично справляешься. Я тебе честно говорю. Ты хорошо читаешь и считаешь. Тебе не о чем тревожиться. Я хочу, чтобы ты это знал.

– Я не тревожусь. – Это ложь. Его все время что-то тревожит.

Он опускает глаза и замечает пятно соуса на своей рубашке. Вспоминает, что на ланч был пастуший пирог. Значит, полдень уже миновал. Большая перемена. Скоро домой. Да, сначала в клуб, а потом домой.

Он тут же вспоминает все остальное. Как кто-то вчера ломился в дверь… Было уже темно. И поздно.

– Эй, ты там?! Кто-нибудь есть?! Я знаю, что ты там…

А еще он вспоминает, как ему внезапно захотелось в туалет, когда поднялся этот грохот. Он сел в постели, беспокоясь о том, как бы не испачкать белье. Вот и теперь, стоило об этом вспомнить, ночные ощущения вернулись.

– Можно мне выйти в туалет?

– Иди, конечно. Поговорим позже. В клубе. – Мисс Хендерли делает паузу. – Я побеседую с твоей бабушкой. Расскажу ей о твоих замечательных успехах.

* * *

Остаток дня длился бесконечно. Время в школьном клубе тянулось как резиновое. Обычно ему там нравилось. Он постоянно тревожился о том, что мисс Хендерсон скажет бабушке. Когда прозвенел звонок с последнего урока, она осталась в классе и занялась проверкой тетрадей, а ему сказала: «Еще увидимся», – отчего у него возникла резь в животе.

Внеурочные занятия проводятся в большом зале. Все столы и стулья уставлены коробками с игрушками, пазлами и разными настольными играми. Когда Луиза, которая заведует клубом, велит детям собираться, он действует очень быстро, чтобы выскочить из клуба прежде, чем появится мисс Хендерли. Но не тут-то было.

Он подходит к двери: Луиза еще не взялась за журнал, а мисс Хендерли уже там, стоит в коридоре.

Когда родители приходят и забирают детей, Луиза смотрит в журнал и каждого вычеркивает из списка. Таковы правила. Через толстое стекло двойной двери он видит, как мисс Хендерли беседует с бабушкой.

Когда Луиза называет его имя, бабуля подходит к двери и говорит, что им надо зайти в класс, чтобы пообщаться с учительницей.

Только не это.

В классе они обе – мисс Хендерли и бабушка – спрашивают у него одно и то же: почему он такой уставший по четвергам. Что его беспокоит?

Он снова отвечает:

– Ничего меня не беспокоит, – и глядит на бабушку.

У бабули много разных лиц. Например, выражение лица, когда она притворяется, будто нисколько не устала. Или когда притворяется, что не сердится. Сейчас она тоже притворяется, только непонятно, что скрывает.

Когда они выходят на улицу и поворачивают к дому, бабушка ерошит внуку волосы и говорит, что это она во всем виновата. Почему-то ему сразу хочется плакать.

– Я ничего не сказал учительнице.

– Знаю, милый. И не сержусь. Тут нет твоей вины.

Когда они приходят домой, бабуля готовит ему горячий шоколад и наливает в его любимую кружку – с большим зеленым драконом.

– Я кое-что придумала, – говорит бабушка. – Насчет следующей среды. Попробуем один вариант. Ты пойдешь со мной, только это будет наш особый сверхсекретный секрет. Я подыщу местечко, где ты спрячешься. Сможешь сидеть тихо-тихо, как мышонок? Это будет что-то наподобие игры. Вроде пряток.

Отличная новость. Самая лучшая за всю его жизнь.

– Я пойду с тобой? Это будет наш секрет? – Он еще не понял, в чем тут дело, но уже знает, что новый секрет гораздо лучше старого.

– Да. Это новый секрет. Никому о нем не говори, особенно в школе. Ты будешь ходить со мной, только тебе придется прятаться. Попробуем?

– Да, конечно! – Он обеими руками обхватывает бабушку за шею и целует в щеку.

Глава 9

МЭТЬЮ

Мэтью сидит, положив ноги на стол и откинувшись на спинку стула. Странное какое-то чувство. Чем оно вызвано – неясно. Хилл сосредоточенно хмурится, пытаясь понять, что же тут не так…

Ах да – он же выспался; совсем забыл. Вот что делает с человеком хороший ночной сон. Детектив улыбается, вспоминая свой утренний шок.

Его разбудила Салли: она была сама не своя, взгляд шальной. Вцепившись одной рукой мужу в плечо, она вскинула другую в воздух, словно призывая прислушаться. Хилл приготовился услышать что-то страшное. В дом проникли незваные гости?

Он тревожно осмотрелся по сторонам в поисках подходящего оружия. Что же придумать? И вдруг сообразил – не доносится ни единого звука. В доме тишина.

Глянув на будильник, детектив удивился еще больше: восемь часов утра. Что-то тут не так. Последние пять или шесть месяцев все трое жили по расписанию Амели.

Подъем в 4:45.

Что они только не перепробовали, какие только книги не прочли, изучили кучу сайтов. Подписались на одного парня в «Инстаграме»: энное количество дочерей, армия фанатов и море бесплатных советов. Из которых не работал ни один.

– Может, ей просто не требуется большое количество сна, – размышляла мать Салли во время воскресного обеда. – Как Маргарет Тэтчер, к примеру. Она очень мало спала…

Мэтт похолодел, услышав такое сравнение.

Они пытались укладывать дочь спать позже. Потом раньше. Пропускали дневной сон. Добавляли дневной сон. Давали меньше молочки. Больше молочки. Ничего не помогало…

Вплоть до сегодняшнего дня, вернее утра, когда их замечательная малышка проспала даже не до восьми часов, а до восьми тридцати…

Мэтью берет ручку и постукивают ею по столу, напевая себе под нос. Улыбается.

– Все кончено, – говорит он себе как раз в тот момент, когда звонит телефон.

Детектив набирает воздуха в легкие – а вдруг это его новые клиенты, та молодая пара, звонят, чтобы отменить встречу? Такое нередко бывает – люди пугаются и дают заднюю. Хилл смотрит на часы. В последнее время дела его агентства идут весьма неплохо – несколько крупных успехов привели к нему ряд новых клиентов, – однако этот месяц выдался что-то слишком спокойным, так что новые заказы не помешают.

– Они вернулись, – слышит он в трубке. Голос, кажется, знакомый. – Я думал, они ушли насовсем, мистер Хилл. Помните? С тех пор уже много времени прошло. Мы с вами говорили тогда и вместе решили, что они уже не вернутся. Мы ошиблись. Они снова здесь, теперь их даже больше, чем прежде. Вы должны мне помочь.

– Такие же крошечные, как и в тот раз? – упавшим голосом спрашивает Мэтью.

Он узнал абонента: это Иан Эллис, своего рода постоянный клиент, который замучил его звонками, когда он только открыл агентство. Иан верит, что его хотят похитить крошечные человечки. «Что-то вроде лилипутов». Эллис то звонит изо дня в день, то надолго исчезает, и так уже несколько лет.

– Да, такие же. С большой палец. Правда, одеты по-другому. По-моему, это как-то связано с брекситом[4]. Они теперь выглядят по-европейски. И вооружены. Я объясняю им, что не голосовал за выход, но на них это не действует. Они не дают мне пройти по коридору. А мне очень нужно в туалет. Простите мне мою неделикатность, мистер Хилл, но мы, кажется, на пороге серьезного инцидента.

Мэтью прикусывает губу. Однажды такое уже было: Иан вдруг стал ужасно настойчивым, звонил по нескольку раз на дню. Детектив старался проявлять великодушие и помогал чем мог. Иан был из тех людей, что существуют на обочине социума, истощив терпение врачей в поликлинике и больнице, а также работников всех экстренных служб. Мэтью чувствовал, что оказывает своего рода услугу бывшим коллегам из 911, отвлекая звонки Иана на себя.

Так продолжалось довольно долго: Иан то звонил, то не звонил, то снова звонил. А потом звонки прекратились: абонент как в воду канул. Мэтью уже и думать забыл о нем, полагая, что проблема рассосалась.

– Понятно… э-э… то есть странно, что они снова появились, Иан. Что же могло их спровоцировать? Я думал, в последней беседе мы с вами договорились, что они ушли насовсем. Что-то, наверное, случилось, раз они вернулись?

Пауза. Мэтью слышит, как Иан делает глубокий вдох, готовясь к длинной речи. Детектив уже ждет, что на него обрушится словесный поток – описание деяний и внешнего вида человечков, которые совсем от рук отбились, но вместо этого слышит нечто другое. Пытаясь понять, что это означает, Мэтью плотнее прижимает трубку к уху. К его ужасу, звук больше всего похож на отдаленный плач.

– Иан, все в порядке? – Мэтью всегда раздражали звонки этого человека. Они навевали на него грусть. Его злило, что обществу не хватает ресурсов для помощи таким людям, как Иан. В общем, спектр эмоций, в которые его повергали звонки мистера Эллиса, был достаточно широк. Сегодня к ним впервые прибавился страх. И еще чувство вины.

– Ничего не случилось, мистер Хилл. Никто никого не провоцировал. И зачем вы только это сказали? Почему людям вечно нравится искать причину в провокации? Вы просто не имеете права задавать мне такие вопросы. – И тут кое-что снова случается впервые: Иан первым кладет трубку.

Мэтью выпрямляет спину. Ему вдруг становится не по себе – и от того, что Иан позвонил снова, и от того, чем закончился этот звонок. И тут интерком объявляет о приходе пары по делу преследователя. Мэтью нажимает кнопку, чтобы открыть дверь, и, все еще думая о Иане, по громкой связи предупреждает посетителей о крутой лестнице, на которой, как он полагает, кто-нибудь обязательно свернет себе голову.

Встав со стула, детектив подходит к двери, распахивает ее, готовясь к встрече, и тут же дает себе мысленный зарок: если Иан позвонит снова, обязательно его навестить. Вот именно. Навестить.

– Извините, мы немного задержались. Долго искали парковку. – Том, тот самый парень, который звонил Мэтью, когда он был в супермаркете, и позже назначил эту встречу, протягивает руку.

Рукопожатие твердое, но выражение лица выдает нервозность. Такое бывает. Вторая рука покровительственно лежит на талии подружки, и Мэтью глядит сразу на обоих, предлагая им присесть и выпить по чашечке кофе.

– У меня на кухне вполне приличная кофемашина. Подождите секунду, я сейчас запущу ее, и мы поболтаем. – Мэтью любит тайно наблюдать за клиентами из кухни сквозь дверную щелку, это помогает ему понять, с кем – и с чем – предстоит иметь дело на этот раз. Они с Салли живут в домике у моря, но эту квартирку, примыкающую к офису, он оставил за собой и находит это жутко удобным.

Он видит, как Том пожимает ладошку Элис. Атлетического сложения, волосы темные, короткая стрижка. Недешевый синий пиджак, под ним белая футболка. Живот плоский, подтянутый. На вид лет тридцать пять, не больше. Девушка помоложе, лет двадцать восемь – двадцать девять; светловолосая, стройная, даже почти худая, в цветастом платье под джинсовой курткой. Том ободряюще улыбается ей, но девушка сидит бледная, ей явно не по себе. Конечно, можно предположить, что она напугана угрозами, а может, ей не хотелось сюда идти.

Через несколько минут Мэтью входит с подносом, на котором стоят три чашки кофе и кувшинчик вспененного молока, и решает сразу взять быка за рога.

– Значит, так. Том уже почти все рассказал мне по телефону, Элис. Понимаю, как это было неприятно для вас и как вам тяжело теперь. Поэтому, прежде чем говорить о наших перспективах, я хочу задать вопрос: вы не против моего участия в этом деле?

– Мы оба чувствуем, что полиция делает недостаточно. Похоже, им просто не хватает ресурсов. – Том подается вперед. Он явно возбужден. – Честно говоря, мы просто в шоке. От того, насколько мало у них возможностей.

– Вы тоже так думаете, Элис? – Мэтью испытующе смотрит на девушку. Ему понятно беспокойство Тома. Будь на месте Элис его Салли, он тоже землю рыл бы, но ему надо знать мнение клиентки.

Элис поднимает глаза на Тома, улыбается ему бледной улыбкой и только тогда отвечает детективу:

– Не хочу вам лгать, это была идея Тома, не моя. Он очень тревожится за меня. И надеется, что ваши действия смогут дополнить действия полицейских.

– Или их бездействие, – саркастически замечает Том.

– А кто занимается вами в полиции? Кому отдали ваше дело? – спрашивает Мэтью у Элис.

– Инспектор Мелани Сандерс. Мое дело у нее. Говорят, она хороший детектив. Это правда? Я так понимаю, вы вместе работали?

Хилл слегка прищуривается. Значит, Элис погуглила информацию о нем, прежде чем идти сюда, собрала, так сказать, данные. Хотя чему тут удивляться, она же журналист, для нее это обычное дело.

– Да. Мы с ней знакомы, и она именно такая. Хороший детектив, я имею в виду. Мы вместе учились, а недавно сотрудничали по делу об исчезновении человека. Так что вы в надежных руках.

– Но они отказались приставить к Элис наблюдение! – Том снова подается вперед. – Вас это не настораживает? Я считаю, что с этого необходимо начать, что это будет первый шаг в организации защиты. В конце концов, этот тип угрожал ей. Возможно, даже побывал в ее доме. Может, он и сейчас за ней следит.

Мэтью подсаживается к компьютеру и нажимает на клавиши, открывая записи, которые сделал после второго разговора с Томом, когда звонил ему после супермаркета.

– Так что криминалисты, молчат? Нашли какие-нибудь отпечатки на проводке, в доме или на коробке?

– Видимо, нет, – качает головой Элис. – Наверное, он был в перчатках. И он умен. По крайней мере, опытен. Полицейские считают, что он читает мою колонку в газете. Я чем-то задела его в своих статьях, и он мстит.

– Вы кого-нибудь подозреваете? Может, это бывший парень? Или участник какого-нибудь дела, которое вы освещали в суде. Ну или что-то в этом роде.

– Нет, я ни на кого не думаю, честно. – Выражение лица девушки меняется, и Мэтью пристально смотрит на нее. Он замечает, что она отпускает руку Тома. Интересно.

Он переводит взгляд с нее на него. Том взволнован, даже коленкой дергает от напряжения. Мэтью еще раз оценивает взглядом его пиджак – да, дорогая вещь. Том – альфа-самец, не иначе. Да. Выглядит представительно. Привык, наверное, что его жизнь идет по раз и навсегда размеченному плану. Сейчас, очевидно, чувствует себя беспомощным, и это ему не нравится. Мэтью тоже собрал кое-какую информацию о клиентах: заглянул в аккаунт Тома в «ЛинкедИн», поинтересовался его положением в юридической фирме. Амбициозен. Частная школа, диплом с отличием по праву от Лондонской школы экономики. Мэтью недолюбливает выпускников частных школ и потому невольно ощетинивается, но тут же берет свои эмоции под контроль. Нечестно судить о человеке только из-за среды его обитания. Конечно, Тому не нравится то, что происходит с его девушкой. А кому понравилось бы?

– Вот я и подумал, не согласитесь ли вы на роль наблюдателя, – заканчивает Том. – Присматривать за Элис по средам. Этот парень – похоже, проявляется только в этот день…

– Но мистер Хилл ведь не телохранитель, а я не поп-звезда, Том. Зачем ему ходить за мной по пятам, разве у него других дел нет? Да и я не собираюсь так жить, постоянно рассчитывая на чью-то защиту.

– Я действительно не занимаюсь личной безопасностью как таковой, – подтверждает Мэтью.

– Да, я знаю. Это указано на вашем сайте, – отвечает Том взволнованно. На его лице читается тревога. – Но я подумал, что вы бы, возможно, могли уделять один день в неделю этому делу. Если договоримся на среду, то вы сможете и приглядывать за Элис, и собирать кое-какую информацию, которая поможет поймать преступника. Пора положить этому конец. – Том глядит на Хилла умоляюще.

Мэтью усмехается уголком рта. Он наблюдает за Томом, видит его отчаяние и решает, что парень ему скорее нравится, чем нет. Да и регулярная подработка тоже весьма кстати, этого нельзя отрицать. Просто он никогда не занимался подобными делами. Он же не телохранитель. И незачем создавать прецедент.

– А вы что думаете, Элис? – Детектив старается, чтобы его голос звучал нейтрально.

– Я, честно говоря, не знаю. То есть мне, конечно, страшно. Неприятно признаваться в этом, но я с ужасом жду, что еще выкинет этот тип. И мне было бы легче, знай я, что кто-то активно работает над этим делом. Я понятия не имею, почему все происходит именно по средам. Может быть, это простое совпадение.

– Да нет, вряд ли совпадение. Скорее похоже на схему, – возражает Хилл, снова заглядывая в свои записи.

– Да, согласна. – Девушка наконец смотрит прямо на него, и в ее глазах он видит страх. И почему-то снова думает о своей жене. А еще о дочери.

– Давайте сделаем так. Я поработаю с вами в ближайшую среду. Буду с вами с раннего утра и до тех пор, пока вы не окажетесь в безопасности. Например, до вечера, пока не вернется Том. Вы, кажется, говорили, что живете сейчас в Дорсете? – Детектив снова бросает взгляд на экран компьютера.

– Да. В доме сестры. Там хорошая сигнализация, так что я чувствую себя в безопасности. Но на следующую среду у меня назначено интервью, и я не хочу его отменять. Так что если вы сможете поехать туда со мной или понаблюдать за мной со стороны, то мне будет легче.

– А вы разве не взяли отпуск? – Мэтью продолжает перепроверять информацию, полученную от Тома.

– Верно, в офис я сейчас не хожу. Мы решили подождать, пока все утихнет. Но это интервью запланировано давно. Я договорилась с одной местной актрисой, а она редко бывает доступна. Получить у нее интервью – что-то типа трофея для журналиста, и я не хочу отказываться от такого шанса. Профессиональная гордость не позволяет.

– Хорошо. Я вам напишу, и мы обсудим детали по почте. А в среду посмотрим, что будет, и примем решение по ходу. Договорились? – Мэтью набирает воздух в грудь, готовясь к самому сложному. – Расценки вам известны?

– Просто отправьте чек мне. Деньги не проблема. – Том расправляет плечи.

– Том. Пожалуйста. Я и сама могу…

– Не спорь. Моя идея – мои расходы. Чек отправляйте лично мне, мистер Хилл. Я оплачу такое количество часов, какое вы назовете. И за столько дней, сколько потребуется. Согласны?

Мэтью кивает, а Том снова берет Элис за руку.

– Как вы считаете, он же не собирается воплотить свою угрозу в реальность? – спрашивает вдруг Том тихим голосом. – Мне кажется, он просто пытается напугать Элис. Что это и есть его главная цель. Вы согласны?

Мэтью задумывается, прежде чем ответить.

– Инспектор Мелани Сандерс – один из лучших известных мне офицеров полиции. И она сделает все возможное, чтобы прекратить угрозы в ваш адрес. Но я не хочу вам лгать. Ресурсы полиции ограничены, а преследователи могут быть весьма непредсказуемы. Их действия загоняют жертв в настоящий стресс. Я со своей стороны обещаю приложить все силы, чтобы помочь полиции.

Но он не говорит клиентам главного – ответ на вопрос Тома зависит от того, какой именно преследователь достался Элис.

Хорошая новость заключается в том, что большинство преследователей – не убийцы.

Плохая же в том, что многие убийцы начинают как преследователи.

Глава 10

ЭЛИС

Вторник. Я то и дело поглядываю на буквы «Вт» на экране своего телефона. Раньше я никогда даже не задумывалась о том, из каких именно дней складывается неделя, но теперь только об этом и думаю. Какой сегодня день. И чем меньше времени остается до среды, тем короче мой сон.

В прошлом меня никогда не волновало, какой сегодня день, важно было только, работаю я или нет. Для меня как для журналистки привычное расписание, состоящее из будней и выходных, отсутствует. В газете все работают по скользящему графику так, чтобы закрывать выходные. Поэтому бывает, что во вторник у меня выходной, зато в воскресенье – рабочий день. А на следующей неделе выходной понедельник при рабочей субботе. Одним словом, ни одна неделя не похожа на другую, и я просто отмечала зеленым квадратиком очередной выходной в календаре на кухне, а по утрам, когда пила кофе, радовалась, видя, что зеленый квадратик приближается. Прежде форму рабочей неделе придавали совсем другие вещи: пилатес по четвергам и французский разговорный клуб во вторник.

А теперь? Я сижу одна, на кухне в доме своей сестры в Дорсете, и спрашиваю себя, чем сегодняшний день, вторник, отличается от всех остальных дней недели. И отвечаю себе – своей близостью к среде.

Я не могу расслабиться, потому что все время задаю себе вопросы: «А что будет дальше? Что этот псих учинит со мной завтра? Или с моей матерью? И действительно ли Мэтью Хилл прикроет мне спину? Защитит нас? И, наконец, самое главное – этот тип что, так и будет атаковать меня по средам или все это простое совпадение?»

Мой редактор все еще настаивает, чтобы я использовала все накопившиеся отгулы. Я убеждаю себя, что это разумно, но в глубине души сомневаюсь: а может, Тед просто хочет выдворить проблему за стены офиса? Он не позволяет мне писать о том, что происходит, как бы я это ни называла: проблемой ли преследования или как-то иначе. Считает, что с этой темой нужно поступать так же, как с ложными угрозами взорвать бомбу в былые времена: «Обсуждение проблемы в публичном пространстве – такая же подпитка для нее, как кислород для огня. А ему только этого и нужно, Элис. Поэтому в газете мы не будем об этом писать. Вообще ничего. Ни слова».

Тед по-прежнему говорит о газете так, словно ее бумажная версия и есть главное в ее существовании. Но это, разумеется, не так. Читатели бумажного варианта нашей газеты вымирают, причем буквально.

Газета Южного Девона, как и другие издания, в прошлом печатные, сегодня размещает каждую статью и каждую фотографию онлайн в тщетной надежде выработать новую рекламную стратегию для получения дохода.

Реальность же заключается в том, что мы находимся в состоянии свободного падения. Наши последние читатели стареют и уходят, как я уже сказала, в мир иной. Рекламодатели давно поставили на бумажных газетах жирный крест, а делать так, чтобы реклама в интернет-изданиях работала на нас, мы еще не научились. Вокруг столько конкуренции. А это значит, что еще год-два, и мы все останемся без работы. Самые мудрые из нас уже перешли в «связи» – то есть в PR или в маркетинг, а некоторые погрузились в изучение тайн того, что именуется «оптимизацией контента под поисковики».

Но я-то всю жизнь хотела лишь одного – писать, и потому у меня совсем нет уверенности в том, что я смогу переключиться на продажи.

Я смотрю на часы. Всего десять утра. Дорсет далеко, на урок французского я не успеваю, и передо мной расстилается трясина скуки и тревоги. Но сидеть без дела в этом доме, превращенном в подобие Форт-Нокса, и наблюдать, как медленно текут часы, я тоже не хочу, поэтому я поднимаюсь наверх, в свою спальню, чтобы взять свою спортивную сумку. Слава богу, плавательные принадлежности со мной.

Но, оказывается, выйти из дома в одиночку страшно. Я и сама не заметила, как привыкла к безопасности, обеспеченной системами камер слежения и сигнализацией. Да и Лиэнн будет в ярости. Она вернулась в Лондон, к семье, а мне велела сидеть тут и ждать, «когда все рассосется». Ну и что теперь делать, поставить еще один фильм?

Я перебираю возможности. Оглядываю кухню, где взгляд неизбежно утыкается в огромный телевизор на стене. Господи, сколько же фильмов я уже пересмотрела.

Нет, меня положительно тошнит от кино. И от сидения взаперти тоже тошнит. И от чувства собственной беспомощности. И от того, что мою жизнь контролируют другие люди. Я несколько минут держу ключи от машины в руке, прежде чем решиться. Вскоре меня встречает чудо – ворота, которые сами открываются перед моей машиной и так же за ней закрываются. Игрушка для богатых. Сладкая жизнь моей сестры.

Въезжая на первый холм, я спрашиваю себя – будет ли когда-нибудь конец этим бесконечным навязчивым вопросам, которым теперь подчинена вся моя жизнь. Не сошла ли я с ума, покидая тихую гавань? Может, да. А может, и нет. Что мне делать – развернуться и ехать домой? Может, да. А может, и нет.

Я слегка прибавляю скорости и громкости. Выезжая на главную дорогу, я обнаруживаю, что за мной едет красная спортивная машина. Сердце начинает биться как бешеное. Но красный автомобиль вскоре сворачивает на очередном светофоре, и я чувствую себя полной дурой.

Спортивный зал, в который я хожу в Девоне, слишком далеко, и я решаю наведаться в общественный бассейн. Даже не помню, когда я в последний раз была в таком месте, но сестра как-то говорила, что ее дети брали уроки плавания в здешнем бассейне и он вполне неплох. Моя сестра шагу не ступит туда, где нет платного членства, а значит, этот бассейн должен быть по-настоящему классным.

Навигатор приводит меня к цели. Парковка большая, свободная. Я уже начинаю думать, что это отличная идея – занять себя чем-то там, где много людей. Уж в толпе-то на меня никто не нападет, верно? Я быстро переодеваюсь, с приятным удивлением обнаружив, что в бассейне есть не только общая раздевалка, но и симпатичные кабинки для переодевания. И шкафчики тоже есть, причем достаточно вместительные. Вода оказывается даже теплее, чем я рассчитывала, и вскоре я уже полностью отдаюсь знакомому ритму, который всегда переносит меня в какое-то иное пространство.

Широкий гребок, еще один, вдох… широкий гребок, еще один, выдох…

Одну дистанцию я проплываю быстро, по «серьезной дорожке», отделенной от остального водного пространства ярко-оранжевым канатом с синими буйками. На второй дистанции я позволяю себе слегка расслабиться и отдаться течению мыслей.

Не знаю, почему мне вдруг вспоминается Джек, который утихомиривал по телефону женщину, жаждавшую поведать нам историю своего развода как раз в тот момент, когда я взяла трубку и услышала тот голос. «Я порежу тебя проволокой для сыра». Как спокоен тогда был Джек. Глаза встревоженные, но все движения размеренные, неторопливые – в общем, как раз то, что нужно, чтобы я не почувствовала себя полной дурой и не расквасилась окончательно.

В который уже раз я жалею, что не удержалась и перешла черту с Джеком. Выставила себя на посмешище. Это было давно, месяцев семь-восемь тому назад. Как раз перед тем, как встретить Тома.

О чем я тогда думала, ума не приложу. Бедняга совсем недавно потерял жену – чертов рак яичников. С тех пор и года не прошло, а тут я практически назначаю ему свидание. Пристала к нему, и все. «Пойдем в итальянский ресторан, Джек. Простенько, зато готовить не надо. Что скажешь?»

Может, он согласился только из вежливости, кто знает. В офисе мы отлично ладили, к тому же я ему сочувствовала. Жену потерял, да еще вот так. Но нет, надо быть честной до конца. Широкий гребок, еще один, вдох… Он мне действительно нравился, так что я пригласила его не только ради него, но и ради себя. Стыдоба.

В общем, тот поход в ресторан обернулся полной катастрофой. Мы взяли джин с оливками. Я вдруг страшно разнервничалась, оставшись с ним один на один, вне офиса, и принялась трещать без умолку. Задавала слишком много вопросов. И слишком много выпила, едва ли не залпом. К тому моменту, когда принесли главное блюдо, Джек был бледен, а я здорово опьянела. Но мне и этого было мало, я начала флиртовать, причем по-настоящему. Какой-то частью рассудка я понимала, что за меня говорит джин и что все это плохо кончится, но остановиться не могла. Я протянула руку через столик и коснулась его руки. Бедный Джек. Он сначала удивился, потом смутился. А я выпила еще. После чего потянулась к его руке во второй раз, но он отпрянул как ужаленный. Я была гораздо пьянее, чем мне казалось. Мой спутник бормотал что-то о неправильно истолкованных сигналах и ужасном недоразумении.

– Прости меня, Элис. Я не должен был соглашаться. Я не могу. У меня такое чувство… не знаю. Неправильное какое-то. Наверное, мне лучше уйти.

И он ушел, даже горячее не доел. Оплатил счет, вызвал мне такси и исчез.

После того случая мне еще долго было не по себе, когда мы встречались в офисе. Я краснела, он тоже краснел. И когда пару недель спустя на сцене вдруг появился Том, я начала встречаться с ним с преувеличенным энтузиазмом, как школьница.

Что ж, все-таки выход…

Позже я все-таки угостила Джека кофе и извинилась.

– Прости, Джек. Помнишь тот итальянский ресторан? Я, честно, не хотела, чтобы это выглядело как свидание. Честное слово, не хотела… У меня и парень есть. Его зовут Том, он юрист. Надо вас познакомить. Мы тут на днях хотим сходить куда-нибудь выпить, я вас познакомлю.

– Было бы здорово, Элис. Прости, что я так странно вел себя в ресторане…

– Брось. Это моя вина. Я слишком много выпила. В общем, прости меня, и пусть между нами все будет как раньше. В смысле мы друзья. И я познакомлю тебя с Томом. Он тебе понравится.

* * *

Я подныриваю под канат с синими поплавками и подплываю к бортику бассейна. Снимаю тонированные очки и жду, когда глаза снова привыкнут к яркому освещению. Тем временем оглядываюсь вокруг, начиная различать лица. Вот мужчина с двумя детьми. На их плечах яркие надувные нарукавники. «Странно, почему он не на работе, а дети не в школе?» – думаю я.

На высоком стуле сидит спасатель и тоже осматривает бассейн. Вид у него скучающий, и мне думается, что ему, наверное, даже понравилось бы, если бы кто-то вдруг начал тонуть. По крайней мере, тогда бы он смог почувствовать себя полезным. Хотя нет. Это жестокая мысль.

Интересно, а что думает о своей работе Мэтью Хилл? Ходит за мной по средам, и что? Надеется, что ничего не случится? Или, наоборот, втайне мечтает оказаться полезным?

Вот так же и мы, журналисты, совершаем рутинный обзвон отделений полиции и «Скорой помощи» и пожарных бригад – утром, днем и вечером. Конечно, мы никому не желаем зла.

И все же втайне всегда надеемся поживиться «историей».

Глава 11

МЭТЬЮ

Мэтью Хилл поворачивает голову ко входу в кафе и замечает женщину с детской коляской, которая поднимается по крутым ступенькам. Может, ей помочь, хотя бы дверь придержать? Он напряженно смотрит, но вскоре понимает, что помощь не нужна: другой мужчина, который был ближе к выходу, придерживает дверь, и женщина благополучно заходит внутрь. И даже более чем благополучно: ребенок продолжает мирно дремать в коляске с соской во рту.

Сегодня вторник, завтра он занят – присматривает за Элис. Почему-то ее случай вызывает у него тревогу, ему хочется с кем-нибудь поговорить, посоветоваться. Он смотрит на часы и, толкнув стол, чтобы проверить, не шатается ли он, возвращается к пирамиде из сахарных пакетиков. Стол стоит твердо – подложенная под ножку салфетка сделала свое дело. Мэтью сложил уже четыре пирамидки второго уровня и начинает надеяться, что вот-вот выйдет на третий. Как удачно, что здесь еще не перешли на тощие трубочки с сахаром, как в других местах. Точными движениями Мэтью берет еще два пакетика, стряхивает с них налипшие кое-где сахарные гранулы и подается вперед…

– А ты, я смотрю, не меняешься, мистер Очумелые Ручки, – раздается у него над ухом голос Мелани Сандерс, в котором чувствуется улыбка.

Наверное, она вошла сразу за той женщиной с коляской, а он и не заметил. Хилл слишком резко оборачивается, и сахарный домик рушится.

– Мел! – пораженно вскрикивает он и тут же жалеет о своей несдержанности, однако на Мелани и впрямь нельзя глядеть без изумления.

– Да, я знаю, я огромная. Как кит. А мне еще целый месяц работать. И не притворяйся, что ты не шокирован.

– Я не шокирован. Слушай, а у тебя что, двойня? – Он целует ее в щеку, не в силах отвести глаз от необъятного живота.

– Если бы каждый, кто задает мне этот вопрос, давал за него фунт…

– Ой, прости. Но правда, у вас в семье никогда не было близнецов?

– Да нет, мне даже дополнительное сканирование делали. Малыш один, просто очень крупный. Но не исключено, что врачи ошиблись и я ношу слоненка, а не ребенка.

Мэтью с улыбкой встает, чтобы сделать заказ.

– Тебе кофе? Или пирожное?

– И то, и другое. Морковный торт, если у них найдется. Я ведь за двоих ем. Отъедаюсь на пользу Британии. Вот и ребенка раскормила.

Вернувшись за столик с кофе и тортом для Мелани, Мэтью решает не начинать разговор первым: пусть Мел созреет. Им и раньше случалось работать по одному и тому же делу, причем неофициально, и всегда успешно, но она все равно рискует, встречаясь с ним вот так. Ее могут обвинить в разглашении информации по делу, находящемуся в производстве. Он это знает. И она тоже.

Мелани окунает палец в пенную шапочку своего капучино, слизывает с кончика пальца молоко и крошки шоколада и вздыхает.

– Ладно. Давай рассказывай, как так вышло, что ты работаешь по делу Элис Хендерсон и ее преследователя?

– Меня нанял ее парень, Том. Ты ведь наверняка знаешь – он считает, что полиция ничего не предпринимает.

– О да. Уж он ничего от нас не скрыл, скорее наоборот. А ты о нем что думаешь, о Томе? Мы его, конечно, проверили: чисто. Приводов нет. Ничего подозрительного тоже нет, а главное – железобетонное алиби. Вычеркнуть его из списка подозреваемых, что ли? По мне, так он чист, хотя и сильно меня раздражает.

– Ага, и меня. Привык, видно, что все вокруг него с рождения пляшут. Синдром серебряной ложки во рту. Знаешь, у меня такое впечатление, что он ее любит больше, чем она его, но его это как будто устраивает, а она рада, что ей есть на кого опереться. Я пытался объяснить им обоим насчет ограниченных ресурсов полиции.

– Понятно. Ну, мы-то с тобой оба знаем, насколько я вообще ограничена в своих действиях. Мне и дело это дали потому только, что наш шеф лично знаком с редактором газеты, где работает Элис, а я скоро ухожу в декрет. Видимо, он считает, что делать тут особо нечего и я справлюсь, не вставая из-за стола.

– А тебе как кажется, Мел?

– Ну, про Тома я тебе уже сказала, он чист. Мы его как следует проверили, но ничего не обнаружили. Ну карьерист, это о нем все говорят. Однако на службе к нему хорошо относятся. Птица высокого полета. Он, можно сказать, популярен. Короче, комар носа не подточит. И каждый раз, когда Элис попадала в очередную переделку, он был в суде.

– Тогда кого ты подозреваешь? Сырная проволока – это не ниточка? Элис говорила мне, что ты долго ее об этом расспрашивала. Странная угроза, правда?

– Мы опросили всех продавцов из продуктовой лавки, где она обычно отоваривается, и из супермаркета тоже, и ничего, чисто. Так что, я думаю, надо искать бывшего бойфренда или кого-то, обиженного какой-нибудь ее статьей. Хотя это как искать иголку в стоге сена – я про обиженных. Оказывается, репортеры столько пишут – уму непостижимо. Я и не подозревала, что они такие плодовитые. Элис иногда пишет такие статьи, с личностным подтекстом, знаешь, что немудрено, если они капнули на мозги какому-нибудь психу. Ну а тебя зачем наняли, Мэтт?

– Чтобы я приглядывал за ней по средам и выяснил, на самом ли деле этот день имеет такое значение.

– То есть тебя приставили к ней для охраны? – Мелани выразительно поднимает брови. – Ты теперь телохранитель? Типа Кевин Костнер[5]? Вот не думала, что это в твоем стиле.

Залившись краской, Мэтью допивает кофе.

– Я бы и не взял, Мел, но очень уж она славная, эта Элис. А такие случаи, как у нее, сплошь и рядом плохо кончаются, ты же знаешь. Без круглосуточного наблюдения тут вообще нечего делать. Я предупредил их обоих, что в телохранители как таковые не пойду, но раз в неделю на двадцатичасовое дежурство согласен.

Мелани тяжело вздыхает:

– Ясно. Знаешь, строго между нами: я рада, что ты тоже работаешь по этому делу, потому что прекрасно знаю – людей мне дадут только в самом худшем случае, то есть если ситуация будет накаляться. Криминалисты ничего пока не нашли, видимо, тот, кого мы ищем, хорошо знает, что делает. Кстати, меня волнует мать Элис. Либо она и есть настоящая жертва, либо мы что-то упустили. Может, он втянул ее, только чтобы накрутить Элис? Мы проверяем финансы. Возможно, ее смерть кому-то выгодна.

– А что за система безопасности в ее доме престарелых?

– Нормальная. Везде камеры, на входе охрана. Я велела нашим патрулям заглядывать к ним каждый день, чтобы не расслаблялись. Но порядок они соблюдают четко. – Сделав паузу, Мелани продолжает: – Может, и тебе к ним заглянуть, для верности? Например, попробуй заболтать их так, чтобы они позволили тебе пройти внутрь. Это не по протоколу, и если они купятся, значит, нарушают. Ну, если у тебя, конечно, время будет.

– Отличная мысль. Конечно, будет. – Мэтью, вздохнув, смотрит бывшей коллеге прямо в глаза:

– Скажи, Мел, а ты вспоминаешь дело Рейчел Аллен?

Она кивает.

– Вот и я тоже.

Когда они оба были еще студентами, в Девоне завелся преследователь, и его дело стало для них чем-то вроде учебного пособия. Мэтью и Мелани как раз приставили к команде, которая им занималась. Одна официантка, девушка лет двадцати с небольшим, жаловалась на приставания бармена. Она ему нравилась, он стал ей звонить, слать сообщения. Девушка не отвечала, поклонник совсем потерял голову, слал ей домой букеты, конфеты, плюшевых мишек. Бармен не распускал руки, приводов в полицию у него не было. Старшие коллеги поручили Мэтью и Мелани следить за развитием событий и докладывать обо всех деталях. Одна студентка даже выговор получила, когда во время обсуждения ситуации пошутила: «Жалко, что мне никто не шлет конфеты и букеты».

Но в целом в команде, которая вела это дело, преобладало мнение, что бармен – парень безобидный, а любовь у него со временем рассосется. Один из коллег постарше даже намекнул Хиллу, что они зря теряют время…

А потом Рейчел Аллен нашли задушенной в ванной. Мэтью до сих пор не забыл фотографии с места преступления.

Бармен забрался в квартиру через окно, а когда Рейчел начала визжать и звать на помощь, в голове у него что-то щелкнуло, он схватил пояс от ее халата и задушил им девушку. На допросе он говорил, что знал: им суждено быть вместе. «Но Рейчел сопротивлялась…»

– Ладно, Мэтт. – Лицо Мелани потемнело, и он сразу заподозрил, что и ей вспомнились те жуткие снимки. – Если бы мы жили в идеальном мире, то я нашла бы этого типа, пока еще в состоянии двигаться. В мире реальном нам надо позаботиться о безопасности Элис, а заодно набрать достаточно улик для обвинения. Этого будет вполне достаточно, чтобы я заработала лишнее очко в глазах начальства и со спокойной душой ушла в декрет объедаться морковным тортом. Понимай это так: за любую твою помощь по этому делу я буду тебе несказанно благодарна.

– Хорошо, Мел, буду держать тебя в курсе. Если что найду, сразу поделюсь. Для начала посмотрим, как пройдет завтрашний день.

– Отлично. Спасибо. И, кстати, позволь спросить, как твоя Сэл умудрялась сохранять едва заметный животик? Насколько я помню, она была на том же сроке, что и я сейчас, но у нее ничего даже заметно не было. – Мел с огорчением смотрит на свое необъятное пузо, обтянутое блузкой так, что ткань того и гляди лопнет. Из-за него она даже за стол прямо сесть не может – сидит боком.

– Понятия не имею. Но, вероятно, тебя утешит, если я скажу, что ребенок, который появился из крошечного животика два года назад, из милой крошки превратился в сущего чертенка. Строго между нами, я уже подумываю, не пригласить ли экзорциста.

Глава 12

ОН – ПРЕЖДЕ

Бабушка много говорит о «работе», но он никак не возьмет в толк. Он видит, что быть учителем – это работа. Водить автобус, летать в космос и быть супергероем – тоже. Но он не понимает, почему наливать в чашки чай и делать сэндвичи – тоже работа.

Бабушка говорит, что именно это она и делает по средам. В понедельник, во вторник и в пятницу она делает то же самое, только днем, а в среду все по-другому. Она говорит, что это ночная смена. «Моя работа – следить за тем, чтобы всем было хорошо и удобно. Бывает, кому-то не спится, и я завариваю ему чай и готовлю сэндвич. Помогаю отвести человека в ванную. И тому подобное».

Он спрашивал бабушку, почему, если она останется дома и будет делать чай с сэндвичами ему, это не будет считаться работой, на что она вздыхала и отвечала: «Если бы в жизни все было так просто».

«За тобой я ухаживаю потому, что ты – мой любимый маленький солдат. За это не платят. Ведь я делаю это потому, что люблю тебя. А работа – это когда тебе платят за твои действия. Потом этими деньгами я оплачиваю наши счета – за квартиру, за продукты, за твой футбольный клуб».

Он много раз говорил бабушке, что сам будет платить ей за то, чтобы она не уходила по средам ночью. Они подойдут к той штуковине в стене, из которой достают деньги, и она даст куда больше, чем ее дурацкая работа. Но бабушка всегда отвечала, что это не так происходит и что в той штуковине в стене денег на всех не хватит.

Он очень любит бабулю, но злится, когда взрослые начинают твердить одно и то же.

«Если бы в жизни все было так просто…»

Он опускает руку в карман и нащупывает конфету, которую Джордж дал ему на переменке. Хорошо. Он сидит в комнате, на своей кровати, рядом стоит его рюкзак – они оба готовы к их с бабушкой новому секрету. Бабушка говорит, что он должен пообещать, что будет сидеть тихо, как мышка, и не будет бояться. Они поиграют в игру, наподобие пряток, только ему придется спрятаться надолго, на несколько часов, и обязательно поспать. И она дала ему две упаковки сока, пачку печенья и фонарик. Он сказал ей, что не любит, когда темно, а бабуля ответила, что фонарик просто так, на всякий случай.

– Готов, мой маленький солдат? – из-за двери бабушкин голос звучит как-то странно.

А когда он заходит в крохотную гостиную с кухонным уголком, то сразу видит, что глаза у нее тоже странные: так бывает, когда она говорит одно, а чувствует другое. Она обманывает, только не так, как обманывают бандиты или убийцы. Она обманывает, чтобы не было неприятностей, как в тот раз, когда он обманул учительницу в школе, сказав, что его ничего не беспокоит. Он смотрит на бабушку и решает больше ничего пока не говорить про темноту и фонарик. Спросит потом, когда они придут туда.

* * *

Они спускаются вниз по лестнице, держась за руки. Он не любит подъезд: там всегда пахнет туалетом и надо смотреть под ноги. Потом они долго-долго идут по улице до автобусной остановки. От этого неприятное чувство в животе возвращается. Когда бабушка уходит по средам на работу, она всегда говорит ему, что она тут, близко. Раньше по средам он ночевал у одной леди, которую звали Джен, но она переехала, и он больше не может оставаться у нее. Никого другого бабушка пока не нашла, поэтому им приходится хранить свой секрет. Бабуля говорит, что если кто-нибудь узнает, что она до сих пор не нашла новую няню, то их ждут большие неприятности: придут люди и заберут его у нее.

Бабушка уже которую неделю твердит, что он должен быть смелым и что она, будучи маленькой девочкой и живя на ферме, часто оставалась ночами одна, когда овцы ягнились и отец уходил из дома на целые сутки. Это ничуть не опасно, только надо спать и ни за что не подходить к двери, а еще никому и никогда не рассказывать об их секрете, а она скоро вернется – скорее, чем он думает. Он и проснуться не успеет, а она уже будет здесь. Но теперь он понял, что это неправда – ее работа совсем не близко. До нее много-много миль…

Он считает повороты – хочет понять, сможет ли, если что, добежать до нее в темноте, но скоро сбивается со счета: поворотов слишком много.

Автобус, на котором они едут, двухэтажный, и бабуля разрешает ему посидеть наверху. Там холодно и пахнет почти как у них в подъезде или в школьном туалете, но бабушка обнимает его за плечи, и они играют в игру «Что я вижу»[6]. И он, конечно, выигрывает.

Потом они выходят из автобуса и еще долго идут, пока не приходят туда, где бабушка работает. Место называется «Дом престарелых “Ромашковый луг”», хотя никаких ромашек вокруг не видно. Даже травы нет. Здание похоже на школу, только без площадок для игр. «Наверное, тем, кто здесь живет, нельзя играть», – догадывается он.

Они входят внутрь через заднюю дверь, чтобы никто не увидел. У бабушки есть ключ от этой двери – специальная карточка, которую она носит на шнурке на шее. Когда дверь открывается, она прижимает палец к губам – это значит, что идти надо тихо-тихо, как мышонку. Коридор приводит их в маленькую комнату.

В комнате нет окна, зато есть много полок, на которых лежит всяка всячина: одеяла, подушки, коробки, полотенца и много чего еще.

Бабуля берет с полок несколько одеял и подушек и делает гнездо на полу – это для него. Она говорит ему, что здесь он теперь будет спать и что это и есть их новый секрет. Только вести себя надо очень-очень хорошо и не шуметь.

Но это плохая комната. Ему здесь совсем не нравится: она даже меньше, чем его спальня, и без окна.

– А можно я помогу тебе с чаем и сэндвичами? Я буду тебя слушаться, обещаю.

– Нет, милый. Вообще-то тебе нельзя здесь находиться, пока я работаю, просто я хочу, чтобы ты отдохнул и не был завтра в школе таким усталым. Но нам надо держать это в секрете, так что ложись и спи, а я пойду работать, и когда у меня будет свободная минутка, загляну к тебе.

– А если я захочу в туалет?

– Ты сейчас хочешь в туалет?

– Нет. Кажется. – Он замирает и прислушивается к себе – нет ли внутри такого чувства, какое бывает, когда хочешь писать. Но нет, ничего такого он не чувствует. – Не хочу.

– Вот и хорошо. Я скоро приду и спрошу тебя снова, ладно?

– А ты можешь не выключать свет?

– Конечно, могу. Но если что, помни, у тебя есть фонарик.

– А что – «если что»?

– Да ничего. Ложись и спи, чтобы не дремать завтра в школе. А я пойду работать. Будь хорошим мальчиком, помоги бабушке, ладно?

Когда она уходит, он озирается по сторонам и чувствует, как сердце бьется где-то в левом ухе. Раньше было такое, что сердце как-то поднялось ему в голову, и он боялся, что теперь она лопнет, но когда он рассказал об этом бабуле, она ответила, что такое бывает, когда вокруг совсем тихо, и чтобы он не боялся. Ничего страшного. Он разглядывает стопки полотенец на полках, пробует считать сначала полотенца, а потом овец.

Ничего не помогает. Он устал и все же как будто не устал. Тогда он вынимает из кармана конфетку и кладет ее себе в рот. Конфетка, хотя и розовая, оказывается вовсе не клубничной, как он думал, а больше похожа на микстуру от кашля. Сначала вкус даже приятный, но скоро во рту начинает жечь, и жжет все сильнее и сильнее, пока ему не начинает казаться, что он вот-вот задохнется. Он вскакивает, кашляет, плюется и понимает, что это была конфета-розыгрыш. Кто-то из мальчиков в классе говорил о такой совсем недавно. Значит, Джордж его разыграл. Он со злостью выплевывает конфету на одеяло, но поздно: во рту горит так, как будто там вот-вот начнет извергаться вулкан.

Он старается вести себя тихо, но не получается: кашель не проходит, наоборот, становится все сильнее, и он почти задыхается. И тут дверь комнаты распахивается. Он в ужасе: пришла бабушка, она на него рассердится. Но реальность оказывается еще хуже.

На пороге стоит не бабушка, а очень толстый дяденька с красным лицом. На дяденьке какая-то форма. Дяденька в форме делает шаг вправо, чтобы рассмотреть его за полками.

– Что за чертовщина тут творится?

Глава 13

ЭЛИС

Я выглядываю в окно и вижу машину Мэтью Хилла, припаркованную снаружи. Среда. Я машу ему рукой, а он подмигивает мне фарами. Он приехал в шесть утра и сразу послал мне сообщение. Я ответила ему, предложив кофе, но он отказался, сказал, что у него с собой термос и что он будет ждать на подъездной дорожке до тех пор, пока не понадобится.

Опустив занавеску, я сажусь на кровать в гостевой спальне Лиэнн. Накатывает усталость. Ночью я не сомкнула глаз, все смотрела на электронный циферблат и следила, как мигают зеленые цифры на черном фоне – 3.00, 4.00, 5.00… Я опять смотрю на часы – 8.00. Времени полно – можно принять душ для бодрости и проглядеть свои заметки, подготовительные к интервью.

Стоя под горячим душем, я изо всех сил стараюсь гнать от себя мысли о предстоящем дне. Об этом типе. Вместо этого я думаю об актрисе Мелинде Белстрой, гадаю, какой она окажется вживую. Об этом действительно можно только гадать. Сколько уже раз я ошибалась: готовилась к встрече со звездой, а оказывалась лицом к лицу с заурядной, скучной личностью. А бывало и наоборот: оказавшись в компании человека, чьи политические взгляды приводили меня в ужас, я вскоре обнаруживала, что с удовольствием смеюсь над его шутками и вообще наслаждаюсь его обществом.

Мелинда Белстрой стала сейчас лицом новой кампании по оказанию помощи людям с биполярным расстройством, ратующей за поддержку и терпимое отношение к ним на рабочих местах. Совсем недавно она сделала признание, что сама страдает этим недугом, и большая удача, что я смогла уговорить ее дать на эту тему интервью. Мелинда ведь в лиге тяжеловесов от кино, которые общаются живьем только с национальной прессой, а нас, бедных провинциалов, удостаивают в лучшем случае парой фраз по телефону. Но мне повезло: Мелинде попалась на глаза моя статья о проблемах ментального здоровья у школьников и отношении к нему в школах. Она прочитала ее и сделала репост, после чего мы стали общаться с ней в «Твиттере». Так что, когда я попросила у нее интервью, она не отказала. И черта с два я передам его теперь кому-то другому только потому, что мой редактор считает, будто мне необходим перерыв. Я-то как раз не собираюсь останавливаться, и даже наоборот, думаю задать этим материалом тон, в том числе национальной прессе, а заодно пополнить свою коллекцию статей.

Высушив волосы и наконец одевшись, я открываю айпад, чтобы освежить в памяти свои заметки и заготовленный план беседы. Вечером я снова пересмотрела документальный фильм Стивена Фрая. Тот самый, где он задается вопросом, нажал бы он такую кнопку, которая помогла бы ему избавиться от биполярного расстройства и стать как все, или нет. Этот вопрос я задам Мелинде в конце интервью. Да, ход, конечно, слегка избитый, но зато эффектный, самое оно под занавес.

Я спускаюсь вниз, подхожу к специальному пульту на стене, откуда контролируется работа камер и сигнализации, и, как учила Лиэнн, проверяю, что все исправно работает, после чего покидаю дом.

Мэтью, завидев меня, опускает стекло своей машины и заявляет, что подбросит меня, но я категорически отказываюсь. Он настаивает, но я твердо стою на своем. Достаточно того, что он будет таскаться за мной по пятам весь день, не хватало еще объяснять Мелинде, что происходит. Я бы предпочла, чтобы Мэтью был незаметен. Дав ему обещание не терять его машину из виду, сажусь за руль.

Движение сегодня не слишком интенсивное, пробок нет. Я нервничаю – пятая среда как-никак. Сначала была электрическая лампочка у меня в доме, потом цветок на капоте моей машины, потом тот звонок и, наконец, коробка с цветами. Что-то мерзавец выдумает сегодня?

Прикусив губу, я бросаю взгляд в зеркало заднего вида и убеждаюсь, что Мэтью не отстал. Раньше он служил в полиции, и у него хорошая репутация. И опыт наружного наблюдения и сопровождения наверняка тоже имеется. «Все будет в порядке, Элис».

С Мелиндой я встречаюсь в загородном доме ее агента в Салкомбе. Навигатор уже направляет меня на подъездную дорожку, а я все еще не верю, что это на самом деле. В доме три этажа и просторные балконы, с которых наверняка открывается сногсшибательный вид на небольшую бухту. Как и в доме Лиэнн, перед особняком ворота, которые раздвигаются, когда я называю имя в небольшое переговорное устройство. Я предупреждаю их, что Мэтью, следующий за мной, тоже из газеты и хотел бы присутствовать при интервью, если можно. Слава богу, они не возражают.

Хозяйка особняка выходит ко мне в джинсах и белой блузке, без макияжа. Так она выглядит даже лучше, чем обычно. Все вместе мы следуем в шикарную библиотеку с видом на море – приходится делать вид, что для меня бывать в подобных домах дело привычное.

Мелинду сопровождает ее PR-агент, и я понимаю, что время интервью ограничено. Тем не менее беседа протекает без запинок, и, к моей несказанной радости, Мелинда разрешает мне даже включить диктофон на айпаде. Она оказывается более открытой и спокойной, чем я ожидала, и интервью продвигается прекрасно. Сначала случаи из ее детства, когда она впервые осознавала себя «иной». Потом отрочество с его попытками отрицать свою непохожесть и напряженностью, к которой это приводило. И наконец, диагноз, поставленный уже в двадцать с лишним лет, а после него лекарства и терапия. До последнего времени она держала свой диагноз в тайне от всех, боясь, что это может разрушить ее карьеру. Сейчас ей тридцать восемь, и, по ее словам, она куда меньше зависит от мнения окружающих, чем прежде, и хочет подать пример другим людям, которые желали бы открыться, но пока не могут.

Через десять минут я замечаю, как PR-менеджер начинает ерзать в своем кресле, и задаю последний вопрос. Нажала бы она на кнопку, избавляющую от биполярного расстройства, если бы таковая существовала? Я напоминаю ей, что некоторые люди из фильма Стивена Фрая говорили, что нет, потому что биполярность помогает им в творчестве, делая их теми, кто они есть. Они научились себя принимать.

Я внимательно наблюдаю за собеседницей, когда она поворачивается к окну и смотрит на море. К моему удивлению, в глазах у нее блестят слезы. Я сразу чувствую себя виноватой и в то же время приятно взволнованной. Убедившись, что диктофон работает, я про себя уже подбираю слова, которыми буду описывать это в своей статье. Наверное, лучше использовать этот момент для вступления…

– Мне надо подумать на эту тему, Элис. Можно я напишу вам позже? – Мелинда поворачивается к окну спиной и смотрит на помощницу.

Та отвечает ей обеспокоенным взглядом, и тогда я говорю, что это было бы замечательно, и подаю ей мою визитку.

Снаружи Мэтью, который все интервью тихонько пил кофе, предлагает зайти куда-нибудь, перехватить по сэндвичу, а уж потом вернуться к дому Лиэнн и обсудить наши дальнейшие передвижения. Неподалеку отсюда на обочине прибрежного шоссе есть кафе, и я соглашаюсь поехать туда за ним. Минут через десять детектив уже въезжает на парковку, а я следом.

Из машины я выхожу первой. Откуда-то сзади накатывает рев мотоцикла, я оборачиваюсь, чтобы поглядеть, где он… Тут-то все и случается.

У мотоциклиста в руках бутылка, из которой мне в лицо и грудь бьет ледяная струя. Открыв глаза, я вижу, как Мэтью выскакивает из машины и бросается ко мне, в то время как мотоциклист уносится прочь. И слышу визг…

Свой визг.

Глава 14

ОН – ПРЕЖДЕ

– Ты кто, черт возьми, такой?

Закутавшись в одеяло, весь обложенный подушками, он сидит на полу в крохотной комнате без окон и не отвечает – помнит, что это секрет. Внезапно он ощущает, что ему срочно нужно в туалет, и он начинает громко звать бабушку.

– А ну, говори, кто ты такой, не то я вызову полицию и социальную службу, понял?

Он вспоминает, что уже слышал об этом от бабушки: «Социальная служба придет, если ты расскажешь кому-нибудь в школе про среды». Его заберут, и потому он плотно смыкает губы, чтобы из них не вырвалось ни слова, и мотает головой.

Полиции он тоже боится, но решает, что если его захотят арестовать, он будет отбиваться и кусаться. Неожиданно на пороге появляется бабуля, и страх слегка отпускает.

Толстяк все еще злится. Бабушка тоже покраснела, но она сразу входит в комнату, подходит к нему, опускается на колени и прижимает его к себе. Затем поворачивается к толстяку:

– Послушай, Стэн… Я все объясню. Это всего на один раз – непредвиденные обстоятельства.

– Так он с тобой? Ты его сюда привела?

– Это мой внук, Стэн. Обычно по средам с ним остается няня, но она заболела. У меня уже есть одно предупреждение, а мне нельзя терять работу, ты же знаешь. Она заболела внезапно, я никого не успела найти.

Сидя на импровизированной постели, он вцепляется в бабулю и не может понять, зачем она все это сочиняет: никакой няни давно уже нет. Леди с первого этажа, которая раньше присматривала за ним по средам, переехала еще несколько месяцев назад. Почему она не говорит этому Стэну правду? И что такое «предупреждение»? Если предупреждение делают кому-то в школе, то это плохо. Тимоти всегда сначала получает предупреждение, а потом его отправляют к директору.

– Это запрещено правилами, Марта, ты же знаешь. У нас нет специальной страховки. Вдруг с мальчиком что-то случится, пока он без присмотра? Греха потом не оберешься. Расследование начнут, такой ад устроят, мало не покажется.

– Но ведь это всего один раз. Ситуация действительно чрезвычайная. Пожалуйста, Стэн, не говори никому. Он хороший мальчик.

– Марта, ночью я отвечаю здесь за все. Я не могу такое позволить. Не хочу расстаться с работой. Ты должна была позвонить и объяснить, что произошло.

– Я и так хожу по тонкому льду, Стэн. Начальство хочет, чтобы я работала две ночи в неделю, по расписанию, как все остальные, и делает для меня исключение лишь временно. Если они узнают…

– Ладно. Давай мы поступим вот как… – Стэн закрывает дверь и наконец говорит тише. Он долго молчит, глядя в пол, как будто задумавшись.

– В общем, на этот раз я скажу, что ты заболела. Пришла на работу, и вдруг у тебя открылась рвота. Ротавирус подцепила. И я отправил тебя домой, потому что боялся, как бы постояльцы не заразились. То есть я тебя прикрою… но только на этот раз. Сейчас ты отведешь мальчика домой, и это никогда больше не повторится. Понятно? Я даю тебе шанс, но это в последний раз.

– Ты чудо, Стэн. Спасибо тебе огромное. Обещаю, это никогда не повторится. – Бабушка встает, собирает с пола подушки, сворачивает одеяла. – Собирайся. Идем домой.

Он тоже встает и берет рюкзак, глядя то на Стэна, то на бабулю. Потом тянет ее за руку; она наклоняется к нему, и он шепчет, что очень хочет писать, а она отвечает, что ему придется потерпеть, пока они выйдут, и сделать свои дела в саду, потому что здесь их никто не должен видеть.

Он стоит, смотрит на Стэна и терпит.

Глава 15

ЭЛИС

Я вижу небо – наверное, лежу на земле. Визг все еще рвется из моего горла, но Мэтью уже держит меня за руки и говорит, чтобы я не трогала лицо.

– Воды! Вон тот кувшин! – кричит он людям, которые сидят за уличным столиком кафе неподалеку от нас. – И «Скорую». Позвоните в «Скорую»…

Ловя воздух ртом, я вся съеживаюсь в предчувствии боли, когда Мэтт берет кувшин и начинает медленно лить воду мне на лицо. Вода ледяная, так что я снова вздрагиваю, почти так же сильно, как в тот момент, когда я почувствовала первое прикосновение ледяной струи, вырвавшейся из рук проносившегося мимо мотоциклиста. От страха перед дальнейшими событиями взгляд начинает метаться, и я ничего не могу с этим поделать. Что же будет – боль и ожог? А как же мое лицо? Мое зрение? Что я теперь буду видеть в зеркале? Уродину? Все зависит от того, как быстро подействует кислота…

– Закрой глаза, Элис. Не открывай. – Это говорит Мэтью и снова льет мне воду сначала на левый глаз, потом на правый.

Но я себя не контролирую. Я вцепляюсь в предплечья детектива и стискиваю изо всех сил, так что мои руки двигаются в такт его движениям, когда он поднимает кувшин. А еще я нарушаю запрет и открываю глаза, просто чтобы проверить, способна ли я видеть. Ох, какое облегчение. Я вижу небо. Хилл требует у кого-то еще воды.

– Еще кувшин. А лучше два. И побыстрее, пожалуйста.

Он льет и льет ледяную воду мне на лицо, и это работает. Я снова закрываю глаза. Боли я не чувствую. Ледяная вода всегда так действует на ожог. Интересно, сможет ли она нейтрализовать последствия, и если да, то насколько?

– Все в порядке, Элис. Все будет хорошо. Я здесь. Все будет нормально. – Мэтью говорит так спокойно, что мне просто не верится. И как у него так получается? Ни суеты, ни паники. Полицейская выучка сказывается?

Я вновь открываю глаза и понимаю, что он очень внимательно всматривается в мои черты. Мне хочется плакать – наверняка он видит сейчас, что происходит с моим лицом. Наверное, кожа меняется. И тут он перестает поливать меня водой и хмурится.

– Нет-нет! Не останавливайся! – почти скулю я. Страшно даже представить, что сейчас будет. Без воды ожог начнет гореть, а я до жути боюсь боли…

– В этом нет необходимости, Элис. Это не кислота, точно не кислота. С тобой все в порядке. Ожога нет. Кожа ничуть не пострадала.

Я вижу, как у него поникают плечи, сама отпускаю его руки и лежу очень-очень тихо, только взгляд по-прежнему мечется, пока мозг переваривает новую информацию.

Это не кислота.

Мэтью продолжает пристально изучать мое лицо, а затем прикасается к нему пальцами – сначала слегка, потом с небольшим нажимом.

– Это обычная вода, Элис. Просто вода. Он брызнул в тебя водой, а не кислотой, – отрывисто произносит Мэтью, после чего опускается прямо на тротуар рядом со мной, запускает обе руки в волосы и часто, с присвистом дышит.

Глядя в небо, я подношу правую руку к лицу и очень осторожно касаюсь кончиками пальцев правой щеки. Жжения нет. Значит, он прав. Никакого жжения нет…

Я провожу по щеке сверху вниз, проверяя, все ли там на месте. Никаких болевых ощущений.

Никакого ожога. Это была не кислота.

И тут я начинаю плакать уже от радости. Хилл говорит кому-то, чтобы отменили вызов «Скорой». Голос звучит ровно, как у человека, который полностью контролирует ситуацию. Несмотря на радость, я вдруг ощущаю озноб, меня начинает бить дрожь.

– С ней все в порядке. Это была вода. Скоро она придет в себя, но сейчас у нее шок. Принесите, если можно, чего-нибудь горячего и одеяло, а «Скорую» не надо. И попросите, пожалуйста, работников кафе, найти ей тихий уголок, чтобы она могла посидеть спокойно, и сделать горячего сладкого чаю. – Долгая пауза. – Но главное – с ней все будет хорошо.

* * *

Десять минут спустя я уже сижу в подсобном помещении, завернутая в какой-то клетчатый плед, сжимаю в руках кружку с горячим чаем и по-прежнему трясусь. За дверью слышны голоса – наверное, люди обсуждают случившееся.

Работники кафе все еще предлагают вызвать «Скорую», их беспокоит мое состояние, но мы с Хиллом считаем, что в этом нет никакой надобности. Что до меня, то я больше всего хочу домой, точнее к Лиэнн.

Однако Мэтью напоминает, что сначала придется побеседовать с полицейскими. Местная полиция уже прибыла, отреагировав на сигнал в службу спасения, но Хилл пока что занят общением по телефону с Мелани Сандерс. Он пересказывает ей все подробности происшествия, объясняет, что сфотографировал мотоцикл, но номерной знак оказался заклеен. Инспектор Сандерс собирается прислать сюда своих криминалистов, может быть, им удастся обнаружить какой-нибудь след. Вдруг злоумышленник выбросил бутылку где-то неподалеку? Службам, контролирующим камеры слежения в городе и на шоссе, уже сообщили о происшествии.

Хилл сосредоточенно слушает, что говорит ему инспектор Сандерс, и неожиданно меняется в лице. Прижав трубку плотнее к уху, он бросает на меня быстрый взгляд.

– Ты уверена, Мел?

С каждой секундой выражение его лица становится все серьезнее, и я чувствую, как у меня холодеет внутри.

– Она еще в шоке, Мел. Но я, конечно, спрошу. А когда мы здесь закончим, я привезу ее прямо к тебе, и ты с ней поговоришь. Да, разумеется. Несомненно. Но не забывай, что ей здорово досталось. Это очень сильное потрясение.

Наконец он заканчивает разговор, подходит ко мне и садится напротив.

– Как дела, Элис? – спрашивает детектив по-прежнему заботливо, но все же с какой-то новой интонацией, которая меня тревожит.

– Лучше. Немного. Еще дрожу. Но уже почти согрелась. А ты говорил с Томом?

– Да. Он рвет и мечет. Злится на меня, но это не страшно. Как только у нас будет новая информация, я ему перезвоню. А пока нам надо встретиться с полицией. Думаю, это поможет им выяснить новые детали.

– Да, конечно. – Я смотрю ему прямо в лицо, пытаясь понять, что у нас за новая проблема.

– И еще кое-что. Мелани Сандерс рассказала. Кстати, по секрету. Правда, я не совсем понимаю, как с этим быть. – Он расстроен, морщинка на лбу становится глубже.

– Что? Что она сказала? – Я вдруг вспоминаю сестру, как мы с ней сидели в кухне и она, вот так же глядя на меня в упор, говорила: «Ты должна все им рассказать».

Хилл тяжело вздыхает, а сам по-прежнему не сводит с меня глаз.

– Даже не знаю, как выразиться. Я понимаю, что ты еще не отошла от шока. Но, по словам Мелани, она только что узнала, что тебя на самом деле зовут не Элис. И я должен привезти тебя в участок, чтобы ты рассказала сначала об этом нападении, а потом объяснила, кто ты. – Детектив делает паузу. – Нам просто необходимо знать, с кем мы, черт возьми, имеем дело.

Глава 16

ЭЛИС

Наверное, я всегда догадывалась, что рано или поздно меня выведут на чистую воду.

Сидя в машине Мэтью, который везет меня на встречу с Мелани Сандерс, я перевожу телефон в беззвучный режим. Том уже прислал мне целую кучу голосовых сообщений, но я пока не готова говорить с ним, вместо этого я написала ему о том, куда направляюсь, и обещала позвонить позже, как только смогу.

Я смотрю на профиль Мэтью Хилла. Лицо у него каменное. Я пытаюсь представить себе лицо Тома, когда он узнает правду, и чувствую, что тугой узел страха в животе растет. Отвернувшись от детектива, я начинаю пялиться в окно, на проносящиеся мимо поля, изгороди и деревья, на ландшафт, похожий на лоскутное одеяло зеленых тонов, которое по мере приближения к машине превращается в стрелу, сопровождающую меня на пути к хаосу, ожидающему впереди.

Да, я всегда знала, что настанет день, когда меня раскроют. Я знала, что он придет. И только надеялась, что успею во всем разобраться прежде, чем это случится.

* * *

Я закрываю глаза, чтобы представить его – Алекса, – и сразу чувствую знакомый приступ злости на саму себя. Алекс смотрит на меня из моей памяти – такой красивый, уверенный, веселый и умный. Я слышу звуки рояля, на котором он играл в доме, где мы жили вдвоем, его голос, когда он просит принести ему еще кофе. Но хуже всего не это. Хуже всего то, что, когда все только началось, я верила в него. В нас. Я и понятия не имела о том, что ждет меня впереди. И чувствовала себя счастливой. Сейчас мне стыдно об этом даже вспоминать, но тогда именно так и было.

Я считала, что мне несказанно повезло.

Я встретила Алекса на благотворительном концерте в горной Шотландии. Меня как раз взяли репортером в крохотную местную газетенку и послали освещать это мероприятие с фотографом по имени Хью. Он был, что называется, старой формации: ему надо было отщелкать нужное количество кадров как можно скорее и смыться на карри с друзьями.

А я всегда любила музыку. Я была рада, что мне дали это задание, и решила остаться на сам концерт, тем более после того, как мне представили организатора. Алекс Саннингем был до того хорош собой, что мне пришлось постараться, чтобы не покраснеть. Пока он жал мне руку, я по его лицу сразу угадала, что он наслаждается моей реакцией. Наверное, он привык к тому, что женщины при виде него норовят упасть в обморок, и я сразу разозлилась на себя за проявленную слабость.

Пока Хью снимал Алекса и других участников концерта на фоне рояля, я вытащила блокнот и стала делать вид, будто пишу, а сама то и дело поглядывала на музыкальный коллектив. Он был небольшой – двое скрипачей и виолончелист. Они сыграли несколько отрывков с Алексом, чтобы Хью мог сделать все необходимые фотографии. Музыка звучала чудесно, и я уже стала думать, что вечер и вправду обещает быть приятным.

Как только Хью уехал, Алекс подошел к микрофону и принес публике извинения за задержку, объяснив, что снимки важны для рекламы, способствующей максимальному сбору средств.

– Пожалуйста, потерпите немного, – сказал он и добавил, что концерт начнется минут через десять. А потом отошел от микрофона и, к моему несказанному удивлению, направился прямиком ко мне.

– Скажите, а как вы поступите, если на концерте появится стрикер[7] или начнется пожар?

– Что, простите?

– Ну, если на концерте случится что-то особенное, в печать все равно пойдут те снимки, которые были сделаны заранее? – Алекс явно меня поддразнивал.

– Прошу прощения, фотографы – народ крайне занятой. Впрочем, что я вам объясняю, вы и так наверняка знаете. К тому же Хью не интересуется культурой. А у меня в телефоне есть камера, если что. – Я помахиваю телефоном в подтверждение своих слов. – На случай чего-нибудь из ряда вон выходящего.

– Что ж, постараемся не разочаровать вас… Дженнифер. – Мое имя он произнес подчеркнуто тихо, почти шепотом. И взгляд задержал чуть дольше, чем положено.

Я поспешила на свое место в зале. Смущенная. Взволнованная. Заинтригованная.

Концерт произвел неизгладимое впечатление. Алекс проявил себя как отличный музыкант и прекрасный ведущий, он тепло представил скрипачей и виолончелиста, пояснив, что это его друзья по музыкальному колледжу, которые оказали ему честь, согласившись принять участие в сборе средств для больных раком. Младший брат виолончелиста был болен каким-то редким видом рака костной ткани и как раз проходил химиотерапию, и я помню, как мне стало не по себе, когда Алекс сказал, что парню нужны дополнительные исследования и нужно сделать все возможное для помощи другу.

Позже выступали ученики Алекса. Из его добродушных шуток, которые он отпускал в микрофон, я поняла, что он преподает игру на фортепиано как в местной школе, так и в частном порядке. Среди учеников были неплохие музыканты, а были и начинающие.

В общем, вечер удался на славу, а ближе к концу мне уже не сиделось на месте – я была уверена, что Алекс снова ко мне подойдет.

* * *

– Может, расскажешь, что к чему, пока мы не приехали к Мелани? Тебе не кажется, что ты мне слегка задолжала? А, Элис? Или Дженнифер? Или кто ты на самом деле? – Голос Мэтью возвращает меня к реальности. Тон у него скорее разочарованный, чем сердитый. – Конечно, я понимаю, тебе сегодня и так здорово досталось. Но все это очень серьезно. А я, если честно, даже не знаю, что думать. Не знаю, как тебе помочь… и стоит ли теперь.

Я открываю глаза и поворачиваюсь к детективу.

– Мое настоящее имя – Дженнифер Уоллес. Когда-то я была помолвлена с музыкантом по имени Алекс Саннингем. Тогда я думала, что он меня любит и что у нас все по-настоящему. А оказалось, что он использовал меня как ширму для других делишек. Газеты раздули из этого скандал. Поэтому я сменила имя.

– Вот как. – Мэтью продолжает смотреть на дорогу. – Что именно ты имеешь в виду?

– Слушай, я не хочу ворошить прошлое, тем более что лично я не совершила абсолютно ничего плохого. Но вспоминать об этом все равно унизительно и страшно, к тому же я никогда не избавлюсь от чувства стыда за то, что не раскусила его сразу. Такие дела, Мэтью. Алекс сейчас в тюрьме. Но это не я его туда засадила, так что вряд ли у него есть причины для мести. Больше скажу: вряд ли он вообще меня вспоминает. И ко всему, что происходит в моей жизни сейчас, он точно не имеет отношения, потому что он за решеткой.

В своих словах я слышу отголосок недавнего спора с сестрой у нее на кухне.

«Я знаю, что он в тюрьме, Элис, но ты все равно должна рассказать полиции. Думаешь, тебя погладят по головке, когда узнают, что именно ты утаила? А они узнают наверняка».

Я думаю о том, как долго бедняжке Лиэнн пришлось привыкать к моему второму имени – Элис. Вспоминаю маму. Благослови ее Господь, как и тех немногих близких друзей, которые приняли участие в процессе моего второго рождения.

– Ясно, – кивает Мэтью. – Как бы там ни было, Элис, но поговорить нам все же следует. Мне по-прежнему так тебя называть?

Но я не знаю, что ответить, поскольку сама еще не разобралась, какие чувства испытываю. Машина делает поворот – последний перед зданием полиции, – а Хилл уже предупредил меня о том, что не может показаться там вместе со мной, у Мелани Сандерс могут возникнуть из-за этого неприятности. Но он обещал ей, что доставит меня для разговора с ней в целости и сохранности, а потому высадит меня недалеко от выхода и проследит за тем, как я войду в здание.

– Ты думаешь, я убегу, да, Мэтью? – спрашиваю я, пристально глядя на него.

Но он молчит.

Хилл выбирает место в прямой видимости от входа в полицейский участок и со вздохом запускает пальцы в волосы – как я уже заметила, он делает так всякий раз, когда ему нужно успокоиться.

– Послушай, я даже не знаю, как мне называть тебя теперь, и уж тем более как ко всему этому относиться. Не думай, что я не сочувствую тебе после всего, что случилось утром. Просто для меня это проблема. Мел Сандерс – не только бывшая коллега, но и друг, и все это меня здорово компрометирует.

– Мне очень жаль, Мэтью.

– Еще бы. И мне.

Глава 17

МЭТЬЮ

Как только Элис, точнее Дженнифер, заходит в участок и подходит к дежурному, Мэтью отъезжает за угол и глушит мотор.

Происшествие выбило его из колеи. Страх, гнев, досада, облегчение – все смешалось в душе, и Хилл бьет ребром ладони по рулю. Эмоции, которые он так долго сдерживал, рвутся наружу. Когда мотоциклист пролетел мимо, Мэтью показалось, будто кислотой плеснули и в него. Ужас, который обуял его в первую секунду, не сравнить ни с чем. Да и потом, когда он лил холодную воду на лицо Элис, а сам думал об ужасных шрамах, которые обезобразят ее на всю жизнь, о том, что она может потерять зрение… и все это по его вине… тоже было не легче. Ну почему он не настоял, чтобы она поехала с ним, в его машине? Почему позволил ей поступать по-своему?

«Идиот, Мэтью. Ты полный, абсолютный идиот».

Зато потом, когда стало ясно, что это не кислота, он испытал восторг, хотя и не без примеси шока. Раздираемый противоречивыми чувствами, он вынужден был себя контролировать, сохранять внешнее спокойствие – ради Элис. И вот сейчас, когда американские горки эмоций остались позади, на него свалилось еще и это.

До сих пор ему и в голову не приходило, что Элис может быть с ним нечестна. Теперь, вспоминая ту первую встречу в его офисе, он понимает, что принял ее тогдашнюю сдержанность и явное нежелание прибегать к его помощи за результат стресса. Девушка была напугана. Обескуражена. Но сейчас ему кажется, что одна из причин заключалась в том, что она выдавала себя за другого человека. Могла ли Элис опасаться, что частный детектив выкопает в ее прошлом что-то такое, отчего вся нежелательная правда о ней выплывет наружу?

Черт. И что он за частный детектив такой, если сразу ничего не просек? Тут он напоминает себе, что и полиция не сразу докопалась до двойной личности потерпевшей, так что Элис, должно быть, хорошо подготовилась, прежде чем решиться на столь бесповоротные перемены; а еще наверняка помогли родственники и друзья, иначе бы ей не справиться.

Хилл находит ее профиль в «Фейсбуке». Эта страница ему знакома – он читал ее, прежде чем взяться за дело. Тут с каждого фото на него смотрит Элис – аккуратная стрижка, лицо приятное, улыбчивое, с тонкими чертами. Почти без косметики. Симпатичная и простая, прямо девчонка-соседка. Никаких надутых губ, искусственных бровей и фотошопа. Снимки на странице разные, за несколько лет, и все вроде как у всех, хотя теперь Мэтт замечает, что на них как-то мало друзей. Но даже в этом нет ничего подозрительного – многие люди, получив диплом и начав работать, заводят себе новые страницы в соцсетях, а старые бросают: не хотят брать во взрослую жизнь прежних друзей, старые фото и былые забавы.

Тогда Мэтью гуглит дело Алекса Саннингема – и сразу находит несколько больших статей из желтой прессы.

Он-то думал, что Алекс оказался геем или проворачивал какие-нибудь махинации за спиной у Элис, но все гораздо хуже. Его посадили за совращение малолетних: он занимался сексом с двумя несовершеннолетними девочками, которых обучал музыке. Хилл просматривает статьи, перескакивая с одной электронной страницы на другую. Да, что-то такое вспоминается, но, кажется, он не видел репортажей по телевизору. Тогда где? В газетах? Или в интернете? Уже не вспомнить.

Самая первая статья сообщает, что некто Алекс Саннингем, помолвленный с журналисткой по имени Дженнифер Уоллес, внезапно исчез из дома в компании пятнадцатилетней девочки, своей ученицы. Алекс и Дженнифер жили тогда в Шотландии, в северной части страны, а девочка приходила к ним домой. В статье сообщалось, что местонахождение беглецов пока неизвестно, но есть основания полагать, что они не покинули пределов Шотландии, и местная полиция обращалась к читателям с просьбой сообщать им обо всех похожих парочках. Позже их обнаружили на острове Скай, где девочка заболела, а врач, к которому они обратились, опознал обоих и позвонил в полицию. Сначала ученица, чье имя не сообщалось, страшно огорчилась, что их планы сорвались. В полиции она заявила, что любит Алекса всей душой и что они собирались пожениться в Гретна-Грин[8], как только ей исполнится шестнадцать.

Но вскоре всплыли грязные подробности. Еще одна девочка, тоже бывшая ученица Алекса, заявила, что также была его любовницей год назад, но Алекс ее бросил, и ей пришлось выдумывать предлог, чтобы объяснить родителям, почему она больше не хочет брать уроки музыки. Открыть им правду она не посмела – ей было стыдно и страшно.

Обе девушки пришли в ужас, узнав друг о друге, и все-таки согласились сотрудничать с полицией. Они дали показания, и Алекс сел в тюрьму.

Хилл просматривает все фото по его делу, какие удалось найти. Оказывается, что этот поганец Алекс – красавчик.

– Скользкий ублюдок, – шепчет Мэтью. Мысли убегают к Амели, его маленькой принцессе; он представляет ее взрослой, красивой, и от страха за дочь у него сжимается сердце.

Почти на всех газетных снимках Алекс один, но некое издание раздобыло эксклюзивное фото: Алекс с той девицей, которая сбежала с ним из дома. Девушка согласилась отказаться от своего права на анонимность, чтобы рассказать другим, как легко попасть в подобную ловушку. На фото она ярко накрашена, и Мэтью неодобрительно качает головой.

В двух номерах поместили и снимки невесты соблазнителя, Дженни Уоллес, но очень маленькие. Журналисты ни в чем ее не обвиняют: в статье ясно сказано, что она ничего не знала. Дженни отказалась давать комментарии газетчикам, а ее показания в суде выглядели малозначительными в сравнении с тем, что рассказали потерпевшие.

На тех фото Элис совсем другая. Если приглядеться, то можно узнать ее черты, но у Дженни были длиннные темные волосы, а теперь Элис носит светлый боб до подбородка, с челкой, и вообще с тех пор сильно похудела.

Пока Мэтью ломает голову над тем, что ему теперь со всем этим делать, звонит мобильник. На экране высвечивается имя: Том. Мэтью морщится.

– Привет, Том.

– Что там у вас? Где она? И что, черт возьми, происходит, Мэтью?! Я же плачу тебе за то, чтобы ты обеспечивал ее безопасность!

Хилл медленно выдыхает.

– Я понимаю, ты очень расстроен. Поверь, я и сам себя ругаю. Меня это потрясло до глубины души. Но Элис настаивала. Она не захотела поехать в моей машине…

– Мотоцикл отследили? Я уже еду в участок, но Элис не отвечает на звонки. И на сообщения тоже не отвечает. Так что с этим типом, его поймали? Все кончилось? Полиция выяснила, кто он?

– Пока не знаю. Вряд ли. – Мэтью делает паузу. – Том. Возникли новые проблемы, которые Элис придется с тобой обсудить.

– Проблемы? О чем ты, какие проблемы?

– Послушай, Том, я сам пока не в курсе, у меня еще нет всей информации, так что побеседуй с ней лично. Извини, я сейчас за рулем, не могу разговаривать. Нам надо решить насчет оставшейся части дня. В смысле хочешь ли ты, чтобы я продолжал прикрытие, когда она выйдет из полицейского участка.

Новая пауза. Мэтью ждет, когда его наниматель заявит, что он уволен.

– Сегодня я сам побуду с Элис. Думаю, так будет лучше, – Том говорит отрывисто.

– Хорошо, я понял. Ей здорово досталось. Я вам позвоню, когда она освободится. Надеюсь, к тому времени мы уже будем знать, есть ли рядом с местом нападения приличные камеры наблюдения.

– Ладно. Договорились.

Говорить больше не о чем, и Мэтью заканчивает звонок, но тут же набирает домашний номер – ему отчаянно надо успокоиться.

– Привет. Как там наш Кевин Костнер? – бодро отвечает Салли.

В трубке слышны звуки оперы – ее любимая. Хилл словно наяву видит образ жены: в красной растянутой майке и в джинсах, босая, она стоит на кухне, откуда видно море. Он готов отдать что угодно, лишь бы оказаться сейчас там, рядом с ней, и забыть все случившееся как кошмарный сон.

– Честно говоря, напортачил немножко, но не страшно. За меня не волнуйся. Как там мои девочки?

– В смысле «напортачил»? Ты в порядке?

– Да, все хорошо. А вы как?

– Ну, я как обычно. Занимаюсь хозяйством, устала порядком. Принцесса решила вздремнуть, так что я отдыхаю от требований дать ей печенье «Пиппи Покет». На этой неделе без «Пиппи Покет» прямо шагу ступить нельзя – «Пиппи Покет» то, «Пиппи Покет» это. Честно тебе скажу, попадись мне эта паршивка, уж я бы ее отшлепала.

Мэтью улыбается – впервые за целый день, – вспоминая, как дочка закатывала истерику, катаясь по полу в супермаркете.

– Сэл, у нас еще эпоха Барби впереди, крепись.

– Не напоминай.

– В общем, обними за меня малышку, когда она проснется. И скажи, что я скоро буду.

– Ты сегодня пораньше? Что-то случилось? Ты вроде до вечера собирался ее прикрывать?

– Ее парень уже освободился и берет на себя мои функции.

– Понятно.

– Так что жди меня, я скоро приеду. Люблю тебя.

– И я тебя.

Мэтью бросает телефон на пассажирское сиденье и какое-то время пристально смотрит на него: такое впечатление, что он хотел бы продолжать разговор вечно. Ладно, все подробности он расскажет Салли потом, а пока незачем ей беспокоиться. И он берется за ремень безопасности. Металлический щелчок пряжки тут же вызывает в памяти события начала дня: рев мотоцикла, визг Элис. Хилл сжимает кулаки, потом поворачивает ключ зажигания и выруливает со стоянки, в уме прикидывая дорогу домой через супермаркет.

Надо уже купить дочке это печенье.

Глава 18

ОН – ПРЕЖДЕ

Они почти пришли. У дома темно, и он только рад – темнота скрывает его позор.

– Не думай об этом, – говорит бабуля и стискивает ему руку так, словно прочла его мысли. – Ничего страшного. Со всеми бывает. Сейчас мы тебя вымоем и переоденем.

Там, в доме престарелых, на глазах у Стэна он терпел сколько мог. Ждал, когда они выйдут на улицу, где будут кусты, и не дождался. Стэн смотрел им вслед, и от этого было еще хуже. Когда они выходили через черную дверь наружу, он уже чувствовал, как теплая струйка стекает по ноге под штаниной. Он то и дело смотрел вниз, молясь, чтобы ничего не было видно, но вскоре на брюках показалось мокрое пятнышко, которое все росло и росло.

– Иди вон туда, в кусты, – шепнула ему бабуля и кивнула куда-то в сторону, где было темно. И тут же, озадаченно нахмурившись, повернулась к нему.

Он тоже почувствовал запах, и ему захотелось плакать.

– Ах вот оно что, – она посмотрела прямо на мокрое пятно на его брюках. – Ну ничего. Это я виновата. Ты тут ни при чем. Прости меня, малыш.

Пока они поднимаются по лестнице в свою квартиру, на площадках вспыхивают и снова гаснут лампочки, и он злится, потому что дурацкое мокрое пятно снова видно. Скорее бы уже зайти домой, отправиться сразу в ванную и снять там брюки, – но, к его ужасу, когда они уже идут по коридору четвертого этажа, за дверью соседней квартиры раздается какой-то шум. Бабуля прижимает палец к губам, а сама ищет в сумке ключ, но тут соседская дверь распахивается – и на пороге появляется Брайан в халате.

– Все в порядке, Марта? Мне показалось, какие-то звуки… – И он, нахмурившись, смотрит на свои наручные часы.

– Семейные неурядицы, – вдруг заявляет бабушка. – Вернее, с ними покончено, но мальчика, разумеется, пришлось взять с собой.

– Может быть, я могу помочь? – Брайан смотрит как-то странно. – Надеюсь, ничего серьезного. В такое время…

– Нет, спасибо. Все в порядке. Мы уже все уладили. А теперь нам пора спать, – суетливо говорит бабуля, при этом улыбаясь соседу. – Извини, если мы разбудили тебя, Брайан.

Бабуля поспешно отворяет дверь и пропускает внука внутрь, шепнув ему, чтобы он сразу снял брюки и положил их в корзину для грязного белья, пока она наберет ванну и принесет чистую пижаму.

В ванной он стягивает с себя всю одежду и засовывает в корзину, стоящую в углу. Когда он был совсем маленьким, то часто представлял себе, что это корзина заклинателя змей, и бабуля позволяла ему брать ее в гостиную, где он дул в свистульку, представляя, что из корзины сейчас выползет змея. А иногда, пока бабушка возилась у кухонной плиты, он забирался в корзину и закрывал крышку, чтобы ее разыграть. Вообще-то он всегда подозревал, что бабуля знала, где он, просто притворялась удивленной.

Но теперь он очень боится, что его вонючая одежда испортит корзину. Он очень устал и жалеет, что у них нет душа, как показывают по телевизору. Если бы он был, с мытьем можно было бы покончить куда быстрее и сразу пойти спать. Ему хочется сказать это вслух, но он сдерживается, внезапно подумав о Брайане. Какой же он толстый – прямо как Стэн, и до чего же не любит своих соседей.

– Прости меня, – говорит он, когда в ванную входит бабушка.

Она садится на край ванны, открывает оба крана и добавляет в воду немного пены. Пена розовая, как для девчонок, но пахнет приятно, и поэтому он не возражает. И вообще, ему нравятся пузырьки.

– Давай побыстрее, милый. Завтра в школу. Сейчас ты у нас снова станешь ароматным, и мы обо всем забудем, как будто ничего и не было.

– Бабуля, прости, что я поднял шум у тебя на работе. Мне друг в школе дал обманную жгучую конфету, я ее съел и закашлялся. Я не специально…

Она протягивает к нему руку, гладит по волосам и наклоняется, чтобы поцеловать в лоб, но он увертывается. Хоть и голый, он все еще чувствует себя липким.

– Что мы будем делать в следующую среду, бабуля? – До среды еще неделя, но он уже беспокоится и хочет знать заранее.

Бабушка отворачивается, пробует воду, не слишком ли горячая, и кивком предлагает ему залезть. Вода теплая, пузырьки приятно льнут к коже. Запах пены растворяет тот, другой, запах, и ему сразу становится легче.

Он думает, рассказать ли бабушке, что было ночью в прошлую среду, пока она работала. Как кто-то стучался в дверь и говорил: «Ты здесь? Я знаю, что ты здесь…»

Но бабушка еще не ответила на его вопрос. Она держит руку в воде – пробует температуру, – наконец закрывает краны. Он заглядывает ей в лицо, и ему становится совсем страшно. Глаза у нее такие мокрые, как будто она сейчас заплачет.

Он любит бабулю и знает, что если она плачет, то это он виноват.

Виноват во всем.

Глава 19

ЭЛИС

– Итак, ваше настоящее имя – Дженнифер Уоллес. И когда вы намеревались сообщить нам об этом?

Я нерешительно повожу плечами и сжимаю губы. Мне очень хочется спросить у инспектора Мелани Сандерс, поймали они его или нет. Не Алекса Саннингема, мужчину, которого я каждый божий день пытаюсь забыть. Нет, я про того типа на мотоцикле. Того, кто всего пару часов назад заставил меня поверить, будто он обезобразил мое лицо, искалечил мне жизнь…

– Вы хотя бы понимаете, Дженнифер, сколько времени вы потеряли даром, скрывая от нас правду? Играя с нами в игры?

Дженни. Мне хочется сказать ей, что Дженнифер меня называли лишь в те минуты, когда очень сердились, а вообще все звали меня просто Дженни…

Но вид у инспектора Сандерс разъяренный. На столе прямо перед ней лежит папка, при виде которой я тут же начинаю думать о другом. Я не хочу быть здесь, в этой комнате, за этим столом. Глядя на стопки бумаг, которыми завалена потертая деревянная столешница в пятнах, я размышляю о том, настанет ли когда-нибудь такое время, когда полиция перестанет возиться с бумагами. Или у них – как у нас в редакции: безбумажное будущее – лишь несбыточная мечта? Людям очень нравится что-нибудь распечатывать.

Часть бумажек, лежащих перед ней сейчас, – это вырезки из газет с заметками о судебном разбирательстве по делу Алекса Саннингема. Другие, видимо, взяты из его тюремного досье, хотя судить трудно – я вижу их вверх ногами. Инспектор замечает мой прищур и тут же поднимает папку под углом, чтобы я не смогла ничего прочесть.

– Ни в какие игры я не играю, – отвечаю я наконец и сама удивляюсь тому, насколько тихо звучит мой голос. Внутри меня все кипит, и я хочу, чтобы речь была твердой и уверенной. Почему со мной обращаются так, словно это я преступница? Я ведь ничего плохого не сделала. Преступники – это Алекс Саннингем и неизвестный преследователь.

Хочется разозлиться еще больше, хочется заорать, но утреннее происшествие полностью выбило меня из колеи. Все время вспоминается, как Мэтью, стоя рядом со мной на коленях, медленно и сосредоточенно льет воду на лицо. Я закрываю глаза, еще раз переживая минуту ужаса, когда я была уверена, что ослепну.

Вдруг я слышу странный звук, как будто кто-то со свистом втянул в себя воздух. Я открываю глаза – инспектор Сандерс смотрит на меня совсем с другим выражением лица.

– То, что произошло с вами сегодня, Дженнифер, было ужасно. Мы все еще проверяем записи с камер наблюдения. Ничего существенного пока не обнаружили, но мы его поймаем. Не думайте, что я вам не сочувствую, я так завелась… – она делает паузу, словно пытаясь взять себя в руки, – просто потому, что у нас была бы фора в расследовании, если бы вы рассказали нам всю правду.

– Алекс Саннингем тут ни при чем, – возражаю я.

– Да, точно. Вы в этом уверены, не так ли? У вас же многолетний опыт полицейской работы.

– Он в тюрьме. И если только он не сбежал… – я поднимаю брови, понимая, что мой насмешливый тон на грани сарказма неуместен, – то у меня не было никаких причин посвящать вас в эти детали.

Мелани Сандерс качает головой и упирает взгляд в потолок, словно не веря своим ушам. Потом не мигая смотрит на меня, берет из лежащей перед ней папки какую-то бумажку и кладет передо мной, чтобы я могла прочесть.

Это ксерокопия документа о досрочном освобождении. Конфиденциальные данные: электронные адреса, имена, примечания – закрашены, но общий смысл сообщения ясен.

Нет. Этого не может быть.

– Но почему мне ничего не сказали?

– Формально вы не относитесь к числу его жертв, ведь так? Но если бы вы и были ею и кто-то, скажем, из чистой любезности решил бы поставить вас в известность, откуда бы он знал, где вас искать? Вы же поменяли имя, исчезли с лица земли. – Инспектор стучит по документу указательным пальцем. – Его уже почти месяц как выпустили, Дженнифер. С комиссией по условно-досрочному освобождению согласовано. В тюрьме Алекс Саннингем показал себя образцовым заключенным. За хорошее поведение ему скостили срок.

Я чувствую, как кровь отливает от щек. Мне становится холодно. Потом жарко. Прямо как в тот раз, когда я увидела открытку в коробке для пирожных, в редакции.

Алекса приговорили к пяти годам лишения свободы. Я и не подозревала, что его выпустят так скоро. По моим представлениям, он должен был сидеть еще около трех лет. Прошло всего два с половиной года…

– Но ведь и в газетах о его освобождении ничего не писали. – Я недоуменно смотрю на ксерокопию. – Вы правда считаете, что учитель может соблазнить двух несовершеннолетних девочек и сесть всего на два года? И об этом даже в новостях не упоминается?

– В этом нет ничего необычного – за хорошее поведение часто сокращают срок. К тому же это условно-досрочное. Если он что-нибудь натворит, его тут же вернут обратно. Ну, вы знаете, как это бывает. – Снова наступает пауза, во время которой у инспектора Сандерс в очередной раз меняется выражение лица. – Хотя в данный момент все не так просто. Уже готовится официальное заявление для прессы.

– Что? Какое заявление? Вы правда думаете, что он может иметь отношение ко всему этому? К тому, что происходит со мной? – Я чувствую, как подбородок втягивается в шею. – Послушайте, Алекса осудили на основе других показаний. Я тут ни при чем. Ему не за что мстить мне.

– Дженнифер, вы действительно не понимаете, что для нас он подозреваемый номер один? Вы ведь журналистка, умная, образованная женщина. И вы знаете, на что способен этот человек. Ложь, хитрость, полное отсутствие моральных принципов. Мы специально спрашивали вас о том, нет ли какого-нибудь бывшего мужа или друга, на которого нам следовало бы обратить внимание. Того, у кого мог быть мотив причинить вам зло. Ну или просто скользкого типа.

Я прижимаю ладони к вискам: мозг вскипает тысячей незваных мыслей. Я ничего не сказала про Алекса потому, что считала – он еще в тюрьме. Но не только: мне хотелось сделать вид, что я его не знаю, хотя бы перед самой собой притвориться, что та наивная дурочка, которая купилась на его смазливую морду, – это была не я.

А еще я пытаюсь вспомнить – тогда, в суде, как он смотрел на меня? Считал ли он меня причастной к тому, что с ним произошло? Был ли он похож на человека, который в один прекрасный день во всем обвинит меня? И начнет мстить?

– Нет-нет, я даже представить не могу подобную ситуацию. Он во всем винил родителей девочки. Той, с которой сбежал. Это они представляли сторону обвинения, убедили дочь дать показания против него. Я же вообще понятия ни о чем не имела. Выглядела последней идиоткой, если уж вам непременно нужно знать. И вы, конечно, правы, у него действительно нет моральных принципов. Но жестокости я в нем не наблюдала. И поступки, наподобие тех, которые творит тот парень, тоже не в его духе.

– Тюрьма меняет людей, Дженнифер. Там люди обрастают новыми знакомыми и связями, которые порой заводят их на темную дорожку. Для этого он достаточно долго пробыл за решеткой. Теперь нам надо его найти. А вам – завести привычку быть честной со мной во всем, на все сто процентов.

– Найти? – Я невольно вскидываю голову, как от удара.

В каком смысле «найти»? Я думала, Алекс уже под стражей. Если полиция всерьез подозревает его, то разве не время сейчас проверить его алиби – где он был и что делал каждую среду за последние пять недель? И я очень надеюсь, что когда Алекса допросят как следует, то обнаружат, что это не он.

Вдруг дверь допросной открывается, входит женщина в штатском, наклоняется к инспектору Сандерс и что-то быстро шепчет ей, а та кивает. Женщина уходит.

– Ваш друг Том здесь, Дженнифер.

– Я бы предпочла, чтобы вы по-прежнему называли меня Элис. Это мое второе имя. Оно записано в свидетельстве о рождении. Теперь я – Элис.

– Посмотрим. Мне сказали, что Том пытается давить авторитетом, грозит своими адвокатскими связями. Устроил на входе скандал, требует встречи с вами. Ему сказали, что придется подождать. Я так полагаю, он все знает об этом Алексе? О вашем прошлом? И о том, что вы изменили имя?

Я поднимаю руку к уху и дергаю себя за мочку несколько раз. Впечатление такое, что голова вот-вот отвалится. Напряжение внутри нарастает.

Не хочу пока даже думать о Томе. О том, как я ему, черт возьми, все это объясню. Бессмысленное эхо слов Мелани Сандерс еще звучит у меня в ушах.

– Почему вы сказали «нам надо его найти»? Разве служба по контролю за досрочно освобожденными не в курсе местонахождения Алекса?

Глава 20

ЭЛИС – ПРЕЖДЕ

После концерта – в тот вечер, когда я встретила Алекса – группа волонтеров, приглашенных благотворительным фондом, организовала чаепитие со сладостями. Я разочарованно поглядывала на столики, тщетно выискивая бокал вина. Мне стало стыдно за свое желание пропустить бокальчик «Шираза».

Я взяла интервью кое у кого из музыкантов и у представителя благотворительного фонда, старательно притворяясь, будто не замечаю пристального внимания Алекса. У него был взгляд мужчины, совершенно уверенного в своей привлекательности, и, находясь на другом конце зала, он всеми силами пытался встретиться со мной глазами. Но я сопротивлялась: очень хотелось вернуться домой и выпить наконец вина.

Публика уже расходилась, когда Алекс вдруг оказался со мной рядом и, наклонившись, прошептал на ухо:

– А вы любите дельфинов, Дженнифер?

– Дженни. Меня зовут Дженни. Конечно, люблю. Разве это не противозаконно – посметь не любить дельфинов?

– Так вы сейчас свободны? – Короткая пауза. – Или нет?

Алекс сразил меня наповал. Вблизи оказалось, что он умопомрачительно пахнет – дорогим лосьоном после бритья. И хотя я ожидала приглашения, но совсем не рассчитывала, что это случится прямо сейчас. Я думала, мы просто поболтаем и он скажет, что неплохо было бы сходить выпить вдвоем как-нибудь вечерком. Такого напора я не ждала. А еще меня задело, что он был так уверен в моем интересе к нему, и я попыталась взять себя в руки, даже начала представлять себе восхитительный звук, с которым «Шираз» польется в мой бокал, когда я вернусь домой.

– Теплая одежда. Термос с кофе. Дельфины. – Алекс наклонил голову. – Нравится?

Была примерно половина десятого вечера, на улице стоял жуткий холод. Я сразу поняла, к чему он клонит: в нескольких милях от нас, на побережье, было одно популярное местечко, куда люди приезжали, чтобы понаблюдать за дельфинами. Я и сама бывала там пару-тройку раз, когда устроилась на работу в этих краях, но мне не везло – дельфинов я не видела. Я удивилась – на улице темень, что вообще можно увидеть в такой час? И разве сравнится продуваемое всеми ветрами побережье с бокалом любимого «Шираза» бордового цвета в моей уютной гостиной?

Мысленно я уже сказала: «Нет. Однозначно нет». И тут я совершила ошибку – повернулась и взглянула Алексу в глаза. С моих уст тотчас слетело предательское «да». Вскоре мы уже сидели на скамейке на берегу моря, завернувшись в два огромных пледа, которые нашлись в багажнике его машины, и всего через полчаса увидели трех дельфинов, резвившихся в серебристой лунной дорожке. Настоящее чудо. Нарочно не придумаешь.

И я потеряла голову.

В первую ночь между нами ничего не было. Зато было во вторую. И в третью. И в четвертую тоже. А всего через две недели я переехала в его дом на высоком холме, откуда открывался прекрасный вид на море. Конечно, это был шальной поступок, совершенно для меня не типичный, но все было великолепно.

Вечерами, в сумерках, я обычно стояла у окна спальни, высматривая дельфинов, а Алекс подходил сзади, обхватывал руками за талию и клал голову мне на плечо. Тихое и совершенно неожиданное чувство полного удовлетворения.

– Но ты же его почти не знаешь! – возмущалась по телефону Лиэнн, когда я ошарашила ее новостью о том, что мы уже живем вместе.

Тогда я отправила сестре на телефон его фото плюс небольшую запись, где он играет на рояле «Стейнвей»[9] в своей музыкальной комнате. «Боже! – написала Лиэнн. – А у него брата-близнеца, случайно, нет?»

Вот так и вышло, что я поддалась чарам Александра Саннингема, даже не подозревая, какой ужас ждет меня впереди. Мы вместе готовили еду, постоянно смеялись и часто ходили гулять, нарядившись в толстые куртки и смешные вязаные шапчонки.

В то время я была стажером в одной местной газете и получала весьма скромную зарплату, так что вскоре ощутила все преимущества совместного проживания, не только финансовые, но и эмоциональные. Алекс зарабатывал на жизнь тем, что давал уроки игры на фортепьяно всем желающим, независимо от пола и возраста. Раз в неделю он ходил в местную начальную школу, где проводил уроки музыки, а еще аккомпанировал на фортепьяно скрипачам, саксофонистам и другим музыкантам из школьного оркестра во время сольных занятий. Те же ученики приглашали его аккомпаниатором, когда сдавали экзамены. Все остальные дни он проводил дома, за «Стейнвеем».

Занятия с учениками могли проходить в любое время, иногда в самые причудливые часы, и я привыкла, возвращаясь домой из редакции, заставать у нас в гостиной такую сцену: родитель какой-нибудь девочки или какого-нибудь мальчика мирно попивает кофе у нас в гостиной, пока ребенок колотит гаммы в музыкальной комнате.

Прежде мне никогда не доводилось делить жилье с кем-либо, кроме родителей, и меня поразило, как быстро я приспособилась. Наверное, не в последнюю очередь потому, что у каждого из нас была своя профессиональная жизнь. Жилье – часть большого краснокирпичного дома-террасы – Алекс получил в наследство от бабушки вместе со «Стейнвеем», так что мы были обеспечены куда лучше, чем большинство пар нашего возраста.

И, разумеется, мы много путешествовали – Лондон, Эдинбург, Барселона, Рим. Нашим отношениям было всего восемь месяцев, когда Алекс вдруг пригласил меня в Сорренто, где совершенно неожиданно сделал предложение. И я, удивив саму себя, согласилась.

«Тебе не кажется, что вы оба слишком торопитесь?» Моя сестра Лиэнн, которой Алекс теперь скорее нравился, чем нет, все же была настроена слегка скептически. Зато мама, тогда еще совершенно здоровая – диагноз «болезнь легких» был еще впереди, – меня поддержала. Она сама вышла замуж за моего отца, будучи беременной, «и все сложилось просто великолепно».

Мы запланировали свадьбу на весну, и я не уставала твердить всем, кто не отказывался меня слушать, это было совсем не рано; я чувствовала себя невероятно счастливой. На работе все складывалось успешно, к тому же у меня был жених, который производил фурор, куда бы ни пришел; а он писал песни и посвящал их мне. Как мне могло все это не нравиться?

А потом в нашей повседневной жизни произошла перемена, которой я поначалу не придала значения. Просто Алекс спросил меня однажды, как я отнесусь к тому, чтобы побыть «компаньонкой» для его младших учениц, чьи родители не всегда могут присутствовать на уроке. Речь шла о вечерах и о выходных. До сих пор помню, как он говорил, что родители абсолютно правы, требуя для своих детей надежных мер безопасности, да он и сам должен беречь репутацию.

Тогда я еще спросила его, надо ли мне будет сидеть с ними в музыкальной комнате в течение всего урока. Если да, то я могу взять книгу или еще чем-нибудь заняться. Алекс ответил, что нет, – позже мне пришлось во всех подробностях пересказать этот наш разговор полиции – достаточно будет, если я просто буду находиться в соседней комнате, как обычно поступали все родители. Дверь в музыкальную комнату будет распахнута, и это всех устроит.

Так и повелось. Время от времени кто-то из родителей привозил на урок ребенка, а сам отправлялся по делам, и тогда я усаживалась с книжкой или айпадом на диване в гостиной, откуда через распахнутую дверь могла наблюдать за ходом урока в музыкальной комнате. Алексу я доверяла безоговорочно и не сомневалась, что все это нужно скорее для его безопасности, чем для безопасности детей. Я искренне беспокоилась, что кто-нибудь из девочек может обвинить его в приставаниях, тем более что многие из них совершенно явно были в него влюблены.

Так продолжалось месяца два или три, пока не произошло одно событие, которое выбило меня из колеи. Позже, во время допроса в полиции, я поняла, что должна была прислушаться к чувству тревоги, которое вызвало во мне то происшествие, и с кем-нибудь поделиться.

Холодным октябрьским утром я вернулась домой из магазина – дело было накануне дня рождения Алекса – и застала его расхаживающим по гостиной с мобильным в руке. Свободной рукой он то и дело ерошил себе волосы и вел явно напряженный разговор.

– Нет, я запрещаю тебе так поступать. Мы ведь уже говорили на эту тему. У тебя еще все впереди. Вся жизнь. У тебя есть друзья, родители, тебя все любят…

Заметив меня, Алекс гримасой дал понять, что попал в переделку. Я приподняла брови, безмолвно спрашивая, чем могу помочь. Он помотал головой и продолжил успокаивать невидимую собеседницу.

Я ушла на кухню и стала слушать разговор оттуда. Меня встревожило то, что, судя по репликам Алекса, его собеседница была в отчаянии, возможно, на грани самоубийства. Алекс проявлял бездну терпения и такта, ласково уговаривая ее пообщаться с кем-нибудь, обратиться за профессиональной помощью. Он постоянно напоминал ей, что «жизнь стоит того, чтобы жить». Снова и снова повторял, что все будет хорошо, что надо только смотреть вперед, а не оглядываться все время назад.

Разговор затягивался, я тоже ходила туда-сюда по кухне, чувствуя, как меня охватывает тревога. Однако тревожилась я не только за неизвестную мне девушку, которая почему-то звонит Алексу, находясь явно в пограничном душевном состоянии, что само по себе странно; меня напрягал тон, которым говорил с ней Алекс. Слишком уж он был ласковым, на грани интимности.

Завершив наконец беседу, Алекс пришел на кухню. Выглядел он измученным.

– Что это было, Алекс?

– Одна из моих учениц-подростков переживает тяжелый внутренний кризис. Совсем с катушек съехала. Я уже давно подозревал, что она себя режет. У нее на руках шрамы – их видно, когда она играет. Но я и не подозревал, что у нее проблемы дома, а тут имел глупость спросить. Ну и понеслось.

Я была поражена. Почему я впервые слышу о том, что у него есть проблемная ученица?

– Что за ученица?

– Ты ее не знаешь. Приходит по вторникам, утром. Ей пятнадцать.

– Что, одна приходит?

– Да, одна.

– А как же твое «правило компаньонки» – если нет родителей, то присутствую я?

– Это для младших. И только в тех случаях, когда родители беспокоятся. А этой уже пятнадцать, Дженни. Она почти взрослая. Ей не нужна компаньонка. Точнее, я бы сказал, ей нужен хороший друг. Судя по ее словам, родители у нее – хуже не придумаешь.

Я не верила своим ушам.

– Алекс, ты спятил?! Тебе самому нужен присмотр! Подумай только – девчонке пятнадцать лет, она режет себе руки и думает о самоубийстве. Немедленно звони ее родителям. Или в службу психологической помощи, или еще куда-нибудь! Не пускай это дело на самотек.

– Все уже под контролем. Она сейчас беседует с матерью. И с психикой у нее все в порядке, просто она чувствует себя несчастной.

– Ты поэтому так ворковал с ней по телефону?

– Ничего я не ворковал, Дженни. Просто проявлял заботу, – сказал он изменившимся голосом и поглядел на меня так, словно хотел добавить, что у меня нет сердца. – А как я, по-твоему, должен был себя вести? Сказать ей «отвали, иди режь себе вены»?

Я принялась расхаживать по кухне, пытаясь собраться с мыслями. Я и так расстроилась, а тут еще Алекс пытается выставить меня виноватой.

– Она что, пугала тебя самоубийством? Грозила наложить на себя руки? Ну тогда тем более надо звонить ее родителям, в социальную службу или хотя бы лечащему врачу. Есть же какие-то правила поведения в таких случаях?

– Есть, конечно. Я и сам думал этим заняться. Но я же тебе говорю, сейчас с ней ее мать. Она заметила, что дочь рыдает в трубку. Так что теперь бедняжка под присмотром. Обещала все рассказать матери. Та ей поможет.

– А если не расскажет? Что, если она все придумала? Что, если она сделает сейчас с собой что-нибудь страшное, а твой номер – последний набранный в ее телефоне?

– Да ничего страшного не случится. Просто молоденькая девушка слегка поддалась эмоциям. К тому же сейчас с ней мать. Я беспокоился, пока она была одна, а теперь с ней все будет в порядке. Так что не драматизируй…

– Что?! Я? Драматизирую? Господи, Алекс…

И тут мы разругались в пух и прах. За все время, что мы прожили вместе, у нас никогда таких скандалов не было. Он обвинял меня в бессердечии, а я орала в ответ, что он наивный и безответственный. В конце концов он согласился позвонить матери девочки и удостовериться, что та действительно в курсе происходящего. Я слышала обращенные к ней слова и немного успокоилась.

Позже мне придется во всех деталях пересказать полиции и тот эпизод, и нашу последующую ссору. Та пятнадцатилетняя ученица окажется первой несовершеннолетней, которую Алекс соблазнил, а затем бросил, причем я не имела об этом ни малейшего понятия. Мать девочки ничего не знала о травме, которую получила ее дочь. В тот день, когда мы с Алексом поссорились, женщина была на работе и ни с кем по телефону не разговаривала. То есть он просто сделал вид, что позвонил ей.

А я, до смерти напуганная и обозленная, ничего не заметила. В моих глазах Алекс вел себя ужасно глупо. Меня беспокоило, что девочка могла и впрямь втрескаться в него по уши, учинить какую-нибудь глупость и посадить на его репутацию такое пятно, от которого он всю жизнь не отмоется. Я боялась, что, послужив неуравновешенной юной особе жилеткой, он дал ей повод надеяться на развитие отношений, а когда этого не случится, девица обвинит его во всех смертных грехах, а то и, чего доброго, покончит с собой.

И я в недвусмысленных выражениях потребовала от него, чтобы он перестал давать ей уроки.

Алекс тут же согласился и обещал впредь быть осторожнее. Позже я испытала унижение, осознав степень своей доверчивости. Но тот эпизод стал лишь маленькой каплей в море стопроцентной надежности Алекса, его здравомыслия, верности и, главное, любви ко мне. У меня не было никаких причин подозревать его в нечестной игре, и никогда, даже в самых диких фантазиях, я не смогла бы заподозрить, что он будет изменять мне с малолетками.

Когда потом я вспоминала ту сцену и во всех подробностях описывала ее полиции, то чувствовала себя идиоткой. Но тот случай и в самом деле был единственным темным облачком на безмятежном небосклоне наших с Алексом отношений. К тому же он сумел так преподнести нашу размолвку, что в конце концов виноватой ощутила себя я – за свою черствость.

Правда же состояла в том – знаю, это прозвучит безумно, – что я и впрямь переживала за репутацию Алекса. Я злилась, потому что боялась – а вдруг эта девчонка станет для нас проблемой. Меня бесила излишняя, как мне казалось, доброта Алекса и его наивность, доходящая едва ли не до самопожертвования.

Глава 21

ОН – ПРЕЖДЕ

После истории со Стэном и домом престарелых прошла неделя, и снова наступила среда. Уроки тянутся вечность, но он совсем не против. Наоборот, подольше бы пробыть здесь.

Он смотрит в окно на облака. Днем, на математике, он так засмотрелся, что даже учительница рассердилась. Но он услышал ее голос, только когда она громко окликнула его по имени. Мисс Хендерли ждала, что ученик ответит на вопрос, но беда в том, что вопроса-то он не слышал. Мечтал о том, как сидит на облаке рядом с мамой, – до чего же жалко, что она умерла, и вообще, как было бы здорово, будь у него нормальные родители, как Джим и Хелена.

– Я не знаю, – честно признаётся он.

Весь класс смотрит на него, и один за другим ученики начинают смеяться: если он не знает, значит, не знает и никто другой. Он всегда первым решает все задачки.

– Ну хватит, – сердито обрывает веселье мисс Хендерсон. – Перестаньте отвлекаться. Слушайте внимательно.

Когда звенит последний звонок и наступает время идти домой, у него болит живот, и он долго копается в раздевалке, натягивая куртку. Он снова думает об облаках и жалеет, что не умеет летать. Домой совсем не хочется. Не хочется сладкого чая. И традиционного для среды угощения – рыбных палочек с фасолью и мороженого. И больше всего не хочется «быстренько надевать пижамку и нырять в постель». А хочется сорваться с места и полететь вокруг света. З-зум, з-зум-м! Стремительно, подобно ракете, которая изображена на его одеяле.

Одним из последних он выходит из раздевалки и сразу видит бабушку: она стоит на краю игровой площадки в синем непромокаемом плаще и розовом шарфе, дожидаясь внука. Когда она работает в дневную смену и приходит забирать его после внеурочных занятий, он всегда радуется, едва завидев ее. Один вид бабули наполняет его счастьем. Но не в среду. В среду она приходит за ним сразу после уроков, и они спешат домой. Идет дождь, и он надевает капюшон. Ему нравится, что капюшон заглушает все звуки снаружи, и он часто использует это как предлог. «Я тебя не слышу».

Вот и теперь бабуля берет его за руку и спрашивает:

– Как прошел день?

– Извини, я тебя не слышу.

Бабушка стискивает его ладонь и молча ведет к воротам, а дальше они идут по дубовой аллее. Он знает, что аллея дубовая, потому что на прошлой неделе они изучали разные виды листьев на уроке рисования. Для этого они сначала их собирали, а потом макали в краску и прижимали к бумаге, делая картинки. Он с размаху плюхал свои листья на бумагу. Плюх, плюх, плюх – краска брызнула на Сьюзи, его соседку. Учительница попросила, чтобы он брал поменьше краски, но он тогда тоже сделал вид, что не слышит.

Дорога из школы домой занимает совсем не так много времени – а жаль, хорошо бы она была подлиннее, как, например, дорога от их дома до бабушкиной работы.

Бабуля говорит, что очень старается найти работу без ночных смен, но беда в том, что она слишком стара и мало что умеет. Он возражает ей, что она умеет все на свете и могла бы работать на раздаче в школьной столовой, но бабуля только вздыхает:

– Если бы в жизни все было так просто. – В их столовой и так есть кому работать.

Скоро он уже сидит дома на кухне и смотрит на рыбные палочки рядом с горкой фасоли на тарелке.

– Почему ты не можешь остаться дома? Пожалуйста, останься.

Глаза у бабушки опять становятся странные, как будто она вот-вот заплачет, и она опускается на стул рядом с внуком.

– Я знаю, что тебе тяжело, сладкий мой, но, поверь, я бы ни за что не ушла от тебя, если бы это не было необходимо. Я ведь тебе говорила, я не смогу оплачивать эту квартиру и все счета, если у меня не будет работы. А Стэн донесет, если я не буду выходить в ночь.

Мягкой ладонью она убирает ему волосы со лба.

– Помнишь, я рассказывала тебе о том, как я была маленькой и жила на ферме? Когда овцы рожали ягнят, мой папа тоже уходил из дому на всю ночь, и я оставалась одна. У меня ведь тоже не было мамы, помнишь? Она ушла от нас, когда я была совсем малышкой. И все-таки я не боялась, когда мой папа уходил к овцам. А ведь мы жили бог знает где, вокруг не было ни единого дома. А ты здесь, среди людей, где совсем не страшно. Ты только соблюдай все правила, как я тебе говорю, и ложись спать, и с тобой ничего не случится.

Он втыкает нож в рыбную палочку и разрезает ее на два куска. Потом на четыре. На восемь.

Он вспоминает сегодняшний урок математики и учительницу. Она хорошая.

– А давай попросим мисс Хендерли присматривать за мной по средам? Она не откажется. – Он уже предлагал этот вариант раньше, но бабушка была против. Странно, разве это не отличная мысль? Мисс Хендерли целыми днями приглядывает за целой кучей детей, неужели она не может присмотреть за одним мальчиком раз в неделю ночью?

Но бабуля приходит в ужас от этой идеи.

– Мы ведь уже говорили об этом, милый, – наш секрет никому нельзя рассказывать, особенно в школе. Они сообщат соцработникам, что я не справляюсь, и тебя снова заберут у меня. Разве ты этого хочешь?

Он мотает головой. Бабуля права: он вовсе не хочет, чтобы это повторилось.

– Значит, ты будешь храбрым? Да? Потерпишь, пока я найду другую работу? Ну вот и хорошо, кушай. На сладкое у тебя мороженое. Твое любимое.

* * *

Два часа спустя бабушка надевает синий плащ и повязывает розовый шарф. Он уже в пижаме, хотя еще совсем рано – часы показывают шесть.

Бабуля повторяет с ним правила. Плиту не трогать, и никакие электрические приборы тоже. Дверь не открывать, на телефонные звонки не отвечать. Со спичками, свечками и другими вещами, от которых может что-то загореться, не играть. Телевизор можно смотреть, пока короткая стрелка не покажет восемь. Тогда нужно будет все выключить и идти спать. Свет в большой комнате и на кухне погасить, ночник в спальне можно оставить.

– Бабуля, а давай купим рацию? – Он с надеждой заглядывает ей в глаза.

– Нет, милый, это слишком дорого. К тому же вряд ли рация нам поможет.

– А в армии помогает.

– Мы же не в армии. Ничего, все будет в порядке. Соблюдай правила, и ничего с тобой не случится. Из квартиры можно выйти, только если начнется пожар. Вот тогда открывай дверь и беги со всех ног. Но пожара у нас не случится, потому что ты хороший мальчик и не станешь нарушать правила. Так что не бойся. Дверь заперта, тебя здесь никто не тронет.

Бабуля смотрит на часы.

– Прости, милый, мне пора бежать. Ты хороший мальчик. Бабушкин маленький солдатик. И помни, я… – она умолкает.

Раньше она всегда говорила: «Я совсем близко», – но теперь он знает, что это неправда. Он помнит, как они ехали на автобусе и еще шли пешком. Он чувствует, как на глаза наворачиваются слезы. Бабушка вздыхает, целует его в лоб и на мгновение крепко прижимает к себе. А секунду спустя уходит.

* * *

Он включает телевизор, но там ничего хорошего нет, программы все скучные. Он съедает печенье, которое оставила ему бабуля, запивая соком. В квартире под ними играет музыка, ему это нравится. Но вскоре музыка обрывается, и наступает полная тишина. Это уже плохо.

Дома немного холодно, поэтому он накидывает халат и забирается в постель с книжками. Он уже умеет читать некоторые слова, но еще не все. Из-за этого он так старается в школе – хочет научиться читать по-настоящему, чтобы по средам, когда бабушка на работе, можно было читать по ночам. Иногда во время чтения он как будто ныряет в страницу и забывает о том, где находится. Вот бы сейчас так.

Он внимательно осматривает комнату – хоть бы нигде не оказалось паука. В одну из сред в углу спальни сидел огромный паук, поэтому ему пришлось взять свое одеяло и пойти в гостиную, а дверь закрыть и заложить подушками щель под ней, чтобы паук не вылез. Утром бабушка вернулась домой и, обнаружив его в гостиной на диване, спросила: «Это что еще за чертовщина?»

Он лежит в постели, свернувшись калачиком, и старается заснуть, но вокруг становится все тише и тише. Вот это ему особенно не нравится – когда вокруг так тихо. И темно. Правда, он никогда не выключает ночник, а еще кладет с собой в кровать фонарик – на всякий случай, вдруг электричество отключится.

Он часто плачет, особенно когда кто-нибудь в школе начинает рассказывать страшные истории. Он тогда убегает играть, стоит услышать хоть слово про привидения и призраков.

Правда, бабушка говорит, что привидений не бывает, но он ей не верит. Надо перестать думать об этом. Очень хочется по-маленькому, но страшно вылезать из-под одеяла и идти через темную гостиную в туалет.

Он все ждет, когда неприятное чувство пройдет, но оно не проходит, терпеть становится по-настоящему трудно. Он вспоминает, что было на прошлой неделе, когда Стэн нашел его в углу бельевой.

Он зажигает фонарик, вылезает из постели и крадется к двери, светя перед собой фонариком. Он уже на середине комнаты, когда кто-то стучит в дверь. Прямо как в позапрошлую среду.

– Слышишь меня? Я знаю, что ты там. – Голос негромкий – едва доносится сквозь дверь.

Он замирает. В тот раз было так же – он замер и не двигался, и тот, за дверью, ушел.

Надо было рассказать бабуле, но он боялся, что она рассердится, что он вылез из постели.

В дверь снова стучат – тук-тук-тук. Совсем не громко, так чтобы слышал только он. Тук-тук-тук. Раз, два, три…

– Я вижу свет из-под двери. И знаю, что ты там. Открой, иначе я вызову полицию.

Он каменеет. Полицию? Бабушка очень огорчится, если в дело вмешается полиция. Он старается не дышать, но сердце бьется очень громко. Наверное, надо выключить фонарик, но в темноте будет совсем страшно.

И вдруг крышка почтового ящика на двери приподнимается, и он видит чей-то кончик носа и глаз – кто-то пытается заглянуть в щель.

– Я видел, как уходила твоя бабушка, и знаю, что ты там один. Открой дверь немедленно, или я иду звонить в полицию.

И тут он понимает, кто это. Брайан.

Их сосед, толстяк Брайан.

Глава 22

МЭТЬЮ

– Что случилось? Ты что-то от меня скрываешь?

Мэтью отвечает жене не сразу. Сначала смотрит на нее, потом опускает глаза в тарелку. Жареная картошка и стейк. Хорошо прожаренный, приготовленный по всем правилам поварского искусства, а потому ароматный и сочный. Но Мэтью почему-то не хочется есть его, не хочется даже резать, и мясо на тарелке остывает.

– Как тебе удается видеть меня насквозь, Сэл? – И он снова смотрит в тарелку, удивляясь тому, что аппетит пропал. Надо же, он ведь очень любит стейк.

Тут Хилл замечает в центре куска маленькое кровавое пятнышко и сразу все понимает. Салли приготовила среднепрожаренный стейк, с небольшим количеством крови, и вот эта кровь, напоминание о сыром мясе внутри жареного, напомнила ему еще кое о чем. Обычно он неприхотлив в еде и не привык выискивать что-нибудь в тарелке, но сегодня постоянно мысленно возвращается к тому нападению. Кислота. Ожог. Тот страшный миг, когда он ждал, что кожа на лице Элис начнет менять цвет.

– Колдовство. Разве ты до сих пор не понял, что живешь с тайной ведьмой? Белой, разумеется. Ешь свой стейк, а я пока схожу навещу нашу принцессу Пиппи Покет. Когда вернусь, ты мне все расскажешь. Договорились?

Мэтью кивает. Они женаты уже несколько лет. Мэтт любит свою жену, но что у нее в голове, для него по-прежнему загадка. Иногда, сидя за завтраком, он представляет себе, что Амели уже выросла и эти две женщины болтают на совершенно незнакомом ему языке. О моде и сплетнях.

И, разумеется, о диванных подушках.

Мэтью улыбается жене, чувствуя приступ вины за то, что иногда пропускает ее слова мимо ушей. Они познакомились, когда он расследовал дело – сложный, запутанный случай, касавшийся двух старинных подруг Салли. Вспоминая об этом, он до сих пор холодеет от страха – а вдруг ее подруга, Бет, выбрала бы другого частного детектива? Как бы тогда сложилась его жизнь?

«Тогда бы у меня было меньше подушек», – лукаво думает он, вспоминая их постель с горой шелковых препятствий.

– Чего это ты ухмыляешься?

– Да так, ничего особенного. Просто я люблю тебя, Сэл.

– И я тебя. Ешь свой стейк.

С этими словами Салли покидает их кухню-столовую и идет наверх. Мэтью слышит голос дочки, которая заявляет, что она нисколечко не устала. Он снова улыбается – когда это дети говорили иначе? Сверху доносится песенка – мама и дочка поют вместе, – а потом голос Салли завершает: «Так, а теперь спать».

Наконец жена возвращается, и он тоже заставляет себя вернуться к трапезе.

– Ну вот и хорошо. Тебе не хватает железа, ты какой-то бледный в последнее время. Я как раз прочитала на днях в одном журнале, что дефицит железа – проблема куда более распространенная, чем кажется большинству людей. Ну а теперь выкладывай, я слушаю. – И она берет бутылку вина, но Хилл накрывает свой бокал ладонью и мотает головой.

Он опять думал об Элис, поэтому все еще встревожен. Не исключено, что сегодня еще раз придется выйти. Он пока не решил.

– Этим утром я немного облажался. Элис не захотела поехать в моей машине, а я не настоял. И зря. На нее напали. Неизвестный тип сделал вид, будто облил ее кислотой. Это было ужасно.

– Что значит «сделал вид»? Облил или не облил?

Мэтью рассказывает жене про мотоциклиста и ледяную воду из бутылки. И как они предполагали худшее.

– Наверное, это уже примета времени. Мотоциклист знал, что мы сразу решим, будто это кислота. Элис до жути испугалась.

– Кошмар какой. Но все-таки странно… Столько ухищрений ради фальшивого нападения? Его ведь могли поймать. Ведь там наверняка есть камеры наблюдения?

– Его пока не нашли. По-моему, это что-то вроде предостережения. Как будто он говорил ей: «Видишь, что я могу с тобой сделать, если захочу?» Манипуляция через страх. Классическое поведение преследователя. Он просто запугивает Элис.

Салли потрясена, и тогда Мэтью рассказывает ей вторую часть новости: о том, что Элис – не совсем Элис.

– Так, значит, ты больше не занимаешься этим делом? Вот и хорошо. Если клиентка скрывает правду о своей личности, то эти излишние сложности ни к чему.

Преданность жены вызывает у Мэтью улыбку. Она за него горой, ему нравится, что она сердится из-за его неурядиц. Но сам-то он уже миновал стадию гнева. Он изучил материалы судебного процесса над Алексом Саннингемом, и ему стало жалко Элис – или Дженнифер, или как там ее зовут.

– Ты точно отказался от этого дела? – Салли подается вперед, заглядывая в лицо мужу.

– Ее бойфренд меня уволил, так что можно считать, что отказался.

– Вот и славно. Давай займемся рекламой. Подыщем тебе работу получше. Хорошо, что недавно поступили деньги за корпоративный тренинг, которой ты вел, – на несколько месяцев нам хватит. И незачем тебе браться за дела, которые выводят тебя из зоны комфорта. Мне эта затея с самого начала не нравилась – ты все-таки детектив, а не телохранитель какой-то. А главное, что толку: если уж полиция не может защитить ее от нападений, то чем можешь помочь ты? – Жена встает и, звеня тарелками, начинает загружать посудомойку, и тут у Мэтью вибрирует телефон.

Сообщение от Мелани.

«Можешь подъехать в наше кафе через час?»

Хилл опускает мобильный в карман и бросает взгляд на спину жены – Салли занята и ничего не заметила. Вот и хорошо. Она расстроится, если муж скажет, что это Мелани. Инспектор полиции Сандерс не оставляет надежды уговорить Мэтью вернуться в дружные ряды правоохранителей, а Салли и слышать об этом не хочет, боится, как бы это не пробудило его старых демонов. Хилл ушел со службы потому, что винил себя в смерти одного ребенка. Тот случай до сих пор ему снится. Так что не стоит упоминать о Мелани: жена разнервничается.

– Я выскочу ненадолго. Не волнуйся, ничего особенного. Может быть, новый заказ наклюнется.

Салли поворачивается к супругу:

– Надеюсь, это не тот тип, которого якобы хотят похитить человечки?

– Все может быть. – Мэтью подмигивает жене, подходит, чтобы чмокнуть ее в щечку, а сам думает, что надо бы заглянуть к Иану, проведать его самого и его человечков. Ну, может быть, не сегодня, но на днях точно.

* * *

Хилл входит в кафе за час до закрытия. По вечерам здесь продают бургеры и картошку фри для увеличения выручки, и Мэтью, к своему ужасу, обнаруживает, что ему хочется и того и другого, несмотря на недавно съеденный стейк. Хорошо еще, что он не склонен к полноте, да и с обменом веществ пока все в порядке, но ведь он не молодеет, а значит, надо быть осторожнее.

«Возьму только кофе», – думает он.

Мелани появляется через несколько минут. Она стала еще крупнее.

– Слушай, Мел, и как у тебя на все это хватает сил? Не пора ли уже пойти в декрет? Эта тройня может родиться в любой момент!

Инспектор склоняет голову набок и показывает ему язык.

Официантка берет у них заказ – кофе для Мэтью и снова кусок морковного торта с чаем «Эрл Грей» для Мелани.

– Да, неприятная ситуация. Элис оказалась Дженнифер. – Мэтью берет из вазочки на столе пакетик с сахаром, но тут же кладет его обратно. Времени в обрез, так что руки можно оставить свободными.

– Мягко сказано. – Помолчав, Мелани чуть подается вперед и добавляет: – Босс рвет и мечет. Так что у нас все как всегда – мы с тобой не встречались и не разговаривали.

Хилл поднимает обе руки, мол, сдаюсь.

– Ты же знаешь, я нем как рыба.

– Ладно. Я, конечно, пропесочила Элис на тему закона и порядка, но, честно говоря, мне ее жаль. Особенно после того, как я все узнала: и о ее прошлом, и о том, что стряслось сегодня утром.

Хилл рад это слышать. Мелани – тот человек, чье хорошее отношение дорогого стоит. И ничего, что беременная, нервы у нее – стальные канаты. Наверняка устроила Элис приличную выволочку.

– Но я сама еще не все ей рассказала. Она, кстати, настаивает, чтобы мы называли ее Элис. Вроде как это ее второе имя и мать с сестрой уже привыкли. Короче, я сейчас сливаю тебе информацию, но завтра она все равно будет во всех газетах, а твое мнение мне надо знать сейчас. Алекс Саннингем исчез.

– Ты серьезно?

– Более чем. Он уже несколько раз не являлся отмечаться к своему куратору. А теперь выяснилось, что и в хостеле его нет. Мы не хотели поднимать шум, но, похоже, не выйдет. И дело не только в том, что мы хотим допросить Саннингема по делу Элис. Кстати, она должна знать – имеет на это право, – что он теперь наш главный подозреваемый. А я-то надеялась, что он уже у нас на крючке…

Мэтью приподнимает бровь. Мелани вздыхает, и оба откидываются на спинки стульев, когда официантка ставит на столик их заказ. Едва девушка уходит, Мелани подносит к губам чашку с чаем, после чего продолжает:

– Та малолетка – пятнадцатилетняя девица, с которой он сбежал в прошлый раз, – тоже пропала.

– Шутишь!

– Если бы.

– Но ведь она вроде бы каялась перед журналистами, рассказывала свою историю, предостерегала других от совершения ошибок. Даже, кажется, говорила, что ненавидит Алекса. И что вы теперь об этом думаете? Он до нее добрался? Хочет отомстить?

– Мы пока ничего не знаем. Ей ведь уже восемнадцать. Готовится к выпускным экзаменам, есть место в университете. В общем, нормальная девушка. Родители в ужасе, твердят, что она всегда сообщает им, если куда-то уходит, а тем более уезжает. Никто не знает, что теперь делать. Может, это совпадение. Или же агрессивная выходка со стороны Алекса. А может, и что-нибудь похуже…

Мэтью вздыхает и делает глоток кофе. В памяти всплывает все, что он знает об Алексе Саннингеме.

– Ты хочешь услышать, что я об этом думаю? Сначала девочка-подросток, теперь еще и Элис… Является ли это местью?

– Да. Черт возьми, Мэтт, ну почему ты не у нас работаешь? Расследовали бы сейчас это дело вместе. Ну ладно, ты все равно с ним связан, так что помоги, а? Я верю твоему чутью, ты же знаешь. Ну скажи, что ты об этом думаешь? Ясно же, что по условиям досрочного освобождения Алекс не имеет права контактировать с этой девчонкой. С той группой, которая занимается исчезновением этой парочки, я еще свяжусь. Если все так и есть, то он профукает свое условно-досрочное. Но что нам думать о нем самом? Опасен он или как? Просто голова кругом.

– Два года в тюрьме могли превратить Алекса в другого человека. Что он мерзавец, мы и так знаем, не исключено, что теперь он к тому же опасный мерзавец, склонный к насилию. Два года в тюрьме – это тебе не шутка. Крыша у кого угодно поедет. И я думаю, что такой тип, как он, вполне способен стать преследователем и выбрать своей мишенью девушку-подростка, чтобы отомстить. Считать иначе мы просто не имеем права.

– Согласна. Надо его найти, и как можно быстрее. Мы уже планируем созвать пресс-конференцию, если девчонка не объявится до утра.

– Значит, дело Алекса Саннингема опять будет во всех газетах.

– Да, и Элис – или Дженнифер – придется решить, как ей быть дальше. Я рада, что именно ты передашь ей эту новость, Мэтт, но мне надо знать, как она отреагирует. Лады?

Хилл допивает кофе и заглядывает в телефон.

– Договорились. Но она – моя клиентка, так что все непросто. – Он умолкает, вспомнив, что это уже не так, ведь заказчик отказался от его услуг.

Но, по правде говоря, он не готов бросить это дело, особенно теперь, после фальшивого нападения. Мэтью смотрит на Мелани. А еще из-за того жуткого случая, который произошел с ними во время учебы. Рейчел Аллен, молоденькую девушку, задушил именно преследователь, бывший поклонник. Снимки с места трагедии до сих пор стоят перед глазами, хотя прошло много лет…

Вот и Мел, очевидно, взволнована по той же причине. И не просто взволнована – ей страшно ошибиться, сделать что-то не так.

– Я пока не уверен, что там дальше с Элис, поэтому честно расскажу ей о нашем разговоре. Кстати, Мел, давай услуга за услугу. – Хилл снова заглядывает в телефон, в папку со снимками. – Мне надо знать, чья это машина. Черный «Гольф». – Он показывает ей картинку, затем увеличивает номерной знак, а Мелани делает снимок на свой телефон.

– А что такое?

– Может, и ничего, пока не знаю. Но я дважды видел этот «Гольф», пока наблюдал за Элис. Не исключено, что он ехал именно за нами, хотя, возможно, просто показалось. Выскочил этот мотоциклист, я отвлекся и потерял «Гольф» из виду.

– Ясно. Я проверю и сообщу. А Элис пока пусть помучается, чтобы впредь было неповадно нас обманывать. Если до утра девчонка не появится, я тебе напишу, и ты предупредишь Элис до того, как СМИ растрезвонят об этом на весь свет. Но мне надо знать, как Элис отреагирует на новость. Признаюсь честно: ты лучше меня поймешь, что она думает об этой ситуации на самом деле. Мне важно знать, можно ли ей доверять в дальнейшем. Договорились? А потом я допрошу ее еще раз, официально. Может быть, у нее возникнут идеи, где искать Саннингема. Она обязана помогать нам, Мэтт. Время игр закончилось. Или она поможет нам найти его, или… В общем, работать с нами в ее интересах.

Глава 23

ЭЛИС

Мы спали в одной постели, но так, словно после ссоры, – каждый отвернувшись в свою сторону, избегая прикосновений.

Сегодня четверг. Я все еще не пришла в себя после вчерашнего нападения. К тому же меня огорчает, что все теперь знают об Алексе и злятся на меня. Полиция, Мэтью, Том… Но есть и кое-что приятное: в зеркале я вижу нормальное лицо. Я то и дело ощупываю его, изумляюсь тому, что ничуть не пострадала, а еще радуюсь, что у меня есть немного времени на передышку – до следующей среды.

– Кофе? – Голос Тома возвращает меня в комнату. К его настроению, которое так трудно прочесть. Он в пижамных брюках – я удивлена, раньше он никогда не надевал пижаму, я даже не знала, что она у него есть.

– Да, если можно. – Я смотрю ему вслед, когда он выходит из комнаты, а потом оглядываюсь, отмечая идеальный порядок и подчеркнуто мужской стиль интерьера, который разительно отличается от того, к чему я привыкла.

Квартира расположена на втором этаже дома, с балкона которого открывается чудесный вид на реку Экс. Отсюда удобно добираться и до центра Эксетера, и до вокзала, что особенно важно теперь, когда Тому часто приходится ездить в Лондон по служебным делам. Он начинал как юрист по уголовному праву, но впоследствии перешел в корпоративную сферу – больше денег, да и работа почти исключительно в офисе.

Иногда он поговаривает о том, чтобы снять жилье в Лондоне, но, как и я, любит провинцию, побережье, а потому ему нравится эта квартира. В доме надежная охрана, так что можно ни о чем не беспокоиться во время отъезда, даже затяжного. На парадном входе ведется видеозапись, везде висят камеры, так что и для меня это место идеальное, почти как дом Лиэнн в Дорсете.

У противоположной стены стоит огромный шкаф с зеркалом, который Том заказал пару месяцев назад за бешеные деньги, чтобы хранить в нем офисные костюмы и пальто. Натуральное дерево, не какая-то там ерунда из фанеры. По обе стороны кровати – одинаковые тумбочки в тон, и ни на одной из них нет такой свалки, как у меня в спальне. Я перевожу взгляд на ту половину кровати, где спит Том, – там стоит рамка с фотографией его родителей. Том очень похож на своего отца. Он был поздним ребенком, так что после рождения сына родители вскоре вышли на пенсию. Отец был хирургом, мать – врачом общей практики. Неудивительно, что последние события выбили Тома из зоны комфорта – он с детства привык к предсказуемости и надежности.

Наконец он появляется с двумя кружками кофе, я беру одну из них и делаю попытку вымученно улыбнуться.

– Так как мне тебя теперь называть – Элис или Дженни? – напряженно спрашивает он.

– Элис. Я решила, что все же останусь Элис. Это мое второе имя. Настоящее. К тому же я привыкла воспринимать его как журналистский псевдоним, и оно мне нравится.

– Ясно. – Том делает глоток и внимательно глядит на столбик пара над кружкой, избегая встречаться со мной взглядом.

– Послушай, Том, ты имеешь полное право злиться. Столько всего случилось за последнее время, тебе нелегко это принять, я понимаю. Почему бы тебе не выплеснуть все свои эмоции наружу? Будь со мной искренен. Если хочешь выразить свой гнев, то давай.

Том молчит, но в его глазах плещется боль, и это хуже пощечины. Вчера, после того как он привез меня сюда из полицейского участка, у него постоянно было такое же выражение лица. И для меня это, пожалуй, тяжелее всего.

– Я не сержусь. Скорее я в шоке, как после контузии. Ну, в смысле, он же педофил, Элис. Ты жила с настоящим педофилом…

– Но я же не знала, Том. Поверь, я и сама себя за это казню каждый божий день, задаваясь вопросом, могла ли я что-то предпринять, чтобы защитить этих нечастных девочек. И мне ничего не приходит в голову. Абсолютно.

– Ясно. Да, все верно. Зря я это сказал. Ты и так пережила настоящий ужас… – Тут он наконец смотрит на меня. – Тебе поэтому так трудно?

– В смысле?

– Трудно со мной, Элис. Я пытаюсь не форсировать события. Даю тебе время, чтобы все шло своим чередом. Но, по правде говоря, я не понимаю до конца, что у нас с тобой…

Я уже собираюсь ответить, когда начинает звонить мой мобильный, лежащий на прикроватной тумбочке. Я смотрю на экран.

– Это Мэтью. Надо ответить.

– Просто удивительно, как у него наглости хватает. Помощник, тоже мне.

Я отворачиваюсь к окну и прижимаю телефон к уху. Мэтью не виноват, что вчера на меня напали, даже если Том думает иначе. Я сама настояла на том, чтобы ехать отдельно, значит, это моя вина. Я жду, что детектив начнет расспрашивать о подробностях беседы с Мелани Сандерс, но, к своему изумлению, слышу совсем иное:

– Так, Элис, не буду ничего от тебя скрывать. Скажу как есть. Алекс Саннингем нарушил условия досрочного освобождения и скрылся. Та девочка-подросток, с которой он сбежал в тот раз в Шотландии, тоже исчезла. Она до сих пор не связалась с родителями, так что готовится обращение через средства массовой информации для розыска Алекса. Газетчики, скорее всего, слетятся на эту историю как мухи. И телевидение, возможно, тоже. Мы решили тебя предупредить. Не исключено, что полиция захочет еще раз допросить тебя.

Я так плотно прижимаю телефон, что он буквально впечатывается в ухо. На мгновение я теряю дар речи.

– В чем дело? – рядом со мной стоит Том.

Я ненадолго опускаю телефон к груди и закрываю глаза, чтобы собраться с мыслями, а потом снова медленно подношу трубку к уху.

– Не знаю, что сказать. Мэтью. Не знаю, что и думать. А что думает полиция? Они считают, что эта девушка сама с ним сбежала? Или он ее похитил? Или что?

– Они пока не в курсе. Она уже совершеннолетняя, но дело не в этом. По условиям досрочного освобождения Алексу запрещены любые контакты с ней, к тому же теперь он главный подозреваемый в твоем деле, так что его надо срочно найти. – Пауза. – Послушай… Буду с тобой откровенным. Мелани Сандерс просила рассказать ей, как ты отреагируешь на этот звонок, но я не могу так поступить со своей клиенткой. Мелани – очень хороший полицейский, Элис, и тебе необходимо, чтобы в этом деле она была на твоей стороне. И мне тоже. Так что ничего больше от нее не утаивай. Ты должна быть на сто процентов честной и с ней, и со мной. Скажи, у тебя есть хотя бы малейшее представление, хотя бы намек на то, где он может скрываться? Что-нибудь приходит на ум? Какие-нибудь друзья? Родственники? Особые места? Куда еще можно отправить полицейских на его поиски?

Я пытаюсь сообразить. Взгляд бегает туда-сюда, я не могу сосредоточиться. Я так долго приучала себя совсем к другому – не думать об этом негодяе, а теперь от меня требуется представить его во плоти, на свободе, затерявшимся неизвестно где. Нет, это уже слишком.

– Послушай, Мэтью, я понятия не имею, где его искать, и это чистая правда, клянусь. И честно скажу, я ничего не хочу слышать об этом человеке, никогда. Но я тебя поняла. Отныне я говорю правду и только правду. Тебе и полиции. Обещаю. И спасибо, что сообщил мне об этом. – Я умолкаю. В голову приходит новая мысль: – А ты не знаешь, когда эту новость обнародуют?

О нет. Мама. Я смотрю на часы и начинаю вставать с постели. Мама всегда смотрит новости по утрам. Господи. А тут еще Том внимательно наблюдает за мной, и морщинка между его бровями становится глубже.

– Пока не знаю. Когда узнаю, сообщу. У тебя все нормально, Элис? Ты не одна? Сейчас, конечно, не среда, и вообще меня отстранили от твоего дела…

– Я с Томом. Он все еще злится на меня и на тебя тоже. Я бы на его месте тоже злилась. – Эти слова я произношу, глядя прямо в глаза Тому. – Но я хочу, чтобы ты продолжал заниматься моим делом, Мэтью. Ты готов помогать мне и дальше? Насчет оплаты не сомневайся – мы все оплатим. Я оплачу.

В трубке молчание.

– Ладно, это был нечестный ход. Тебе необязательно отвечать прямо сейчас. Я позже перезвоню, вот только к маме съезжу.

Том сверлит меня взглядом. Как только я заканчиваю звонок, он тут же накидывается:

– Ты издеваешься?! Ты и правда хочешь, чтобы этот Мэтью Хилл продолжал заниматься твоим делом? После всего, что произошло?

– Да, Том, хочу. Я знаю, ты сейчас притворяешься, будто не сердишься на меня, прячешь свои эмоции, но прошу тебя, потерпи еще чуть-чуть. Давай съездим к моей маме? Скоро это будет во всех новостях. Алекс Саннингем сбежал. Я все тебе объясню, но сначала надо предупредить маму. Она увидит сюжет в новостях, разнервничается, и с ней случится припадок.

* * *

Час спустя мы подъезжаем к дому престарелых. У Тома сменилось настроение – теперь он скорее обеспокоен, чем сердит. В конце концов он согласился оставить Мэтью. Я наблюдаю за Томом с пассажирского сиденья: похоже, известие о бегстве Алекса выбило его из колеи. Он говорит, что чувствует себя беспомощным, и это единственная причина, по которой он согласился не отстранять Мэтью от дела. Как и детектив Сандерс, Том считает, что за преследованием стоит Алекс, но я по-прежнему в это не верю.

– Мне пойти с тобой? – спрашивает Том, тревожно оглядывая парковку – не следит ли кто за нами.

– Нет. Тут надежная охрана. Все в порядке, я чувствую себя в безопасности.

– А ты говорила маме про преследователя?

– Ну что ты, нет, конечно. Вряд ли она это выдержит. Но она, безусловно, знает про Алекса, как и про то, почему я сменила имя. Ладно, я быстро. Ты меня подождешь?

– Подожду, разумеется.

Я смотрю на часы. Черт, одна минута лишняя, новости начались. Я забегаю внутрь, но на входе меня задерживают охранники. Сначала надо записать меня в книгу посетителей, потом снабдить пропуском и проводить в мамину комнату. Это делает медсестра.

И, само собой, я опаздываю. Когда я вхожу в комнату, мама уже сидит с пультом в руке и щелкает по новостным каналам, пристально глядя в экран. По одному каналу рассказывают про поджог. На другом уже добрались до погоды. Мама снова возвращается на спутниковый новостной канал, и вот он. Алекс Саннингем. Фото во весь экран. Голос за кадром передает обращение полиции, запускается ролик с основными моментами этой старой истории, и еще одно фото – Алекс сияет улыбкой на фоне рояля.

Мама оборачивается и видит меня в дверях. Ее грудь тяжело вздымается, глаза расширены от испуга. Она едва дышит.

– Это опять он. По телевизору… – И тут она начинает задыхаться по-настоящему. Ладонь взлетает к груди, хватается за ткань. Слишком много слов. Мама перестаралась.

Я хватаю медсестру за руку:

– Прошу, помогите ей! Для нее это слишком большой шок – этот новостной сюжет!

Сестра тут же подходит к аппарату и что-то делает с клапаном подачи кислорода, одновременно убеждая маму дышать ровно и медленно.

– Не надо разговаривать, мам. – Я наклоняюсь над ней, почти касаясь ее лба своим. – Все нормально. Я знаю про эти новости. Ничего страшного. Я потому и приехала. Пожалуйста, не расстраивайся. Дыши ровнее. Тебе не из-за чего волноваться. Я в порядке. Все будет хорошо.

Глава 24

МЭТЬЮ

Середина утра. Мэтью звонит в дверь, а сам думает, не совершает ли он глупейшую ошибку в своей жизни. Вытаскивает телефон, пробегает глазами заголовки. Журналисты уже откликнулись на пресс-конференцию о деле Алекса Саннингема, а полиция до сих пор молчит – ни версий, ни внятных улик. Хилл планировал заглянуть к Иану Эллису с его маленькими человечками еще вчера, но замотался и не успел. Собственно, у него и сейчас нет времени, но тихие всхлипывания Иана по телефону так врезались ему в память, что, как он ни силится, не может их забыть.

Когда дверь наконец открывается, детектива Хилла ждет сюрприз. Человек на пороге оказывается куда старше, чем он думал по голосу. Мужчина подтянут и аккуратно одет: безупречно чистая рубашка, галстук, брюки, отутюженные до острых стрелок, и кардиган – слегка поношенный, но не вытянутый и не линялый.

– Иан Эллис?

– Кто его спрашивает?

– Я Мэтью Хилл. Мы с вами говорили вчера по телефону. Насчет крошечных человечков.

– Ах, это вы? Господи, неужели вы все же решили взяться за это дело?

– Не совсем. Буду с вами честен, Иан, у меня мало времени, но вы были так расстроены вчера, по телефону, что я решил к вам заглянуть.

Старик густо краснеет и опускает глаза, словно задумавшись. Но тут же снова вскидывает голову и смотрит на Мэтью в упор, почти с вызовом.

– Ясно. Ну что ж, входите. Они наверху. Постарайтесь не шуметь. – Иан подносит палец к губам и начинает крадучись подниматься по узкой лестнице. На площадке он останавливается у открытой двери. За ней, судя по всему, большая спальня. Старик кивком указывает на порог.

Хилл подается вперед и внимательно смотрит туда, куда показывает ему глазами Иан, – на край ковра у самого входа в спальню.

– Простите меня, Иан, но я ничего не вижу.

Старик резко выпускает воздух из легких – как будто кто-то вдруг проткнул воздушный шарик.

– Ах да, именно так они и ведут себя обычно.

– В каком смысле?

– Когда они не хотят, чтобы их заметили, то становятся невидимыми. Честно говоря, мне кажется, что сейчас они нарочно сделали так, чтобы из нас двоих их видел только я. Это тоже часть их заговора.

– Какого заговора? Они сговорились вас похитить?

– Ну да, – хмурится Иан. – Очевидно.

Мэтью молча заглядывает в комнату. Спальня, похоже, женская: розовые шлепанцы на полу, пушистый халат, лежащий поперек кровати. На дверце шкафа, словно приготовленное для выхода, висит нарядное зеленое платье. В дальнем углу детектив замечает туалетный столик с флакончиками духов, фарфоровыми вазочками и прочими безделушками.

– Знаете что, Иан, а не выпить ли нам чаю? Заодно и обсудим ситуацию.

– Прекрасная мысль. Я так и знал, что вы заинтересуетесь, как только поймете, с чем я столкнулся.

Они спускаются в кухню, где хозяин дома начинает собирать на стол к чаю, суетясь и болтая при этом, как человек, не привычный к компании. Мэтью предполагал, что проблема Иана частично коренится в одиночестве, и теперь беспокоится, не подаст ли он старику ложную надежду своим визитом. К тому же Иан гораздо старше, чем он рассчитывал. По голосу лет шестьдесят, на деле же хорошо за семьдесят.

– Видите ли, Иан, я все еще не уверен, что вы обратились по адресу, решив поручить расследование именно мне. Но мне кажется, что если вы расскажете мне о вашем деле подробнее, то я, может быть, что-нибудь придумаю.

– Порекомендуете мне другого детектива, вы это имеете в виду? – Старик кладет на тарелку печенье – овсяное и сдобное, – пару вафель в шоколаде, берет тарелку и ведет Мэтью в гостиную. Там тоже царит безукоризненный порядок.

Детектив сразу догадывается, что Иан спасается от одиночества уборкой, и ему становится совсем грустно.

– Не возражаете, если я спрошу, Иан: вы живете один?

Старик протягивает ему тарелку с печеньем, но Хилл отрицательно мотает головой.

– Просто я обратил внимание, что в той спальне наверху, которой, по-видимому, особенно интересуются крохотные человечки, жила женщина. Ваша супруга? Дочь? Или другая родственница?

Хозяин дома берет печенье, макает в чай и смотрит на него с таким видом, точно ждет, когда оно пропитается как следует.

– Вы наблюдательны. Но я этого и ждал. Только не надо больше провоцирования, ладно, мистер Хилл?

– А я и не собирался. Я только собираю информацию, которая нужна для того, чтобы понять, кто может вам помочь и как.

– У меня есть дочь, единственная, она живет за границей. В Канаде. Джессика. – Иан отодвигает чашку, встает и идет к комоду, чтобы взять фотографию. С нее на Мэтью смотрит крупная жизнерадостная женщина лет пятидесяти, обнимающая большую черную собаку. – Мы не виделись уже много лет – к сожалению, ни у нее, ни у меня нет денег. Да, билеты на самолет сейчас стоят невероятно дорого. Да и страшно лететь – представляете, что будет с самолетом и с пассажирами, если эти маленькие негодники решат последовать за мной? Чрезвычайная ситуация гарантирована. Нет, я не могу взять такой грех на душу.

– Разумеется. – Мэтью подносит руку к лицу, чтобы скрыть улыбку. Странно, но ему даже нравится этот странный старик.

– Так вот. Звонить тоже дорого, вот мы и обмениваемся открытками, я и Джесси. Ну, там, знаете – Рождество, дни рождения. Джесси прислала мне свою почту, сказала, чтобы я писал туда, но я не могу. Для этого ведь нужен модуль?

– Модем?

– Ну да, вроде того. Мобильные телефоны вызывают рак, так что я не собираюсь подносить такую штуку к уху.

– А Джессика знает про человечков? И про заговор?

– Нет, конечно. Зачем мне тревожить ее на другом конце света? Вряд ли она чем-то поможет. И что я за отец такой, если буду досаждать дочери проблемами, которые она все равно не может решить за меня?

– Так это комната Джессики? Там, наверху?

– О нет-нет. Нет. – Вид у Иана становится подавленным. – Это комната Барбары.

– Барбары?

– Моей жены.

И тут у детектива звонит телефон. Мелани Сандерс.

– Прошу прощения, Иан, но мне необходимо ответить. Это очень важный звонок.

– Разве вы не знаете, мистер Хилл, что мобильники поджаривают мозг? Нам ничего об этом не рассказывают, потому что существует заговор. Правительство в курсе, но ему нужно собирать налоги. Из-за этого телефона у вас будет рак мозга…

– Ничего не поделаешь, придется рискнуть. – Мэтью выходит из комнаты в прихожую и, понизив голос почти до шепота, говорит: – Привет, Мел. Ну как там Алекс – есть новости?

– Нет, ничего нового. Звоню сказать тебе, что я сейчас еду в редакцию газеты, где работает Элис, надо поговорить с одним из ее коллег.

– Зачем?

– Затем, что черный «Гольф», который, как тебе показалось, ехал за вами в среду, принадлежит журналисту из ее газеты. Некоему Джеку Трентеру. Я пока не хочу его пугать, так, задам пару вопросов в спокойной обстановке, и ладно. Сейчас нам нужен Алекс. Но на всякий случай хочу уточнить: ты что-нибудь знаешь про этого Джека? Элис о нем упоминала?

– Нет, ни разу. Расскажешь потом, когда выяснишь, что это за тип, ладно? Я не на сто процентов уверен, что он за нами следил. Просто странно показалось. Но я спрошу у Элис, что она о нем думает.

– Ладно. Да, и спасибо тебе за наводку. Я тебе напишу. Надо будет как-нибудь встретиться.

Мэтью морщит лоб. Выдавать полиции конфиденциальную информацию от клиента вовсе не входило в его планы, но, похоже, именно так и получилось. Скорее он надеялся, что его подсказка поможет ей поймать Алекса и дело завершится.

Интересно, зачем кому-то из коллег Элис понадобилось за ней следить?

Глава 25

ОН – ПРЕЖДЕ

Толстяк Брайан продолжает заглядывать в щель для писем, придерживая крышку ящика пальцами.

– Я серьезно. Или ты откроешь, молодой человек, или я иду звонить в полицию.

– Бабушка спит. Вы ее разбудите.

– Нет, не спит. Я видел, как она ушла. Послушай меня внимательно – я просто хочу тебе помочь. Тебе не следует оставаться одному, ты еще слишком мал. Теперь, когда я убедился, что ты один, я не могу это так оставить. Совесть мне не позволит. Да и тебе вряд ли так уж весело сидеть одному, или я ошибаюсь?

Он не двигается и ничего не говорит. А ведь толстяк Брайан прав. Ему вовсе не весело. И уже не в первый раз он задумывается над тем, почему бабуля считает, что ночью одному не страшно. Вот Брайан так не считает. Непонятные они, эти взрослые.

– Знаешь, что я у тебя хочу спросить: у тебя есть «Лего»? – Голос Брайана звучит уже не столь угрожающе, а еще он повернул голову так, что в щель видно его глаза, а не нос.

– «Лего»? – Он поворачивает голову и смотрит в угол, где в большой красной коробке хранятся все его игрушки.

Конструктор «Лего» ему подарили на прошлое Рождество, они с бабушкой принесли его с благотворительной распродажи. А еще у него есть игрушечные звери и буквы, из которых складывается слово «зоопарк». Интересно, можно ли сказать об этом Брайану…

– Просто я мог бы составить тебе компанию, пока твоя бабушка не вернется. Поиграем вместе, если захочешь.

– Мне нельзя открывать дверь. Такое правило.

– А еще по правилам ты не должен там находиться один, приятель. Так что выбора у тебя нет. Или ты откроешь дверь, чтобы я проверил, все ли у тебя хорошо, или я позвоню в полицию, и тогда уже они приедут проверить, все ли у тебя в порядке.

Он направляет луч фонарика на дверь и медленно идет к ней – шаг, другой, третий. Сердце все еще ведет себя очень странно, колотится, как сверхбыстрая ракета. У двери он мешкает, вспоминая бабушкино правило никому не открывать, потом представляет, как приезжает полицейская машина с мигалкой и сиреной, из нее вылезают полицейские с наручниками, – и поворачивает защелку.

– Вот хороший мальчик. Видишь, это было совсем не трудно, правда ведь? – Брайан быстро протискивается мимо него в квартиру и тут же закрывает за собой дверь. В руках у него жестяная коробка с цветами на крышке, взглядом он обшаривает гостиную.

– Вы что-то ищете?

– Ничего. Так где, говоришь, твое «Лего»?

Он достает коробку и ставит ее на ковер, между диваном и креслом. Ему хочется спросить Брайана, что у него в коробочке, но он решает подождать.

Оказывается, сосед замечательно играет в «Лего». Он ловко строит дом, и они расставляют перед ним зверей. Вообще-то неправильно, конечно, что это обычный дом, – это должен быть зоопарк. И еще он ловит себя на мысли, что было бы жутко страшно, если бы настоящий лев или зебра оказались вдруг на тротуаре возле их дома.

Брайан рассказывает ему, как был однажды в сафари-парке и видел живых львов: они там везде, бродят без всяких клеток, а когда служители парка стали их кормить, они подрались из-за самого большого куска мяса. Потом он рассказывает про других зверей, которых видел в сафари-парке: про жирафов и гепардов, которые бегают со скоростью света.

Затем Брайан выуживает из коробки с игрушками машинку, и они начинают другую игру: строят из «Лего» стену, которую машина должна пробить на высокой скорости. Мальчику очень нравится эта игра, и ему приходит в голову, что Брайан куда приятнее, чем он думал.

– Так когда твоя бабушка возвращается домой?

– С минуты на минуту. – Он соврал, хотя и сам не знает почему.

Сосед хмурится:

– Ты меня обманываешь, верно? В позапрошлую среду, когда я стучал, я прислушивался всю ночь. Она вернулась лишь под утро.

Он пожимает плечами. Мисс Хендерсон в школе говорит, что так нельзя, все надо выражать словами, но ему нравится пожимать плечами.

– Мне грустно думать, что ты сидишь тут один всю ночь. Твоя бабушка неправильно поступает, оставляя тебя тут одного, сам знаешь…

– А что в коробке?

Брайан улыбается:

– Я рад, что ты спросил. Здесь у меня сюрприз.

– Какой сюрприз?

– Знаешь, я тут подумал, а давай мы с тобой заключим сделку.

– Какую сделку?

– Ну, ты мог бы оказать мне маленькую услугу за то, что я составил тебе компанию. А после я покажу тебе свой сюрприз.

– Какую услугу?

Глава 26

ЭЛИС

Вечер четверга, и я опять сижу с Лиэнн в кухне ее дорсетского дома.

Почти весь день я провела в полиции. С того самого момента, как в новостях объявили об исчезновении Алекса. Лиэнн пришлось приехать из Лондона, чтобы побыть с мамой, – ее реакция нас здорово напугала.

– Хорошо, что маме к вечеру стало лучше. Медсестра звонила, сказала, что уровень сахара в крови близок к норме. – Лиэнн говорит очень быстро, почти тараторит, открывая дверцу огромного холодильника из нержавеющей стали. – Ну, не то чтобы совсем к норме, конечно, – к ее норме. А еще ей дали успокоительное, это поможет ей уснуть.

– Понятно. – Я гляжу на сестру, на ее лицо, такое серьезное и напряженное.

Мы говорим исключительно о маме, но Лиэнн опять пришлось бросить детей в Лондоне, чтобы примчаться сюда. Джош и Аннабелль наверняка скучают по мамочке. Джонатан, конечно, берет отгулы, но совершенно очевидно, что Лиэнн необходимо вернуться домой сразу, как только состояние мамы станет стабильным. Эти ее внезапные отлучки из дома и расстояние явно сказываются – сестра выглядит усталой и даже похудевшей.

Я тоже измучена долгим разговором с полицией. Меня расспрашивали о мельчайших подробностях жизни с Алексом, надеясь, что это поможет напасть на след, понять, куда он мог скрыться на этот раз. Однако в те времена он столько врал мне, что от моих воспоминаний мало толку.

Слава богу, Мэтью согласился помогать и дальше, но Том все еще втайне злится на него за то нападение, так что атмосфера остается напряженной. Мы все словно ходим по тонкому льду. И это утомляет.

Пока Лиэнн готовит кофе и чай, мне прилетает сообщение. От Джека, из газеты. Он просит о встрече. Я удивлена, но вместе с тем довольна. Вообще-то, увидев на экране его имя, я чувствую, как что-то слегка сжимается внутри, – первое по-настоящему приятное ощущение за день. Он пишет, что беспокоится за меня и что у него есть новости о комплексе «Мейпл-Филд-хаус». Назначена дата сноса. Наш редактор, Тед, хочет передать освещение этой темы другому репортеру, но Джек считает, что этого нельзя делать. Нечестно отнимать у меня историю, над которой я так долго трудилась. Невольно я улыбаюсь – мне льстит, что Джек за меня вступился.

– Кто это? – Сестра протягивает мне чашку кофе.

– Один парень с работы. Хочет встретиться. Обсудить кое-что.

– Сейчас не время думать о работе.

– А вот тут ты ошибаешься, Лиэнн. Я совсем с ума схожу без дела. Это редактор не хочет, чтобы я возвращалась в офис до тех пор, пока полиция настаивает на записи всех входящих звонков на мой рабочий номер. На такое газета не пойдет никогда, ясное дело. Но хуже всего, что в меня вцепились люди из кадрового отдела. Они требуют, чтобы я взяла все неиспользованные отпуска и отгулы. Надеются, что их хватит на тот период, пока все рассосется. Но у меня есть свои обязанности. Например, наблюдать за тем, как развиваются истории, о которых я пишу или буду писать. – Я гляжу на часы. – Он хочет встретиться. Разговор будет короткий.

– Ты что, шутишь? Тут такое творится, я постоянно мотаюсь сюда из Лондона, а ты идешь гулять в одиночку?

Я прикусываю губу и, подумав, отвечаю:

– Нет, разумеется, я никуда не пойду, ты права. – Виснет пауза. Вообще-то мне очень хочется встретиться с Джеком. – Но, может, он приедет сюда? Здесь всего час езды, так что он успеет. Если ты, конечно, не против. И если он согласится. До смерти хочется знать, что там на работе.

– А может, лучше ему просто позвонить?

Я не знаю, как отвечать. Мне неловко признаваться, что я очень хочу увидеть Джека.

– И потом он точно нормальный, этот парень? В смысле не опасный?

Услышав это, я не могу скрыть удивления.

– Опасный? Джек? Да нет, конечно. На что ты намекаешь? – Я подтягиваю резинку, которая держит мой хвост, а сама думаю: «Да когда же это закончится? Когда прекратится этот дурацкий цирк, в котором все мои знакомые вдруг стали подозреваемыми? Сколько еще будет этих нелепых допросов в полиции? И когда все придет в норму?»

– Послушай, Элис, я не хочу обижать тебя… Но в нынешней ситуации… И после той истории с Алексом…

– Что ты хочешь сказать? Что я все еще не научилась видеть людей? Что не усвоила урок и по-прежнему доверяю кому попало?

– Да нет же. – Лиэнн краснеет. – Я вовсе не это хотела сказать.

Наступает молчание. Мы заполняем мучительную паузу тем, что стоя пьем каждая свой напиток.

– Ладно. Если хочешь, приглашай этого Джека. Только ненадолго, ладно? Мы обе устали.

Я отправляю сообщение и допиваю кофе. Джек, наверное, откажется приехать, напишет, что далеко, поздно, еще что-нибудь, но он отвечает немедленно – что скоро будет, и просит выслать адрес. Отправляю ему адрес и предупреждаю сестру:

– Знаешь, Джек был так добр ко мне в тот день, когда поступил тот ужасный звонок в редакцию… Он хороший парень, Лиэнн. И многое пережил… года два назад у него умерла жена. А теперь он прикрывает мне спину в офисе. Похоже, редактор решил передать мою историю о кампании другому журналисту. Ну, ту историю о сносе ветхого жилья, над которой я уже давно работаю.

Лиэнн смотрит на меня с прищуром:

– Хорошо. Но помни, ты должна соблюдать осторожность. Со всеми.

– Думаешь, я этого не знаю?

* * *

Когда появляется Джек, я веду его в кухню, где тут же появляется Лиэнн – якобы за газированной водой, а на самом деле чтобы поглядеть на моего гостя.

Он привез с собой бутылку красного вина, так что сестра поднимает бровь, демонстрируя свое недовольство. Но я достаю для всех бокалы, а Джек рассказывает, как не хватает меня в офисе и как коллеги обо мне беспокоятся.

– Я все время твержу ей, что не надо постоянно думать о работе. Разве я не права, Джек? И вы не согласны с тем, что Элис нужно отдохнуть, пока полиция не разберется с этим делом? – Лиэнн кладет ладонь на свой бокал, когда я предлагаю ей вина.

Джек отвечает не сразу – сначала улыбается Лиэнн, как бы нерешительно, потом поворачивается ко мне:

– Тебе, наверное, трудно без работы, Элис. У нас многие считают, что этот преследователь – готовая история, о которой грех не написать. Но Тед категорически против. Он полагает, что освещение в прессе этого дела – все равно что кислород для пожара. Ясно, конечно, откуда ветер дует, но это ужасно раздражает. Такая история прямо у нас под носом пропадает. Знаешь, если бы подобное случилось со мной, я бы точно об этом написал.

– Верно! – Я показываю на Джека пальцем, а затем, набрав побольше воздуха, поворачиваюсь к сестре: – Вот видишь. Он тоже журналист. И он все понимает. Да, Джек. Ты прав. – Мы чокаемся бокалами. – Именно об этом я и думаю. И просто места себе не нахожу от злости, что не могу об этом написать.

– По-моему, вы оба спятили. Писать о личном – это значит напрашиваться на неприятности, ежу понятно.

Лиэнн встает и, извинившись, уходит в гостиную, закрыв за собой дверь. Джек, вскинув бровь, смотрит на меня.

– Извини, Джек. Ей сейчас тоже достается. Наша мать больна, а тут еще это расследование, вечные допросы в полиции – с ума сойти можно.

– Тебе тоже тяжело?

– Конечно.

– Я слышал о вчерашней фальшивой кислотной атаке. В общем-то из-за этого и приехал. Просто жуть.

– А как ты узнал? – Может быть, кто-нибудь из кафе запостил что-то в соцсетях?

– В газету опять приходили из полиции.

– Правда?

– Да. Та беременная детектив. Рутина, я полагаю. Говорила со всеми. Со мной беседовала наедине.

– Это еще зачем?

Джек подносит бокал к губам, держит вино во рту, потом глотает и отвечает:

– Много причин. Я делал репортаж с побережья и, видимо, оказался где-то поблизости от того места. Мою машину видели.

– Где? На записях камер наружного наблюдения?

– Не знаю. Я объяснил, что был там на задании. Так что, наверное, совпадение. Но это хорошо, что они так дотошно все проверяют. Это вселяет уверенность.

– Да, пожалуй. Но очень жаль, что из-за меня у тебя неприятности.

– Никакие это не неприятности. Хотя звучит ужасно – я про нападение.

– Да это и было ужасно, но я уже в порядке. Том нанял частного детектива для моей безопасности.

– Это хорошо. Правильно. Странно, конечно, немного… но если тебе так лучше, то все правильно.

– Честно говоря, сначала я и сама не знала, нужно мне это или нет. Но детектив не заменяет полицию. Он обеспечивает безопасность. Кстати, а что еще она говорила? Та женщина из полиции? Что-нибудь обо мне? – Мне снова становится не по себе, вдруг теперь и коллеги узнают, что я – это не совсем я?

– О тебе ничего. Только допытывалась, что я делал на побережье. А что? Еще что-нибудь случилось?

– Нет-нет. – Я смотрю на него и радуюсь, что он пока ничего не знает о моем двойном имени. О связи с Алексом. Вдруг мне приходит в голову, а не рассказать ли ему все самой, прямо сейчас? Снять тяжесть с души. Но момент проходит, а с ним и желание покаяться. Интересно, когда СМИ докопаются и до меня. Наверное, уже скоро.

– Ну ладно. Я тут привез информацию, касающуюся кампании по сносу здания. Как я говорил, Тед хочет передать твою историю другому журналисту, но я бы на его месте сначала связался с жильцами. Вот последний пресс-релиз. В нем имена и прочие данные тех жильцов, кто съехал, не дожидаясь назначения официальной даты сноса. Жилищный комитет встретился с представителями фирмы, которая будет производить снос, и с представителями благотворительного жилищного комитета из Лондона насчет заявления для прессы. Ты можешь связаться с ними сама? И сообщишь Теду, что продолжишь заниматься этой историей, не выходя из дома.

– Отличная идея. Спасибо, Джек. – Я смотрю на лежащий передо мной пресс-релиз и корю себя за то, что раньше не связалась с сотрудником из жилищного комитета. В голове столько разных мыслей. В том числе и удивление – почему Джек просто не переслал мне документ по почте? Наверное, у него просто нет моего личного адреса, а работать мне вроде как не положено.

– Знаешь, я так тебе благодарна. Можно я пришлю тебе свой адрес, чтобы ты пересылал мне информацию, если еще что-то появится?

– Разумеется. Будь это моя история, я бы не хотел потерять ее, вложив в нее все силы.

Я предлагаю Джеку сэндвич, но он отказывается: не хочет отнимать у меня время, тем более что моя сестра явно не в духе.

Не проходит и получаса, как я уже веду его в прихожую, и вдруг ловлю себя на том, что не отрываясь смотрю на его затылок. У него идеально ровная линия роста волос, и мне вдруг хочется прикоснуться к ней, провести пальцами по его шее… Но я одергиваю себя, вспоминая тот провал в итальянском ресторане.

Лиэнн тоже выходит в прихожую проводить гостя, мы вместе стоим у двери и наблюдаем за тем, как его машина подъезжает к начиненным электроникой воротам, те сами собой раздвигаются, пропускают ее на улицу и плавно закрываются.

– Немного странно – тащиться в такую даль, тебе не кажется? – замечает сестра.

– Ничего странного. Мы друзья. Он за мной и в офисе приглядывает. Заботится, чтобы меня не обошли коллеги из-за этой дурацкой ситуации.

Сестра пристально смотрит.

– Что такое? – Я подаюсь вперед.

– Ничего.

– Нет уж, давай выкладывай.

– Я уже говорила тебе – будь осторожна, Элис.

– Неужели ты думаешь, что вся эта история с преследователем и мой опыт с Алексом совсем ничему меня не научили?

Глава 27

ЭЛИС – ПРЕЖДЕ

В тот день, когда полиция явилась в дом в Шотландии, где жили мы с Алексом, в первый момент я подумала, что он умер. Попал в катастрофу или что-то в этом роде.

Я была на кухне, окна которой выходили на улицу, поджаривала тосты и сразу увидела подкатившую к дому полицейскую машину. Из нее вышли двое в форме и направились к входной двери. Я тотчас заподозрила самое ужасное – ужасное, по крайней мере, для меня тогда: что Алекс погиб или сильно пострадал в результате несчастного случая.

Сначала, когда мне объяснили, что ищут Алекса: «Вы не знаете, где он находится или где может быть в данный момент?», я испытала облегчение. Значит, Алекс не умер. И даже не ранен. Но чем настойчивее становились расспросы, тем сильнее внутри закипала паника.

Почему они спрашивают о таких странных вещах? Зачем им Алекс? Я сказала, что Алекс погнал машину в гараж, на техобслуживание, а полицейские ответили, что проверят, но в их словах сквозило недоверие.

А еще им явно хотелось обыскать наш дом. Это меня особенно потрясло, я не понимала, чем вызван такой интерес, и настаивала на объяснении. Что, черт возьми, творится? Все это время полицейские как-то странно переглядывались, а потом наступил момент, когда подозрение в их взглядах сменилось жалостью.

– Не могли бы вы объяснить, в чем дело? – От волнения у меня участился пульс.

И мне сказали, в чем дело: одна из учениц Алекса исчезла из дома рано утром. Прихватила с собой чемоданчик с одеждой, а позже родители девушки нашли в ее дневнике записи, посвященные Алексу, которые носили «в высшей степени неподобающий характер»…

– В каком смысле «неподобающий»?

Полицейские вновь обменялись сочувственными взглядами.

– Вы хотите сказать, что эта девушка влюбилась в моего жениха? Но даже если так, он-то в чем виноват? Как ее зовут? Как ее имя?! – выкрикивала я, а пульс учащался, как будто я выпила слишком много кофе.

Я подумала, не та ли это сумасшедшая, которая резала себя и звонила Алексу в тот злосчастный день, когда мы с ним поскандалили. Но полицейские назвали совсем другую девушку, имени которой я никогда не слышала.

Я пыталась дозвониться до Алекса, но его мобильник был вне зоны приема. Один из офицеров позвонил в гараж, но не сказал, что ему там ответили. Зато у меня попросили дневник Алекса, тот, в котором он записывал расписание. Там значилось, что через полчаса у него должен начаться урок дома, и еще три были запланированы на тот же день.

– Так почему же его нет на месте, если на сегодня у него назначены уроки? – полицейский, который повыше, видимо, решил подвести черту под моей ситуацией.

– Я же вам объясняю. Он уехал в гараж.

Я не знала, что еще сказать, так меня потрясло и выбило из колеи это событие. У меня был выходной, Алекс ушел из дома с утра пораньше, сказав, что в гараже обещали посмотреть его машину первой. Я предложила подвезти его, но он отказался, потому что планировал заглянуть в кое-какие магазины в центре, пока будут заниматься его авто. Тогда его объяснение показалось мне логичным, но теперь, увидев в дневнике запись об уроках, я поняла, что одно с другим не вязалось. Я-то думала, у него тоже свободный день, раз он решил заняться машиной. В общем, я оказалась лицом к лицу с загадкой, которой вскоре предстояло превратиться в настоящий кошмар.

Мне сказали, что пропавшей девочке было всего пятнадцать. Согласно записям в ее дневнике, она спала с Алексом уже полгода. То есть когда все началось, ей было четырнадцать. Перед побегом она сняла со своего банковского счета все сбережения и прихватила с собой самую любимую одежду.

Когда полицейские наконец поверили, что я знаю обо всем этом не больше, чем говорю, они приставили ко мне женщину-офицера, которая сообщала о каждом новом шаге, предпринятом ими в расследовании.

«Мы считаем, что у вашего жениха была по крайней мере одна несовершеннолетняя любовница. Возможно, больше».

Я чувствовала себя персонажем фильма. Мне казалось, что я стою посреди огромной декорации, а вокруг меня люди придумывают жуткую историю, в которой мне предстоит играть.

Время шло, от беглянки не было ни слуху ни духу, и СМИ выпустили видеообращение с фотографиями школьницы и Алекса. Для тех, кто видел эту пару или хотя бы одного из них, предлагался контактный номер.

Мой собственный телефон едва не расплавился в те дни. Звонили ошарашенные коллеги, друзья, родственники. Газета, в которой я стажировалась, разумеется, не могла пройти мимо такой смачной истории, и у меня попросили интервью. Представляете, интервью – у меня! Из журналистки я вдруг превратилась в персонажа газетной истории. Декорация вокруг меня ожила, и начался фильм. И это оказался фильм ужасов.

Я жила за задернутыми шторами. Перестала подходить к телефону. Лиэнн прилетела из Лондона, и мы съехали в крошечный отель, подальше от прессы. От меня не укрылась ирония моего положения.

Но я действительно не имела ни малейшего понятия о том, куда мог подеваться Алекс со своей ученицей. В гараже сразу заявили, что на тот день не получали никаких заказов от Алекса на обслуживание его машины. А еще обнаружилось, что он тоже забрал свою любимую одежду. И паспорт. Значит, побег был запланирован.

Однако и это потрясение стало для меня не последним. Примерно через неделю после начала полицейского расследования, которое, кстати, не продвинулось вперед ни на шаг, мне позвонили из агентства недвижимости и попросили назначить встречу, чтобы поговорить «о доме». Оказалось, что Алекс вовсе не был его владельцем. Никакого наследства от бабушки не существовало. Зато существовали огромные долги по кредитной карте плюс просроченная аренда и басни о якобы наклевывающемся преподавательском контракте, которыми Алекс кормил хозяина дома, чтобы тот не давил на него с оплатой. А во мне агентство увидело подходящего «постоянного жильца», ответственного за все это безобразие. Я объясняла агентам, что Алекс меня обманул, что я ничего не знала об истинном положении дел, но доказать свои слова мне было нечем. Мне сказали, что я могу продолжать жить в доме. Если погашу задолженность и внесу оплату за месяц вперед, в противном случае я должна съехать.

Лиэнн тут же предложила помощь, но поначалу я упрямо отказывалась принимать финансовую поддержку. Почему-то мне казалось, что я должна понести наказание за свою наивность. Агентство милостиво согласилось на двухнедельную отсрочку. Лиэнн помогла мне собрать вещи.

Полиция все еще не напала на след. Я рассказала о телефонном разговоре с другой ученицей. Ее нашли, допросили, и выяснилось, что та тоже спала с Алексом сравнительно недавно. Я была в шоке…

Все предполагали, что Алекс и вторая девушка, за которой он ухаживал, сбежали куда-нибудь за границу. Я все время твердила полиции, что понятия не имела о том, что творилось за моей спиной, но меня упорно продолжали расспрашивать, и я в конце концов поверила, что виновата, – нельзя же быть такой наивной; ни один нормальный человек не поверил бы его объяснению того телефонного звонка. Но сколько полиция ни проверяла камеры слежения в аэропортах и на паромных переправах, никаких следов обнаружено не было.

Тем временем за «Стейнвеем» прислали фургон – оказалось, рояль тоже был взят в аренду. Тут уж Лиэнн потеряла всякое терпение и велела мне отправляться с ней в Лондон.

– Хватит упрямиться, Дженнифер. Тебе нужна помощь. Надо прежде всего уехать из Шотландии и залечь на дно.

Алекса и его несовершеннолетнюю возлюбленную обнаружили на острове Скай в крошечном коттедже, который сдавался приезжим на выходные. Они планировали тихо-мирно просидеть там до тех пор, пока девушке не исполнится шестнадцать, и пожениться в Гретна-Грин. Их планы нарушила инфекция мочевого пузыря у девушки. Желтая пресса рыла землю, раскапывая подробности, и в конце концов в газетах появилось следующее: инфекция перекинулась на почку, девочке было уже так плохо, что хирургическое вмешательство стало неизбежным, и ее срочно доставили к местному врачу общей практики. Доктор узнал девушку по репортажам в СМИ и тут же вызвал полицию.

Все медиа точно с цепи сорвались. Историю постоянно обсасывали в газетах и на местном телеканале. Слава богу, журналистов больше интересовал Алекс и его возлюбленная, так что мои фото всплывали относительно редко, но то, что я пережила тогда, выбило меня из колеи надолго.

Я перестала есть, страдала, как я поняла уже потом, от депрессии.

В детстве и юности мы с сестрой вечно соперничали, задирали и подначивали друг друга, но в этой истории именно Лиэнн оказалась моей спасительницей. Она взяла меня к себе и буквально выходила, выкормила с ложки, а когда три месяца спустя ко мне начали возвращаться силы, именно сестра заявила, что пора начинать жизнь с чистого листа.

Восемь месяцев стажировки в газете пошли псу под хвост: я поступила стажером в другое издание в городке на юге Англии, где назвалась своим вторым именем и девичьей фамилией матери. Так на свет появилась Элис Хендерсон. Я подстриглась и поменяла цвет волос. Притворилась новичком в журналистике, ищущим первое место работы. Я хорошо проявила себя во время испытательного срока, и меня взяли в штат. Через полтора года я сдала экзамены. Все это время меня грызло чувство вины за то, что я выдавала себя за «Элис», и я трудилась не покладая рук, чтобы отработать свой второй шанс. И мне еще очень повезло, что никому не пришло в голову проверить мою историю и покопаться в моем прошлом.

И все же я совершила большую ошибку – не потому, что взяла себе другое имя, а потому, что поверила, будто Алекс Саннингем остался в прошлом.

Глава 28

МЭТЬЮ

Пока Сэл в душе, Мэтью кормит дочку завтраком.

– Сегодня день «Чоко попс», папочка. – Амели сидит на высоком стульчике и смотрит на отца с улыбкой.

Ну прямо не ребенок, а подарок. Мэтью напоминает себе, что перед ним дитя, а не оппонент.

– Нет, милая, не сегодня. Сегодня пятница, а «Чоко попс» – на завтрак по субботам. Завтра. Это будет завтра. – Мэтью видит, как лицо дочери мрачнеет, и в душу закрадывается ужас.

И как Салли это удается? Как она ухитряется выносить это столько часов подряд? Мысленно он начинает вспоминать основные пункты инструкции по предотвращению детских истерик, которую как раз читал вчера на сон грядущий. Ему очень хочется налить себе еще кофе, но отвлечься на другое сейчас значит прервать разговор, а ведь детям следует говорить «нет» только в самом крайнем случае. Значит, надо обхитрить Амели. Но как? «Думай. Думай», – говорит он себе.

– А завтра мы с тобой вместе похрустим «Чоко попсами», ладно? Я ведь их тоже обожаю. Давай-ка сейчас что-нибудь раскрасим, за завтраком. Или ты хочешь пазл? – «Всегда давайте ребенку возможность выбора. Так у него сложится впечатление, что он сам контролирует свою жизнь». – Выбирай.

Амели смотрит на отца с подозрением, слегка хмурится, прищуривает глаза, точно пытается догадаться, что он затеял.

– Я хочу пазл! – выпаливает она.

– Вот и хорошо. – Мэтью отворачивается стремительно, чтобы дочка не успела заметить его торжествующую улыбку, достает из микроволновки миску с подогретым молоком, засыпает хлопья «Витабикс» и добавляет фрукты. Украсив завтрак несколькими ягодами клубники, он вытаскивает из коробки в углу кухни пару деревянных пазлов.

– Какой ты хочешь? – Пусть выбирает. Мэтью едва не сияет от самодовольства.

Через пару минут в кухне появляется Сэл в халате и с мокрыми волосами, обернутыми полотенцем. Заметив рядом с полезным завтраком дочки пазл, она одобрительно поднимает брови.

– Спасибо, Мэтт. Тебе что, уже пора?

– Ага. Извини. – На ходу он делает большой глоток кофе, чмокает сначала дочку, потом жену. – Будьте хорошими девочками, вы обе. Папочка любит вас. – С этими словами Мэтью выскакивает на улицу.

Как же это здорово – выходить из дома победителем, а не переживать из-за очередного скандала, причиной которого может стать что угодно: ботинки, куртка, детское сиденье в машине…

Сев за руль, Хилл бросает взгляд на часы: еще есть время заехать к Иану Эллису и провести маленький эксперимент, прежде чем встретиться с Мелани за очередной чашкой кофе. Главное, чтобы айпад был с ним. Точно, он в рюкзаке. Отлично…

Думая о том, как здорово он справился с «Витабиксом», Мэтью невольно снова вспоминает, что сегодня пятница. Для его семьи это день «Витабикса». А для Элис? Каково ей просыпаться каждое утро и думать: «Так, минус один день. Сколько там еще до среды?»

* * *

Сорок минут спустя Иан Эллис выглядывает из-за занавески, наблюдая, как подъезжает к его дому машина детектива. «Бедняга», – думает Мэтью. Конечно, это неправильно – покровительствовать, но Мэтью ужасно хочется чем-то помочь старику. Может, тогда он хотя бы в «Скорую» пореже звонить будет. И как удачно, что корпоративный клиент выплатил наконец долг, можно немного притормозить с делами агентства.

Хилл пока не знает, получится из его затеи что-нибудь или нет, но попробовать все равно стоит. Дочери Иана в Канаду он написал, они обменялись почтовыми адресами, и ему прямо не терпится приступить к делу.

– В общем, я списался с Джесси по электронной почте, и у меня есть для вас новость, – говорит детектив, следуя за стариком в гостиную.

– Кофе?

– Нет, спасибо. Я уже завтракал, да и времени у меня маловато.

– Зачем вы связались с Джесси?

– Не беспокойтесь, про человечков я ей не рассказывал. Хотел узнать, есть ли какой-нибудь способ устроить так, чтобы вы с ней могли общаться.

– Я же говорю вам, мобильный телефон я не куплю. Они провоцируют рак мозга. А по обычному телефону звонить дорого: каждая минута – фунт, а то и больше.

Мэтью вынимает из рюкзака айпад, вводит код и ставит устройство на кофейный столик.

– Это называется айпад, Иан. Он как телевизор, только тонкий. И много чего умеет. Смотрите. Я нашел для вас видеоролик про то место, где живет Джесси.

Он разворачивает айпад к хозяину дома и включает фильм про природу Канады. Старик смотрит на небольшой экран так, словно перед его глазами творится волшебство.

– Прямо как «Завтрашний мир».

Мэтью улыбается – действительно, была в стародавние времена такая передача по телевидению, о достижениях науки и техники.

– А сейчас есть такая передача? «Завтрашний мир»? Я-то телевизор не смотрю: нынешние дикторы так слова жуют, ничего не разберешь, – говорит Иан, не отрываясь от экрана.

– Нет, этой программы давно уже нет. Но это еще не весь мой сюрприз. Только обещайте мне не падать в обморок. И не волнуйтесь, сюрприз будет приятный…

Мэтью щелкает иконку «Скайпа» и набирает номер Джесси. Контрольный звонок он уже провел. Денег у нее, судя по всему, маловато, но смартфон есть. Со скидкой взяла. В Канаде сейчас пять утра, но Джесси только что вернулась с ночной смены – она работает в регистратуре местной больницы – и обещала дождаться звонка.

Идет гудок соединения, и на экране возникает Джесси – крупная улыбчивая женщина в ярко-синем халате. Мэтью снова разворачивает айпад к старику.

– Папа, привет! Сюрприз!

Онемев от радости, Иан смотрит на экран так, словно перед его глазами совершается бог весть какое чудо. Тем временем дочь посылает ему воздушный поцелуй. Глаза у нее мокрые. Старик не мигая смотрит на детектива: ищет объяснения.

– Это видеозвонок, Иан. Идет через специальную сеть и ничего не стоит, надо только прибор купить. Разговаривайте. Джесси видит вас и слышит. Для меня это совершенно бесплатно, так что давайте общайтесь…

– Джесси? – начинает Иан так робко, словно боится спугнуть дочь звуками своего голоса.

– Да, папа. Правда же здорово? Я прямо поверить не могу…

– Поговорите пока, а я пойду на кухню, выпью стакан воды. Трогать ничего не нужно, Иан, просто не отходите от экрана и разговаривайте. Если звук пропадет или картинка застынет, зовите меня. Такое бывает, но я все исправлю.

– Пап, как у тебя дела? – спрашивает Джесси. – Я только что со смены, так что извини меня за растрепанный вид. Скоро пойду спать.

Мэтью встает и идет на кухню, а Иан начинает говорить. Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. Скоро он уже машет в экран так, словно увидел знакомого на другой стороне улицы.

* * *

Два часа спустя Мэтью на парковке супермаркета, ждет Мелани – времени на кафе уже не осталось. Он все еще улыбается, вспоминая Иана, когда рядом останавливается машина Мелани и она медленно выбирается из нее наружу.

– Почему твоя клиентка решила переехать в Лондон, Мэтт? Мы ведь просили ее быть поближе к нам, и ты вроде бы говорил, что она настроена сотрудничать, – начинает Мелани, разминая ладонями поясницу.

– Так и есть, Мел. Просто она едет к сестре на выходные. Там есть кому за ней приглядеть, не хуже чем в Дорсете. Слушай, она устала, хочет немного отдохнуть. Но она на связи, ты можешь ей позвонить в любой момент. В понедельник у нее назначена встреча, она возьмет интервью для своей газеты, а потом вернется.

– Не нравится мне все это. Элис выходит из-под контроля, и именно в тот момент, когда мы все еще не знаем, где этот тип, Алекс. Очень уж не хочется идти на поклон к лондонской полиции. Терпеть не могу стоять с протянутой рукой, ты же знаешь. – Инспектор Сандерс смотрит на посетителей торгового центра, оживленно забирающих тележки из-под крытого пластиком навеса, похожего на автобусную остановку.

Мэтью не отвечает. Мелани подается вперед и прикрывает глаза, точно наслаждаясь свежим ветерком. Глядя на ее огромный живот, детектив вспоминает, что Салли к концу беременности тоже постоянно было жарко. Он знает, что Мел обидится, если он скажет ей об этом напрямую, но ему кажется, что она совсем загнала себя в последнее время. Видно ведь, как ей тяжело.

– А что, если он изменит схему, а, Мэтт? Что, если теперь это будут не среды?

Сразу две вещи поражают Мэтью: раньше Мелани говорила об этом деле спокойно, а теперь в ее голосе слышна тревога и даже страх – за Элис и за пропавшую девушку. Неравнодушный она полицейский, и человек хороший. А еще его удивляет, что они до сих пор мыслят одинаково, как будто он все еще работает в полиции.

Хилл тяжело вздыхает, а Мелани открывает глаза, чтобы видеть его лицо.

– Значит, ты тоже, Мэтт. Думаешь о том, что преследователь может поменять день.

Глава 29

ЭЛИС

Машина Лиэнн мерно урчит. Я с наслаждением вытягиваю ноги на пассажирском сиденье – какой контраст с моим шумным и тесным дизелем. Пора его поменять. Точно. Как только все закончится, я сразу поменяю машину. Хотя, если подумать как следует, менять придется не только ее, но и еще многое в своей жизни.

Сегодня пятница, и на дороге сплошной кошмар. Мы едва трогаемся – и сразу останавливаемся, трогаемся – и останавливаемся. Радио настроено на коммерческую волну с множеством викторин и розыгрышей, так что в студию все время звонят слушатели. Лиэнн такое нравится. Мне – нет. Я предпочитаю музыку без перерывов на болтовню и рекламу, но не вмешиваюсь – не хочу конфликтовать.

То и дело я поглядываю на свою сестру, которая сидит за рулем, и пытаюсь подыскать подходящую форму для благодарности. «Интересно, все сестры такие или нет?» – мелькает мысль. По правде говоря, я терпеть не могу, когда приходится просить Лиэнн вызволить меня из очередной беды.

Я вспоминаю наше путешествие из Шотландии после кошмара по имени Алекс. Крохотный самолет принес нас из Инвернесса в аэропорт Гэтвик, и оттуда мы с Лиэнн отправились в ее лондонский дом. На тот момент она была замужем всего три или четыре года, и дети были совсем крохотные. У Лиэнн с Джонатаном была постоянная няня, которая оставалась с малышами в отсутствие родителей.

Помню, втихаря я осуждала сестру за то, что та не отказывается от няни, даже будучи не занятой на работе. Теперь я сожалею о своей тогдашней самоуверенности. Что я знаю о воспитании детей? И что бы я делала тогда без поддержки Лиэнн? И не только тогда, но и сейчас.

– Лиэнн, я тебе очень благодарна.

– Знаю. И еще я знаю, что тебе это как кость в горле – принимать мою помощь. И вообще чью бы то ни было.

Я смеюсь, а сестра хлопает меня по плечу ладонью:

– А помнишь, как ты сломала ногу? Сколько тебе тогда было?

– Двенадцать.

– Точно. И ты никому не позволяла помогать тебе с костылями. Отказалась от кровати на первом этаже, а по лестнице взбиралась и съезжала на заднице.

– И правда. А я и забыла.

– Зато мы с мамой помним. Вот где кошмар-то был. Один раз ты поскользнулась и так скатилась по ступенькам, что мы были уверены – ты и вторую ногу сломаешь.

Я хохочу, а потом сама уже жду коронной фразы, обещая себе промолчать в ответ, – потому что сестра права.

– Наша маленькая мисс Упрямица.

Я достаю телефон, чтобы скоротать дорогу, и меня снова настигает это новое ощущение. Я считаю дни. Пятница. Пять дней – еще пять дней ждать и гадать, что он выкинет в следующий раз.

Я отворачиваюсь к окну и вдруг понимаю, что прислушиваюсь к своему дыханию. И как-то по-особому ощущаю свое тело. «Я порежу тебя проволокой для сыра».

Неужели они правы? И это все-таки Алекс?

Дело в том, что я сама совсем не представляю его в роли своего преследователя. Пусть слишком поздно, но я все же поняла, что никогда ничего для него не значила. Я была для него прикрытием. Тем, что придавало ему респектабельность. Алекс втянул меня в свою жизнь с одной-единственной целью: убедить родителей учениц, школьных учителей и вообще всех окружающих, что он счастливо помолвлен. Очаровательный молодой человек с очаровательной невестой – следовательно, совершенно безопасный для девочек-подростков.

Так что я сомневаюсь, что он хоть раз вспомнил обо мне после того, как все раскрылось. Он злился на полицию, на родителей ученицы, на прессу. В суде он клялся, что любит ту девочку, с которой сбежал, а возраст – всего лишь цифра. Утверждал, что его неправильно поняли. «Как можно вообще судить человека за любовь к кому-то?»

Он ни разу даже словом не упомянул меня в суде, так с чего бы ему теперь меня преследовать? Зачем? С какой целью? Что это ему дает?

– Лиэнн, ты тоже думаешь, что это Алекс? – вдруг спрашиваю я у сестры и даже сама удивляюсь своему вопросу.

Она теребит ремень безопасности и только потом отвечает:

– Честно? Я не знаю. Но, по-моему, не стоит сбрасывать со счетов такую возможность. Он же сидел в тюрьме. Кто знает, на что он теперь способен? Я просто хочу быть уверенной, что тебе ничего не угрожает.

– Что со мной не так, Лиэнн? – У меня вырывается тяжелый вздох. Я разглаживаю край своего свитера.

– Ты о чем?

– О том, что все это случилось именно со мной. И то, и другое. Как два снаряда в одну воронку. Даже смешно. – Я вытаскиваю из кармана резинку и стягиваю волосы в хвост.

– Ты права – неудач на твою долю выпало больше чем достаточно. Но кому, как не тебе, знать – если уж жизнь начинает играть с нами в кошки-мышки, она не признает слова «честно». Разве твоя работа тебя этому не научила? – И она прибавляет звук радио, давая понять, что беседа закончена.

Намек понят, и я снова утыкаюсь в телефон.

Я добавила в закладки несколько страниц о преследователях. Одна мысль не дает мне покоя после вчерашнего разговора с Джеком. Он, разумеется, прав. Мне до смерти хочется написать обо всем этом. Хотя бы для того, чтобы скинуть тяжесть, не держать все внутри.

Я перескакиваю со страницы на страницу – снова просматриваю данные, которые нарыла еще тогда, после первого звонка.

Судя по всему, преследователи редко становятся убийцами. Зато многие убийцы начинают как преследователи. Почти все жертвы знают своих преследователей в лицо. И не сообщают о них в полицию, боясь только усугубить ситуацию. А потом жалуются, что полиция ничего не делает.

Я делаю новый поисковый запрос в «Гугле» и нахожу благотворительную организацию, которая помогает жертвам преследования. Этот сайт не встречался мне раньше, при первом поиске, и я просматриваю его теперь. Внимательно читаю страничку советов, изучаю статистику. И только потом выхожу на страничку с описаниями реальных случаев. Там есть история актрисы, которой присылали непристойные сообщения, когда она была беременна. Рассказ учительницы, которую преследовал бывший ученик. Медсестры, которую и в самом деле облили кислотой. И еще много жутких историй.

Там есть цитаты из показаний пострадавших, и эти выдержки я читаю особенно внимательно. Мурашки бегут по коже, когда в описаниях я узнаю те эмоциональные качели, на которых пребываю сейчас. Чувство беспомощности. Привычку постоянно оглядываться через плечо. Гнев. Недовольство собой из-за собственного страха…

Потом я начинаю просматривать блог этого сайта.

И тут мне в голову приходит идея. И я тихонько отправляю письмо, которое усугубит мою ситуацию, хотя я этого пока еще не знаю.

Глава 30

ОН – ПРЕЖДЕ

Сидя за партой, он смотрит в окно на деревья, которые растут за игровой площадкой. Огромная птица чертит над ними круги. Один, другой, третий.

Жаль, что он так мало знает о птицах. Кажется, это орел, но как-то раз он показал бабушке орла, а она сказала, что это вовсе не орел, а красный коршун. Он решил, что бабуля имеет в виду красного воздушного змея на веревочке, и она, услышав это, рассмеялась[10].

Бабуля много знает о разных птицах и животных, потому что выросла на ферме. Город ей вообще не нравится. Иногда во время школьных каникул они с бабушкой садятся в автобус и едут на пикник, обычно на целый день. Бабушка выглядит очень счастливой в такие моменты, и ему хочется сбежать с ней из города и жить где-нибудь на ферме. Они развели бы там коров, овец и коз, и бабушка не ходила бы на свою вонючую работу.

Он опускает взгляд в книгу и продолжает водить пальцем по странице. Ему теперь разрешено читать более сложные книги, ведь он отлично с этим справляется.

Мисс Хендерли подходит к нему и присаживается на краешек стола.

– А у нас есть какие-нибудь книги про птиц, мисс? – спрашивает он и, обернувшись к учительнице, указывает на птицу, которая по-прежнему кружит в небе. – Мне хочется знать, как они называются.

– Кажется, это пустельга, но точно не скажу. Я схожу в библиотеку и поищу что-нибудь подходящее. У тебя все в порядке?

– Да. – Ложь. Но сегодня еще только понедельник, и он не чувствует себя уставшим. Он не заснет на уроке. По крайней мере, не сегодня. Но вот беда – еще две ночи, и бабушка опять оставит его одного.

Брайан говорит, что если он расскажет бабушке их тайну – про «Лего» и про услугу, – то Брайану придется рассказать полиции, что бабушка оставляет его одного по ночам, и тогда ее посадят в тюрьму. Брайан говорит, что старым людям трудно в тюрьме, и бабушка заболеет, а может, и умрет. Так что он должен молчать. Брайан говорит, что самый лучший вариант, если он будет составлять ему компанию по средам, когда бабушка на работе. Он будет приносить особое печенье, а еще шоколад, бельгийский, самый вкусный в мире.

Когда он вспоминает о соседе, ему хочется кого-нибудь поколотить, а также расплакаться, поэтому он изо всех сил прижимает к глазам тыльные стороны ладоней.

– Что это ты делаешь?

Он открывает глаза и видит, что его сосед Эндрю пристально смотрит.

– Зачем ты так делаешь руками? – продолжает Эндрю расспросы.

– Хочу посмотреть, могу ли я создать темноту, приложив руки к глазам.

– Очень странно. И сам ты странный.

– Ничего я не странный! – Он толкает Эндрю в плечо, но тот жалуется учительнице, которая уже вернулась за свой стол:

– Он пихается, мисс! Я ничего ему не сделал, а он меня толкнул.

– Это еще что такое? А ну-ка, успокойтесь оба и продолжайте читать.

* * *

Позже, когда они с бабушкой идут домой, он задает ей множество вопросов про птиц. Он решил, что заведет себе хищную птицу и обучит ее так, чтобы она смогла напасть на Брайана и убить его. Да. Он научит ее, чтобы однажды она спикировала вниз и напала на Брайана. Тогда никто не узнает, чья это вина: все будут думать, что это просто какая-то хищная птица сошла с ума, и его бабушка не попадет в тюрьму.

– А мы можем завести птицу? Большого орла или что-нибудь в этом роде?

– Не говори глупостей. – Бабуля на ходу крепче сжимает его руку. – В такой крохотной квартирке, как наша, большим птицам не место.

– Но люди же держат попугаев. Они часто большие.

– Это не одно и то же. И к тому же мне совсем не нравится идея держать птицу в клетке. Птица должна летать.

– А почему ты уехала с фермы? И почему мы не можем жить на ферме?

– Это была не наша ферма, мы ее арендовали. А потом срок аренды вышел, и деньги кончились.

«Деньги, деньги. Вечно эти деньги…»

Он поднимает голову к небу и задумывается, нельзя ли ему тайно приручить хищную птицу. Где-нибудь в парке, например. Он вспоминает программу про хищных птиц, которую показывали по телевизору: там говорилось, что они охотятся на мышей и прочую мелочь. Может, ему стоит поймать мышку и предложить ее птице в парке? Приучить ее к себе, научить выполнять команды. Тут он вспоминает, что ему нельзя играть одному в парке. Он опять ничего не понимает. Почему в парке одному гулять нельзя, а оставаться ночами по средам – можно?

Он все еще думает об этом, когда наступает время купания.

– Я буду сам принимать ванну. Я же уже большой.

Бабуля выглядит обеспокоенной – как в прошлый четверг, когда он сказал это в первый раз.

– Я знаю, что ты большой, но я должна убедиться, что ты не поскользнешься. Мало ли. Это может быть опасно.

– Давай оставим дверь слегка приоткрытой. Но я хочу мыться сам. Всегда.

На самом деле ему просто хочется хорошенько поскрести себя жесткой мочалкой, с головы до пят. И он боится, вдруг бабушка о чем-нибудь догадается. Вдруг она поглядит на него без одежды и сразу все поймет. Узнает про его секрет с Брайаном. Про услугу. А ведь если правда выплывет наружу, то ей придется сесть в тюрьму. И вдруг, что самое ужасное, его заставят жить с Брайаном?

Он снова бросает взгляд на бабулю. Он думает о том, как она печет печенье по воскресеньям, как рассказывает ему истории о своем детстве на ферме. Ему очень нравится, когда она гладит его по волосам. Внезапно его охватывает желание обнять ее крепко-крепко и рассказать все прямо сейчас. Но он подавляет его, стискивает руки в кулаки, чтобы удержать поток неправильных слов, которые готовы сорваться с губ. Нет, лучше думать о птице, которую он будет дрессировать. Точно. Как только ему разрешат гулять одному, он сразу начнет дрессировать птицу. Большую птицу с мощными когтями, которая убьет Брайана.

– Я уже большой, бабуля. Ничего со мной не случится.

Глава 31

ЭЛИС

Пожалуй, я несправедлива к Лондону. То есть мне понятна его привлекательность: река, очертания зданий на фоне неба, люди и суматоха.

Моя неприязнь к столице не имеет логического обоснования. Я и не отрицаю вполне очевидных плюсов этого города. Но мне не нравится, что некоторые журналисты считают, что Лондон – это центр вселенной, а значит, и движение здесь самое интенсивное, и рестораны самые лучшие, и истории самые захватывающие. Тогда как мой журналистский опыт показывает лишь одно: здесь расположены штаб-квартиры всех изданий, и поэтому у местных репортеров больше возможностей общаться с топ-менеджерами. И писать о них.

Конечно, не исключено, что я чересчур придирчива в профессиональном плане. Но за то время, что я работала сначала в горной Шотландии, а потом в Девоне, я поняла одно: любая история – это в первую очередь история человека. А жизнь людей в провинции не менее сложна, чем жизнь в Лондоне. Здесь людям тоже каждый день приходится принимать вызовы, которые бросает им судьба, преодолевать трудности, а следовательно, они не меньше столичных жителей заслуживают, чтобы их заметили, услышали и о них написали.

Так что да, моя проблема с Лондоном – это на самом деле вопрос профессиональной щепетильности. Дело в том, что я люблю провинцию, но мне как журналистке все время приходится доказывать другим, и особенно коллегам по цеху, что это именно любовь, а не недостаток честолюбия, не узость мышления или ограниченность интересов. То есть мне приходится работать больше и лучше, чем другим, чтобы заслужить право стоять на одном уровне с ними.

Однако в эти выходные я решила дать Лондону шанс. Предоставив Лиэнн, которая просто обожает этот город, самой решать, куда нам идти и что делать, я на удивление хорошо провела время. В субботу мы водили племяшек в Музей науки, а в воскресенье – в Тауэр. Ума не приложу, как я ухитрилась прожить столько лет и ни разу не побывать в Королевской сокровищнице. Мне действительно очень понравилось. После экскурсии мы зашли пообедать в симпатичное кафе-ресторан рядом с домом Джонатана и Лиэнн в Ноттинг-Хилл.

В общем, оказалось, что Лондон, как и любое место в мире, тоже способен дарить наслаждение, если никуда не спешишь.

Но сегодня понедельник, пора возвращаться к работе. С небольшим опозданием я отправила в редакцию файлы с интервью Мелинды Белстрой. Она, кстати, написала мне, что хорошо подумала и «не стала бы нажимать на кнопку», будь у нее выбор. То есть осталась бы при своем биполярном расстройстве, научившись с ним жить. Тед уже сообщил мне, что опубликует интервью в ближайшие пару дней. Я страшно довольна – приятно заниматься делом. А сегодня мне предстоит встреча с тремя активистками, которые возглавили кампанию по сносу «Мейпл-Филд-хауса».

Джилл, Наоми и Эми – мое трио. «Мамочки на задании» – так я называю их про себя. Всем троим чуть за тридцать, и ни одну не следует недооценивать. Я познакомилась с ними несколько лет назад, когда они опубликовали свою первую заметку касательно жуткой сырости в доме. Как сейчас помню свой давний визит в «Мейпл-Филд-хаус». Пятнадцать минут езды от Плимута, многоквартирный дом в форме подковы, несколько жилых этажей над магазинами, посередине – площадь. В своем обращении матери писали, что их дети страдают астмой, вызванной чрезмерной сыростью в квартирах, но чиновникам из местного совета на них плевать.

Жилой комплекс строили после войны, в большой спешке. Потребность в жилье в ту пору была огромная, вот и находили решения – быстрые, дешевые и уродливые. Магазины на первом этаже принадлежали местному совету и сдавались внаем. В свое время заведения процветали, от покупателей не было отбоя. Но с годами потребительские привычки людей поменялись, и «Мейпл-Филд-хаусу» это не пошло на пользу. Сейчас даже расположенные в нем благотворительные организации борются за каждого клиента, а большая часть торговых точек просто закрылась, их витрины заколочены досками.

Сегодня Джилл, Наоми и Эми встречаются с представителями жилищной благотворительной организации, которая спонсировала их кампанию по сносу дома. Эти женщины все сделали сами, а я только освещала их борьбу в прессе, поэтому мне льстит, что меня пригласили на эту встречу. Я восхищаюсь их настойчивостью и отвагой и считаю, что мне страшно повезло познакомиться с ними и написать о них в газете.

В штаб-квартире благотворительной организации нас принимают в уютной зеленой комнате, в окно которой льются потоки солнечного света, и угощают кофе с чудесными кремовыми пирожными. Комната наполнена смехом и веселой болтовней. Собравшиеся делают фото для соцсетей.

– Разумеется, мы бы ничего не добились без Элис, – говорит Джилл, представляя меня Мелоди, агенту по связям с общественностью. – Нас никто в упор не хотел замечать, пока Элис не начала писать статьи о нас в газете.

– Чепуха, – отмахиваюсь я. – Это моя работа. Вы сами все сделали. Сами собирали статистические данные. И не отчаивались, слыша очередное «нет».

Мелоди полностью со мной согласна и произносит хвалебную речь в адрес нашей троицы, касаясь и сотрудничества со строительной ассоциацией, которая должна построить дома на замену. По ее словам, благотворительной организации удалось заключить сделку, одинаково выигрышную для всех заинтересованных сторон, включая муниципальный совет, и они надеются, что такие сделки вскоре станут обычным явлением повсюду. Местные власти предоставляют участок земли под строительство по сниженной ренте, а жилищная ассоциация вкладывает средства в строительство.

Раздаются аплодисменты, мы пьем кофе, а потом ко мне подходит Джилл, протягивая конвертик из золотистой фольги. Я с любопытством поднимаю брови: что бы это могло быть?

– Мы приглашаем тебя на процедуру сноса здания как почетного гостя. Дата уже назначена.

– Глупости какие, – улыбаюсь я. – Мне не требуется вип-приглашение. Я и так к вам заскочу, надо ведь будет написать заметку для газеты.

– Не спорь. Будешь стоять с нами в первом ряду, когда мы нажмем на кнопку. Вместе с нами увидишь, как эти стены рухнут. Это будет действительно торжественный момент.

Я открываю конверт. В нем лежит специально отпечатанный пригласительный билет на мое имя. Снос состоится ровно через две недели. Я начинаю прикидывать, какие у меня планы на этот день. Внезапно меня бросает в жар, пространство комнаты словно сужается. Мое новое восприятие Лондона напрочь позабыто.

Я снова слышу этот голос.

«Я порежу тебя проволокой для сыра».

Дата, на которую назначен снос, выглядит как жестокая насмешка, напоминающая о том, что теперь моя жизнь – неважно, в Лондоне или в Девоне – больше не принадлежит мне. И никогда не будет прежней.

Снос назначен на двенадцатое число.

То есть на среду.

Глава 32

МЭТЬЮ

– Где твой айпад? – спрашивает Салли, с хрустом вгрызаясь в кусок толстого тоста и глядя на мужа через стол.

Амели, сидя на своем высоком стульчике, раскрашивает картинки с феями. Мэтью наклоняется к дочке, чтобы взглянуть на ее работу.

– А ты уверена, что все феи – розовые, милая? – спрашивает он.

– Да. Конечно. – И малышка тянет руку за фломастером ядовито-розового цвета, словно намереваясь подчеркнуть свою правоту. – Они розовые, чтобы их было видно в темном лесу.

– А я думал, феи невидимые.

– Не будь глупеньким, папочка…

– Просто я обратила внимание, что ты опять пишешь в блокноте, как в старых добрых фильмах про полицию. Что, ностальгия замучила? Или ты потерял айпад? – не отстает Салли.

– Да нет, просто он барахлит. Подумываю купить новый, поменьше. – Мэтью надеется, что соврал не краснея. Просто он еще не готов сказать жене, что одолжил айпад старику, который всерьез опасается, что его похитят крохотные человечки. Все равно для Иана его айпад – временное решение, из-за ограниченных возможностей сим-карты. Но Мэтью уже подыскивает дешевый интернет-пакет и надеется уговорить Иана зарегистрироваться.

Тогда он даст ему еще несколько уроков, и старик сможет разговаривать с дочерью по «Скайпу» сколько захочет.

– Но твой айпад вроде еще достаточно новый?

– Да. Но я же говорю – он глючит. Да и вообще, я могу включить расходы в чек за свою работу. Вполне законно. – Какое счастье, что у него есть корпоративный клиент, который перечислил платеж. Просто удивительно, как много компаний хотят воспользоваться услугами частного детектива. Мэтью встает, кладет блокнот и ручку в рюкзак, смотрит на часы.

Глупо, конечно, взять и вот так, за здорово живешь, одолжить свой айпад совершенно незнакомому человеку, который к тому же не платит ему ни за работу, ни за потраченное время. Надо будет забежать к Иану, взглянуть, как у него дела. Но сначала – поговорить с Мелани Сандерс. Мэтью рад, что официально вернулся к делу Элис и ее преследователя, и ничего, что Салли недовольна. Вечером он долго читал материалы об Алексе Саннингеме, и это вселило в него какое-то смутное беспокойство. Какая-то мысль вертится где-то в глубине памяти, зудит, как комар, а схватить ее не получается. Такое случается с ним не в первый раз, и Мэтью знает, что это чистой воды инстинкт, без каких-либо рациональных обоснований. Работая в полиции, он был обязан подкреплять каждую свою догадку реальными фактами и уликами. Сбор доказательств и научные данные. Но теперь, когда Хилл сам себе хозяин, он может себе позволить слушать свой внутренний голос. И ловить комаров, если захочет.

Он замирает, почти не дыша, – непонятно почему, но это часто помогает ухватить мысль. И точно – назойливый комарик тут же возвращается.

– Гретна-Грин! – вырывается у Мэтью, и он понимает, что так беспокоило его со вчерашнего дня.

– Что «Гретна-Грин»? – уточняет Салли.

– Извини. Мне пора.

– Надеюсь, не в Гретна-Грин?

– Нет. Я тебе потом все расскажу. Предчувствие. По делу о преследователе. Люблю вас обеих. – Чмокнув жену и дочку в лоб, Хилл выбегает из дома и, сев в машину, просматривает в телефоне сайты, которые пролистывал вчера. Надо подготовиться, прежде чем звонить Мелани.

– Привет, Мел. Слушай, я знаю, это прозвучит странно, но, по-моему, тебе надо проверить записи Гретна-Грин.

– В смысле?

– Поищи там имя Алекса Саннингема. У меня такое чувство, что та девица могла надуть и своих родителей, и прессу.

– В каком смысле?

– Вряд ли он ее похитил. Думаю, она просто сделала вид, что все поняла и одумалась. Так что все было спланировано.

В трубке наступает молчание. Мэтью ждет.

– Ты хочешь сказать, что она до такой степени очарована Алексом? Гретна-Грин. И они все еще планируют пожениться? Но как? Их же показывали по телевидению. У него просто не получится…

– А что, если он и в самом деле настолько уверен в себе? Думаешь, чиновники из Гретна-Грин проверяют личность каждого, кто к ним обращается? Да и база данных по всем желающим вступить в брак вряд ли пересекается с базой тех, кто выпущен из тюрьмы на поруки. Да и вообще, кто бы стал выискивать конкретно его имя? Я перечитал интервью, которое девушка дала сразу после суда и в котором якобы покаялась. Честно говоря, оно произвело на меня впечатление слишком правильного, чтобы быть настоящим. А что, если это Алекс научил ее, что сказать? И все это время поддерживал с ней контакт. Ведь их изначальный план был именно таков – пожениться в Гретна-Грин.

– Но ведь она дала против него показания, Мэтт.

– Дала. Под давлением родителей и полиции. Но ведь Алекс мог снова влезть ей в душу. Найти способ. Вдруг он все это подстроил?

– Черт возьми… Мне такое даже в голову не приходило. Хотя это отлично объясняет кадры с камеры наружного наблюдения, которые мы получили сегодня утром.

– Какие кадры?

– Только я тебе этого не говорила, запомни. Камера засняла его, когда он брал машину в аренду под чужим именем.

– И поехал на север?

– Да. Его видели на заправке недалеко от шоссе. Но в машине он был один. И, похоже, бросил ее или сменил номер, потому что авто с таким номерным знаком ни одна камера больше не засекла.

– Наверное, пересел на поезд. Значит, и девчонка наверняка едет в Шотландию, и тоже на поезде. Стоит проверить камеры железнодорожных вокзалов, может, какая-нибудь из них поймала ее. Или его.

– Сейчас займусь. Хотя Гретна-Грин – это ты, по-моему, далеко хватил. Но ничего, проверим, и я тебе отзвонюсь. Или… давай лучше встретимся в кафе. Время я потом скину, ну и буду держать тебя в курсе событий.

* * *

Пару часов спустя Мэтью сидит в кафе и ест морковный торт – любимое лакомство Мелани. Заодно гуглит правила заключения браков в Гретна-Грин, и там оказывается все не так просто. Сегодня уже нельзя заявиться туда и потребовать регистрации. Необходимо подать заявление, причем как минимум за двадцать девять дней до церемонии, но зато никто не станет проверять, сидели вы или нет, не осуждены ли условно, так что Алекс вполне мог затаиться на месяцок, а потом жениться. Все, что для этого нужно гражданину Британии, – это британское гражданство, свидетельство о рождении и свидетельство о разводе, если ранее гражданин был женат.

И даты подтверждают теорию Мэтью. Алекса отпустили из тюрьмы как раз перед тем, как Элис впервые позвонил ее преследователь, так что он еще успевал подать заявление. А если так, то четыре недели вот-вот истекут, и на днях состоится свадьба. Может быть, поэтому Алекс и перестал отмечаться у наблюдающего за ним офицера, а девчонка сбежала из дома.

Мэтью снова листает интервью с ней, опубликованное, пока Алекс отбывал второй год. Ему вдруг бросается в глаза, как часто девушка произносит слово «сожалею» и как восторженно говорит о своей новой жизни после Алекса. Впечатляющие фразы, даже чересчур впечатляющие, если подумать. Так может говорить только взрослый, опытный человек. Вот почему это интервью всегда вызывало у Мэтта тревогу – оно напоминало «обязательную программу», как будто девушка отрабатывала чей-то заказ. Похоже, ей очень хотелось, чтобы и родители, и вообще все на свете поверили, что она и впрямь оставила Алекса Саннингема в прошлом.

Теперь Мэтью почти уверен, что самые впечатляющие цитаты из интервью – это слова Алекса. То есть он нашел способ снова подчинить бывшую ученицу. Но как он смог это сделать, сидя в тюрьме? Но, видимо, сумел. Увы, в тюрьмах сейчас мобильных телефонов как грязи.

Мэтью подносит к губам чашку и делает глоток, одновременно размышляя о коварном Алексе и о том, для чего ему нужны эти отношения. Саннингем не может не знать, что его тайный брак скоро станет явным, и тогда его отправят в тюрьму, где он отсидит весь свой срок, день в день, без всяких поблажек. Во-первых, в условиях его освобождения ясно сказано – регулярно отмечаться в полиции. Во-вторых, человеку, условно-досрочно выпущенному из тюрьмы, где он отбывал наказание за сексуальное преступление, никогда бы не позволили жениться на своей жертве. Так зачем делать то, за что он наверняка снова загремит в тюрьму? Чтобы показать властям средний палец? Или чтобы, обзаведясь прикрытием в виде молоденькой жены, соблазнять девиц помоложе? Хотя, может быть, он просто решил, что его не вычислят. Или ему плевать, пусть даже придется досиживать свой срок. Или он настолько чокнутый, что считает, будто, взяв эту девушку в жены, восстановит некий моральный баланс? Нет, есть в этом какое-то безумие. Он явно не в себе.

Всего через полчаса Хилл поднимает голову и видит Мелани Сандерс: она входит в кафе, на ней макинтош, под которым огромным воздушным шаром вздымается ее живот.

– Я ненадолго, у меня всего пять минут. Ничего заказывать не буду. Но тебя поцеловать успею.

– Не стесняйся.

Мелани тычет его кулаком в плечо и садится.

– Я серьезно. Вот знать бы, как ты это делаешь? Ты такой умный, прямо зла не хватает. Попал в точку – Алекс Саннингем и та девица подали заявление на регистрацию брака в Гретна-Грин, причем под своими настоящими именами. Знаешь, когда свадьба?

– Понятия не имею.

– Завтра. И так совпало, а может, и не совпало…

– Но завтра среда. – Мэтью не меньше Мелани ошарашен тем, что оказался прав.

– Служащие из Гретна-Грин ужасно расстроены, что пропустили эти имена и ничего не вспомнили. Заявление лежит у них уже несколько недель. Наверное, Алекс подал его буквально сразу после освобождения. Думаю, после двух лет тюрьмы он и выглядел не так, как на фото в газете, неудивительно, что никто из служащих не сообразил, что к чему.

– Думаешь, Саннингем и правда считал, что у него получится? Что после недавнего репортажа в СМИ сотрудники Гретна-Грин их не узнают и не сообразят, что дело нечисто? – Большим и указательным пальцами Мэтью вертит пакетик с сахаром. – Чего он добивается, этот Алекс? Чтобы все смотрели на него и восхищались? Он что, нарцисс? Хочет продемонстрировать свою власть над девушкой?

– Кто его знает. Но в Гретне каждый день заключают столько браков – одной парой больше, одной меньше, может, и правда никто ничего не заметил бы. Ну ладно, так или иначе, эту парочку уже ищут. Местная полиция проверяет гостиницы в округе и просматривает записи всех камер наружного наблюдения. Если их не найдут, то мы прибегнем к крайнему средству – заявимся завтра на церемонию и арестуем его прямо там.

– Ты сама туда поедешь? Я думал, ты до декрета будешь заниматься исключительно кабинетной работой, сидя за столом.

– А я и так за столом. Но ты же меня знаешь: я все люблю держать под контролем. Правда, насчет Шотландии пока не уверена. Местные полицейские наверняка начали свое расследование, и если я туда заявлюсь, возникнет путаница с пересечением дел, юридических процедур и прочий кошмар. Но я борюсь за то, чтобы мое расследование дела преследователя оставалось в приоритете. Короче, посмотрим. В любом случае, допрашивать мистера Алекса Саннингема о его отношениях с Элис я буду, когда настанет момент.

– Мелани, ты правда думаешь, что наш преследователь – это он?

– А ты нет?

Глава 33

ЭЛИС

Сегодня вторник, я все еще в Лондоне. Очень устала, больше, чем обычно: из-за приближения среды я почти не сплю. Смотрю сначала на чашку с орнаментом из листьев какао, потом на скрипача. Даже для района Ковент-Гарден, где уличные музыканты всегда высший сорт, этот хорош просто на диво. Играет так, словно скрипка – продолжение его тела. Интересно, откуда он – из Королевской академии музыки? Скорее всего. Наверное, так музыканты платят за обучение. И тут же меня охватывает внутренняя дрожь, стоит подумать о музыке. Алекс и его рояль…

– Здорово играет, правда? – Клэр проследила за моим взглядом, устремленным на музыканта. – Ну как ты, Элис, тебе получше?

– Да. Прости. Сама не знаю, что на меня нашло. – Я пока не решила, нравится мне Клэр или нет, но очень стыдно за свои недавние слезы.

– Не извиняйся. Это я должна была выбрать место поспокойнее. Обычно в это время дня здесь тихо. Жаль, что в офисе все было занято. Если бы не это собрание, мы бы нашли там укромное местечко. Конечно, нам бы не помешало помещение побольше, но мы стараемся не наращивать накладные расходы.

– Я сама виновата. Надо было предупредить заранее. – Чайной ложечкой я беру из чашки немного молочной пены и кладу в рот, а затем отпиваю кофе. Вкус приятный. Нежный. Несмотря на свой недавний конфуз, я все же рада, что пришла на эту встречу. Обсудить с Клэр все, что происходит в моей жизни, – это уже большое облегчение.

– Ты даже не представляешь, как это здорово – поговорить с человеком, который по-настоящему понимает.

Клэр кладет ладонь мне на руку и слегка пожимает.

– Очень даже представляю. Именно поэтому наша организация этим и занимается. Каждый, кто приходит к нам со своей бедой, говорит примерно то же самое. Преследование – одно из самых пугающих событий в жизни человека, и этот опыт вряд ли вполне ясен тем, кто его не имеет. Мы помогаем чем можем. Не буду притворяться, будто у нас есть волшебное решение для всех проблем, но одно обещаю точно – полное принятие и понимание.

– Так, значит, ты не часто видишься с сестрой, Клэр?

По телефону она рассказала, что основала благотворительную организацию, помогающую жертвам преследования, когда ее родная сестра, Лиза, попала в настоящую беду – однокурсник облил ее кислотой. Он придумал отношения, которых между ними никогда не было, и преследовал Лизу в течение двух лет. Забрасывал ее открытками, подарками и сообщениями. Ходил туда же, куда и она, – на все лекции, мероприятия, даже домой к ней заявлялся. Лиза жаловалась в полицию, в попечительский совет университета, но никто ничем не смог ей помочь. Университет присылал тому студенту предупреждения, но не более того. Полиция считала, что все само рассосется.

А потом, на третьем курсе, когда до экзаменов оставались считаные недели, молодой человек явился к ней с пузырьком кислоты. Сестра открыла дверь, и он выплеснул кислоту ей в лицо. Парня посадили, а Лиза получила травмы, которые потребовали хирургических операций и нескольких месяцев лечения.

– Она уехала за границу, – пояснила Клэр. – Сказала, что больше никогда не сможет чувствовать себя в безопасности в этой стране. Тем более что того мерзавца уже выпустили на свободу. Так что я ее не виню.

– То есть фактически ты потеряла сестру?

– Мы общаемся. Через «Скайп». Я навещаю ее по возможности. Но вообще да – у меня такое ощущение, что я потеряла ее. Из-за того типа.

– И ты поэтому занялась благотворительностью? Чтобы помогать таким, как твоя сестра? – Я чувствую себя ищейкой, которая взяла след. Отличная выйдет история.

Клэр кивает:

– Кто-то же должен. Мне удалось найти финансирование на четыре года. Но вот пошел уже третий год, начинается борьба за существование. Не знаю, что мы будем делать, когда деньги кончатся.

Я молчу. Мне очень хочется помочь, но я пока не готова с головой бросаться в новое дело. Я уже объяснила, что хочу написать о том, что со мной происходит. Пообщаться с людьми, которым это знакомо. Показать обществу, через какой ад проходят жертвы преследования.

– Так как, можно мне писать в ваш блог анонимно?

– Конечно. Человек с писательским даром и с личным опытом восприятия ситуации – находка для нашей организации. Но я беспокоюсь за тебя, Элис. Твоя история с преследователем ведь еще не закончилась. А вдруг это усугубит ситуацию?

– Честно говоря, Клэр, по-моему, все и так хуже некуда. Я не буду включать в тексты подробности, которые сразу укажут на меня. Например, не буду упоминать про среды. Главное для меня – описать свои эмоции. Чтобы другие люди их увидели.

– Но мы всегда публикуем только законченные истории. Не текущие. Я опасаюсь, что преследователь ее увидит и это подтолкнет его к каким-то поступкам. Не хочу ему подыгрывать.

Я делаю глубокий вдох.

– Да, я понимаю твое беспокойство. Вот и мой редактор то же самое говорит. Но я просто на стену лезу из-за невозможности поделиться с другими своими чувствами. Если хочешь, я начну писать, а публикацию мы слегка придержим. Мне станет намного легче, если я смогу дать какой-то выход всему, что накопилось у меня внутри. Тем более если это поможет другим людям.

– Договорились. – Клэр допивает кофе и протягивает мне визитку. – Здесь мои личные контакты. Пришли мне свой первый текст, и мы обсудим детали. Если я решу, что он не выдает тебя лично и не осложнит полицейское расследование, мы выложим его на сайт, в раздел реальных историй, со ссылкой в соцсетях. В конце концов, годятся любые способы, чтобы донести информацию до жертв преследования.

– Договорились. Кстати, это хороший сайт, – добавляю я. – Я лично нашла на нем немало полезного.

– Спасибо. Я рада. А ты как – у тебя хватает поддержки? Завтра же среда. – Клэр внезапно становится серьезной.

– Сегодня вечером я возвращаюсь к себе на юго-запад. Мне предстоит сделать выбор, где провести ночь: у сестры, у парня или у себя.

– А где, как тебе кажется, будет наиболее безопасно, Элис?

– В доме, который я снимаю, поменяли замки, поставили сигнализацию. Думаю, там мне ничего не грозит.

– А у тебя есть личная сигнализация?

– Есть – при нажатии воет, как сирена.

– Нет, я не о шуме. Я о такой сигнализации, которая запускает действия.

– Не совсем понимаю.

– Есть такая сигнализация, которая связана напрямую с полицией или с кол-центром.

– Я даже не знала, что такие существуют.

Клэр раздраженно качает головой.

– В чем дело, Клэр?

– Не понимаю, почему полиция не сделает это стандартной услугой. Пусть платной, но все же доступной всем. А полицейские предлагают это лишь в редких случаях. Когда речь идет об охране важных персон.

– Я никогда о таком даже не слышала.

– В продаже уже есть индивидуальные сигнальные устройства. Можешь купить себе такое, если хочешь. Устройство вешается на шею и соединяет тебя напрямую с кол-центром, сотрудники которого могут позвонить в полицию. Мы сейчас заняты разработкой нашего собственного устройства, специально для жертв преследования, но пока обсуждать нечего.

– Почему? Отличная идея. Как раз то, что нужно жертвам.

– Мы еще в начале пути. Тестирование впереди, а это дорогое удовольствие. Вряд ли у благотворительной организации хватит средств.

– Может, пришлешь мне подробности? Очень хочется взглянуть. – Было бы здорово иметь такую штуку на шее, пока сидишь дома. Одно нажатие кнопки – и помощь уже в пути. Не надо шарить в поисках телефона.

– Я подумаю, Элис. Я пришлю тебе информацию о том, что уже существует на рынке, и кое-что о том, что разрабатываем мы.

– Ладно.

И тут на мой телефон приходит сообщение. От Мэтью Хилла. У меня внутри все съеживается.

«Хорошие новости. Мы почти нашли Алекса».

Глава 34

ОН – ПРЕЖДЕ

На день рождения бабушка испекла ему торт. Семь свечей.

– Что это за ссадина у тебя на руке? – Она тянется к нему, хочет рассмотреть поближе, но он поспешно натягивает рукав до самого запястья.

– Да так. Просто царапина. Морская свинка поцарапала – она живет у нас в классе. Была моя очередь чистить ей клетку, но свинке что-то не понравилось, и она меня поцарапала.

Придерживая рукав большим пальцем, чтобы не задрался, он делает глубокий-преглубокий вдох, прежде чем задуть свечи.

– Ну ладно. Не забудь загадать желание, мой милый.

Он с шумом выпускает из себя воздух и загадывает желание: «Пусть Брайан умрет!» Он представляет его на полу, в луже крови. И как он бьет его чем-нибудь тяжелым и твердым. Молотком. Точно: бац, бац, бац – прямо в голову, чтобы мозги вытекли.

– Только не говори мне, что ты загадал, а то не сбудется.

– Знаю. Я же не дурак.

– Ладно, ладно. Поспокойнее, милый. Конечно, сегодня твой день рождения, но ведь мы же не будем ссориться, верно? Я просто хочу, чтобы ты хорошо провел этот день.

– Мои друзья устраивают вечеринки. – Он чувствует себя виноватым, едва эти слова срываются с губ, но ничего не может с собой поделать: он так устал чувствовать себя не таким, как остальные дети. Устал от их глупых расспросов: «Где ты взял такой джемперок? Бабушка связала, да? Ха-ха-ха!»

Как бы ему хотелось вечеринку. С шарами, с играми. Как у всех.

– Да, я знаю. Очень жаль, но нам такое не потянуть. Зато сегодня мы идем в кино, не забыл? И я куплю тебе угощение – попкорн и сладости. Я специально отложила на это деньги.

Сегодня суббота. У бабули выходной. Он заглядывает ей в лицо, видит печаль в ее глазах, и чувство собственной вины становится еще сильнее. Он не может понять, как это можно: так сильно любить бабушку и в то же время сердиться на нее. Странно.

– Прости меня, пожалуйста, прости! – Обеими руками он обхватывает ее за талию, не забывая прижимать манжет рукава. Он сам порезал себя, циркулем, в школе. Обычно он просто немного царапает кожу, но иногда, если гнев переходит границы, он втыкает иглу глубже. Как ни странно, но после этого становится легче, хотя и ненадолго. И каждый раз он обещает себе, что больше так не будет, – боится, что учительница или бабушка увидят следы. А они совсем не похожи на царапины, которые оставляет морская свинка.

Зато Брайан уже все знает.

«Что это за отметины у тебя на руке?»

«Ничего особенного».

«Прекрати, или мне придется кому-нибудь рассказать. Про твою бабушку. Может, мне все же сходить в полицию?»

«А может, мне рассказать полиции про тебя, Брайан?»

«Не валяй дурака. Мы это уже обсуждали. Во-первых, маленькому мальчику никто не поверит. А во-вторых, ты что, хочешь увидеть бабулю за решеткой? Думаешь, она там выживет?»

– А давай навестим дедушку? Завернем торт в салфетку и там съедим. – Он следит за тем, чтобы голос звучал радостно, зная, что бабушке понравится его идея. Пусть она думает, что он не расстроился из-за вечеринки.

И точно. Бабуле на глаза наворачиваются слезы. Она смотрит в окно. Небо голубое, совсем безоблачное. Он старается не думать о Брайане, о том, как он возьмет однажды молоток и как потом окажется в тюрьме…

– Как здорово ты придумал, родной. Дедушка будет счастлив.

На улице они садятся на дедушкину скамейку у края газона. Он поднимает голову и глядит на окно их квартиры. По утрам, заваривая чай, бабушка смотрит сверху на эту скамейку и говорит:

– Доброе утро, любимый. – И так каждый день.

К спинке скамьи привинчена табличка, ее сделали друзья дедушки, его клиенты. Бабушка говорит, что дедушка чинил людям обувь, сумки и ремни. Никто не умел класть такие ровные стежки по коже, как он. Мастерская была прямо у них в доме, на первом этаже, и люди, которые его знали, ехали сюда со всего города, чтобы заказать починку.

– Расскажи мне еще о дедушке.

– Твой дедушка был самый лучший. Он был высокий, красивый, всегда улыбался, и сердце у него было просто огромное. Он заботился обо мне и о твоей маме, когда та была маленькой. Целыми днями он трудился у себя в мастерской, а в обед выходил сюда, на эту скамейку. Ел сэндвичи и запивал чаем из термоса.

– А почему он не мог прийти пообедать домой?

– Иногда приходил, но вообще он любил есть на улице. Он всегда говорил мне, что ему нравится смотреть на деревья, дышать воздухом и слушать пение птиц.

– Я тоже люблю птиц. А он на этой лавочке обедал?

– Нет. Та давно сгнила. Но ее заменили на другую, а когда дедушка умер, его клиенты приделали к ней табличку в память о нем. Вот почему эта лавочка особенная. И вот почему мне здесь так нравится. – Бабушка сделала глубокий вдох. – Поэтому я никогда не хотела жить в другом месте. Ведь там я не смогу видеть каждый день его лавочку, не смогу представлять, как дедушка сидит на ней с термосом в руке и сэндвичами в салфетке. А так я смотрю, представляю, и он как будто рядом.

– А у меня тоже когда-нибудь будет сердечный приступ?

– Нет, милый. Конечно, нет. Просто дедушке не повезло.

– И у нас поэтому нет денег? Из-за дедушкиного сердечного приступа?

– Кушай торт, милый, и не думай о деньгах. Не будем думать о них хотя бы сегодня, в твой день рождения. Не будем огорчать дедушку. И потом, я же тебе говорила, я отложила немного денег на кино и на сладости. Тебе в подарок.

– А ты можешь отложить столько денег, чтобы не работать? Чтобы по ночам ты была дома, а не ходила в ночные смены?

Она ерошит внуку волосы, и он застывает точно статуя. Он гонит от себя мысли о молотках и лужах крови, но ничего не получается. Он как вулкан, который кипит внутри, готовый вот-вот взорваться. Он видел такое в школе, на уроке географии. Сначала была просто гора, а потом вдруг случился большой взрыв. Бу-ум!

«Это я, – подумал он тогда, глядя на экран. – Это про меня».

– А я думала, ты привык, что по ночам в среду меня нет дома. Думала, ты повзрослел и уже не боишься. Чем старше ты будешь становиться, тем легче тебе будет…

Он сует в рот большой кусок шоколадного торта и отводит глаза.

Глядя на деревья и птиц, он думает, не спросить ли бабушку о маме. В спальне у кровати висит фото с его первого дня рождения: мама держит его на руках, они на бабушкиной кухне. Иногда ему кажется, что он немного помнит свою маму, хотя знает, что помнит, скорее всего, фотографию. Кое-кто из детей в школе говорит, что его мама была наркоманкой и поэтому умерла. Так им сказали родители. Он спрашивал у бабушки, но она не захотела это обсуждать.

Вот почему и сейчас он не задает вопросов, а просто сидит и смотрит в синее-синее небо и думает о Брайане и о луже крови. Он ищет взглядом орла, большого и сильного охотника, который умеет падать с неба камнем и без жалости бить врага когтями и клювом.

Без жалости.

Глава 35

ЭЛИС

Хорошо, я заранее купила билет – поезд переполнен. Жаль только, что выбрала тихий вагон[11]. Сижу теперь. Озираюсь. Разглядываю лица пассажиров, особенно мужчин.

Вон парень с лицом дегенерата, смотрит на ноутбуке какой-то фильм. Пенсионер разгадывает кроссворд, сжимая пальцами красивую авторучку. Я долго смотрю на него, пока он не начинает вписывать ответ. Аккуратно. Заглавными буквами. А вон, через проход от меня, высокий лысеющий тип вытянул ноги под переднее кресло. Я прищуриваюсь, чувствуя себя неловко. Наверное, я слишком долго на него пялюсь, потому что он поворачивается ко мне, смотрит не мигая, потом опускает взгляд на свою ширинку, снова на меня – и приподнимает бровь. Ухмыляется.

Псих.

Я отворачиваюсь и чувствую, что вся заливаюсь краской. Да, зря я сюда села, надо было выбирать семейный вагон. Черт. Обычно я стараюсь избегать шумных скоплений ребятишек. Все эти коробочки с соком и книжки-раскраски не для меня. Но в этом вагоне полно одиноких пассажиров – мужчин и женщин, которые возвращаются домой с работы. Сегодня вечер вторника. Я поступила необдуманно. Надо было послушать Лиэнн и не рисковать, возвращаясь в Девон накануне дня икс. Проблема в том, что я все еще стыжусь своего страха, той усиливающейся паранойи, которая охватывает меня вблизи мужчин.

Господи, а вдруг это тот, лысый? Это может быть кто угодно.

«Успокойся, Элис».

Я закрываю глаза и сосредоточиваюсь на дыхании. Вдох – раз, выдох – два. В точности как в упражнениях на расслабление в пилатесе. Как мне не хватает моей прежней жизни… С пилатесом и уроками французского. Когда же все это вернется?

Я продолжаю дышать и считать. Это помогает, хотя и не совсем.

Когда я открываю глаза, лысый извращенец уже потерял ко мне интерес и напялил наушники. Я смотрю наверх, на багажную полку, проверяю, на месте ли мой розовый чемоданчик. На месте. Отлично. Я снова приказываю себе успокоиться. Вынимаю из сумки книгу, открываю, но не могу сконцентрироваться на тексте – слова расплываются перед глазами.

Я опять начинаю разглядывать мужчин. О своем мучителе я знаю лишь одно – его измененный голос, который слышала в самом начале, по телефону. Как он выглядит, я не имею понятия. Да и его настоящий голос тоже не слышала. Пытаюсь представить Алекса с телефоном, на котором стоит приложение-модулятор, и чувствую, что что-то не сходится. Слишком уж это невероятно. Чересчур точно. И очевидно.

Мэтью говорит, что у полиции достаточно информации для поисков Алекса, но он не хочет делиться со мной во избежание утечки. Детектив Сандерс и так, видимо, вышла за рамки дозволенного, сообщив ему детали. Но Мэтью обещает рассказать подробности, как только появится возможность.

Однако беда в том, что это не кончится, даже когда они найдут Алекса. Я пытаюсь поверить, стараюсь уговорить себя, что полицейские правы, а я ошибаюсь. Представляю, как хорошо мне будет, когда его арестуют и снова отправят в тюрьму. И не могу: что-то тут не сходится.

Я чувствую, как начинает колотиться сердце. Накатывает ставшее знакомым разочарование в себе. Почему я не могу быть сильной? Храброй? Почему я позволила этому безликому негодяю стать занозой в моей жизни? Так достать меня. Победить…

«Ты же в поезде, Элис. Кругом полно людей. Здесь он тебя не тронет. И ничего тебе не сделает. Слишком много свидетелей».

Я беру телефон, надеваю наушники. Музыку не включаю, просто держу телефон в руках – что-то вроде реквизита, позволяющего отвлечься от публики в вагоне.

Том, когда звонил в прошлый раз, предлагал приехать за мной в Лондон. Был очень расстроен тем, что не сумел скоординировать свой рабочий график с моей поездкой к сестре. Я отказалась, мотивировав тем, что нет никакой нужды гонять туда-обратно только для того, чтобы проводить меня домой. Но это был ответ упрямой Элис – теперь-то я всей душой, каждой клеточкой своего тела жалею, что не сказала ему «да, будь другом, приезжай».

Зато Том встретит меня в Плимуте. Он обещал приехать на вокзал пораньше, чтобы ждать меня прямо на платформе. А еще он договорился с Мэтью, чтобы тот присматривал за мной завтра с самого утра. В среду.

В голове эхом отдается: «Среда, среда, среда…» И все-таки странно. Почему именно среда?

Я просматриваю последние сообщения Тома.

«Ты в порядке? До скорого».

Он старается спокойно относиться к появлению Алекса, но я-то вижу, что он расстроен. И как его винить? Я сама должна была ему все рассказать про Алекса. Что он теперь обо мне думает? О женщине, которую обманул такой тип?

Перечитывая сообщения, я стараюсь думать о Томе, чувствовать то, что должна чувствовать. Но почему-то в голову лезет только Джек. Вспоминаю его лицо вместо лица Тома. То выражение, с которым он смотрел на меня в итальянском ресторане, когда я вела себя как идиотка.

Почему я это делаю? Что со мной не так?

Проходит минут десять-пятнадцать, и я начинаю ерзать. Черт. Мне надо в туалет. Зря я выпила столько кофе на вокзале. Надо же, до чего нелепой стала моя жизнь. Боюсь сходить в туалет в поезде. Я что, с ума сошла, что ли?

Снова оглядываю вагон. Лысый сидит с закрытыми глазами. Остальные уткнулись кто в ноутбук, кто в телефон, кто в книгу. Снаружи темно, поэтому все лица и экраны отражаются в окнах, как в зеркалах. Я набрасываю сумку на левое плечо, соскальзываю с сиденья и, прижимаясь к противоположному ряду, прохожу мимо лысого в переднюю часть вагона, затем в тамбур.

Пропустив меня, автоматическая дверь закрывается. Я чувствую изменение температуры: наверное, кто-то из пассажиров оставил открытым окно. Я иду вперед, но, пока решаю, закрыть окно или нет, автоматическая дверь за мной снова хлопает. Я оборачиваюсь: сзади стоит лысый, всего в нескольких футах от меня. Он опять ухмыляется, смотрит на меня с намеком.

Слепой ужас. Сердце колотится, тело покрывается липким потом, когда я пытаюсь отодвинуться от него как можно дальше. Что теперь? Что делать? Какой у меня выбор?

Я уже думаю заскочить в туалет и закрыться там, но нет. Черт возьми. Заперто. Значит, внутри кто-то есть. Я иду дальше, в соседний вагон, с каждым шагом прибавляя скорости. Точно. Лучше идти, чем торчать с лысым один на один в узком пространстве тамбура.

«Вряд ли это он. Тот человек по телефону. Человек с цветами и бутылкой ледяной воды. Маловероятно, Элис. Этот просто какой-то псих. Но с психом-то ты справишься…»

Я иду через семейный вагон. Слева от меня двое детей, они сидят напротив матери и играют в айпадах. Я двигаюсь дальше, мимо седоволосой женщины, которая, кажется, спит. Двое пожилых мужчин обсуждают что-то, прочитанное в газете.

Обернувшись, я вижу, что лысый все еще идет за мной. И тоже торопится. Преследует меня.

Преследует?

И тут, впервые с начала поездки, сомнения овладевают мной по-настоящему. А что, если это все-таки он? Наглец. Насмехается надо мной? Но это же бессмысленно – столько людей кругом. Неужели настолько глуп? Зачем он рискует?

Наконец я прохожу второй багажный отсек. Еще один тамбур – и наконец свободный туалет. Я влетаю в него, захлопываю дверь, которая запирается за мной с мягким щелчком, и только тогда понимаю, что все эти минуты почти не дышала. Но мне уже действительно очень нужно в туалет, и я, выдохнув, делаю свои дела, мою руки и сразу хватаюсь за телефон, даже не успев обсушить их как следует. Дрожащими пальцами набираю номер, а когда поезд входит в поворот, еле удерживаюсь на ногах.

– Мэтью?

– Да, Элис. В чем дело?

– Я в поезде, еду из Лондона, и здесь ко мне прицепился какой-то псих. Я сейчас в туалете, а он стоит снаружи. Знаю, прозвучит смешно, но я боюсь выходить, Мэтт. – Я с ужасом понимаю, что по щекам текут слезы. – Прости… – Отнимаю телефон от уха и прижимаю к груди, успокаиваюсь и снова подношу телефон к уху. – Но мне и правда страшно.

– Ясно. Я здесь, и я слушаю, Элис. Ты не одна. Что тебя напугало? Ты думаешь, что это тот самый? Что он сделал? Почему ты его боишься?

– Не знаю. Не знаю. По-моему, он чокнутый. Извращенец, точно. Пялится на свою ширинку – ну, ты понимаешь. Нормальные так себя не ведут. Только что он бежал за мной через два вагона, и я… А вдруг это все-таки он, Мэтт?

– Понял. – Я слышу глубокий вдох, и Мэтью продолжает: – Мне нужны подробности, Элис. Номер поезда, номер вагона, описание этого человека, тогда я смогу им заняться. Где ты сейчас, примерно? Мне надо понять, насколько сильным будет сигнал мобильной связи. Это единственный способ передать сообщение поездной бригаде через транспортную полицию.

– Правда? А так можно?

– Конечно. Существует специальный номер транспортной полиции для приема сообщений. Работает, правда, медленно, но у меня там есть знакомый. И Мел, надеюсь, поможет. Я имею в виду детектива Сандерс. Так где ты сейчас? Связь устойчивая?

– Мы недавно отъехали от Паддингтона. Сигнал – три деления.

– Отлично. Очень хорошо. Значит, до Рединга связь будет. Так, теперь давай номер поезда и номер вагона.

– Я сейчас в туалете между вагонами С и D. Поезд на девятнадцать ноль три от Паддингтона.

– Ясно. Оставайся в туалете. Кто бы ни стучал в дверь, не открывай, пока не придет сотрудник поездной бригады. Поняла меня? Я сейчас отключусь, чтобы сделать пару звонков, но скоро перезвоню. Ты все поняла?

– Да, кажется. – Я делаю паузу. – А вдруг кому-то понадобится в туалет? – Просто не верю, что это происходит. – Что, если я просто валяю дурака, Мэтью?

Я вспоминаю, как лысый тип с намеком смотрел на свою ширинку. Как ухмылялся, идя за мной по вагону.

– В поезде не один туалет, Элис. Если кому-то понадобится, он пойдет в другой. А с этим парнем полиция все равно должна перемолвиться парой слов, кто бы он ни был, просто псих или преследователь. И они перемолвятся, не сомневайся. Мы тебя не бросим. Все, я отключаюсь, чтобы заняться этим делом. Сиди там, понятно?

– Да. Хорошо. – Я хватаюсь рукой за стенку, чтобы не упасть, и подробно описываю детективу лысого парня. Концентрация на этой задаче приводит меня в чувство, и я заканчиваю уже вполне спокойно: – Спасибо, Мэтью.

– Не за что. Я скоро перезвоню.

Ждать оказывается куда тяжелее. От страха снова учащается дыхание.

Кто-то стучит в дверь. Я не открываю. А вдруг это тот псих? Или преследователь?

– Мне нехорошо! – кричу я. – Извините. Поищите другой туалет.

Стук повторяется. И следом за ним – голос. Мужской, тихий, угрожающий.

– Так что ты там делаешь? – Пауза. – Готовишь мне приятный сюрприз, да? Вся вымокла из-за меня? Поэтому не выходишь?

Я всем телом прижимаюсь к стене, вцепившись в телефон. Удары сердца гулко отдаются во всем теле: в пальцах, которые сжимают телефон, в ушах. У меня подкашиваются ноги, я смотрю на унитаз, но сесть не решаюсь – почему-то он кажется мне грязным. Все вокруг кажется неприятным и грязным.

Я стою тихо, как мышка, и очень боюсь снова услышать голос из-за двери. Но там тишина. Смотрю на телефон – хоть бы кто-нибудь написал или позвонил. Проходит минута. Другая.

Я пытаюсь выровнять дыхание. Не хватало еще упасть тут в обморок от нехватки кислорода. Я жду, жду, жду… но тут наконец раздается звонок. Мэтью.

– Он еще за дверью, Мэтт. Болтает разные глупости. Про секс. Ужас. Что мне делать? – шепчу я в трубку.

– Ничего. Я позвонил в полицию, они пытаются связаться с бригадой. Наберись смелости и посиди там еще чуть-чуть. Сделаешь это для меня, Элис?

– Да, сделаю.

И Мэтью начинает рассказывать о том, как прошел его день. О дочке – ей два года, первый из череды трудных возрастов, и с ней нелегко. Говорит, что она обожает путешествовать на поезде. Рассказывает, как однажды они участвовали в празднике Паровозика Томаса[12], и малышка была невероятно счастлива. Я слушаю, мало что понимая, но с трудом сдерживаю слезы благодарности за то, что он старается меня отвлечь.

И все время посматриваю на дверь – а вдруг опять постучат? Или раздастся голос? И тут Мэтью сообщает, что пришло сообщение. Отключается, чтобы его прочесть, тут же звонит снова и говорит почти весело:

– Что ж, Элис, хорошая новость: мы дозвонились, к тебе уже идет парень из локомотивной бригады, его зовут Бен. С ним ты будешь в безопасности. Он железнодорожник, поэтому одет в форму. Он представится тебе и проводит в другое место, в вагон первого класса. А еще проверит билеты, чтобы нам знать, где выходит лысый парень, и организовать задержание на перроне. Притворись, что тебе нехорошо…

– Я уже.

– Молодец, что догадалась. Умница. Придерживайся этой версии, ладно? И жди Бена. Все нормально, Элис?

– Да. Я подожду. Ты не отключишься?

– Нет-нет. Я буду на связи до прихода Бена. Все в порядке?

– Конечно. Не знаю, как тебя и благодарить, – шепчу я, вцепившись в телефон так, что белеют костяшки пальцев.

– Не говори глупостей, Элис. Мы просто заботимся о твоей безопасности.

– Думаешь, это он, Мэтью? Или я веду себя нелепо?

– Никакой нелепости тут нет. Просто подожди… ладно?

– Ладно.

Мне хочется еще поговорить с Мэтью, но я боюсь, что лысый за дверью услышит мой шепот, поэтому я молчу, прижав телефон к уху.

Проходит, кажется, вечность. Мэтью еще что-то рассказывает о дочке, когда в коридоре наконец-то раздаются шаги. И голос, подчеркнуто громкий, произносит:

– Прошу прощения, сэр. Не могли бы вы отойти в сторону? Этот туалет занят уже давно, у стюардов на экране отобразилась эта информация. Мне необходимо проверить, в чем проблема. Может быть, кому-то стало плохо.

Стук в дверь.

– Прошу прощения, вы меня слышите? Я – Бен, сотрудник поездной бригады. У вас все в порядке?

– Мне слегка нехорошо, Бен! – кричу я из-за двери, а сама чувствую, как взгляд мечется по кабинке.

– Понимаю. Вы не могли бы открыть дверь, чтобы я вам помог?

Очень медленно я отпираю дверь.

– Простите, но я боюсь упасть, у меня слабость.

– Ничего страшного, мадам. Я вам помогу.

Бен – невысокий коренастый мужчина лет под сорок – подается вперед и смотрит на меня так, словно желает успокоить. Я подаю ему руку, и он помогает мне выйти в тамбур. Мне даже притворяться не понадобилось: ноги и правда подкашиваются. Я замечаю лысого: он стоит у двери, делая вид, будто дышит свежим воздухом из приоткрытого окна.

Пока мы заходим в вагон, лысый заскакивает в туалет и запирается изнутри. Бен шепчет мне на ходу:

– Другой сотрудник нашей бригады проверит билеты и узнает, где этот тип будет выходить. А я отведу вас в вагон первого класса. Там тихо и спокойно, я принесу вам сэндвичи и питье. Что вы хотите, чай или кофе? Или, может быть, воды?

– Кофе и стакан воды, пожалуйста. Вы очень любезны.

– Что вы, мадам, любезность тут ни при чем. Это входит в наши обязанности. Мы ведь должны заботиться о безопасности пассажиров.

Мы проходим через три вагона. Бен устраивает меня на новом месте и вскоре возвращается с напитками и моим розовым чемоданчиком, который я показала ему по дороге сюда.

Я звоню Мэтью сообщить, что все в порядке.

– Вот и отлично, Элис. Как ты себя чувствуешь, нормально?

Я озираюсь. Кое-кто из пассажиров сидит в наушниках. Остальные спят.

– Да. Меня еще трясет, но уже лучше. А что теперь будет? Вдруг мне просто померещилось, Мэтью? Вдруг он обычный извращенец и не более того?

– Преследователь он или нет, мы еще посмотрим. А вот мерзавец первостатейный, а значит, с ним должна поговорить полиция. Так что тебе совершенно нечего стыдиться, Элис. Ты все сделала правильно, я буду держать тебя в курсе дальнейшего развития событий.

Через десять минут ко мне подходит Бен и шепотом сообщает, что тот тип выходит в Ньютон-Эббот. Это еще не скоро, так что полиция встретит его прямо на платформе, задержит и допросит. Но мне придется написать заявление, когда я доберусь до Плимута. Если я согласна, то полиция пришлет патрульную машину встретить меня на вокзале.

Я киваю, а сама чуть не плачу. Внезапно вспомнив про Тома, я достаю телефон. Надо ведь предупредить его. Наверняка он рассердится, что сразу не позвонила.

Я представляю, как полиция арестовывает лысого типа. И Алекса тоже? Нажимая кнопку вызова, я гадаю, что бы сейчас сказать Тому. Что все закончилось? Или это начало новой кошмарной главы?

Глава 36

ЭЛИС

Утром просыпаюсь точно с похмелья. Наверное, все же заснула под утро, но в последний раз, когда я глядела на часы, они показывали три. Не помню, как встал Том.

Из кухни доносится шум: кофемашина взбивает молоко в пену. Вскоре приходит Том с двумя чашками в руках.

– Мэтью Хилл здесь. Он на кухне.

– Что? Уже? – Я смотрю на часы – семь утра, и мне становится стыдно: в линялой пижаме, заспанная, голова ничего не соображает. Помню, как согласилась остаться у Тома, сразу после того как написала заявление в полиции, помню, как мы приехали сюда. Было уже поздно, мы еще разговаривали, пили вино, красное. Кажется, слишком много.

Я уже знаю, что у Мэтью и инспектора Сандерс есть общий знакомый в транспортной полиции. Он-то и помог провернуть дело как можно скорее. То есть мне, можно сказать, повезло.

Повезло ли?

Честно говоря, я уже начинаю думать, что я – самая невезучая женщина на всей планете. Если тот лысый парень – не мой преследователь, то какого черта он выбрал для своих извращений именно меня? Ведь в поезде было полно женщин. Может быть, от меня исходят какие-нибудь неадекватные ментальные сигналы, на которые реагируют подонки всего мира? Или у меня на лбу написано: «Идеальная жертва – не стесняйтесь». Или все это – из-за Алекса? А из-за Алекса ли?..

Помню, как я лежала без сна, то и дело посматривая на будильник, желая забыться хотя бы на минуту, но сон все не шел. Мозг работал безостановочно, прокручивая события, как кинопленку. Сцены одна ужаснее другой всплывали в памяти. Тот телефонный звонок, потом коробка с цветами – и ледяные брызги, летящие в лицо.

А что сегодня? Снова тот день, которого я боюсь. Которого он заставил меня бояться.

В среду.

Я смотрю на себя в зеркало на дверце нового шкафа. Глаза как у панды. Значит, косметику не смыла. И зубы, кажется, тоже не почистила.

Было время, когда я не боялась смотреть на свое отражение. Даже нравилось – повезло, мамины гены. Вот и сейчас, поворачивая голову, я вижу копию ее профиля. Тот же аккуратный носик. Проблема в том, что я очень давно себя не рассматривала; в последние дни я выгляжу слишком измученной. И даже сейчас, видя круги под глазами, я понимаю, что мне, в общем-то, все равно. Но в кухне сидит Мэтью…

– Боже, какой ужас. Мне срочно нужно в душ.

Том целует меня в плечо:

– Не волнуйся, милая, и не спеши. После вчерашнего кошмара никто не упрекнет тебя за твой внешний вид. Послушай, я должен поторопиться. В семь тридцать ухожу. Суд Короны, ты же помнишь? Это дело ни на кого нельзя спихнуть. Клиент очень важный, а все материалы дела читал только я.

– О господи. Я совсем забыла! Ну конечно, иди. Все будет в порядке.

– Я предупредил Мэтью, чтобы сегодня он всюду ходил за тобой как привязанный. И не слушал никаких отговорок. По крайней мере, до тех пор, пока мы не поймем, что там с Алексом. И с этим психом из поезда.

– Он еще под стражей? Тот тип из поезда?

– Не знаю. Мэтью еще не звонили. Иди прими душ, не торопись, а я пока приготовлю ему завтрак, у меня еще есть время.

– Ты правда больше не сердишься на него, Том? Из-за того мотоциклиста? Он не виноват. А вчера, по телефону, в поезде, он просто спас меня.

– Ради тебя я буду вести себя с ним сверхприлично, обещаю. – Он снова целует меня в плечо и встает. – Ладно. Пойду приготовлю тосты.

* * *

Полчаса спустя Том уже мчится в направлении суда, а я сижу на высоком хромированном табурете у барной стойки в его кухне. Мэтью допивает третью чашку кофе, расправившись с доброй половиной батона.

Я разглядываю его. Волосы светлые, вьющиеся, довольно коротко подстрижены. Стройный, несмотря на аппетит. Интересно, какая у него жена? И дочка? Они не возражают против его работы? Сидя на кожаном диванчике, который отделяет кухню от столовой, Мэтью проверяет телефон.

– Что пишет детектив Сандерс? – Голос благодаря моим усилиям звучит ровно. Зато подбородок подрагивает. Наверное, переутомилась. Правой рукой я провожу по влажным волосам. Люблю, чтобы они сушились естественным образом. Терпеть не могу фен.

– Пока ничего. – Мэтью выдавливает улыбку. – Но не позже десяти будут новости об Алексе.

– Откуда ты знаешь?

– Извини, Элис, закрытая информация. Но полиции уже известно, где он сейчас. И наверняка его арестуют.

– А тот тип с поезда?

– Еще под стражей, но сегодня днем выйдет под залог с помощью дежурного адвоката.

– Вот как?

Мэтью тяжело вздыхает:

– Приводы у него уже есть. И в поездах успел засветиться. Сожительница обвинила его в краже нижнего белья. Одним словом, псих тот еще, но к твоему преследователю, скорее всего, отношения не имеет. Он был во Франции, работал барменом в каком-то кемпинге, вернулся в прошлые выходные. Полиция уже все проверила и не нашла ничего, что связывало бы его с тобой. Но Мел Сандерс и ее команда тщательно проверят его телефон и компьютер, чтобы ничего не упустить.

– Ясно. А что он говорил во время допроса? О том, что случилось в поезде? Почему решил пристать ко мне?

– Да чушь всякую молол. Не стоит обращать на него внимания. Обычный приставала.

– Нет, Мэтью, мне надо знать, что он говорил.

– Заявил, что ты сама пригласила его в туалет.

– Ублюдок.

– Вот именно.

– Но почему он выбрал именно меня? И, пожалуйста, не говори, что это была случайность.

– Я не знаю, Элис. Но иногда психи специально высматривают тех, кто выглядит особенно… – Мэтью умолкает.

– Уязвимыми?

Хилл опять вздыхает.

– Не хочу сказать что-нибудь не то, Элис, но в последнее время тебе пришлось многое пережить, ты вымоталась, и это дает о себе знать. А всякие мерзавцы этим пользуются. Прямо как чувствуют.

– Тебе бы детективом работать.

Хилл смеется и допивает свой кофе.

– Точно. Так какие на сегодня планы? Может, останешься дома, поспишь еще? Или фильмы посмотришь? Я не буду тебе мешать. Но Том прав – если ты собираешься куда-то поехать, то за рулем буду я.

– Я еще подумаю. Может, действительно посижу дома, напишу что-нибудь. – Тут я вспоминаю разговор с Клэр из благотворительного фонда. Надо проверить, о каких это сигнализациях она говорила. Да и писать мне есть о чем. Можно, например, сделать первый анонимный пост для блога. Пора бы уже выплеснуть свои чувства на бумагу.

Я достаю телефон, хочу написать Лиэнн, что Мэтью со мной и все в порядке, когда на экране высвечивается имя сестры и аппарат начинает звонить.

– Лиэнн? Ты мысли мои читаешь? Я буквально только что собиралась тебе написать.

– Так ты еще не видела? – Голос сестры не узнать. Высокий. На грани истерики.

– Не видела что?

– Зайди в «Твиттер», Элис. Это кошмар. Нас отметили, тебя и меня.

Глава 37

ОН – ПРЕЖДЕ

Кабинет директрисы оказывается больше, чем он помнит. Он был здесь всего лишь однажды, когда бабушку забрали в больницу.

В тот раз, ничего не объясняя, его вызвали с уроков и привели сюда. Но он сразу понял: дело серьезное, потому что его угостили шоколадным печеньем и лимонадом. Директриса стала расспрашивать про родственников. Есть ли у него кто-то? Она хотела знать, есть ли кому позвонить, так как с бабушкой случилась «маленькая неприятность».

Он сказал директрисе, что у него никого нет, только бабушка. Та изменилась в лице и попросила, чтобы он ждал здесь и ни о чем не беспокоился, а ей надо выйти в другой кабинет и сделать пару звонков. И дала ему еще шоколадного печенья.

Все кончилось тем, что в кабинет директора явилась какая-то странная женщина и тоже сказала ему не беспокоиться. Тут уж он забеспокоился не на шутку. Женщина посадила его в машину и повезла куда-то в город, к одной леди по имени Эбби, и та сказала, что он поживет у нее пару дней. Он решил, что это какая-то злая шутка, и страшно перепугался. Уже стал подумывать, не сбежать ли оттуда, но в тот же вечер его повезли в больницу к бабуле. Та сказала, что они развели «много шума из ничего». Ничего страшного не случилось: просто на работе она упала в обморок и подвернула лодыжку, врачи настояли на рентгенограмме. Бабушка просила медсестер отпустить ее домой, но те сказали, что пока нельзя, и тогда бабушка заплакала. Он очень ясно запомнил, как она тогда плакала.

В больнице была еще одна леди, по имени Дон, и она сказала, что он побудет у Эбби день-другой, а потом бабушку отпустят домой и она его заберет. Он просил, чтобы его оставили в больнице, но ему не позволили, и тогда он солгал. Он сказал бабушке, что все в порядке, ему все нравится. Эбби дала ему пижаму и кое-какую сменную одежду. Эбби вроде была довольно милой, только в доме у нее как-то странно пахло, и он так и не понял, подставили его или нет. Никогда в жизни он не был так напуган, как в тот раз.

А через два дня бабушка приехала за ним на такси и забрала домой. Он обнял ее крепко-крепко, и она пообещала, что они никогда в жизни больше не будут иметь дела с социальными службами.

«Кто такие социальные службы?»

«Те, кто любит совать нос не в свое дело. Нечего им лезть в нашу жизнь. Они заберут тебя у меня. Ничего им не говори, слышишь? Если кто-то начнет тебя расспрашивать о нашей жизни, всегда говори, что все в порядке».

К счастью, в школе как раз начались каникулы. Он неделю пробыл дома и помогал бабуле, пока у нее не зажила нога и она не начала нормально ходить.

* * *

Сегодня в кабинете у директрисы опять все серьезно. Но сейчас бабушка сидит рядом с ним. Они специально ждали, когда она вернется с работы.

Директрису зовут миссис Прайс, и вид у нее расстроенный. Она старается казаться спокойной, но шея у нее пунцовая до самого подбородка.

Ему уже восемь, и по лицам он читает куда лучше, чем раньше. Вообще, если внимательно присматриваться к людям, можно многое узнать.

– Нет, я не верю, что мой внук способен намеренно причинить кому-то боль, – качает головой бабуля. – Думаю, это какое-то недоразумение. Он очень добрый мальчик. Даже нежный. По-моему, к нему придираются.

– Пострадавший ребенок сейчас в больнице со сломанной рукой. – Голос директрисы звучит ровно, но ее шея еще больше багровеет. – Это не шутки. Все произошло при свидетелях, которые уверяют, что ваш внук сделал это нарочно. Ударил одноклассника, повалил на пол и начал пинать ногами. Его пришлось силой оттаскивать от того мальчика. – Миссис Прайс смотрит на него. – Зачем ты это сделал? У нас запрещено насилие. Ты очень умный мальчик, тебя может ждать большое будущее. Но ты должен понимать, что это очень и очень серьезно. Возможно, мне даже придется отстранить тебя от занятий на какое-то время. Ты должен объяснить причину своего поступка.

Он прекрасно помнит, почему так поступил. Это все из-за Брайана. Из-за его гадких «услуг» и жестянки с конфетами и особым шоколадом, от которого его тошнит. Он сидел и представлял себе, что сделает с Брайаном, когда вырастет. Он думал про орла и молоток и опять почувствовал себя вулканом. А тут подошел Тоби и начал болтать какую-то ерунду про его бабушку: она, мол, совсем старуха. У самого Тоби только что умер дед, и его сожгли вместе с гробом в большой печке, так что от него осталась одна зола, как в камине, когда потухает огонь. Тоби нес какую-то чушь про смерть. Твердил, что старики умирают, и это нормально. И тогда вулкан у него в животе взорвался.

– Я не хотел, это вышло нечаянно, – вздыхает он.

– Вот видите, это вышло нечаянно, – подтверждает бабушка, берет его руку и сжимает в своей. – Так я и думала. Его наверняка спровоцировали. Мой внук не способен намеренно причинить кому-либо боль.

Глава 38

МЭТЬЮ

– Это моя мать! О нет, только не это. Мама! – Элис застыла, глядя на экран своего телефона, кровь отхлынула от ее лица, сделав ее похожей на призрак. Вдруг она начинает крениться вбок, и Мэтью пугается, что девушка сейчас упадет и ударится обо что-нибудь головой.

Он хватает ее за локоть, чтобы поддержать, усадить, но она стряхивает его руку и начинает кричать:

– Нет! Не трогай меня! Господи! Мамочка! Он добрался до моей матери!

– Покажи мне, Элис. Покажи, что там. Я тебе помогу, но мне надо посмотреть, что там. Чтобы понять.

Но девушка смотрит на него так, словно не слышит. Она так вцепилась в свой телефон, что костяшки пальцев побелели. Мэтью широко раскрывает глаза, глядя на нее в упор, пытаясь подбодрить и вывести из шока. Наконец она подчиняется и трясущейся рукой протягивает телефон. На ее лице гримаса дикого страха.

На страничке Элис в «Твиттере» Хилл обнаруживает видео: пожилая женщина судорожно хватает воздух ртом. С ней явно что-то не так, похоже, она задыхается.

В первую минуту Мэтью и сам приходит в ужас: что это, преследователь выложил в Сеть ролик своего нападения на мать Элис? Задушил ее и выложил доказательство? Но Хилл тут же обрывает этот поток мыслей и настраивается на профессиональный лад. Видео закольцовано, и он просматривает повторно, на этот раз обращая внимание на детали. Мэтт замечает, что к носу женщины тянутся кислородные трубки. Так, ясно: она в больнице или в ином медицинском учреждении. За ее спиной стоит баллон с кислородом.

– Он нашел ее? Он с ней, там? Это прямой эфир? Это происходит сейчас? – По лицу девушки текут слезы.

– Я не знаю, Элис. Но я немедленно передам это полиции, а для этого мне нужна твоя помощь. Посмотри видео еще раз и скажи, узнаёшь ли ты то место, где находится твоя мать. Саму комнату…

Но Элис отчаянно мотает головой: она не хочет смотреть.

– Прости, Элис, но без твоей помощи я не смогу ничего сделать.

Другой рукой Хилл вытаскивает свой телефон, нажимает кнопку быстрого набора и думает: «Хоть бы Мел ответила…» Идет сигнал…

– Пожалуйста, Элис. Я понимаю, что тебе трудно, но взгляни еще раз. Ты узнаёшь комнату?

И тут Мелани берет трубку.

– Мел, это Мэтт. Новое развитие дела Элис. Она получила видео, на котором снято, как ее мать задыхается, – видимо, проблемы с дыханием.

– Господи. Что там происходит – она что, умирает? Ее убивают? Где это можно посмотреть?

– Видео есть на странице Элис в «Твиттере»: @alicejournohenderson. Все буквы маленькие, сплошняком. Элис сейчас со мной. Она в шоке, не клади трубку, я попытаюсь ее расспросить. – И Мэтью снова обращается к девушке: – Элис, ты узнала комнату?

Она по-прежнему не хочет смотреть, и ему приходится сунуть телефон прямо ей под нос:

– Извини, но это срочно. Комната. Ты ее узнаёшь?

Наконец она собирается с силами и внимательно смотрит на экран.

– Да, – кивает она, морща лоб. – Да, узнаю. Это ее комната в доме престарелых.

– Уверена?

– Конечно. Вон там, позади, ее шкаф с книгами. На верхней полке «Грозовой перевал». Я читаю ей «Грозовой перевал» каждый раз, когда навещаю…

Мэтью поднимает руку, делая знак замолчать.

– Значит, так, Мел. На видео точно мать Элис, и она находится в своей комнате в доме престарелых. Как он называется, Элис?

– «Хезердаунский дом престарелых». В Мидсфорте. Это на побережье, между Бриксхемом и Пейнтоном. Комната четырнадцатая. Этаж третий.

Мэтью повторяет ее слова в трубку.

– Ясно. Я уже добралась до видео, Мэтт. Да, действительно, это чертовски мерзкий поступок. Что же он затевает? Я уже в Шотландии. Мы вот-вот возьмем Алекса. Я сейчас попрошу сержанта позвонить в дом престарелых. И ты сделай то же самое. Посмотрим, кому удастся быстрее. Я отправлю туда машину, надо проверить, как там дела.

– Не факт, что видео свежее или транслируется напрямую. Запись могла быть сделана когда угодно, – говорит Мэтью. – Так что это может быть Алекс.

– Ясное дело. Вот ведь гадость какая.

– Ладно, звони в дом престарелых, и я позвоню. До связи.

Мэтью заканчивает разговор и обращается к Элис:

– Набери номер дома престарелых и дай мне трубку. Я поговорю с сотрудниками.

– Он что, там? Он что-то с ней сделал?!

– Элис, набери, пожалуйста, номер. Скорее! Это срочно.

Элис снова берется за телефон и еще минуту роется в контактах. Наконец находит нужный, нажимает на вызов и передает трубку детективу.

– Полное имя твоей матери?

– Хэрриет Уоллес.

– Хорошо… Здравствуйте, говорит частный детектив, сотрудничающий с полицией. У нас чрезвычайная ситуация: есть основания подозревать, что некто замышляет причинить вред проживающей у вас Хэрриет Уоллес. Комната номер четырнадцать. Проверьте ее состояние, прямо сейчас. Я подожду, пока вы сходите. Пожалуйста, это очень срочно. Полицейские вам тоже позвонят. Они к вам уже едут. Скоро вы услышите сирену.

Дежурная не хочет выполнять просьбу – задает вопросы, подозревая, что это какой-то розыгрыш. Мэтью требует позвать к телефону начальницу. Его звонок переадресовывают, он снова излагает свою просьбу… Наконец на том конце что-то начинает происходить.

– Хорошо. Я жду на линии. Вы должны мне сказать, все ли в порядке с Хэрриет Уоллес. Рядом со мной ее дочь.

Но для Элис это уже чересчур. Она сползла вдоль стены на пол и, обессиленно усевшись, звонит сестре по стационарному телефону, чтобы рассказать об этом происшествии. Слезы ручьем текут по щекам. Она просит Лиэнн не отключаться и вместе с ней побыть на линии. Потом начинает что-то бормотать в трубку. Винит себя, говорит, что Лиэнн была права, надо было перевести мать в другое место, как только преследователь прислал пионы. Ведь намек был ясен: пион – мамин любимый цветок.

– Я должна была это предвидеть. Это я во всем виновата, – всхлипывает Элис, глядя на Мэтью.

И тут он слышит голос старшей медсестры в трубке:

– Миссис Уоллес спит. С ней все в порядке. В комнате никого нет. Состояние стабильное. Я попросила кое-кого из сотрудников присмотреть за ней. Но, может быть, вы все же объясните, что все это значит? Сюда уже едет полиция, я слышу сирену. Да и машину вижу, она подъезжает к дому. Что стряслось?

Глава 39

ЭЛИС

Я слежу за тем, как маму загружают в карету частной «Скорой помощи». Ее лицо скрыто кислородной маской, я вижу одни глаза.

В них волнение, но я четко читаю ее взгляд. Мама приподняла брови и напряженно смотрит. Медсестры сказали, что ей сегодня особенно плохо, боли в груди и в боку. Она встревожена, но пытается скрыть от меня эмоции. Делает вид, что все в порядке, чтобы я не беспокоилась. Все будет хорошо.

Это меня убивает. Лучше бы я сидела сейчас на допросе в полиции. Или ссорилась с Лиэнн из-за маминого переезда. Эта ситуация еще хуже, чем события вчерашней среды, утро которой я провела с Мэтью Хиллом, а вечер – с Томом, изучая логистику и пытаясь решить, куда перевезти маму, чтобы и место было надежное, и никто не узнал.

А мама, хотя и сбита с толку, и устала, и дышит так же тяжело, как все последние полгода, но все же не подозревает о том, что происходит на самом деле. Она ничего не знает о видеокамере, спрятанной в горшке с цветком, который принесли в ее палату, – якобы подарок от меня. Понятия не имеет о видео, размещенном в Сети. О преследователе. Она знает лишь то, что рассказала ей я: план ухода за ней меняется и требует перевода в более специализированную клинику, поближе к Лиэнн, которая не работает и сможет навещать ее чаще меня. И мама, как всегда самоотверженная, ставит на первое место наши интересы и поэтому делает вид, что все в порядке. Чтобы никто не волновался и не суетился вокруг нее.

Я поднимаюсь на ступеньку «Скорой помощи», беру маму за руку, убираю прядку волос, прилипшую ко лбу. И снова вижу улыбку в светло-серых глазах. То же лицо и то же спокойное выражение, которое сопровождало меня все мое детство и дальше, всю жизнь.

Мама. У меня всегда была только мама. Отец умер внезапно, от сердечного приступа, когда я была совсем крошечной, так что я его не помню. Но в школе, когда одноклассники делали открытки своим папам ко Дню отца, я очень расстраивалась, а дома мама утешала меня, глядя точно такими же добрыми глазами, как сейчас.

И когда я сдавала свой первый экзамен по классу фортепиано, рядом тоже была она. Мне было девять лет, и, помню, в тот момент я просто окаменела от ужаса. Вообще-то музыка давалась мне хорошо, учительница даже предсказывала мне какую-то награду. Но накануне экзамена напряжение зашкалило и нервы сдали. Когда меня вызвали на сцену, я застыла и не могла сдвинуться с места. Обернувшись к маме, попросила отвезти меня домой. Ноги будто налились свинцом.

«Я не могу. У меня не получится».

А мама была спокойна. Она не сердилась на меня, не выказывала раздражения. Она лишь прижала ладонь к моей щеке.

«Кончено, получится, милая. У тебя все получится, я знаю. Не спеши, там подождут. Да и к тому же неважно, как все пройдет… главное, что пройдет. Сделай что сможешь, и кто знает, как оно все обернется. Сдашь ты или не сдашь – меня устроит любой результат». И мама наклонилась ко мне с точно таким же выражением, как сейчас: брови слегка приподняты, серые глаза, полные любви, слегка расширены, в них играет улыбка.

Да, особая улыбка, которая всегда означала одно: «Все хорошо, Элис. Все будет в порядке».

Я отворачиваюсь, чтобы смахнуть слезу. Не знаю, как я буду жить, когда силы этой любви больше не станет в моей жизни.

– Мама, послушай, я не могу ехать с тобой в «Скорой». Это связано со страховкой. – Ложь. Но это вызвано соображениями безопасности. Дело в том, что я боюсь, не следят ли за мной, и хочу поездить кругами, чтобы сбить преступников со следа. Я целую маму в лоб.

– Ты ведь не против поехать с медсестрами?

Мама кивает и делает знак глазами.

– Вот и хорошо. Отдохни пока. А Лиэнн тебя встретит и поможет устроиться. Новое место – чудесное. Жаль, конечно, что приходится переезжать, но ничего не поделаешь, там более подходящее обслуживание. А я навещу тебя совсем скоро. И мы дочитаем «Грозовой перевал». Договорились?

И снова мама кивает и подносит руку к маске, но я ее останавливаю:

– Не надо, мам. Ничего не говори. Я тоже тебя люблю. Постарайся отдохнуть. Лиэнн пришлет мне фото твоей новой комнаты. Она уже видела ее, говорит, там просто замечательно. Все твои вещи тоже перевезут туда. И книги. Тебе там будет удобно и комфортно. Все будет хорошо. А я скоро приеду. Совсем-совсем скоро.

Я снова целую ее в лоб, спускаюсь на землю и посылаю ей воздушный поцелуй, пока медсестра не закрыла передо мной дверцу.

«Ну почему я такая трусиха? Почему?»

Теперь нет нужды сдерживаться, и слезы капают из глаз, пока «Скорая» медленно отъезжает.

Я наблюдаю. Я снова маленькая и наблюдаю за тем, как мама уходит с детской площадки. А я хочу побежать за ней следом. Я снова на экзамене по классу фортепиано, и мама шепчет мне в ухо слова поддержки. Я возвращаюсь в Англию после кошмара с Алексом, и мама встречает меня в аэропорту. Та же улыбка в глазах. «Все будет хорошо, детка…»

Машина «Скорой помощи» уменьшается, тает вдали, а я стою, вонзая ногти в ладони. Мне безумно хочется быть сейчас рядом с мамой, но Мэтью согласен, что так надежнее.

Полиция считает, что все закончилось, преследований больше не будет, и поэтому Мэтью сегодня нет рядом со мной. Никто не прикрывает мне спину. Том был в ужасе от видео из маминой палаты и предложил нанять Мэтью на ежедневную работу, пока ситуация не разрешится, но я отказалась. Хватит с меня.

Сегодня четверг. Алекс уже под стражей.

Он – главный подозреваемый в преследовании. И он же, скорее всего, прислал моей маме цветок со встроенной в горшок видеокамерой. Все ее записи были удалены после вмешательства полиции. Но прежде злоумышленник успел выложить видео в «Твиттере», «Фейсбуке» и «Инстаграме».

Я делаю глубокий вдох, вспоминая сообщения от друзей Лиэнн. «Ты это видела? Кажется, это твоя мама».

Я пытаюсь представить Алекса в комнате для допросов, под строгим взглядом детектива Сандерс.

Расколет ли она его? Он ли это вообще?

Неужели все закончилось?

Глава 40

МЭТЬЮ

Металлической лопаточкой Мэтью по очереди поддевает и переворачивает три блинчика. Это категорически запрещено – пользоваться металлической лопаткой, готовя на антипригарной сковороде, – но Салли рядом нет, а значит, надзирать за ним некому. Блинчики хорошо подрумянились. Они маленькие и толстые, американские – именно такие нравятся ему и дочке больше всего.

Мэтью восхищается женой и доверяет ее вкусу во всем, но две вещи его сбивают с толку: это ее страсть к опере, которой он совсем не понимает, и то, что она совсем не права насчет блинов. Салли любит традиционные блины, большие и тонкие, посыпанные сахарной пудрой и сбрызнутые лимонным соком. Мэтью содрогается при мысли о том, сколько раз надо налить тесто на сковороду, чтобы напечь горку тонких блинов, как трудно их переворачивать, да вдруг еще и подгорят… А этот кислый вкус лимона, от которого перехватывает дыхание! Нет. Все это неправильно. Но ничего, сегодня на кухне хозяйничает он, по радио звучит джаз, а блины на сковороде идеальные – толстые и масленые.

– Ваш заказ, мадам. Порция блинов с вареньем из голубики.

– Мы не в ресторане, папочка. Почему ты говоришь так, как будто мы в ресторане?

– Так можно же притвориться.

– А зачем? Тогда надо платить.

– Нет, не надо. Это мой ресторан и мои правила. А блины сегодня – с доставкой на дом.

– Как это – на дом? На крышу, что ли? – Амели хмурится. – Ты такой глупенький, папочка. Как же я буду есть блины, если они на крыше?

– Нет-нет-нет. На дом – значит в дом, домой. Все готово, детка. Сейчас будем есть. – Мэтт плюхает два пухлых золотистых блина в тарелку, поливает вареньем и добавляет большую ложку йогурта. Потом перекидывает через руку полотенце и с таким шиком подносит тарелку дочке, что та начинает хихикать, сидя на своем высоком стульчике.

– А где мама?

– Мама поехала в химчистку, забрать белье. Смотри осторожно, блины еще горячие. Сначала попробуй. Может, тебе их нарезать, чтобы ты не обожгла ротик?

– Нет. Я уже не маленькая. – Амели решительно выставляет вперед руку, чтобы отодвинуть от себя отца.

Мэтью видит в ее глазах знакомое выражение. «Главное, не показывать ей, что я слегка опасаюсь, – думает он. – Только бы не истерика. По крайней мере, не сейчас».

– Хорошо. Только сначала попробуй маленький кусочек с йогуртом, чтобы не обжечься, ладно?

– Ладно.

Мэтью смотрит, как дочь маленькой вилочкой кромсает толстый блин. Похоже, истерика отменяется. Напряжение в плечах спадает, он берет телефон и проверяет, нет ли сообщений от Мелани. Просто не верится, что расследование продвигается так быстро. Только бы Мел не ответила «нет» на его не вполне традиционную просьбу.

Хилл знает, что посторонним запрещено присутствовать на полицейском допросе. Да, жаль, конечно, что у него нет официального статуса и формальной связи с полицией. Некоторое время назад он думал о переквалификации. Его привлекало разнообразие техник ведения допросов. И составление профилей преступников. Он прошел специальную подготовку по ведению переговоров, и ему понравилось. Мэтью даже задумался над тем, не получить ли новую специальность, которая поможет ему вернуться в полицию, но уже в ином качестве.

Но, взглянув на дочку, которая, сидя перед ним, уплетала блин, он напомнил себе, что есть дела более насущные. Надо зарабатывать на жизнь. Раскручивать свое агентство. Не до курсов. И в полицию он больше не вернется, как бы Мелани его ни уговаривала. Слишком поздно.

Наконец звонит телефон.

– Привет, Мел. Ну что там у тебя? – Прижав телефон плечом к уху, он наливает еще апельсинового сока в яркий пластмассовый стаканчик Амели и кладет варенье на блин.

– Короче, Саннингем в ярости. Заявляет, что мы нарушили его права, не дав вступить в брак. Собирается подать на нас в суд.

– Удачи ему. Значит, он все-таки псих?

– Вне всякого сомнения. И неудивительно. Сейчас мы ждем дежурного юриста, он должен присутствовать при допросе Алекса на предмет нарушения правил условного освобождения. Спецы уже проверяют его телефон. Он прямо набит сообщениями той девице. Алекс беспрестанно слал их ей с момента выхода из тюрьмы. Но ничего, что касалось бы Элис, пока не обнаружили.

– Ну так как, я приеду? Помогу тебе? Если вдруг начнешь рожать, я тебя заменю.

– Заткнись.

– Нет, ну правда. Мне очень хочется увидеть этот допрос.

– Да хватит тебе, Мэтт. Ты же знаешь, я не могу разрешить.

– А неофициально? Так, чтобы никто не знал? В качестве советника? Или, скажем, наблюдателя?

– Ты спятил? Тебе что, действительно охота тащиться ради этого в Шотландию?

– Еще как. Из Эксетера в Глазго есть самолет. К обеду я буду у вас. Когда ты собираешься его допрашивать?

Наступает долгая пауза – похоже, Мелани задумалась. Это добрый знак.

– Да ладно тебе, Мел. Ты же знаешь, что лучше всего нам удается работать в команде. Я что-нибудь придумаю, ты подхватишь, так дело и пойдет. Когда ты начинаешь?

– Я пока только наблюдаю. Когда наступит моя очередь допрашивать его по делу преследователя, я отправлю вместо себя хорошего сержанта, а сама посмотрю и послушаю. Ты же знаешь, мне нравится эта игра.

– Вот и я с тобой на пару посмотрю и послушаю. Прошу тебя, Мел. Мне очень нужно знать, тот ли это, кого я ищу.

– Хм. Боюсь, это моя работа.

– Конечно, твоя. Извини. Но заметь, отчасти и моя тоже.

В трубке раздается вздох.

– Слушай, я ничего не обещаю. Хочешь – прилетай, а я прикину, что смогу сделать. Но все это будет неофициально. Возможно, даже придется лапши на уши кому-нибудь навешать.

– Ты супер.

Завершив вызов, Мэтью слышит, как в замке поворачивается ключ. Он смотрит на часы и подмигивает Амели:

– Ну вот, моя сладкая бусинка, мамочка дома, а папочке пора на работу. Я полечу на самолете и привезу тебе хаггиса[13].

– Что такое «хаггис»?

– Это как колбаса, только лучше. Вкуснятина, тебе понравится.

– Так же вкусно, как блинчики?

– Точно.

* * *

Позже, сидя за рулем взятой напрокат машины и выруливая из аэропорта Глазго, Мэтью мучается угрызениями совести из-за того, что ему все время приходится обманывать Салли, пусть и по мелочи. Например, он все еще делает вид, что его айпад сломан, хотя сам планирует заглянуть к Иану, как только вернется. Старик уже согласен на помесячную оплату интернет-пакета и всерьез занялся изучением девайса. Скоро у него все получится. Только что Мэтью убедил жену, что шотландскую поездку оплачивает Том. Да, Том исправно оплачивает все дневные расходы Мэтью с тех пор, как Элис снова наняла его, но ни о каких поездках речи пока не было.

Мэтью прекрасно понимает, что он скорее коп, чем бизнесмен, и не решается добавить эту статью расходов к счету Элис без предварительного согласования. Вообще-то Том, этот счастливчик, родившийся с серебряной ложкой во рту, сказал ему: «Сколько бы это ни стоило, я плачу», но Мэтью до сих пор ломает голову над законным оправданием своей поездки. Мяч сейчас в руках у Мелани. Пока технари прошерстят телефон Алекса и проверят все камеры наружного наблюдения, которые могли зафиксировать его передвижения вне тюрьмы, пройдет время. Мэтью уверен: Алекс, скорее всего, не сознается. Он разыгрывает из себя жертву и всячески усложняет им жизнь. Так что, по правде говоря, надо было подождать, посмотреть, чем кончится дело. Но Мэтью не терпится, ему во что бы то ни стало надо видеть лицо Алекса на допросе. Ему надо самому почувствовать, к чему идет дело. В прошлом ему всегда удавалось подмечать разные значимые мелочи. Он по-прежнему верит в силу своего инстинкта, но для этого ему надо видеть Алекса воочию. А еще очень хочется подвести наконец черту под этим малоприятным делом. Ради Элис.

Въехав на парковку перед полицейским участком, Хилл вдруг чувствует прилив адреналина, как всегда бывает, когда главный подозреваемый оказывается под стражей. Мелани наверняка тоже это сейчас испытывает.

Войдя внутрь, Мэтью тут же подходит к стойке дежурного и просит вызвать инспектора Сандерс. Сержант за стойкой, похоже, удивлен. Он спрашивает Хилла, кто он такой, но подошедшая Мелани вынимает телефон и притворяется, будто проверяет сообщения, куда-то звонит, торопливо говорит в трубку: «Он здесь. Пять минут максимум», – и тут же заканчивает разговор. Двое представителей общественности ожидают приглашения у стойки регистрации. Мел, подняв брови, выразительно смотрит на наручные часы. Потом знаком показывает дежурному, что Мэтью нужен бейдж, и торопливо объясняет, что это «бывший коллега», он «с юга», «по уши увяз в этом деле» и «на допросе без него никак». Мэтью уже кажется, что ее вранье не прокатит, но дежурный смотрит сначала на ее выпирающий живот, потом на народ у стойки – и сдается.

Мэтью получает свой бейдж.

Участок маленький, комната, куда его быстро ведет Мел, тоже совсем небольшая и примыкает к комнате для допросов. На часах уже почти четыре часа дня, Алекс вредничает, жалуется на плохое самочувствие и притеснение со стороны полиции. «Брексит брекситом, а в Европейский суд по правам человека я на вас все равно подам». Дежурный юрист уже на месте и, видимо, проконсультировал Алекса. Мелани объясняет его позицию: никого не касается, на ком он собрался жениться. Девушка уже совершеннолетняя.

– Вот он, полюбуйся. – Мел кивком указывает на невероятно красивого мужчину, который сидит за стеклом, прямо напротив них.

Хилл делает долгий медленный выдох и разглядывает Алекса. В памяти вдруг снова всплывает тот жуткий момент, когда мимо них с Элис промчался мотоцикл. Струя жидкости ей в лицо. Страшные минуты, когда он думал, что это была кислота и жизнь Элис никогда уже не будет прежней…

На такое мог пойти только очень самоуверенный человек. Самоуверенный и наглый.

Он еще раз окидывает Алекса взглядом с головы до пят. Тот сидит, откинувшись на спинку стула, вытянув перед собой ноги. Руки сложены на груди. Глаза прищурены.

– Я подаю на вас в суд, – холодно заявляет Алекс.

«Так, понятно. Наглости тебе не занимать, – думает Мэтью. – Но ты это был или нет?» Он испытующе смотрит на Алекса. «Неужели все-таки ты?»

Глава 41

ОН – ПРЕЖДЕ

Еще две недели, и ему исполнится десять. Начнутся двойные цифры.

Он давно уже ждал, когда это случится. Вспоминает уроки математики в школе. Новая учительница принесла в класс счеты, которые она держит на специальной полке. Черная рамка с блестящими красными косточками. Ему нравятся счеты. И вообще, математика ему тоже очень нравится, и он учится еще старательнее, чем раньше. Он всегда в самой первой группе и всегда первый. Он уверен, что скоро все изменится: все станет по-другому, когда его возраст начнет измеряться двумя цифрами, а не одной, как раньше. На счетах десять – это две косточки.

Ему не терпится стать сильнее и выше. Он думает о том, что ему будет позволено делать, когда он станет старше и выше. Он сможет ходить в спортзал и качать мышцы.

– О чем ты задумался? – спрашивает бабушка.

Она вяжет ему новый школьный свитер. Свитер ему не нравится: у него неправильный цвет – слишком темно-синий. К тому же от шерсти все чешется, и его опять будут дразнить. «Пусть бабушка еще трусы тебе свяжет. Шерстяные трусы, шерстяные трусы!»

– А все-таки? – продолжает настаивать бабуля.

– Ни о чем.

– А, ну да. Дети вообще часто думают именно об этом. – Она улыбается, а сама бросает взгляд на часы.

Среда.

Когда ему исполнится десять, все станет по-другому. В десять лет он перестанет открывать Брайану дверь. Приставит к запертой двери стул и притворится, будто не слышит стука.

А еще он пойдет в старшую школу, сколотит свою банду и расскажет про Брайана. Не все, конечно, – грязную вонючую правду он ворошить не будет. Просто скажет, что Брайан обидел бабушку и его надо проучить. И они проучат его, все вместе. А Брайан будет умолять их о пощаде, умолять, умолять…

Он смотрит через комнату на бабулю, а та смотрит на него и улыбается. Он думает о том, какой у нее всегда усталый вид. Как много она работает. По воскресеньям она печет ему кексы-бабочки с джемом и сахарной пудрой, а перед школой варит яйцо всмятку и делает «солдатиков» – узкие полоски жареного хлеба, которые он макает в желток. А еще о том, как она каждый день смотрит в окно на дедушкину скамейку и говорит «доброе утро».

– Когда я вырасту, то сам буду о тебе заботиться, – обещает он. – Чтобы тебе совсем не надо было ходить на работу.

– Конечно, будешь. Обязательно будешь, мой хороший мальчик. – Бабуля сворачивает вязанье, складывает в сумку для рукоделия и опять смотрит на часы.

Теперь она работает в ночную смену один раз в две недели, каким-то образом договорившись со Стэном. Как ей это удалось, он не знает.

Так что ночной стук в дверь раздается теперь раз в две недели. И входит Брайан со своими печеньем, гадкими шуточками и толстым животом. За «маленькой услугой».

Однажды он просто хотел не открывать дверь, но Брайан сказал, что все уже так давно тянется, что передумывать нет смысла. Никто ему не поверит, а его бабушку все равно посадят в тюрьму за то, что она бросала внука одного ночью.

Он закрывает глаза и начинает думать о школьной математике. Он давно усвоил: чем лучше учишься, тем меньше достают тебя учителя. В тот раз, когда он сломал руку однокласснику, рассерженная директриса отстранила его от занятий. Бабушка плакала, и отстранение длилось совсем недолго. Но бабушка все равно очень расстраивалась и повторяла, что образование – его единственный шанс выйти в люди. И тогда он решил, что сделает все, лишь бы она больше не огорчалась и не плакала.

Теперь он носит значок лучшего ученика класса. Он в первой группе по всем предметам. А еще он получил специальную школьную награду и будет бесплатно ходить на уроки музыки. И даже может выбрать любой инструмент.

Он никак не может решить, что лучше – гитара или пианино. А ведь скоро придется давать ответ.

Он представляет, как будет играть, а люди станут смотреть на него и говорить: «Какой умный мальчик». Замечательная хитрость: все будут слушать его музыку и думать о том, какой он хороший, и никто не узнает, что творится у него в голове.

И никто не узнает правды. Никто не узнает о том, что все его мысли по-прежнему о молотке, об орле и о луже крови. А еще о том, сколько ему расти в двойных цифрах, пока он не станет взрослым и не заведет свою банду, чтобы отплатить Брайану.

Заставить его молить о пощаде.

Глава 42

ЭЛИС

Я сижу в кафе, когда с работы приходит электронное письмо. Мои отгулы закончились, значит, пора решать, как быть со мной дальше. Хелен из отдела кадров несет политкорректную чушь, наподобие того, что моя безопасность в приоритете, ну и так далее. Есть еще приписка редактора о том, что он опять отклонил просьбу полиции установить прослушку на наши телефоны. Я его понимаю. Ни одна газета не может функционировать в таком режиме. Но хорошо, что они хотя бы согласны встретиться. Это уже прогресс.

Еще четверг. Мама уже устраивается на новом месте, а мне, наоборот, надо вернуться к старому. Я неспешно перемешиваю кофе с молочной пенкой, а сама размышляю. Мне во что бы то ни стало надо вернуться к работе. Я написала пост для сайта благотворительной организации, но его не спешат публиковать. Волнуются из-за ареста Алекса и хотят посмотреть, что из этого выйдет. Честно говоря, последние письма Клэр слегка напрягают. Она уговаривает меня опробовать ее новую сигнализацию, только об этом и пишет. Почему-то меня это беспокоит. Когда мы беседовали лично, мне показалось, что проект еще на стадии разработки.

Ладно, неважно. Выбросив мысли о Клэр и ее фонде из головы, я пишу Хелен ответ, в котором выражаю согласие приехать на встречу и особо подчеркиваю, что планирую вернуться к работе еще до конца недели. Хватит с меня безделья. Конечно, я не буду скандалить с ними по этому поводу, но, если придется, вполне могу. В конце концов, почему я должна расплачиваться за выходки какого-то психа?

Я кладу телефон в карман, потом поднимаю голову и вижу перед собой… сюрприз! На нем очень красивое шерстяное пальто и яркий полосатый шарф, которого я у него еще не видела, так что сначала я даже не уверена, он ли это. Но вот он поворачивается лицом, и я даже пугаюсь, ощутив, как гулко забилось сердце. Он выглядит потрясающе, а я, как всегда, испытываю вину от того, что никогда так не реагирую на Тома.

– Джек! Что ты здесь делаешь?

Он тоже удивлен.

– Элис! Вот это да! – Озадаченное выражение его лица не сразу сменяется радостным – видимо, ему нужно время, чтобы свыкнуться с неожиданностью. Но он все же рад видеть меня, так же как и я. – А я заскочил перехватить сэндвич перед интервью. – Джек начинает поправлять шарф, словно засмущавшись. – В местной начальной школе. Конкурс учителей. А ты? Здесь вроде бы не твои места?

– Да так, не знаю, куда себя деть. Катаюсь тут на машине. Присаживайся и рассказывай, как там дела. Кстати, я только что получила письмо из офиса. Надеюсь на следующей неделе выйти.

– Отлично! Мы все по тебе скучаем. И считаем, что вынужденный отпуск – это несправедливо. Ну как ты поживаешь? Где твой охранник, не с тобой? – Джек озирается, точно ища глазами Мэтью.

– Вообще-то он не охранник. И нет, сегодня он не со мной. Только по средам. К тому же главного подозреваемого арестовали, правда, я не должна говорить тебе об этом.

– Но это же потрясающая новость. – Джек подается вперед, вглядываясь в мое лицо. – Или ты не рада?

– Да нет, рада, наверное.

Я пытаюсь вспомнить, когда же в последний раз видела Джека. Ах да, в доме у Лиэнн, когда он приехал предупредить меня о том, что редактор решил передать мою историю о сносе «Мейпл-Филд-хауса» другому журналисту. И невольно улыбаюсь, подумав о том, что он обо мне позаботился. Я очень ему благодарна.

– Честно говоря, – вздыхаю я, – вряд ли я расслаблюсь, пока полиция не найдет конкретные подтверждения тому, что это он. А пока я просто жду.

– Ну и кто он? Этот парень, которого взяли? Действительно персонаж твоей статьи?

– Нет. Вообще-то я не должна об этом говорить. Мой бывший.

– Вот это да, я и понятия не имел…

Официантка берет у Джека заказ: двойной эспрессо и сэндвич на гриле. Я показываю, что мне ничего не нужно, мой кофе еще не выпит.

– Кстати, я очень благодарна тебе за то, что ты предупредил меня насчет моих статей о сносе дома. Я встречалась в Лондоне с людьми, которые ведут эту кампанию, и собираюсь написать несколько последних материалов. И я не позволю Теду передать эту историю кому-то еще. Ни за что. Я слишком много в нее вложила.

– Да не за что. К тому же на следующей неделе ты выйдешь, значит, проблем не будет. Но ты уверена, что все закончилось? Прямо гора с плеч. – Джек продолжает внимательно разглядывать мое лицо, когда приходит официантка с кофе и сообщает, что сэндвич будет готов через пару минут. Джек как будто не замечает ее – не поворачивается к ней, не говорит «спасибо», и тогда я проделываю все это вместо него.

– Знаешь, Элис, я очень беспокоюсь за тебя. Мы все беспокоимся. Я не пишу тебе и не звоню, потому что не хочу встревать, знаю, что ты с Томом и он за тобой присматривает… – Тут Джек почему-то краснеет – ярко-алые пятна выступают на шее выше шарфа. Наверное, он тоже вспомнил наш жуткий ужин в итальянском ресторане. И мою оплошность.

– Я в порядке, Джек. Конечно, не совсем… Но Том помогает, так что я справляюсь, и к тому же скоро выяснится, кончилась эта жуть или еще нет. – Я делаю паузу, не зная, стоит ли рассказать ему все без утайки или лучше не надо.

Джек как будто чувствует мою нерешительность и вопросительно поднимает бровь.

– Я только что отправила маму в новый дом престарелых. Там условия получше. – Не знаю, почему я не отваживаюсь сказать ему всю правду. Джек ничего не отвечает – наверное, не слышал о том видео. Конечно, наши с Лиэнн друзья его видели, но зачем кому-то с работы его смотреть? – Скоро я ее навещу, посмотрю, как она там устроилась. Тогда мне станет легче.

– Хорошо. Это хорошо.

Возвращается официантка с сэндвичем. Смотрю на расплавленный сыр, стекающий с золотистой хлебной корочки, и чувствую, что я, оказывается, тоже проголодалась. Пока раздумываю, не взять ли и мне сэндвич, звонит телефон. Это Саманта, секретарь Теда. Я поднимаю руку, прося прощения, и нажимаю кнопку ответа. Саманта бормочет извинения, говорит, что менеджер по персоналу сообщила ей о назначенной мне встрече, но у Теда за ланчем другая встреча. А потому не могли бы мы перенести мой визит на три часа.

– Разумеется. Без проблем. – И я добавляю, что по чистой случайности со мной рядом оказался Джек, который уплетает сырный сэндвич.

Саманта смеется, а потом произносит странную вещь:

– Приятно узнать, чем занимается Джек в свой выходной.

Глава 43

ЭЛИС – ПРЕЖДЕ

Когда мама впервые увидела меня с новыми волосами, я внимательно следила за ее реакцией. Это было вскоре после суда над Алексом. Она наклонила голову и долго смотрела на меня, словно запоминая мой новый облик, а потом ее глаза на миг погрустнели.

– Тебе не нравится, мам? Что, так плохо? Если ты не хочешь, чтобы я изменила имя, если тебя это огорчает…

– Все замечательно. Тебе очень идет этот цвет. И если это поможет тебе забыть того ужасного типа, то я ничего не имею против.

– Но ты привыкнешь? К моему новому имени? Оно не будет тебя раздражать?

И тогда мама проделала этот свой фокус с глазами. Чтобы подбодрить и успокоить меня, она зажгла в их мягкой глубине теплую улыбку.

– Я видела, что ты лишилась сна, Дженни. Наблюдала, как ты худеешь, пьешь таблетки, чтобы справиться с депрессией во время процесса над ним. Не думай, что я ничего не замечала. И знаешь что? То, что происходило с тобой, разбивало мне сердце. Если бы я встретила этого типа, то не знаю, что бы с ним сделала, и никакая ответственность меня бы не остановила. Лиэнн правильно предложила тебе сменить имя. К тому же имя «Элис» выбрала для тебя я, потому что оно мне нравилось. Так что я привыкну. Потренируюсь и привыкну. И оно тебе очень идет. Из тебя получилась прекрасная Элис.

– На новой работе никто ничего не знает. Я никому не скажу. Но мне очень стыдно. Журналистка, человек, которому по долгу службы положено докапываться до правды, начинает новую жизнь с подлога… Кто же я такая, мам?

– Ты женщина, которой не повезло. Ты встретила человека-змею, дорогая. Те, кто пишет, часто пользуются псевдонимами – девичьей фамилией, да чем угодно. А у тебя есть на то причина. К тому же твое имя не придуманное. Он записано в твоем свидетельстве о рождении. Это имя выбрала для тебя я.

– А вдруг кто-то все же вычислит меня по фото? Я так этого боюсь.

– Ты прекрасно выглядишь. Моя прекрасная девочка. К тому же в газетах было совсем немного твоих фото.

И мама обняла меня, а у меня задрожали губы. Я все еще сомневалась, что поступаю правильно, и с моральной стороны, и с практической, но я не хотела, чтобы Алекс выиграл и положил конец моей карьере, заставив меня прекратить писать. Когда Лиэнн впервые заговорила со мной о перемене имени, я решила, что она сошла с ума, и наотрез отказалась. Мне было страшно, что я не справлюсь с новой ролью и чем-нибудь выдам себя, например, представлюсь по телефону как Дженни. Люди начнут задавать вопросы, возникнет разбирательство, меня разоблачат. Но время шло, я злилась на Алекса все больше, и предложенный сестрой вариант начал казаться вполне жизнеспособным.

Новое имя. Чистая страница. Новый старт. В конце концов, что я теряю?

Я все еще жила у Лиэнн, когда решила попробовать. Сестра начала называть меня Элис, чтобы посмотреть, удастся ли нам привыкнуть. Мы привыкли, и довольно скоро. А потом, когда мне, вернее «Элис», предложили место репортера-стажера в Девоне, я окончательно убедилась, что новая жизнь возможна. К тому же Девон далеко от Шотландии, в тех краях свои сплетни, свои газетные истории, да и вероятность встретить знакомых мала, так что вряд ли меня кто вычислит. Правда, теперь я буду реже видеть маму и Лиэнн, мне будет трудно без их поддержки, хотя чисто географически что Шотландия, что Девон одинаково далеко от Лондона.

– Я буду часто приезжать, мам, и звонить тоже буду часто.

– Ну конечно, родная.

И тут она задала мне тот же вопрос, который то и дело задавали полицейские:

– Ты уверена, что больше ничего не хочешь мне рассказать, милая? Об Алексе? О том, как началась эта жуткая история? Он ведь не обижал тебя, правда?

– Нет, никогда.

– И ты не замечала ничего подозрительного? Ничего такого, что могло бы…

– Нет.

Ответ прозвучал слишком резко и громко. Я почувствовала, что краснею. Усталость и подавленность, вызванные всей этой историей, еще не оставили меня. Но знаете что? Ночами, в часы бессонницы, мне часто не давала покоя одна мысль. Одно сомнение. Оно касалось вещей настолько личных, даже интимных, что я так и не нашла в себе сил открыться полиции. Я предпочитала верить, что это не имеет никакого отношения к случившемуся. Мне было стыдно.

Я посещала психолога, который повторял, что я должна перестать думать об этом и обвинять себя. Извращенец – Алекс, а не я. Это он лгал, он притворялся, а не я. А меня обманули. Обвели вокруг пальца. «Это не ваш проступок. Вы не должны себя винить».

Я слушала утешения, пыталась им поверить, но в тишине и темноте ночи продолжала мучиться сомнением. Вспоминала подробности нашей совместной жизни. И опять чувствовала себя виноватой в том, что не раскусила Алекса, когда услышала тот разговор по телефону.

И еще одна деталь не давала мне покоя. Одна мелкая, сугубо личная деталь, которая касалась только Алекса. Однажды я по глупости заговорила с ним об этом, но он так расстроился, что я больше не возвращалась к этой теме.

Но мне все равно не хотелось верить, что эта мелочь имела какое-то отношение к тому, что он сделал.

А вдруг имела? Значит, я все-таки виновата во всем?

А если так, значит, я все же должна рассказать обо всем полиции, пусть даже с большим опозданием…

Глава 44

МЭТЬЮ

– Ты точно не хочешь присесть, Мел?

Мэтью смотрит, как Мелани Сандерс прижимает ладонь к пояснице, отчего ее и без того впечатляющий живот едва не упирается в одностороннее стекло, которое отделяет их от комнаты для допросов.

За все годы своей службы в полиции Мэтью еще ни разу не видел такого крохотного полицейского участка, как этот в Шотландии. Зато он оказался и самым чистым, светлым и опрятным из всех. Мэтью поворачивает голову и видит на противоположной стене доску с аккуратно развешанными постерами. Недавние обращения к публике. Номера горячих линий.

Мелани тяжело вздыхает:

– Ты прав. Я просто упрямлюсь. Делаю вид, что все нормально, а на самом деле боюсь, что если сейчас сяду, то больше уже не встану. Этот малыш внутри, похоже, решил заняться подготовкой к Олимпийским играм. Вон там… – Она показывает на дверь комнаты на противоположной стороне коридора, и Мэтью тут же заходит туда за стулом.

Все, кто внутри, при его появлении вскидывают головы и смотрят на него с изумлением.

– Я им соврала, – заявляет Мелани, плюхаясь на стул и делая ему знак закрыть входную дверь. – Сказала, что ты бывший полицейский и у тебя есть важная информация по этому делу.

– Но это же так и есть – в чем тут ложь?

– Сказала, что ты психолог, специалист по составлению психологического портрета преступника.

– Я – психолог?!

– Ага. Они сразу заткнулись. – Мел улыбается. – Мы же оба знаем, как полицейские относятся к таким специалистам. Но ничего, пусть перемывают нам косточки за спиной, главное, чтобы сюда не лезли.

И они практически одновременно поворачиваются к стеклу. Алекс уже сидит бок о бок со своим адвокатом, но место полицейского, который прежде беседовал с ними об условно-досрочном освобождении, занял сегодня Марк Фишер, коллега Мелани. Он будет расспрашивать Алекса об Элис. Алекса совершенно точно вернут в тюрьму за нарушение условий освобождения, так что он ничего не выиграет, даже если согласится сотрудничать со следствием.

Мэтью и не ждет, что Алекс согласится. Напротив, он крепко подозревает, что по второму делу адвокат посоветовал ему хранить молчание. К сожалению, им совсем нечего предъявить Алексу, у них нет против него улик, так что вся эта поездка больше похожа на рыбалку – а вдруг повезет? Мэтт надеется, что ему удастся что-нибудь понять по лицу и общим реакциям Саннингема, пока полиция проверяет его телефон.

– Ну что, Алекс, опять, значит, в тюрьму? Не слишком умно ты поступил, верно? – Марк Фишер следит за своей интонацией, произнося эти слова, а затем выкладывает перед Алексом на стол снимок Элис – вернее, еще Дженни. Волосы у нее на этом снимке светлее и длиннее, чем сейчас.

Алекс Саннингем глядит на снимок, и Мэтью подается к стеклу, чтобы внимательно рассмотреть его лицо. Ничего. О чем бы ни думал сейчас Алекс, выражение его лица нисколько не меняется. «Черт, он отлично держится, – думает Мэтью. – Просто отлично».

Мел рядом с ним, кажется, затаила дыхание.

– Итак. Твоя невеста. Та самая, которая не подозревала о том, что происходит. – Марк говорит ровно, голос звучит уверенно.

Алекс смотрит на своего адвоката, а тот – на снимок.

– Я вот тут задумался, а как ты относишься к своей бывшей невесте теперь? Посидев в тюрьме?

Алекс молчит. Никакой реакции.

– Тут вот какое дело. Мы считаем, ты мог затаить на нее обиду за то, что произошло с тобой в последние годы. Затаить и захотеть отомстить ей. Что, конечно, не совсем справедливо. Мы правы, Алекс?

Тишина.

Мэтью поворачивается к Мелани – та сидит, по-прежнему затаив дыхание.

Ясно, что Марк пока не хочет раскрывать все карты. Без улик он просто провоцирует Алекса. Хочет посмотреть, как тот станет выкручиваться: вдруг случайно проболтается, выдаст что-нибудь такое, о чем ему, если он тут ни при чем, просто не должно быть известно. И вот тогда уже начнется настоящий допрос. Но Алекс пока даже не выглядит озадаченным. Просто смотрит на Марка как сквозь стену.

– Хорошо, тогда я спрошу напрямую. Имел ли ты контакты, устные, письменные или любого иного рода, со своей бывшей невестой Дженнифер Уоллес с момента суда и по сей день включительно? И особенно с того момента, когда тебя выпустили из тюрьмы?

Наступает долгая пауза. Алекс опять поворачивается к адвокату, потом снова к Марку, открывает рот и начинает…

Мэтью не верит своим ушам. Поворачивается к Мел – та отвечает ему обалдевшим взглядом. Звук из-за стекла становится все сильнее, громче, и Мэтью раздражается, ощущая полную безнадежность ситуации.

– Что это, черт возьми, такое? – не выдерживает Мелани.

– Опера, – усмехается Мэтью.

– Я понимаю, что опера, я же не полный профан.

– Прекрати сейчас же! – Марк говорит спокойно, но громко – ему приходится повышать голос, чтобы перекричать певуна.

А Мэтью закрывает глаза и прислушивается.

Вообще-то пение в полицейском участке – вещь не такая редкая. Поют обычно пьяные, пока их ведут в камеру отсыпаться. И в основном поют плохо. Никакой тебе мелодии, и слов не разобрать.

Алекс пел совсем по-другому. Он пел хорошо, по-настоящему. Но Мэтью удивило даже не это: он узнал мелодию. Точнее, он слышал ее раньше и теперь отчаянно пытается вспомнить, где именно. Морщит лоб, сосредоточенно думает, даже пытается подпеть.

– Алекс, немедленно прекращай петь. Предупреждаю, дело очень серьезное. – Марк обращается к адвокату: – Порекомендуйте вашему клиенту перестать чинить препятствия полицейскому расследованию и начать отвечать на мои вопросы.

Но адвокат только пожимает плечами, как будто от него тут ничего не зависит.

– Послушайте, если ваш клиент не прекратит петь, я прикажу отвести его в камеру, пусть успокоится.

Ария продолжается…

– Хорошо поет, кстати, – замечает Мэтью, открывая глаза.

– Чем нам это поможет? – спрашивает Мел, нервно крутя обручальное кольцо на пальце, – видимо, совсем измучилась.

И вдруг Мэтью вспоминает, где он это слышал. Точно. Ему подсказывают слова. «L’amour, l’amour!.. Ah! Leve-toi, soleil…»[14]

– Это из «Ромео и Джульетты». – Он чувствует прилив гордости, что уж совсем смешно в данной ситуации. – Французская опера.

Мелани смотрит на него, округлив глаза.

– А ты у нас кто – инспектор Морс[15], что ли?

– Салли любит оперу, – отвечает Мэтью робко. – У нее есть такая запись. Она ведь не говорит по-итальянски. А эта опера ей нравится, потому что она на французском. Шарль Гуно; ее легко найти, если что.

Но ошарашенная Мелани только качает головой: в комнате для допросов Марк говорит в микрофон, что останавливает беседу и возвращает Алекса в камеру до тех пор, пока он не перестанет петь. В комнату входит сержант и выводит Алекса, который не прекращает свои рулады.

– Что ж, хорошо прошло, – говорит Мелани, вставая. – Будешь кофе из автомата? Мне выделили кабинет, можем подождать там, пока они изучат телефон Алекса. Хотя мне кажется, что это пустая трата времени, а тебе? Пока мы не найдем улик, нам его не взять. Держу пари, ты уже жалеешь, что притащился в такую даль.

* * *

В маленьком кабинете Мелани ставит на стол портфель, набитый заметками с предыдущего допроса Алекса и бумагами по его делу.

– А видео с его последнего допроса, случайно, нет?

– Нет, только стенограммы. Я их просмотрела, пока летела сюда.

Дверь приоткрывается, и в кабинет просовывается голова Марка.

– Прости, Мелани. Я и не предполагал, что так получится. Со мной такое впервые. На моих допросах еще никто не пел.

– Ты тут ни при чем, Марк. Иди отдохни, съешь сэндвич. А я пока снова прогляжу бумаги. Через час попробуем еще разок. Глядишь, наш Призрак Оперы успеет заскучать в камере. А если нет, то пусть его переводят в тюрьму, мы его там допросим, когда – и если – найдем какие-нибудь улики.

Марк показывает им большой палец и закрывает дверь.

– Марк – отличный оперативник. Хотя ты, конечно, лучше, – поддразнивает Мел. – Но, боюсь, из нашего мистера Саннингема никто ничего не вытянет, пока против него не будет конкретных улик. Черт, как же жалко потраченного времени.

И тут Мэтью вспоминает.

– Ромео и Джульетта. Молодые любовники.

– О чем ты? – Мел смотрит на него с любопытством.

– О том, что наш заблуждающийся нарцисс, похоже, примеряет на себя роль романтического героя. Отсюда и Гретна-Грин, и желание жениться на молоденькой девушке.

– Ты смеешься? Он соблазняет четырнадцатилетнего подростка, потом изображает из себя Ромео – и думает, что ему все простят?

– Боюсь, именно так он и думает. Потому я и назвал его заблуждающимся. А это значит, что он способен на все. Можно я еще раз взгляну на его дело? Меня интересует все, что говорила о нем Элис до суда.

– Нет, нельзя, – отвечает Мел, двигает к нему портфель и подмигивает. – Пойду раздобуду нам кофе. Может, ты разглядишь то, что я пропустила. Я просмотрела все данные: судебные заметки, показания Элис – или Дженни, как ее звали тогда, – и не обнаружила ничего такого, что давало бы мотив для теперешних нападений. Ее роль в процессе была слишком мала. Все крутилось вокруг двух девочек, особенно той, которую Алекс соблазнил и бросил.

Мелани выходит из комнаты, но уже через пять минут возвращается с двумя большими щербатыми кружками с кофе. В течение часа они с Мэтью вместе работают над процессуальными документами и заявлениями Дженни. Мэтью удивляется, когда находит упоминание о третьей девочке, тоже четырнадцатилетней.

– Значит, была еще и третья?

Мелани тяжело вздыхает.

– Вообще-то тебе не положено об этом знать, но да, была еще и третья. Правда. Она отказалась давать показания официально, так что ее не допрашивали, а просто побеседовали. История та же самая. Алекс соблазнил ее, спал с ней некоторое время, а потом бросил. Это случилось, пока он был помолвлен с Элис.

– Вот ведь змей подколодный.

– Те следователи, которые вели дело Алекса, решили не тащить девочку в суд. Показаний для обвинительного приговора и без нее было достаточно.

Мэтью листает дело, ужасаясь тому, до чего в участке горький кофе, и жалея, что нет времени выскочить куда-нибудь за приличным. Проходит сорок пять минут, прежде чем он откладывает материалы суда и берется за показания Элис, надеясь отыскать в них хотя бы какую-то дополнительную деталь.

И тут ему в руки падает листок бумаги, который был вложен в папку с более ранними показаниями. Вот только дата на листке странная. Алекс тогда уже был арестован, и ему предъявили обвинение.

Мэтью разглаживает страничку и пробегает глазами несколько абзацев. Перед ним запись короткого разговора Элис – тогда еще Дженни – с офицером полиции в Лондоне. Видимо, она сама пришла в участок, чтобы дать кое-какие дополнительные показания для передачи следователям в Шотландии, и явно не хотела, чтобы Алекс об этом знал. Мэтью внимательно читает. На листе стоит пометка о том, что информация была передана шотландцам, но предприняли они в этой связи какие-то действия или нет, неизвестно. Возможно, им и так хватало уличающих Алекса обстоятельств, чтобы обращать внимание еще и на это, к тому же Элис сразу заявила, что в суде она этого не повторит, а потому свидетельство не было приобщено к ее официальным показаниям.

Мэтью возвращается к судебным бумагам и видит, что там нет никаких указаний на то, что сообщение Элис было предъявлено Алексу или кому-то из пострадавших официально. То есть им вообще не воспользовались, и неудивительно. Такое сообщение ничего не добавляло к материалам следствия, а раз сама Элис отказалась выступить с этим заявлением в суде, то и толку от него чуть.

Хилл задумчиво постукивает пальцами по подбородку. Погоди-ка. А что, если кто-то все же упомянул об этом при Алексе еще до суда, во время следствия? Так, чтобы его завести.

Что, если Алекс знал, с чем Элис приходила в полицию?

– Ты только не радуйся раньше времени, Мел, но я, кажется, кое-что нашел.

И Мэтью кладет перед Мелани листочек со словами Элис.

– Похоже, у нашего Ромео сексуальная дисфункция.

– Что? Импотент? – Мелани пробегает глазами листочек, втянув подбородок в шею и хмуря лоб. – Не может быть. Он же занимался сексом с теми девчонками.

– Ну, не импотент, тут кое-что другое. Элис не хотела, чтобы это дошло до суда. Она просто считала, что полицейские должны об этом знать, вдруг это окажется важно. Но что, если Алекс все же прослышал? Допустим, кто-то сказал ему во время допроса, разумеется, не под запись. Ну, чтобы позлить его чуток. А наш нарцисс догадался, кто его так подставил. Это ведь наверняка задело его гордость, да еще как. Сидел потом в тюрьме и злился, копил обиду. Нет, это, конечно, только предположение, да и то притянутое за уши. Но, по-моему, оно дает нам вероятный мотив затаенной обиды против Элис.

Глава 45

ЭЛИС – ПРЕЖДЕ

Никогда не поверю, что есть люди, готовые обсуждать свою сексуальную жизнь с полицией. Лично мне хватило одного раза. Когда Алекса арестовали, полицейским непременно надо было сунуть нос в каждую мелочь нашего с ним пребывания в спальне. Нет, они, конечно, проявляли максимум такта. Извинялись за каждый новый вопрос. Но все равно задавали и задавали их с неуклонностью автомата. У Алекса были фетиши? Мне приходилось делать в постели что-нибудь странное? Он был со мной груб, причинял боль? Хоть чем-то намекал, что ему нравятся более молодые партнерши? Девочки?

И каждый раз я честно отвечала «нет». Наша сексуальная жизнь была нормальной. Обыкновенной. Я намеренно использовала именно это слово несколько раз. И все же кое-что я утаила: насмешка крылась в самой формулировке вопроса. Сначала я не придала этому значения, и лишь потом, вернувшись в Лондон с сестрой, стала постоянно думать об этом. И в конце концов спросила себя: может, стоило быть пооткровеннее?

Эта мысль не давала покоя, и я наконец отправилась в участок неподалеку от дома Лиэнн, чтобы сделать заявление.

Не официальное, разумеется. Женщина-полицейский отвела меня в крохотную комнату для допросов, где я первым делом заставила ее написать, что это будет неофициальное заявление.

– В суде я повторять это не буду. Никакая сила меня не заставит обсуждать свою половую жизнь перед судом. Так и запишите. Это существенно. Сейчас я делаю это заявление просто потому, что не знаю, вдруг оно окажется важным для следствия. К тому же оно у меня из головы не идет. Но в суде я это повторять не буду. Иначе воскресные газеты живьем меня съедят. – Глядя, как женщина-полицейский строчит на своем бланке, я попыталась вверх ногами разобрать написанное, чтобы убедиться – она держит слово. У нее был красивый почерк и очень красивая ручка. Дорогая.

– Так что, по-вашему, нам необходимо знать?

Я глубоко вдохнула. Все слова куда-то разбежались.

– Не спешите. Вам нелегко, я знаю.

– Это еще мягко сказано. В общем, когда меня допрашивали раньше, то задавали вопрос: имел ли Алекс какие-то особенности в постели. Я сказала нет, что, в общем-то, правда. У меня спрашивали, регулярно ли мы занимались сексом, и я ответила да, что тоже правда.

Я подождала, пока она запишет сказанное, потом продолжила:

– Но я не сказала вот чего. Алекс был… – Я умолкла и поджала губы. «Ну же, давай, выкладывай», – подбодрила я себя. – Короче. Алекс был не слишком хорош в постели.

На лице женщины-полицейского проступило недоумение. Она явно не знала, как реагировать на мои слова.

– Ох, черт, до чего же это унизительно. Нет, он был неплох. В смысле я бы не согласилась выйти за него замуж, будь все так плохо. Во-первых, он был чертовски привлекателен как мужчина, мне он очень нравился. Ну, то есть, пока я не узнала о нем всю правду. Во-вторых, он отлично целовался. Да и вообще был вполне адекватным любовником, в общем и целом. Я же говорю, я приняла его предложение. Зачем бы я стала это делать, будь он безнадежен в постели? Но… – Я перевела дух, заметив, что говорю слишком быстро. Надо успокоиться. – Дело в том, что у него были ограниченные возможности.

– Ограниченные возможности? – Женщина перестала писать.

Я ждала. Она тоже ждала.

– У него были проблемы со спуском.

– Что, простите?

Я закрыла глаза. Мне захотелось провалиться в какую-нибудь маленькую щелочку и затаиться там навсегда.

– Преждевременная эякуляция. Его ненадолго хватало.

Мне показалось, что она фыркнула. Или показалось? Я залилась краской.

– Послушайте, я знаю, над этим принято шутить. Считается, что это дико смешно. На самом деле в этом нет ничего веселого. По крайней мере, для Алекса в этом точно ничего веселого не было.

– Совершенно верно. Так почему вы считаете, что это может быть важно? Для расследования, я имею в виду.

– В том-то и дело, что я надеюсь, что это окажется не важно. Видите ли, поначалу меня это очень в нем удивляло. Понимаете, он был невероятно привлекателен как мужчина, при первой встрече он произвел на меня сногсшибательное впечатление. Я была уверена, что в этом деле ему просто нет равных. Вот почему меня так поразила его проблема с быстрым спуском. Но сначала я ничего не сказала. Он сам заговорил о ней, где-то на третий раз. Сказал, что так у него всегда, если он волнуется. И влюблен по-настоящему. То есть превратил свою слабость в комплимент мне. Дескать, он влюблен в меня по-настоящему и от волнения теряет уверенность в себе, но это пройдет. Время шло, ничего не менялось, и я забеспокоилась. Наши отношения развивались стремительно, он сделал мне предложение. Все было так романтично. Я же говорю, он был хорошим любовником, в общем и целом. Очень заботился о том, чтобы я… э-э… была довольна. Но эта проблема никуда не девалась.

– Но ваши отношения вас все же устраивали? Вы же согласились выйти за него замуж?

– О да. Я ведь верила, что он и правда сильно влюблен в меня. Что со временем все разрешится. Верила во всю эту чушь. А потом я решила, что пора нам поговорить об этом более подробно, придумала подход. Но стоило завести этот разговор, как Алекс взбесился.

– В каком смысле?

– Разорался. Но рук не распускал. Сначала это меня шокировало, а потом я поняла, что задела его гордость. И сразу почувствовала себя глупой и черствой, как вчерашний багет. Ведь для мужчин успехи в постели – это предмет гордости. И я решила оставить эту тему. Пусть все идет как идет. Со временем что-нибудь да образуется. И потом, я же говорю – в общем и целом я была очень счастлива. Пока не узнала всю правду. О нем и об этих девочках.

Повисла долгая пауза.

– Тогда зачем вы говорите об этом сейчас?

– Говорю же, я мучилась. Вспоминала, прикидывала так и эдак – и пришла к выводу, что если бы у него все получалось со мной в постели, то он бы не стал совращать малолетних. Они ведь неопытные, им не с чем сравнивать, и они бы не стали его критиковать.

Женщина отложила ручку:

– Так вы вините себя? О господи. Зря вы так.

– Нет-нет. Я знаю, что я тут ни при чем. Просто мне не давала покоя мысль, а вдруг это важно. Вдруг это мои глупые замечания по поводу возможностей Алекса в постели подтолкнули его к несовершеннолетним. – Ну вот я все и высказала.

Неужели это я во всем виновата?

Женщина-полицейский записала и это, а потом повторила, что у меня нет абсолютно никаких оснований считать себя виноватой. Она пообещала, что лично передаст мое заявление следователям, и спросила, посещаю ли я психолога, как мне рекомендовали.

* * *

Две недели спустя мне позвонил офицер, ведущий расследование, и поблагодарил за сделанное заявление. Он подчеркнул, что документ не будет использован в официальном порядке, а останется частной информацией между мной и следствием. А также сообщил, что нашлась еще одна девочка четырнадцати лет, которая заявила, что Алекс приставал к ней и занимался с ней сексом еще до того, как повстречался со мной. И судя по датам, которые она назвала, их отношения продолжались и в то время, когда мы жили вместе. Девочка отказалась свидетельствовать против Алекса в суде, она была слишком травмирована, но полицейский рассказал об этом мне, чтобы я успокоилась. Не я сделала Алекса таким, какой он есть. Это был его собственный выбор.

Помню, какое непередаваемое облегчение я испытала, услышав эти слова, словно гора с плеч упала. А потом полицейский добавил вот что: то, как Алекс вел себя в постели со мной, и наша ссора на этой почве были скорее следствием его извращения, а не причиной.

Помню, после того разговора я пошла в душ и долго стояла под обжигающими струями. Мне хотелось, чтобы вода растворила меня, смыла всю грязь, которая скопилась в моей душе за последнее время.

«Ну просто дура, – корила я себя позже, лежа на кровати в гостевой спальне Лиэнн. – Какой же непроходимой дурой я была».

Глава 46

ОН – ПРЕЖДЕ

Он всегда представлял, что когда вырастет и начнет работать, то сразу перевезет бабушку в более приятное место.

Да. Он считал, что когда он будет заботиться о ней, а не наоборот, то снимет ей квартиру где-нибудь подальше от этих краев, где ничто не будет напоминать ему об этих ужасных временах. И об отвратительном Брайане.

Так что осознание того, что этого никогда не случится, повергло его в ужас.

Первая работа привела его в Лондон. Вторая – в Сассекс. А когда у него наконец появился не только вполне приличный доход, но и сбережения, и он смог предложить бабушке помощь, то был поражен ее реакцией.

– Не смеши меня. Какой еще переезд? Что это ты выдумал? Денег мне и своих хватает, а переезжать отсюда – да ни за что. Вот еще.

Он не верил своим ушам. А он-то все просчитал, продумал. Несколько лет откладывал деньги, пока не скопил приличный депозит, с которого можно было оплачивать симпатичную съемную современную квартирку поближе к нему.

– Но ведь я могу поселить тебя в уютной квартире, теплой, в хорошем районе. Ты ведь уже на пенсии. Разве тебе не хочется пожить в красивом местечке, ба? Давай снимем тебе квартиру поближе ко мне? Или можем снять большую квартиру с двумя спальнями неподалеку от моей работы и будем жить там вместе.

Но бабушка даже в лице изменилась, и он понял, что по-настоящему обидел ее своим предложением. Она отправилась в кухонный уголок, поставила на плиту чайник и, дожидаясь, пока он вскипит, замерла у окна, глядя на скамейку внизу.

Повисло молчание. Атмосфера стала напряженной. Бабушка то и дело поглядывала на него так, словно видела впервые.

– Ты правда не понимаешь, почему я хочу продолжать жить здесь?

Он пожал плечами; разговор становился ему в тягость.

Бабушка снова отвернулась к окну.

– Потому что он его любил – этот дом. Любил вид из этого окна. Любил свою маленькую мастерскую и лавочку под окном, любил там обедать. Этот дом и все, что вокруг него, радовали и его, и меня. И я до сих пор люблю этот дом. Из-за него. Так с чего бы мне захотеть переехать?

– Но разве дедушка не обрадовался бы, узнав, что ты живешь в более приятном месте?

– В более приятном, говоришь? А здесь тебе, значит, не приятно? – с обидой в голосе спросила бабушка, повернулась к внуку, и ему показалось, что в ее глазах блеснули слезы. – В этом доме, где прошло твое детство? А ведь я так старалась.

– Да нет, я вовсе не говорю, что здесь плохо. И я очень благодарен тебе за все, что ты для меня сделала. – Он подошел к ней, обнял обеими руками и снова с тревогой почувствовал, как она похудела и словно даже съежилась за последнее время. Совсем маленькая, как птичка. И это не потому, что он вырос и стал мужчиной. Нет, это она с годами сделалась меньше.

– Просто я тревожусь за тебя, бабуля, и хочу заботиться о тебе так, как ты заботилась обо мне в моем детстве.

– А ты и заботишься. Я тобой горжусь и счастлива видеть, как уверенно ты пробиваешь себе дорогу в жизни. Но, пожалуйста, никогда не проси меня переехать отсюда. Если я еще жива, то только благодаря ему. Этому дому. – И бабушка снова уставилась в окно на лавку. – Здесь я могу каждое утро здороваться со скамьей твоего деда. И со всеми моими воспоминаниями.

И она стала опускать чайные пакетики в тот самый красный заварочный чайник, который он помнил с детства.

Он закрыл глаза и стал думать о тысячах чашек чая, выпитых здесь, за этим самым столом, в свое время. Но теперь к мирным сценам чаепития примешивались другие. Мысли метались в мозгу как ошалелые. А он-то думал, что перевезет бабушку в другое место и этим решит все свои проблемы. Что же теперь делать?

Визиты Брайана прекратились, когда ему почти исполнилось одиннадцать. Сначала он не понимал почему, а потом решил, что толстяк, наверное, нашел себе новую жертву, помоложе.

Раньше он мечтал только о том, чтобы Брайан перестал стучать по ночам к нему в дверь. Думал, что, когда это случится, счастливее него не будет никого на свете. Но, как ни странно, все оказалось совсем не так. Сосед не приходил, а он чувствовал себя все более и более грязным. У него начались кошмары. Он понял, что в детстве легко мог сказать Брайану «нет», запереться от него, и тот ничего бы ему не сделал. Рассказать бабушке? Пожаловаться в полицию? Почему он сам не понимал, что может пожаловаться на соседа в полицию?

Он открыл глаза, увидел бабулю, которая уже разливала чай, и у него так сжался желудок, что он ощутил приступ тошноты. Он понял, что больше всего на свете ему хочется никогда не видеть этот дом, эту улицу, квартиру, вообще забыть сюда дорогу. В сущности, всю эту историю с переездом бабушки в другое место он затеял, надеясь, что тогда он сможет поставить точку в кошмарной главе своей жизни и никогда к ней не возвращаться.

– Ты ведь не перестанешь приезжать ко мне сюда? – сказала вдруг бабушка, и на ее лице отразился страх.

Он смотрел на ее руки: они слегка дрожали, когда она открывала коробку с печеньем и выкладывала шоколадное угощение на фарфоровую тарелку с розочками.

Он перевел глаза на тарелку, на золотой ободок и представил, как к ней тянется его детская рука в синем джемпере домашней вязки. Ее вязки. В джемпере, из-за которого его столько раз дразнили в школе.

И он понял, что ему опять придется быть храбрым. И снова ради нее, ради бабушки, чтобы она была спокойна и весела.

В детстве он терпел, когда его дразнили из-за джемпера. Терпел столько ужасных вещей…

Что ж, он потерпит еще; теперь он будет терпеть это ужасное место – из любви к ней.

– Ну конечно, я буду приезжать. Я ведь люблю тебя, ты же знаешь.

Глядя на бабулю, он вспоминал, как в детстве каждую субботу она покупала ему свиные отбивные, потому что он их любил, а сама притворялась, будто не голодна. Как каждую неделю водила его в библиотеку, устраивала ему под столом гнездо из одеял, где он пристрастился читать, как приносила ему туда печенье с конфетами на этой самой тарелке с розочками.

– Только никогда больше не проси меня переехать, – добавила она. – И другим не позволяй увозить меня отсюда, ладно? Никаких там домов престарелых и прочих глупостей. Обещаешь?

Но он все смотрел на нее и молчал.

– Прошу тебя. Обещай мне. Что никогда этого не сделаешь.

– Обещаю.

Напряжение покинуло бабушкины черты, и она с облегчением бросила взгляд на скамейку. Потом заулыбалась и сделала внуку знак идти за ней в гостиную. И тут его осенило.

Раз уж нельзя заставить бабулю сдвинуться с места, тогда, может, заняться осуществлением того, о чем он грезил с детских лет?

Разобраться с Брайаном.

Глава 47

ЭЛИС

Сегодня воскресенье, и я опять в Лондоне. Приехала к Лиэнн, чтобы навестить маму в ее новом доме.

Он красивый и чистый, в точности как на фото в буклете. Больше похож на пятизвездочный отель, чем на дом престарелых. Но из него не видно море. Читая маме, я замечаю, что у нее закрываются глаза. В последнее время она все больше спит, наверное, из-за сниженной сатурации крови.

– Что, хватит пока?

Она кивает в ответ, а я наклоняюсь к ней, чтобы поцеловать в лоб. От нее пахнет «Шанелью». Это хорошо. Значит, здесь заботятся и о мелочах. Мама всегда любила, чтобы от нее приятно пахло.

– Ты скучаешь по морю, мам?

– Не очень. – Ее глаза закрыты, так что я не могу угадать правду.

Похоже, она засыпает. Я шепчу ей, чтобы она отдыхала, а я приду позже. Но стоит пошевелиться, как она хватает меня за руку и стискивает ее с неожиданной силой.

Мама держится за меня дольше обычного, ее глаза закрыты, и я чувствую, что к моим собственным глазам подступают слезы.

«Знаю, мама, я знаю».

Глажу ее по волосам, еще раз целую, потом кладу книгу на шкаф и выхожу из комнаты.

Я уже беседовала сегодня с персоналом и убедилась, что этот дом престарелых действительно гораздо лучше оснащен для присмотра за пациентом в терминальной стадии болезни. Здесь действительно заботятся о клиентах до самой последней минуты, так что маму уже не нужно будет перевозить ни в больницу, ни в хоспис. Лиэнн выбирала на совесть.

Мама уже получает максимальную дозу кислорода, но даже это не помогает ей так, как прежде. Проблема, как нам объяснили, состоит не столько в том, чтобы доставить кислород в легкие, а в изменениях легочной ткани, которые зашли так далеко, что кислород больше не усваивается. А это значит, что счет уже пошел на дни. Мама живет внутри графика, и его черная кривая все круче забирает вверх.

Мы пока не знаем, когда конец, но знаем, что он уже близок.

Здешние сотрудники добры до умопомрачения. К тому же они явно знают свое дело, и я им полностью доверяю. Нам очень повезло, что у Лиэнн есть деньги. Правда, я слышала, Национальная служба здравоохранения шагнула далеко вперед в вопросе ухода за стариками, и все же мне нравится, что врачи и медсестры здесь самые лучшие. Вот и весь мой либерализм. Пока речь идет о чужих, все мы либералы, но стоит коснуться своего собственного, как все наши принципы псу под хвост.

Помню, как мама курила сигареты, сидя у себя в саду, а мы с сестрой, тогда еще сопливые девчонки, возились рядом. Мама говорила потом, что закурила после стресса, связанного со смертью отца. Еще бы, вдова с двумя малолетними детьми на руках, как тут не закурить? Позже, когда мы с Лиэнн выросли, мы часто донимали ее просьбами бросить курить. Но она отказывалась, называла сигареты «своей единственной радостью и своим единственным грехом». В конце концов мы сдались, и вот теперь я корю себя за это.

Я сижу в приемной и проверяю телефон: не звонил ли кто? Или, может, писал? Но нет, ни звонков, ни сообщений от Мэтью Хилла или от Мелани Сандерс не видно. Куда они, черт возьми, подевались? Почему молчат?

«Из-за Алекса? Но при чем тут Алекс? Мне необходимо знать».

Я оглядываюсь по сторонам. На окне, выходящем в сад, красивые шторы из дорогой ткани, на стойке дежурной – ваза с букетом из живых цветов в тон. Я вспоминаю время, когда мама только-только перебралась в свой первый дом престарелых там, в Девоне, и гадаю, что она думает о своем переезде сюда. Переживает, наверное. Она так тяжело дышит, каждый день для нее – борьба. Что же она думает на самом деле? Боится ли будущего?

Я очень боюсь…

Когда маме только поставили диагноз ХОБЛ, она жила у себя дома, в Гастингсе. Там прошло наше с Лиэнн детство, и мы любили туда приезжать. Хорошо, что у нашего отца была приличная страховка и пенсия, поэтому мы не бедствовали, жили в достатке. А у мамы был хороший дом и красивый сад.

Сначала болезнь развивалась медленно. Врачи предупредили, что ХОБЛ непредсказуема: у каждого больного свой путь. Какое-то время мама делала упражнения для дыхания и неплохо справлялась. А потом начались приступы, один серьезнее другого, которые уложили ее на больничную койку. Стало понятно, что жить одна мама уже не сможет, и вот тут мы с сестрой столкнулись с дилеммой.

Лиэнн сразу предложила этот дом престарелых под Лондоном. Но мама удивила нас, заявив, что хочет пожить у моря. В Девоне. В детстве мы с ней часто проводили там лето.

Сестра обиделась, а я втайне обрадовалась. Почему? Просто мне показалось, что мама хочет побыть возле меня, хотя бы какое-то время. Возле своей Дженни, которая стала Элис, все еще незамужней и бездетной. Думаю, мама хотела поддержать меня, насколько возможно, своим близким присутствием, добрым взглядом серых глаз, которые как будто говорят мне: «Все будет хорошо, Элис». И Лиэнн пришлось сдаться. Она ведь не работает, в отличие от меня. И ей проще оставить детей на няню, а самой приехать в Девон навестить маму, чем мне кататься в Лондон. С моей работой по сменному графику особо не наездишься. Так что мы все привыкли.

Вдруг телефон в руках резко пищит: сообщение от Клэр из благотворительной организации. Она снова спрашивает, что я решила насчет персональной сигнализации и не хочу ли я написать для их сайта статью об этом. Мне становится так неприятно, что даже в животе бурчит.

Понять не могу, с чего вдруг такая перемена: помнится, в личной беседе Клэр склонялась к мысли о том, что развитие технических проектов вообще не должно входить в задачи благотворительного фонда, а теперь буквально одолевает меня просьбами о поддержке.

Я решаю не отвечать пока, а погуглить информацию об этой Клэр. В «ЛинкедИн» я нахожу ее профиль и несколько интервью о ее организации. Потом захожу на ее личную страничку в «Фейсбуке», и тут выясняется, что она уже не используется. Некоторые посты переведены в приватный режим, – наверное, Клэр закрыла страницу из-за сестры. Но нет, с настройками безопасности тоже не все ладно. Оказывается, я могу увидеть некоторые старые фото и даже прочитать старые посты. Очень странно. И главное, то, что я нахожу там, как-то не очень вяжется с тем, что рассказывала Клэр.

Я продолжаю свои исследования, но телефон работает слишком медленно, да и батарея вот-вот сядет. Пора возвращаться к Лиэнн.

Что-то тут не так.

Глава 48

МЭТЬЮ

– Ну как там наш Ромео? Все поет?

– И не говори. Стоит задать ему вопрос, как он начинает завывать. – В голосе Мелани звучит отчаяние. – Нет, серьезно, Мэтт. Надо принять какой-нибудь закон, чтобы запретить оперу во время допросов. Это все Морс виноват.

– Так что у вас там происходит?

– Алекса переводят обратно в тюрьму. Похоже, его там обожают. Он устроил хор и кормит начальство лестью. А еще говорят, что он уговаривает свою так называемую невесту рассказать всем «истинную историю их любви». Ее родители противятся как могут. Надо бы намекнуть ей насчет третьей несовершеннолетней любовницы Алекса. Интересно, что она тогда скажет.

– Какая мерзость. – Крепче прижимая телефон к уху, Мэтью расстегивает ремень безопасности, бросает взгляд на дверь дома Иана, потом на часы.

– Точно. Хоть бы уж техники что-нибудь нарыли. Похоже, Алекс пользовался двумя телефонами. Мы проверили оба, искали контакты с Элис, выясняли, не пользовалась ли она своим настоящим именем, общаясь с ним, но ничего такого не нашли. В целом серьезных подозрений и не было, так, скорее любопытство.

– А по тем цветам в коробке из-под пирожных информация есть? Или о мотоцикле, на котором было совершено нападение?

В трубке раздался такой тяжелый вздох, что Мэтью даже жалеет, что спросил. Бедняга Мел и так выбивается из сил. А им, как назло, явно попался кто-то умный: отпечатков не оставляет, улик, пригодных для экспертизы, тоже.

– Ладно-ладно, извини, я не хотел тебя расстраивать. Дай знать, если будет что-нибудь новенькое. Хочется понимать, что происходит. Среда-то ведь не за горами.

– Ладно, Мэтт. До скорого.

Хилл поспешно выходит из машины и пересекает дорогу. Времени у него в обрез. Иан открывает дверь, одетый, как всегда, с иголочки: рубашка чистая, стрелки на брюках безукоризненные. Он ведет детектива в гостиную, где без лишних предисловий сообщает новость:

– Устройство принесли два дня назад. Три месяца бесплатного использования. Но вы уверены, что оно и в самом деле не посылает никаких сигналов? Излучение или что-то в этом роде? Я не хочу облучаться. А еще я где-то читал, что эти штуки нас подслушивают.

– Иан, все будет хорошо, я обещаю. В нем даже микрофона нет.

Мэтью просит старика принести айпад и снимает с модема пластиковую накладку с паролем. Подключив айпад, он с облегчением видит, что устройство сразу входит в Сеть. Значит, Иан зарядил его так, как ему было сказано. Он явно тренировался и читал свои записи.

– Отлично, Иан. Мы подключились, у нас все работает. Теперь у вас есть вайфай, а это значит, что вы можете говорить с Джессикой по «Скайпу», когда захотите. И никаких дополнительных расходов – только обычные платежи за вайфай. Я получил вчера сообщение от нее. Она пишет, что заканчивает смену примерно в это время, так что давайте сейчас и позвоним ей через «Скайп».

Старик явно волнуется.

– Ничего страшного, Иан, вы научитесь, обещаю. Только будьте внимательны, ладно? И все записывайте.

– Ладно, мистер Хилл. Я уже готов.

Мэтью подробно, шаг за шагом, объясняет Иану, как пользоваться «Скайпом», делая паузы, чтобы его ученик успел записать в тетрадку. Свою новую гипотезу о человечках детектив решает обсудить позже, за чаем, когда отец поговорит с дочерью.

* * *

Полчаса спустя, протянув руку за шоколадкой, Мэтью начинает:

– Ваша дочь сообщила мне по почте, что у вас намечалась золотая свадьба. Вам, должно быть, очень не хватает вашей жены, Иан. Мне так жаль.

Хозяин дома молчит, но детектив продолжает:

– А еще Джесси писала, что это было как раз накануне семидесятилетия вашей жены… Кажется, именно тогда в доме появились человечки.

– Я никогда не говорил о них с Джессикой.

– Не говорили, я знаю. И я ей ничего не сказал. Просто я сопоставил даты.

Теперь Иан смотрит прямо на Мэтью, и у него дрожит губа. Мэтью ждет молча. Они продолжают пить чай.

Но вот старик не выдерживает, ставит на стол свою чашку и долго протяжно вздыхает, как будто в изнеможении.

– В общем, дело вот в чем. Мы с женой откладывали деньги, чтобы съездить к Джесси в Канаду. Хотели сделать себе подарок к золотой годовщине. Все спланировали. Откладывали каждый пенни, Барбара даже одежду себе перестала покупать. Все деньги шли в наш канадский фонд. У нее было платье – зеленое, ее любимое. Она надевала его на каждый свой день рождения. Я уговаривал ее купить себе обновку на юбилей, но она и слышать об этом не хотела. Копила и копила, чтобы поскорее увидеть дочь… А потом Барбара заболела. Рак поджелудочной железы. Все произошло так быстро… На деньги из канадского фонда я похоронил Барбару.

Мэтью чувствует, как меняется атмосфера в гостиной. В комнате вдруг становится очень тихо. Безжизненно. Он рассматривает идеально отутюженную рубашку Иана, острые стрелки на его брюках.

– Я специально не стал убирать зеленое платье в шкаф, оставил его здесь, на двери. Так мне казалось, что Барбара где-то рядом, что она вот-вот придет и наденет его. И каждый раз, глядя на него, я думал: почему я не заставил ее купить обновку? Красивую. Почему, а, мистер Хилл? – И он поворачивается к Мэтью. – В общем, смотрел я на это платье, смотрел, до зелени в глазах, а перевесить так и не смог. И тогда я сам перебрался в другую комнату. В гостевую.

– Тогда и появились человечки? Чтобы охранять комнату с зеленым платьем?

– Я знаю, о чем вы думаете, мистер Хилл. Что я совсем спятил. Старый дурак.

– Нет, Иан, я так не думаю. Совсем нет. А вот что я действительно думаю, так это то, что ваши человечки не любят, когда у проблем находятся решения. Когда появляются модемы… и начинаются более счастливые времена. Давайте поживем и увидим, как все пойдет, когда вы будете регулярно разговаривать с Джесси.

– Хороший план, мистер Хилл. – Иан прокашливается, прочищая горло, и Мэтью становится больно видеть, как напряжено его лицо.

– Кстати, вы пока можете пользоваться модемом, – начинает он с таким видом, как будто это только что пришло ему в голову. – Я все равно покупаю новый. Этот мне пока не нужен.

Старик внимательно смотрит на него, потом делает долгий глубокий вдох.

– Но мы же еще не сговорились об оплате. Имейте в виду, я все оплачу. Я регулярно откладываю понемногу с пенсии. Каждую неделю…

– Прошу вас, не беспокойтесь на этот счет. И давайте поговорим об этом в следующий раз.

Снова пауза.

– Вы достойный человек, мистер Хилл. – Иан снова прокашливается, разглаживает брюки. – Очень достойный.

Глава 49

ЭЛИС

Сегодня понедельник, и я уже взяла билет на поезд – пора возвращаться в Девон, завтра у меня встреча на работе. Только на этот раз я еду первым классом.

Полиция уже предъявила обвинение в домогательствах тому извращенцу, с которым я столкнулась во время предыдущей поездки. С одной стороны, я довольна, с другой – мне не хочется давать против него показания в суде. Вдруг моя связь с Алексом каким-то образом выплывет? Но что делать? Этого типа надо наказать, чтобы ему неповадно было приставать к женщинам.

Сегодня утром я настроена поработать, поэтому засела в кабинете сестры. Его окно выходит в сад, откуда открывается впечатляющий вид на Ноттинг-Хилл. Чем больше времени я провожу в Лондоне, тем более чувствительной к его чарам становлюсь. Вчера вечером Лиэнн и Джонатан водили меня поужинать в район Саут-Бэнк. Ресторан располагался на седьмом этаже, панорама из окон такая, что умереть не жалко. Глядя на город сверху, я любовалась светящимися строчками уличных фонарей и огнями автомобилей, которые оживляли этот городской холст, так не похожий на привычный для меня сельский пейзаж. Да, мало-помалу я начинаю понимать свою сестру.

Я возвращаюсь к своему ноутбуку. Мое интернет-расследование завело меня так далеко, что я уже испытываю нешуточное беспокойство. Мне удалось разыскать компанию, производящую то самое персональное сигнальное устройство, за которое так ратует Клэр, но никакого упоминания о ее благотворительной организации как о соучредителе или акционере на страницах сайта нет. Не фигурирует она и как заказчик. Однако сама Клэр явно имеет к ней какое-то отношение: компания зарегистрирована на двух человек – на нее саму, правда, под девичьей фамилией, которую я с легкостью отыскала в соцсетях, и на некоего Пола Кросвелла. Судя по информации, которая есть в «Гугле», этот загадочный тип занимался в разное время разными видами безопасности. Зарегистрировал несколько компаний: две обанкротились, а третья, занимающаяся домашними сигнализациями, имеет статус должника, управляющего имуществом.

Все это очень странно. Остается сделать только одно: совершить звонок, который я долго откладывала. Предприятие рискованное, к тому же я чувствую себя почти воровкой. Если мои подозрения не подтвердятся, Клэр все равно поймет, что я копаюсь в ее истории за ее спиной, и придет в ярость. И будет иметь полное право.

А вдруг мои подозрения подтвердятся? Нет, надо проверить. К тому же я больше часа искала в Сети этот телефон, не пропадать же моим усилиям напрасно.

Я набираю номер. Три гудка. Четыре.

– Алло? – Голос женский, нерешительный. Женщина говорит так, будто телефон для нее – невесть какое диво. Наверное, привыкла пользоваться в основном мобильным, поэтому звонок стационарного телефона ее пугает.

– Простите за беспокойство. Я говорю с матерью Клэр? Клэр Харди?

– Кто это?

– Еще раз прошу прощения за то, что доставляю вам беспокойство. Я журналистка, пишу статью о жертвах преследования. Мне посоветовали связаться с вашей дочерью, Клэр.

– Где вы взяли этот номер? Кто вы?

– Меня зовут Элис. Я журналистка. Я надеялась поговорить с Клэр о ее сестре и ее благотворительной организации.

– У Клэр нет сестры. Не знаю, что вы за журналистка такая, но факты у вас неверные.

– Но мне говорили, что у Клэр есть сестра, которая пострадала от действий преследователя. И поэтому Клэр создала эту благотворительную организацию.

– Какую организацию? Я понятия не имею, о чем вы. И вообще, Клэр здесь давно не живет и даже не бывает. Слава богу, выросла и с глаз долой. Хлопот, я вам скажу, с ней было по горло. Еще сестры ее мне не хватало!

И она вешает трубку.

Я снова поворачиваюсь к окну. В саду, на трубе игрушечного домика моей племяшки, сидит малиновка и, наклонив набок головку, смотрит с любопытством, точно спрашивает, о чем это я задумалась. Я тоже сижу неподвижно, как птичка, но мысли несутся вскачь.

Я изо всех сил стараюсь сосредоточиться на Клэр и понять, что все это значит для меня, но вместо этого вдруг задумываюсь о племяннице. Домик у нее почти как настоящий, только крохотный, стены бревенчатые, а дверь и труба нарочно кривые, сделанные на заказ. Вчера мы с малышкой Аннабель устраивали там чаепитие, а я вспоминала игры, в которые мы в детстве играли с ее мамой. Самая любимая называлась «больница». У нас был игрушечный медицинский набор, и мы ставили всем своим куклам диагнозы, выписывали лекарства и лечили от всех болезней подряд.

Это воспоминание снова наводит на мысли о маме. О видеокамере, которую тайком пронесли в ее комнату. На меня вдруг накатывает волна ненависти. Убила бы того гада, который выложил это ужасное видео в Сеть. В ее новом доме знают об этой истории. Мы всех предупредили, что мама не должна получать от посторонних ничего: ни подарков, ни гостинцев, ни корреспонденции. И в комнату к ней не пускать никого, кроме нас с Лиэнн и тех людей, на которых мы с ней укажем. Так что теперь она должна быть в безопасности.

Должна быть…

Я вспоминаю струю ледяной воды, направленную в лицо. Поднимаю руку, ощупываю щеки, лоб, думая о том, как я тогда испугалась, как ждала боли, неизбежного уродства… И тут мне приходит в голову, что моя мать изо дня в день мужественно переносит ожидание еще более страшное, и мне становится стыдно за свой испуг.

Наконец я встаю и иду на кухню сделать себе кофе. Начинает болеть голова. Я все еще бьюсь над загадкой Клэр и ее благотворительной организации. Кто же она такая? Мошенница? Любительница мрачных розыгрышей? И какого черта ей от меня нужно?

С кружкой кофе в руках я возвращаюсь за свой компьютер и с головой погружаюсь в работу. Здорово, когда есть чем заняться, однако эти поиски уже похожи на затяжной прыжок в кроличью нору. Чем глубже погружаешься, тем страннее. В соцсетях я обнаруживаю еще ряд связей между Клэр Харди и этим Полом Кросвеллом. Например, старую газетную статью о некоем гражданском иске, поданном против него каким-то торговым центром по поводу контракта об установке системы безопасности. Суд признал иск несостоятельным, поэтому широкого освещения в прессе не последовало. Но, покопавшись еще, я обнаруживаю, что Пола Кросвелла не раз уличали в том, что он дает заведомо невыполнимые обещания и нечестно ведет бизнес. Так-так, Клэр и Пол. И что вы, интересно, затеваете?

Я постукиваю себя пальцами по губам. Персональная сигнализация. Что, если это просто афера? Связанная с бизнесом Пола? Может быть, никакого прибора не существует, просто мошенники выманивают таким образом деньги у напуганных преследователями женщин?

Но, чтобы утверждать это, мне нужны доказательства. А зачем, интересно, Клэр выдумала эту жуткую историю с сестрой? У меня появляется ощущение, что я напала на очень неплохой сюжет. Надо же, какая она нахалка, эта Клэр, не постеснялась использовать меня, зная, что я – журналистка. Наверное, при первой встрече я показалась ей очень уязвимой. Моя злость и ее наглость сплавляются воедино и кристаллизуются в нечто совсем новое. Что это – возбуждение? Да. Я чувствую прилив адреналина. Наконец-то, после стольких дней отстранения от работы, я нарыла нечто стоящее. Если эта Клэр действительно водит за нос жертв преследований, значит, надо в лепешку разбиться, но вывести ее на чистую воду.

Я беру мобильный и набираю номер Мэтью Хилла. Вдруг он поможет мне разобраться с этими Полом и Клэр? А еще мне очень нужно знать, что там с Алексом.

Он это, в конце концов?

Или не он?

Глава 50

ОН – ПРЕЖДЕ

Он берет на работе двухнедельный отпуск и начинает следить за Брайаном каждый день, делая при этом все возможное, чтобы не попасться на глаза бабушке. Он маскируется: надевает солнечные очки, шляпу, большой шарф, скрывающий нижнюю часть лица, поношенную одежду.

Брайан растолстел – он и раньше-то был толстым, а теперь и вовсе тюлень. Лет ему, должно быть, под шестьдесят, но выглядит он еще старше. Тогда он говорил, что работает в транспортной компании, но сейчас о работе, похоже, нет и речи. Свою жирную неопрятную тушу он таскает лишь в местный паб, где торгуют спиртным навынос, и в книжный. Зато там он бывает регулярно, а это уже кое-что.

Изо дня в день, наблюдая за перемещениями Брайана, он делает пометки в телефоне.

Ему становится нехорошо, когда однажды он замечает бывшего соседа на скамейке у детской площадки, хотя тот ничего не делает, а просто сидит и смотрит.

Наконец все складывается удачно. Он понимает, что Брайан в один и тот же день и даже в один и тот же час ходит в книжный, причем неизменно пользуется одним и тем же проулком позади заброшенных гаражей у старой обувной фабрики. Пешеходы избегают этих мест, детям наказывают держаться от них подальше. Только такой тип, как Брайан, и мог выбрать этот проулок для своих прогулок.

Он тщательно осматривает проулок на предмет установленных где-нибудь камер слежения, но ничего такого не находит. Отлично.

Отпуск заканчивается, он возвращается на работу, но продолжает думать о том, как осуществить свою затею. Ему снятся кошмары о прошлом, которые сменяются прекрасным видением: Брайан поднимает голову и видит его.

Точнее, молоток в его руке.

Он почти не испытывает сомнений в том, что сможет это сделать.

Наоборот, чем больше времени проходит, тем чаще он удивляется тому, что буквально предвкушает, как все это будет. Предвкушает прекращение давних мучений. Что ж, если уж бабушка настроилась никуда не переезжать из этой треклятой квартиры, значит, пора это сделать.

Он выжидает месяц и берет еще один отпуск, на неделю. Вдумчиво выбирает одежду, которая поможет минимизировать риски. Прежде всего перчатки. Но ими одними дело не ограничится. Судмедэксперты будут искать волокна ткани, волосы.

Он понимает, что при всей осторожности не оставить на месте преступления следов не удастся. Но уже решился.

Он упаковывает смену одежды в пакет и кладет в рюкзак. Надевает перчатки, шляпу, шарф и солнечные очки.

Бросает критический взгляд в зеркало и вдруг чувствует, как же это здорово – жить.

Он не помнит, чтобы раньше жизнь доставляла ему такое удовольствие.

Глава 51

ЭЛИС

Покачивая правой ногой вверх-вниз, я оглядываюсь по сторонам. Так странно снова находиться в кабинете редактора. Сегодня вторник, а мне вспоминается тот день, когда Джек привел меня к Теду рассказать о телефонном звонке. Кажется, что с тех пор прошло уже сто лет. И я была другим человеком.

– Ну как тебе предложение Хелен? – Тед слегка повышает голос, как будто чувствует, что мыслями я далеко, и хочет вернуть меня обратно в кабинет.

Я снимаю одну ногу с другой и ставлю на пол, ступни параллельно друг другу.

– Да-да. Конечно. С четверга и начну. Вообще-то мне тут подвернулась одна история, Тед.

Ага, глаза главреда сразу загорелись любопытством. Газета наша, может, и дышит на ладан, но аппетит Теда к увлекательным историям здоров как никогда. Он журналист старой школы, для него броский заголовок – это все. Интересно, что он будет делать, когда его сократят.

А что буду делать я?

Мы оба ждем, когда Хелен соберет свои бумаги и, извинившись, выйдет. Предложенный ею компромисс заключается в том, что я согласилась не выходить на работу по средам, пока полиция не решит, что угроза для меня в эти дни миновала. Вместо этого я буду работать по субботам и воскресеньям, а среды будут считаться моими отгулами, и так до тех пор, пока Алексу не будет предъявлено официальное обвинение. Компания божится, что заботится исключительно о моей безопасности, хотя на самом деле понятно – им не важно, что будет со мной, лишь бы на их территории было спокойно. Думаю, все дело в страховке, да еще на неудобные вопросы потом придется отвечать.

– Будем надеяться, что все на самом деле закончилось, Элис. – Тед с удовольствием откидывается в кресле. – Ну давай выкладывай, что там у тебя за история такая.

Я смотрю на него и думаю, стоит ли открыть ему ту, другую, правду. О том, кто я на самом деле. И как я обманом вынудила его принять меня на работу.

Нет, лучше не сейчас…

– Мне еще надо покопаться в ней, Тед. Но вкратце суть вот в чем: кто-то пытается наживаться на жертвах преследования.

Выражение его лица мгновенно меняется.

– Не волнуйся, – успокаиваю я. – Я знаю, что ты сейчас подумал, и обещаю подать всю историю так, чтобы обо мне там ни слова не было. Найду других жертв. Может быть, даже кого-нибудь из здешних мест, чтобы рассказ шел с их точки зрения.

Редактор наклоняет голову набок.

– Это хорошая история, Тед. Мне надо еще поработать над ней, но в общем и целом расклад такой: кое-кто придумывает страшилки и распространяет их в Сети, чтобы завоевать доверие жертв и заставить их расстаться с деньгами.

– Мы же договорились, никаких личных мотивов, Элис. – Вид у начальства встревоженный. – Опубликовать такое сейчас значит лишний раз привлечь внимание к тебе и к тому, что вокруг тебя происходит. Мы не можем рисковать, пока этого парня не поймают, так что, если хочешь и дальше работать над этой своей историей, будешь согласовывать со мной каждый шаг. Никакой самодеятельности.

– Обещаю.

Тед молча хмурится, перекладывает какие-то бумажки у себя на столе, потом продолжает:

– Слушай, Элис, мне тоже нелегко пришлось. Кадровики в спину дышат. Ты должна знать: как только появится возможность, мы обязательно напишем обо всем, что с тобой случилось, со всеми подробностями, но не раньше, чем полицейские возьмут этого парня. Понимаешь, мне нужно, чтобы ему предъявили официальное обвинение и чтобы его дело дошло до суда, а до тех пор у меня связаны руки. – И он смотрит на меня как-то робко, даже почти виновато. Странно, что это с ним? Как реагировать, я тоже не знаю: с одной стороны, я расстроена тем, что отдел кадров вынудил меня взять отпуск, а с другой – я ведь обманула Теда, так какое я имею право жаловаться? – Добро пожаловать обратно в офис, Элис. Без тебя тут все как-то не так. Ребята за тебя переживают.

Я по-настоящему тронута. На моей памяти Тед ни разу не говорил ничего подобного. Я коротко киваю в ответ, и тут пищит мой телефон. Сообщение от Джилл, активистки из «Мейпл-Филд-хауса». Она уже в курсе, что я возвращаюсь в офис, где буду продолжать заниматься их историей, и хочет обсудить со мной, что я буду писать о сносе. Джилл не знает, что я не могу пока работать по средам, так что придется придумать какой-то обходной маневр.

Я встаю, подхожу к открытой двери и окидываю взглядом редакцию: кто здесь, а кого нет.

– Джек уехал на историю? – спрашиваю я Теда, скользнув взглядом по своему столу и пустующему месту Джека рядом.

– Работает сегодня в вечернюю смену. Вот уж кто действительно по тебе соскучился. Ходит мрачный, как медведь с больной головой.

– Наверное, никто ему кофе не приносит, – отшучиваюсь я и покидаю кабинет.

По пути к выходу останавливаюсь перекинуться парой слов еще с тремя нашими – те бешено стучат по клавишам, заканчивают тексты, которые пойдут в номер, – а потом спускаюсь вниз и иду к машине.

Я звоню Джилл сообщить, что мой отпуск официально завершен. Она предлагает сделать статью об одной семье, которая выехала из «Мейпл-Филда», не дожидаясь сноса, и теперь живет в доме с садом. Ее идея в том, чтобы писать не только о разрушении старого, но и о новом, что возникает на его месте. Я согласна, нам надо обсудить подробности. Семьи переселяются в новые дома по очереди. Многие еще живут во временном жилищном фонде, пока местная строительная компания заканчивает дома. Очень легко сейчас поддаться соблазну и залакировать картинку раньше времени. Но именно этого нельзя делать: нужно сначала убедиться, что все идет как надо, все стороны соблюдают взятые на себя обязательства.

Есть еще одно дело, которым надо заняться в ближайшее время, – решить, оставаться ли у Тома и дальше или возвращаться к себе. Я звоню хозяину уточнить, все ли в порядке с лампочкой в прихожей и есть ли договор о замене замков. О том, кто и при каких условиях имеет право брать ключи, мы договорились. Если уж возвращаться на старое место, то надо иметь гарантии. Но хозяин не отвечает, включается автоответчик, и я отправляюсь к Тому в Эксетер.

Он, конечно, будет рад, но я обнаруживаю, что думаю не о нем, а о Джеке. Надо же, огорчен моим отсутствием. Я чувствую, как мой лоб перерезает морщинка. Почему в офисе считают, что у Джека был выходной в тот день, когда я столкнулась с ним в кафе? Он, помнится, что-то говорил мне о конкурсе учителей в местной школе. А вдруг он работает над чем-то втайне от всех? Может быть, даже для национальной прессы.

Джек честолюбив. Не хочу подставлять его перед Тедом, спрошу лучше по-тихому у него самого, когда увижу.

Глава 52

ОН – ПРЕЖДЕ

Все прошло совсем не так, как он ожидал.

Больше адреналина, больше крови, больше кайфа…

После, переодеваясь в заброшенном гараже, он чувствует, как колотится сердце. Он знал, что в первые несколько часов риск самый высокий. Если кто-то наткнется на Брайана раньше времени – раньше, чем он сам успеет переодеться и скрыться, – то его поймают.

И это разобьет бабушке сердце.

Но он все тщательно спланировал и теперь испытывает скорее восторг, чем страх. Все его движения быстры. Он срывает с себя окровавленную одежду и складывает в мусорный пакет внутри рюкзака. Кровь брызнула дальше, чем он рассчитывал, несколько капель попали на лямку рюкзака. Вот черт. Надо было захватить еще один пакет. Ну ничего. Брызги совсем мелкие, и он сожжет потом рюкзак вместе со всей одеждой.

Он снимает перчатки, шарф, шапку и заменяет на запасные, предусмотрительно захваченные с собой. Выскользнув из гаража, пересекает заброшенную автостоянку у фабрики, перебирается через изгородь и полем идет назад к своей машине, которую оставил за милю от переулка.

Он не зря разработал обходной путь: заранее проверив все камеры, он выбирает теперь те участки пути, где их нет. Добравшись до машины, закидывает рюкзак в багажник, предусмотрительно выстланный полиэтиленовой пленкой, снимает шарф и шапку, чтобы предстать перед возможными камерами на дороге спокойным и собранным, как обычно.

Домой он возвращается без спешки, избегая скоростных шоссе, растапливает в крохотной гостиной камин и долго сидит перед ним, разрезая на куски окровавленные улики и задумчиво скармливая их огню. После, тщательно вымыв руки и выскребя грязь из-под ногтей, пешком идет в кафе, где берет рыбу с картошкой и заводит шутливый разговор с подавальщицей: так, на всякий случай. Вдруг ему понадобится алиби. «Нет. Я был дома. Днем смотрел телевизор, потом прогулялся до кафе, поел рыбы с картошкой. А что?»

Позже, доедая картошку с томатным соусом, он чувствует, что все еще возбужден. Ему никто не звонит, ни бабушка, ни полиция.

И в новостях тоже ничего нет.

Он смотрит на кетчуп. Потом закрывает глаза и проигрывает в своем воображении недавнюю сцену снова и снова. Брайан видит его, он потрясен. Глухой стук молотка, раскалывающего череп.

И наступающий за этим шок: сколько же крови.

Вспоминаются школьные годы. Как он мечтал стать сильным. Мечтал завести орла, такого, чтобы падал камнем сверху, бил клювом, рвал когтями.

Как он мечтал стать взрослым.

И вот он вырос и испытал такой восторг, с которым не идет в сравнение ничто другое; какой же это кайф – чувствовать себя живым. Вот почему там, в безлюдном проулке, он не смог удержаться после первого удара и все бил, бил молотком по голове Брайана, хотя тот давно уже перестал шевелиться.

Глава 53

ЭЛИС

Я подношу ладонь к сковородке, чтобы проверить, достаточно ли она нагрелась для рыбы. Ого, прямо раскалилась.

– Скоро ужин! – кричу я Тому в гостиную, но ответа не получаю.

Я подхожу к двери и вижу, что он в наушниках. Я повторяю громче. Том приподнимает один наушник, слышит слово «ужин» и радостно показывает большой палец. Я улыбаюсь, он тоже. Сегодня у меня удивительно хорошее настроение. Сейчас вечер вторника, до очередного дня икс остается всего несколько часов, но Алекс все еще за решеткой, и мне уже не так страшно. К тому же скоро выходить на работу, и это тоже поддерживает. А в пятницу я возвращаюсь к себе домой. Замки уже заменили, и меня ждут новые ключи.

«Все будет хорошо, Элис».

Я солю и перчу каждый рыбный стейк, прежде чем аккуратно опустить на сковороду, и делаю шаг назад, чтобы в меня не попали первые брызги масла. Я хочу приготовить вкусный ужин, чтобы поблагодарить Тома за терпение. За его огромную доброжелательность. Признаюсь, мне было не всегда легко проводить столько времени вместе, и он это знает, как знает и то, что по своей воле я бы не согласилась переехать к нему прямо сейчас. И все же это был довольно удачный опыт сближения. Благодаря Тому. К тому же я уже вижу, что мы движемся к более спокойным временам. Теперь главное, чтобы я оказалась неправа, чтобы полиция подтвердила, что это был Алекс. И тогда все. Можно жить дальше.

Я смотрю на настенные часы, чтобы не пропустить момент, когда нужно переворачивать рыбу. Отличный цвет – мм! Я вдруг чувствую, что ужасно проголодалась, и только подхожу к барной стойке, чтобы налить нам по бокалу вина, когда в кармане звонит телефон.

На экране имя: Джек. Я невольно хмурюсь: зачем он звонит в такой поздний час? Сейчас очень поздно, это мы задержались с ужином.

– Привет, Джек. Слушай, извини, я тут готовкой занимаюсь. Мы еще не ужинали. Давай я перезвоню тебе, когда закончу?

– Это ты меня извини, Элис, я на работе и даже не знаю, как тебе сказать… – Голос меня пугает – он противоестественно спокоен, как будто Джек даже дышать боится.

Я снимаю сковороду с огня.

– В чем дело? – Точно, Джек ведь сегодня на дежурстве, мне Тед говорил. Значит, он пробудет в офисе еще часа два.

– Пожар, Элис… Я только что узнал, пока делал обзвон.

– Что? – Сначала я не понимаю, но потом в животе у меня как будто что-то обрывается. Я представляю, как Джек обзванивает полицию и пожарных в поисках последних новостей. Но при чем тут я? Он что, не справляется? Хочет, чтобы я об этом написала?

– Понятно. А почему ты звонишь? Кто-то пострадал?

– Нет. Насколько я знаю. – Снова пауза, как будто Джек переводит дыхание. – Понимаешь, это… – Непонятная пауза.

– Что, Джек?

– Это горит твой дом, Элис… – И снова пауза, как будто специально, чтобы до меня лучше дошло. – Пожар в том доме, который ты арендуешь. Туда уже выехали две пожарные бригады. Соседи не пострадали. Насколько велик ущерб, пока не сообщали. Я сейчас отправляюсь туда.

* * *

Мы доезжаем за сорок минут. За рулем Том, он сам настоял. Я сижу на пассажирском сиденье, немая, неподвижная, бессильно уронив на колени трясущиеся руки.

Мысли ураганом проносятся в мозгу. Я вдруг понимаю, как сильно я полагалась на то, что полиция права, а я ошибаюсь и это все-таки Алекс. «То есть это все же не он? И почему во вторник, не в среду? Преследователь думал, что я дома?»

Когда машина огибает последний поворот, я замечаю пульсирующие огни автомобилей спасательных служб, которые отражаются в окнах соседних домов и в блестящих поверхностях припаркованных поблизости автомобилей. Дом уже виден, и я так дрожу, словно через меня пропустили электрический ток. Огня уже нет, но черный густой дом поднимается в темное ночное небо. Соседи, человек двенадцать, еще стоят на улице, сбившись в тесную кучку. Кое-кто из них с телефонами. Другие успокаивают детей.

Я не сразу выхожу из машины, просто сижу и смотрю на то окно. За которым раньше была моя спальня. Рама почернела, крыша над комнатой провалилась. Ничего не могу с собой сделать, сразу начинаю представлять, что я там, внутри, вокруг бушует пламя, жар. Самая ужасная смерть – в огне, так мне всегда казалось. Интересно, рискнула бы я прыгнуть или нет? На ум сразу приходят все прочитанные и услышанные истории о том, как людям, запертым в горящем помещении, приходилось делать ужасный выбор – прыгнуть или погибнуть наверняка.

– А ты бы прыгнул?

– Что? – Том явно не ожидал моего вопроса. Он хмуро глядит на дом.

– Если бы ты оказался в горящем помещении и все пути к спасению, кроме окна, были отрезаны, прыгнул бы ты или нет?

Он расстегивает ремень безопасности и трясет головой.

– Не надо думать о таком, Элис. Посмотри на меня. Ты жива. Ты в порядке. Но переживаешь шок, и сейчас мы постараемся раздобыть тебе чашку чая. И, по-моему, с полицией еще рано говорить.

– Извини, что? – Я продолжаю представлять себя у окна. А вдруг я задохнулась бы в дыму раньше, чем решилась бы?

И тут в голову приходит другая ужасная мысль: мои вещи. Нет, не одежда, на нее плевать. Но там есть ценные для меня вещи…

– О нет, мои вещи, Том! Мамины письма… Там были мамины письма!

– Боже мой, Элис, мне так жаль. Слушай, ты уверена, что справишься с этим? Ты уже готова говорить с полицией? Или еще слишком рано? Может, поедем отсюда, выпьем где-нибудь чаю или еще чего-нибудь? – Рука Тома мягко ложится на мою руку.

– Нет-нет, я в порядке. Наоборот, я хочу узнать, что случилось.

У меня уже включился автопилот в режиме репортера. Я выскакиваю из машины, подхожу к первому попавшемуся пожарному, который наблюдает за тем, чтобы никто не попытался проникнуть в зону пожара, и объясняю ему, что это мой дом горит. На вопрос о том, не пострадал ли кто-нибудь, он уверенно отвечает, что нет.

– Насколько велик ущерб? Удалось что-нибудь спасти? – Пухлая пачка маминых писем так и стоит перед глазами: они хранились в ящике столика у кровати.

– Мне очень жаль. Мы делали, что могли, но внутри все очень плохо. – Он делает паузу. – Особенно наверху.

Соседи наблюдают за нами, перешептываясь, когда полицейский отводит меня на несколько шагов от них, чтобы ввести в курс дела. Видимо, пожар распространялся очень быстро. Есть предположение, что его причиной послужила самодельная бензиновая бомба, которую сунули в почтовый ящик, но это пока только версия. Свидетелей нет. Соседи слышали хлопок, но пока сообразили, что происходит, пока выводили жильцов, все подозрительные личности, если такие были, успели скрыться. Так что ни машин, ни мотоциклов, ни фигур в черном – люди ничего не видели.

– Скажите, никто не пострадал? – повторяю я вопрос, пристально глядя прямо в глаза офицеру, – мне необходимо снова услышать ответ.

– К счастью, нет. Соседи действовали очень быстро, иначе могло быть и хуже. Мы как раз проводим проверку. Полицейские тоже здесь, они захотят с вами поговорить. Когда удастся определить причину пожара, мы с ними свяжемся.

– Да, я готова. – Оглянувшись, я замечаю через дорогу двух полицейских в форме, они разговаривают с соседями. Интересно, Мелани Сандерс уже в курсе или еще нет?

И тут я вижу Джека. Он заканчивает разговор с кем-то из соседей, торопливо записывает что-то в блокнот и машет фотографу, чтобы тот сделал снимок семьи.

Я наблюдаю за тем, как уверенно и спокойно он работает, – каждое его движение и слово ободряют стоящих перед ним людей, пока те позируют фотографу. Муж и жена, обоим чуть за тридцать. Сначала они стоят ко мне спиной, но когда они поворачиваются, я сразу узнаю их – это Джеймс и Луиза, живут тремя этажами ниже. Их дети – мальчик лет десяти и девочка, совсем малышка, ежатся в пижамах, на плечи наброшены одеяла. Я тщетно пытаюсь вспомнить их имена. Джек благодарит Джеймса и Луизу, оборачивается, замечает меня и сразу подходит.

– Элис, мне очень жаль. Как ты себя чувствуешь? – Джек берет меня за руку.

– А как, по-твоему, она может себя чувствовать? – резко спрашивает Том. Лицо у него напряженное. Он смотрит на руку Джека, сжимающую мою руку через рукав пальто, и мне становится неловко; несмотря ни на что, я рада видеть Джека, но не хочу, чтобы Том об этом догадался.

– Спасибо, что сообщил, Джек. – Я делаю движение, чтобы убрать прядку волос с лица, и Джеку приходится выпустить мою руку.

Я заглядываю ему в лицо, стараясь прочесть его выражение. В нем тревога и что-то еще, до странности похожее на возбуждение. Невольно приходит на память недавняя встреча в кафе, когда он сказал, что работает, а секретарь редактора заявила, что у него выходной. Мне не терпится расспросить его об этом, но только не сейчас. Не при Томе.

– Извини, Джек, но мне надо кое-кому позвонить. Хозяину жилья. – Тут я поворачиваюсь к Тому: – Мелани Сандерс. И Мэтью Хиллу. Надо позвонить Мэтью.

Я пытаюсь сохранить спокойствие, но мысли снова скачут, и голос начинает вибрировать. Чувствуя, как трясутся руки, я вдруг понимаю, что не могу больше притворяться, и вскидываю взгляд на Джека:

– Джек, я все потеряла. – Мой голос звучит так, словно я только теперь начинаю понимать, что все это происходит на самом деле, со мной, а не с кем-то, о ком я пишу для газеты. Спрятав дрожащие руки в карманы, я поворачиваюсь к почерневшему окну своей спальни. – Все.

Глава 54

МЭТЬЮ

Мэтью мечется по комнате. Звонок Элис подтвердил его худшие опасения.

Эскалация. Слово мелькает у него в мозгу, который лихорадочно прокручивает все, что Мэтью читал по этому делу. Но почему пожар случился во вторник, а не в среду? И что теперь будет завтра – может, еще что похуже?

Телефон Мелани не отвечает, и неудивительно, ведь она, скорее всего, едет сейчас на место пожара.

Из кухни через радионяню Мэтт слышит, как Салли в детской успокаивает Амели, которой, видимо, приснился плохой сон. На миг он останавливается у передатчика и с замиранием сердца слушает, как дочка рассказывает свой сон.

– У собаки были жутко большие зубы, мама!

Салли уговорами возвращает девочку в реальность:

– Ты проснулась, милая, ты дома. Здесь совсем не страшно.

Мэтью вдруг ловит себя на том, что почти не дышит. Но вот Амели успокаивается, и Салли начинает петь ей песенку. Мэтью представляет, как жена поглаживает ее кудряшки. Он протягивает руку, выключает радионяню и продолжает ходить туда-сюда.

Поджог. В свое время ему не раз доводилось видеть горящие дома, и даже теперь Хилл не может сдержать дрожь, стоит только представить подобную картину. Это тебе не липовая кислотная атака. И не отвратительное видео. И даже не коробка от пирожных. Поджог – это большой шаг вперед, явная эскалация. Ключевое слово, которым пользуются в своих исследованиях все специалисты по преследователям. Они помешаны на анализе поведения преследователей, пытаясь найти истолкование каждому их шагу. И все спецы ищут одно – переломный момент, ту точку, в которой преследователь от словесных угроз переходит к насильственным действиям, даже к убийству.

Эскалация.

До сих пор преследователь запугивал Элис. Стремился к контролю. Но чтобы поджечь дом?

Мэтью пытается рассчитать, указывает ли выбор времени поджога на Алекса или, наоборот, на кого-то другого.

В телефонном разговоре Элис сказала, что, по ее мнению, это не могло быть дело рук Алекса, но Хилл предостерег ее от поспешных выводов. За время своей отсидки Саннингем мог обзавестись самыми неожиданными контактами в тюрьме, а теперь, разозленный тем, что его снова заперли, пустил их в дело. Так что говорить, он это или не он, пока рано.

И самая сложная задача – как теперь уберечь Элис? Мэтью снова начинает метаться по кухне. Надо поговорить с Мел, понять, какие силы она может задействовать теперь, по итогам этой атаки. После случившегося у полиции нет больше оснований считать, что преследователь ограничится словесными угрозами, и все же к Элис вряд ли приставят круглосуточную охрану. Что там говорить, у полиции на охрану жертв домашнего насилия и то людей не хватает.

Страх и высокая степень ответственности угнетают. Хилл – последняя линия обороны для Элис. Завтра… в среду… до бесконечности.

Мэтью вспоминает тот жуткий случай из практики. Фотоснимки Рейчел Аллен – ее мертвое тело на полу ванной. Она была очень молода. Такая огромная потеря. А еще вспоминает свой первый разговор с Томом и Элис у себя в офисе. Ясно, почему ему так не хотелось браться тогда за это дело. Ведь защитить человека от преследователя практически невозможно без круглосуточного наблюдения за жертвой.

Мэтью снова останавливается перед радионяней: огонек больше не мигает, значит, Амели успокоилась. Через пару минут он слышит шаги на лестнице, и в дверях появляется Салли.

– Все в порядке?

– Да, кажется, успокоилась. Понять не могу, откуда взялся этот сон. Еще не хватало, чтобы она начала бояться собак. А с тобой что, Мэтт? Выглядишь ужасно.

– Поджог в доме Элис. Правда, ее самой там не было, когда все случилось, но это все равно значит, что события накаляются.

– Господи боже мой… Кто-нибудь пострадал?

– Нет. К счастью, нет.

– Но ведь сегодня вторник. Разве ее псих нападает не по средам?

– В том-то и дело. Мы тоже так думали.

Салли опускается на стул возле буфета.

– Черт, Мэтью, мне это совсем не нравится. Я, конечно, сочувствую этой женщине, да и как иначе? Но разве ты не должен заниматься ею завтра? Нет-нет-нет, Мэтт. Я не хочу, чтобы ты подвергал себя такому риску. Я надеялась, что, когда ты уйдешь из полиции, твоя работа станет спокойнее. Сам себе хозяин, выбираешь только те дела, которые тебя устраивают. Мы же расплатились с большим кредитом, так зачем тебе теперь…

– Иди ко мне.

Салли подходит к нему, и он заключает ее в объятия. Он знает, жена права. Все равно он не может по-настоящему защитить Элис. По крайней мере, не в одиночку. Салли так радовалась, когда Том его уволил, и жутко огорчилась, когда Мэтт по собственной инициативе продолжил заниматься этим делом.

– Ты должен думать обо мне и Амели, Мэтт. Тебе нельзя подвергать себя опасности. Поджог… это ведь очень опасно.

Мэтт гладит жену по волосам и наклоняется, чтобы поцеловать в лоб. В этот момент звонит телефон. Мэтью вынимает его из кармана и видит на экране имя Мелани. Наконец-то.

– Ну что там, Мел? – говорит он в трубку, а сам корчит извиняющуюся гримасу.

Салли решительно вскидывает голову и уходит в гостиную.

– Это определенно поджог, Мэтт. Мы собираемся снова допросить Алекса. Не исключено, что он кого-то нанял.

– Не исключено.

– А еще не исключено, что он опять не будет отвечать на наши вопросы, а начнет петь, глядя нам в лицо. Честно говоря, я так этого боюсь, что меня даже потряхивает.

– Может, на камерах наружного наблюдения что-нибудь будет. Ведь чем больше шагов он совершает, тем выше для него риск допустить ошибку.

– Наверное.

– Ты в порядке, Мел?

– Вообще-то нет. Конечно, после сегодняшнего события у меня будет больше ресурсов, поэтому мне надо знать, где Элис планирует быть завтра. Полноценную охрану я ей обещать не могу, но распоряжусь, чтобы патрульные машины почаще проезжали мимо того места.

– Конечно, Мел. – Мэтью делает паузу. – Но твоей вины в этом нет.

– А ощущение такое, как будто есть. Так, ладно. Как ты считаешь, это Алекс кому-то платит или он тут вообще ни при чем? И Мэтт, послушай, как по-твоему, кто бы это ни был, он действительно решил убить Элис? Я тебе честно скажу: после той якобы кислотной атаки я была уверена, что дальше запугиваний дело не пойдет. Я считала, что этот тип доведет ее до паники, а то и до нервного срыва, но на открытое насилие не решится. Но теперь я уже не знаю. А вдруг это повторение истории Рейчел Аллен? Как думаешь, он может попытаться ее убить?

Мэтью тяжело переводит дыхание. Слово «эскалация» крутится в голове. Он думает не только о случае Рейчел Аллен, но и о другой женщине, о которой читал в статьях по психиатрии. Какой-то тип ходил за ней десять месяцев. Она жаловалась матери, что рано или поздно попадет в полицейскую хронику как жертва насилия. Так оно и случилось. Преследователь ее убил.

– Я бы не стал говорить об этом Элис, но, по-моему, такое вполне возможно, Мел.

– Вот и я так считаю.

Глава 55

ЭЛИС

Я сижу в огромной, сверкающей чистотой кухне дорсетского дома Лиэнн. Состояние странное, возбужденно-оцепенелое, наверное, из-за избытка кофеина. Сегодня среда. Том взял выходной, и Мэтью Хилл тоже здесь: проверяет телевизионную систему безопасности, изучает окна, двери, даже выходит на улицу и обходит дом кругом.

Сестра звонила, уговаривала меня нанять телохранителей. Обещала, что компания оплатит все расходы, но я отказалась – это уже чересчур. Что это будет за жизнь? В смысле закончится это в конце концов или нет?

В местных новостях целый день показывают поджог в моем доме, и мне вдруг приходит в голову еще одна мысль.

– Погоди-ка. Тебе не приходит в голову, что он именно поэтому изменил день – устроил поджог во вторник вечером, а не в среду? – спрашиваю я Мэтью, который только что вернулся из сада и теперь запирает на щеколды большое французское окно между кухней и патио.

– Извини, Элис, я что-то не совсем понимаю.

– Чтобы сегодня это целый день крутили по телевизору. В среду. На этой неделе у меня такое наказание. Смотреть по телевизору, как горит мой дом… весь день, всю среду. – Я поднимаю голову и пялюсь на огромный телеэкран на стене возле большого холодильника из нержавейки. Звук выключен, но камера снова наезжает на окно верхнего этажа моей квартиры. Бегущая строка внизу экрана подтверждает, что это был поджог и что проводится полицейское расследование. Про себя отмечаю, что полицейские не рискнули сообщить о преследователе.

Мэтью пожимает плечами, но прищуривается словно в раздумье.

– Может быть. Тогда почему было не устроить это в среду с утра пораньше?

– Потому что темнота сыграла ему на руку. Он не хотел рисковать – ведь его могли бы поймать? Если бы он сделал это поздно вечером в среду, телерепортаж вышел бы только в четверг. А так он поджег дом ближе к ночи во вторник, что гарантировало показ события в течение всей среды. – Прислушиваясь к своим словам, я понимаю, что мне отчаянно хочется верить в свою правоту, поскольку это означает отсутствие новой травмы сегодня.

– Что ж, может быть. Кто знает, что там у него в голове? Но все равно, даже если на среду он больше ничего не планирует, нельзя ослаблять контроль. Надо сохранять бдительность. И важно обсудить, что мы будем делать дальше. Завтра и не только. Как теперь быть с работой? Может, пока передумаешь возвращаться?

– Да уже передумала. Пришлось. Редактор звонил, велел сидеть дома еще неделю как минимум, пока пожарные не разберутся в причинах. Боится, наверное, как бы злоумышленник редакцию не поджег. Или, упаси бог, не дал интервью.

Мэтью переглядывается с Томом, и я ощущаю какое-то напряжение в комнате, что-то такое, чего раньше не было.

– Что? Что вы двое затеяли?

– Ничего особенного. Просто поговорили, пока ты отдыхала. – Том пытается смягчить голос, снова смотрит на Мэтью. – И пришли к выводу, что самым лучшим выходом для тебя было бы исчезнуть на время, сменить место жительства. Уехать куда-нибудь.

– Что? Сбежать?

– Нет. Просто мои родители сейчас в круизе и собираются провести некоторое время в Италии. Может, и мы съездим к ним туда ненадолго? Италию посмотрим.

– Ты предлагаешь круиз?

– Нет, не круиз. Просто выберем отель где-нибудь на побережье, поживем там, встретимся с ними, расслабимся. Пока полиция всем этим занимается.

Даже не знаю отчего, но его предложение страшно злит меня. Том уже хотел как-то раз познакомить меня с родителями – они тогда были в Париже. Я отказалась. Сказала, что не готова, что еще слишком рано. Однажды я застала его, когда он говорил с ними по «Скайпу». Он предложил мне поздороваться с ними, но я под каким-то предлогом отвертелась и в тот раз. У меня было такое ощущение, что он загоняет меня в угол. И сейчас тоже. Да и вообще, слишком уж это напоминает отношения с Алексом: помолвка, кольцо на пальце. Всякая чепуха.

– Я не хочу в Италию. Не хочу удирать. Если я начну, то сколько мне потом скрываться? Прятаться? Всю жизнь? Это же смешно. Я не сделала ничего плохого, это мою жизнь перевернули с ног на голову. – Слезы подступают к глазам, но этого я тоже не хочу. – И вообще, у меня мама болеет. Врачи беспокоятся. Лиэнн звонила, рассказывала. Мне сейчас не до поездок. Надо, как обычно, съездить к маме. Я ни за что не пропущу день посещений.

Мужчины опять переглядываются, на этот раз с большей решимостью, даже с беспокойством.

– Конечно, ты права. Извини. Я просто так предложил, – говорит Том виновато. – Еще кофе сварить?

– Если выпью еще хоть чашку кофе, потолок, наверное, прошибу.

– Понял. Значит, мятного чаю. – Том подходит к чайнику, а я смотрю ему в спину, пока он роется в ящиках в поисках ложек.

Я терпеть не могу мятный чай, но Том хочет мне помочь. Я стала для него обузой и ничего не могу сделать, поскольку не знаю, сколько еще это будет продолжаться. Сколько я смогу терпеть эту беспомощность. И буду торчать на одном месте, как подсадная утка.

– Знаешь что, давай пока забудем про чай? Пойду-ка я лучше ванну приму. Может, расслаблюсь. А Мелани Сандерс не звонила? – спрашиваю я у Мэтью.

Тот достает телефон, заглядывает в него и отрицательно мотает головой.

Не знаю, почему я все еще надеюсь, что полицейское расследование даст результаты. Алекса допросили еще раз, но он отказался сотрудничать. Хуже того, я зачем-то рассказала Мэтью про Клэр Харди и ее благотворительность, а он передал все Мелани Сандерс, да еще под таким соусом, как будто эта Клэр может быть подозреваемой в деле о преследовании. Чушь. Эта особа наживается на жертвах, а не преследует их – по крайней мере, так мне кажется. Я четко сказала, что сама вышла на эту организацию, а не наоборот, но Мэтью уверяет, что преступники могли войти в мой профиль в «Фейсбуке» и заложить туда информацию о себе, чтобы я как бы случайно наткнулась на них в следующий раз. И вообще, в расследовании нельзя пренебрегать ни одной ниточкой. К тому же у этой Клэр скользкий бойфренд. Так что они теперь ее проверяют. Зря тратят драгоценные полицейские человеко-часы, вот что я скажу.

Мэтью убирает телефон в карман, и я ухожу наверх.

В доме Лиэнн четыре спальни, в каждой своя ванная комната, плюс еще одна, для гостей: с прекрасной ванной на ножках. Я решаю выбрать ее, а не душ рядом со своей спальней, так как там мне почему-то не по себе. А эта ванная комната в стороне от лестничной площадки, и в ней как-то спокойнее. Вот до чего я дошла. Думаю о том, в какой ванной безопаснее мыться…

Я запираю дверь, убеждаюсь, что окно тоже закрыто. Нахожу на полочке ароматическое масло, набираю воды на три четверти. Чтобы можно было лечь. Пахнет очаровательно: ваниль с каким-то оттенком, который я не узнаю.

Теплая вода и в самом деле успокаивает, и на какое-то время мне становится легче. Но когда я начинаю размазывать пену по плечам, раздается стук в окно. Я застываю. Прислушиваюсь – вдруг померещилось? Но нет. Стук раздается снова.

Я выпрямляюсь так резко, что в ванне поднимается волна и вода выплескивается через край, на мраморный пол. Хочется выскочить из ванной, но теперь я боюсь поскользнуться и упасть. Вывернув шею, я оборачиваюсь и смотрю в окно. И тут же на меня накатывают эмоции. Правда оказывается до боли нелепой. На фоне стекла я вижу силуэт ветки, которую качает ветер, отчего она постукивает в окно.

И тут я даю волю слезам. Господи, как же стыдно, до чего я дошла, в какую трусиху превратилась! Испугалась обычной ветки. От пережитого ужаса мурашки бегут по коже, и я чувствую себя так, словно ужас навсегда пометил меня своим клеймом. Я не могу работать. Не могу функционировать. Мой дом сгорел. Моя мать при смерти. Я, честно, даже не представляю, как в моей жизни хоть что-то может измениться к лучшему.

Глава 56

ОН – ПРЕЖДЕ

Когда к нему приходит полиция, он думает, что это из-за Брайана. Сколько лет прошло – неужели что-то пронюхали? Криминалисты сделали новое открытие? Или заговорил молчавший прежде свидетель?

Он недавно устроился на новое место работы, и его сразу накрывает беспокойство. Какую ошибку он допустил? Что они нашли? Но больше всего его волнует бабушка. Кто о ней позаботится, если его арестуют? Мозг начинает работать на ускоренных оборотах, сердце бешено качает кровь, но он сохраняет спокойное выражение лица. Возможно, он еще выкрутится. По крайней мере, признаваться точно ни в чем не будет.

И вообще будет молчать.

Он впускает полицейских в дом. Они стоят в гостиной, оглядываются. И вдруг женщина-офицер говорит, что ей очень жаль, но у них «плохие новости касательно вашей бабушки».

Полицейские переглядываются. Кажется, с жалостью. Он не понимает, в чем дело. Вдруг у него начинает подергиваться голова, внутри нее как будто медленно закручивается воронка. Полицейские что-то говорят, но он ушел в себя и ничего не слышит.

Он смотрит, как раскрываются и закрываются их рты, видит, как шевелятся губы, и хочет лишь одного: выпроводить этих двоих вон из своего дома. Нечего им здесь делать, хватит болтать всякую чушь.

– Простите, но это, должно быть, какая-то ошибка. Я должен попросить вас уйти.

– Нам очень жаль, но, увы, никакой ошибки тут нет. Может быть, сделать вам чашку чаю?

– Нет.

* * *

Позже он оказывается в этом ужасном месте, где пахнет химикатами и каким-то цветочным дезодорантом, который, очевидно, должен маскировать резкий запах. Но дезодорант не справляется. А еще кто-то, по-видимому, пытался придать комнате пристойный вид, но зря потратил время.

В общем, даже его воображение не в силах нарисовать место, ужаснее этого.

Лицо женщины, которая умерла, скрывает простыня. Он по-прежнему уверен, что произошла дичайшая ошибка. Бабуля не могла сотворить такое. Ему опять говорят, что обстоятельства смерти привели к частичному обезображиванию внешности усопшей. Он должен подготовиться. Им безумно жаль, что приходится заставлять его через это пройти.

Простыню снимают, и у него опять дергается голова. Нет, это невероятно. Он закрывает глаза. Время как будто превращается в длинную и скользкую трубу, которая затягивает его в себя и отправляет назад. Вот он уже маленький мальчик, задувает свечки на торте – бабушка ему улыбается. Он в парке, поднимается на горку – бабушка смотрит на него снизу вверх, сияя улыбкой. Он в своей кровати, лежит, поджав к животу колени, и со страхом ждет стука в дверь – среда.

Он слышит голос. Кто-то спрашивает его, подтверждает ли он, что это его бабушка. Но он не может ответить. Вопрос повторяется, и он кивает. Кто-то хочет вернуть простыню на место, но он мотает головой, вскидывает руки, чтобы остановить их.

Смотрит дальше.

Невероятно, чтобы такое могло произойти с ней. Он смотрит на темное искаженное пятно, в которое превратилось красивое, нежное и всегда улыбчивое лицо его бабушки, и дает себе безмолвную клятву найти того, кто довел ее до этого.

И заставить его заплатить.

Даже если ему придется пройти всю землю из конца в конец, он все равно дознается, кто толкнул ее на этот шаг… и эти люди за все заплатят…

Глава 57

ЭЛИС

На этот раз Лиэнн прислала за мной водителя своей компании, чтобы он отвез меня в Лондон. Больше никаких поездов. Сегодня пятница, жуткие пробки, машины еле ползут. Я сижу на заднем сиденье и чувствую себя идиоткой: что я, особа королевских кровей, что ли? Хорошо хоть шофер нормальный попался. Он прилично водит и, хотя явно не прочь поболтать, мой намек понял и теперь молчит.

До маминого нового дома остается минут десять езды, когда я решаю снова написать Джеку. Рано утром он прислал сообщение, что освещать снос «Мейпл-Филд-хауса» предварительно поручили ему. Джек переживает – боится, как бы я не разозлилась на него за то, что он взял мою историю. Есть ли у него основания? Скорее нет, чем да. Злюсь я на Теда – за то, что он вообще отдал мою историю кому-то, зато почти радуюсь тому, что этот кто-то – Джек. С ним-то я найду возможность просочиться и принять участие. Пусть даже скромное.

Так я и написала Джеку, но попросила его помалкивать. Том и Мэтью с ума сойдут, если узнают мои планы. Но Джек тоже занервничал, чего я не ожидала. Они с Тедом как сговорились: твердят о моей безопасности. Но ведь снос назначен на среду. А это значит, что если мне удастся уговорить Мэтью сопровождать меня, то я тоже пойду – неофициально, конечно. Постою где-нибудь в сторонке, посмотрю, как взлетит на воздух этот чертов дом и как будут радоваться мои активистки. В конце концов, я так долго жила с этой историей, столько в нее вложила, что просто не могу пропустить развязку.

Я не буду лезть никому в глаза. Не буду привлекать к себе внимание. Просто хочу быть там, и точка.

– Ну вот мы и приехали. Мне велено проводить вас внутрь. Вы как, не против? – Шофер расстегивает ремень безопасности.

– Да нет, все нормально. Спасибо.

Водитель выходит из салона, подходит к моей дверце и распахивает ее передо мной. Для меня это непривычно и странно, но я молчу: в конце концов, это его работа, пусть делает так, как его учили. И спасибо Лиэнн, что все организовала. Она ведь из лучших побуждений.

Войдя в здание, я с удовольствием обнаруживаю, что правила приема гостей строгие, как и в первый день: у меня проверяют документы и только потом выписывают пропуск посетителя. И еще подтверждают, что запрет на прием любых посылок на имя моей матери тоже в силе. Очень хорошо.

К лифту меня провожает кто-то из служащих: не знаю, то ли здесь это норма, то ли стараются произвести на меня впечатление после того, как с заведением связалась полиция.

Мамина комната такая же красивая и уютная, как и в прошлый раз. Вдруг на столике в углу я вижу букет белых роз в стеклянной вазе, и мне сразу становится не по себе: вспоминается горшок с растением и спрятанной в нем камерой, доставленный в прежнем доме для престарелых. Однако медсестра, перехватив мой взгляд, успокаивает меня: цветы вчера привезла Лиэнн.

Наконец я поворачиваюсь к маме. Она еще в постели, сидит, опираясь на подушку. На ней бледно-голубая ночная сорочка.

– У нее слабость с утра, поэтому мы решили повременить с одеванием. Но, может быть, вы хотели прогуляться по саду?

Я мотаю головой. Нет. У меня не хватит смелости вывести маму в сад, пока не закончится вся эта история.

Возле кровати стоит стул, обитый светло-розовым бархатом, я сажусь на него и обнаруживаю, что он просто до неприличия удобен.

– Здравствуй, мама.

Услышав мой голос, она открывает глаза.

– Моя милая девочка.

Три слова. Ее максимум.

Я улыбаюсь, борясь с подступающими слезами: так больно смотреть, как она угасает. Впервые в жизни ее кожа потускнела, а губы посинели. Правда, Лиэнн предупреждала меня об этом по телефону, но видеть все своими глазами куда страшнее.

Мама кивком показывает на столик у кровати. Там уже лежит «Грозовой перевал» с закладкой на нужном месте. Этой договоренности мы придерживаемся неукоснительно: Лиэнн играет с мамой в карты или в скрэббл, а иногда они вместе рисуют – навык, которым мне так и не удалось овладеть. Зато читаю всегда только я.

– Так, где мы остановились? – Я открываю книгу и на двадцатой главе вижу новую закладку. Точнее, совсем старую, явно сделанную детскими руками. Засушенные цветы – розовый и темно-бордовый – в пакетике. Не заламинированные, как сделали бы сейчас, а просто завернутые в самоклеящуюся прозрачную пленку – помню, мы в школе такой учебники оборачивали. Точно. В нижней части самодельной закладки пробита дырочка, в нее продета розовая ленточка и завязана бантом. Я сама ее и завязала. Когда же это было? В начальной школе, наверное. Кажется, мне было тогда лет восемь.

– Откуда она у тебя?

– Шкатулка. – Мама показывает головой куда-то в сторону.

Напротив, возле камина, стоит шкатулка для хранения всякой всячины. Наверное, тоже Лиэнн привезла. Помню, в последний раз я видела ее тусклый серебристый бок в мамином доме, под лестницей. Мы, наверное, лет сто ее не перебирали. Раньше в ней лежали разные памятные вещички, в основном поделки, которые мы с сестрой мастерили в школе.

– Сентиментальной становишься? – Я пытаюсь поддразнить маму, а сама думаю о ее драгоценных письмах, которые погибли в пожаре. Но мама не должна ничего знать о моих кошмарах, поэтому я молча сглатываю слезы и заставляю себя улыбнуться.

Мама пожимает плечами, улыбается и показывает мне, что пора начинать читать, а сама откидывается на подушку и закрывает глаза. Дышит она с присвистом и так слабо, что я с трудом различаю, как поднимается и опускается ее грудь. А губы совсем синие.

Почитав минут пятнадцать, я обнаруживаю, что мама заснула. Нажимаю на кнопку вызова, приходит медсестра и объясняет, что это теперь часто случается. Маме не хватает кислорода, поэтому она не может бодрствовать долго.

– Вас разве не предупредили? – Сестра внимательно смотрит на меня, словно хочет убедиться, что я хорошо понимаю, что происходит.

Я только киваю в ответ. На слова нет сил.

Прошу ее передать маме привет от меня, когда она проснется, и сказать, что я заеду в самое ближайшее время, потом кладу закладку в книгу, а книгу – на стол. И еще долго сижу так, не в силах оторваться и уйти.

Очутившись на улице, я решаю не ехать сразу к Лиэнн, а сделать по пути небольшой крюк, и даю шоферу адрес матери Клэр. Конечно, ее может не быть дома, или она не захочет меня впустить, но я все-таки журналистка, хотя и временно лишенная возможности работать официально, а значит, сбор информации для новой статьи для меня – естественное дело. И если Клэр вместе с ее партнером пытаются нажиться на жертвах преследования, то я должна им помешать.

Оказывается, мать Клэр живет в доме с террасой на три квартиры, что уменьшает мои шансы. Будь передо мной просто дверь с кнопкой звонка, я бы наверняка убедила обитательницу квартиры впустить меня, а вот с переговорным устройством все намного хуже. По нему ведь не видно лица. Черт.

Я нажимаю кнопку.

– Да. Кто там?

– Это Элис. Я журналистка, звонила вам по поводу вашей дочери, Клэр. У меня есть информация, которой я хочу поделиться с вами. Это очень важно.

– Я же говорила вам, мы с ней не общаемся. Уходите.

– Мне кажется, для вас будет лучше, если вы меня выслушаете. – Итак, ловушка расставлена, остается только ждать, попадется в нее добыча или нет.

К моему удивлению, после долгой паузы раздается жужжание, и замок, щелкнув, открывается.

– Входите.

Мать Клэр, явно заинтересованная, впускает меня в свою квартирку, которая выглядит чистенькой и нарядной из-за большого дивана, обитого красным велюром, с кремовыми декоративными подушками. Для меня это неожиданность. Не знаю почему, но я ждала убожества, уныния и беспорядка.

– Так что это за новость, которую мне, по-вашему, нужно знать?

– Пожалуйста, не обижайтесь, поверьте, мне трудно об этом говорить, но у меня есть подозрение, что Клэр оказалась втянута во что-то нехорошее. Возможно, даже противозаконное. – Я наблюдаю за лицом женщины. Судя по всему, она не шокирована. – В общем, я провела расследование и выяснила, что Клэр и ее партнер, очевидно, выманивают у людей деньги под видом благотворительности.

Женщина издает странный звук, шумно выдыхая воздух.

– Ну, меня бы это не удивило.

– Правда?

– Этот ее «партнер» – это Пол Кросвелл, что ли?

– Видимо, да. По крайней мере, свою компанию, якобы производящую сигнальные устройства для жертв преследования, она открыла вместе с ним. Она рассказала мне о своей сестре, которую долго преследовали и под конец облили кислотой. Ужас. Сестра теперь живет за границей, а сама Клэр именно из-за нее решила заняться благотворительностью.

– Полная чушь. Клэр – моя единственная дочь, говорю вам. Других детей у меня нет. Наверняка это он ее научил.

– Можно мне присесть? – Я вынимаю из сумки блокнот и ручку.

– Пожалуйста, если надо. Но больше чем на пять минут не рассчитывайте.

Миссис Брюс не предлагает мне чаю и, как я ни стараюсь расположить ее к себе, явно ждет не дождется, когда я уйду. Она отказывается говорить на диктофон, но все же сообщает достаточно, чтобы стало понятно – я на верном пути.

Это из-за Пола Кросвелла мать и дочь стали друг другу чужими. И Харди – вовсе не фамилия мужа, как я думала. Скорее новый псевдоним.

Видимо, у Пола и Клэр серьезные проблемы с финансами. Еще в былые времена он пытался открыть фирму по продаже сигнализаций корпоративным клиентам. Дело закончилось плохо – полицейским расследованием, и хорошо, что не судом. Оказалось, горе-бизнесмен говорил своим клиентам, что его устройства связаны с каким-то кол-центром, откуда в случае необходимости поступает запрос прямо в полицию. То же самое рассказывала мне и Клэр. Только никакого кол-центра нет и никогда не было. Просто все сигналы шли на личный телефон Пола, а он взимал с клиентов немалые ежемесячные платежи за несуществующую услугу. С тем же успехом его клиенты могли и сами позвонить в полицию в экстренной ситуации, к тому же совершенно бесплатно.

Я объясняю миссис Брюс, что теперь Пол и Клэр проворачивают ту же аферу, но на этот раз с жертвами преследования.

– Как им это удается? Разве деятельность благотворительных организаций никто не контролирует? И нет специального закона? Должна же быть хоть какая-то система сдерживания.

– Закон, разумеется, есть, вот только мошенники прекрасно научились его обходить.

– На Пола это очень похоже. Он то и дело открывает и закрывает какие-то компании. – Женщина умолкает и встает, видимо, решив, что потратила на меня достаточно времени.

– Понимаете, из-за этого мы с Клэр и разругались, – внезапно добавляет она. – Я сказала Клэр, что видеть ее не хочу, пока она не бросит этого ужасного типа. Поставила ее перед выбором. – Она огорченно глядит на меня. – Наивная. По глупости думала, что она выберет меня. А теперь извините, но мне действительно придется попросить вас уйти.

Я оставляю ей свою визитку, возвращаюсь в автомобиль и, пока шофер везет меня к лондонскому дому Лиэнн, набираю номер Мэтью. С одной стороны, мне жалко миссис Брюс, но с другой – я в восторге от той истории, которую накопала.

Но Мэтью моего восторга не разделяет.

– Элис, мы, кажется, договорились, что ты предоставишь это дело полиции.

– Что, прости? – Я потрясена. Ни о чем таком мы не договаривались. Он просто сказал, что будет благоразумно с моей стороны предоставить Мелани заниматься проблемой Клэр и ее бойфренда, а теперь злится на меня, впервые с тех пор, как всплыло мое настоящее имя.

– Мел уже изучает досье этого Пола Кросвелла. Выяснилось, что он тот еще тип. На его счету не только мошенничества. Есть еще кое-что, о чем ты не знаешь: его дважды привлекали за нанесение телесных повреждений. Он может оказаться подозреваемым, Элис.

– Брось, Мэтью. Говорю же, это я вышла на их фонд, а не они на меня. Вряд ли эта парочка имеет какое-то отношение к моему преследователю. Они просто вымогают из людей деньги и надеются, что я своими текстами помогу им поставить это дело на поток.

– Прошу тебя, Элис, не мешай нам. Мы как раз проверяем их по своим каналам. Так что держись в тени и не отсвечивай. Не лезь больше в это дело.

Глава 58

ЭЛИС

День проходит за днем. Выходные. Понедельник. Вторник. И вот снова она – среда. Как и всегда в последние недели, я мечусь между страхом, злостью и скукой. Как же мне все это надоело, тянется уже целый месяц!

Особенно мне надоело чувствовать себя отрезанной от всего мира. Да еще кто-нибудь нет-нет да подсыплет соли на рану, повторяя, что я не могу быть журналисткой. Со злости я отправляю в отдел кадров нашей редакции письмо с требованием вернуть меня на работу, поскольку использовала все накопившиеся выходные, как меня и просили. Я подтверждаю, что готова брать выходной каждую среду, как мы и договаривались, и угрожаю обратиться к юристу по трудовому праву, если мне и дальше не позволят писать.

Едва отослав это письмо, я сразу начинаю жалеть, что погорячилась. Конечно, я их понимаю, по крайней мере отчасти. Во время последней встречи я приводила кадровикам примеры известных журналистов, которым тоже угрожали преследователи, но никто не отстранял их от работы.

– У нас тут не Би-би-си, – был ответ. – Мы – провинциальная газета, у нас большие финансовые проблемы, мы едва сводим концы с концами. Это у Би-би-си неограниченный ресурс, а мы даже в приемную человека на полную ставку нанять не в состоянии, Элис. Не можем же мы каждое входящее письмо проверять под рентгеном. Это, знаешь ли, трудно.

Трудно? Как будто я не знаю, что такое трудно!

Я снова смотрю на экран телефона. «Ср» – белые буквы на синем фоне… Снова. Так скоро… Я у Тома – мы договорились, что он присмотрит за мной до десяти утра, а там подъедет Мэтью. До десяти еще далеко, но я не сплю с рассвета, и Том приносит мне кофе. Он все так же терпелив со мной, но я все равно чувствую себя кошкой на раскаленной крыше. Мечусь по комнате. Отвечаю резко. Вся на взводе.

Я как раз начинаю рассказывать Тому о своем письме в редакцию, когда раздается сигнал интеркома. Доставка – курьер привез пакет. Том облегченно вздыхает – он ждет документы с работы, какой-то сложный контракт, который он сейчас готовит. Он просит курьера принести пакет в квартиру, «третий этаж, пожалуйста», но курьер заявляет, что он в мотоциклетном шлеме, а правила компании, на которую он работает, запрещают ходить в шлеме по этажам, чтобы не пугать жильцов. Том говорит, что шлем можно и снять, но курьер отвечает, что это слишком долго, а время дорого: «Вы хоть представляете, как мало времени отводится на каждую доставку?» То есть либо Том сам идет вниз за документами, либо он отметит в документах, что не застал клиента на месте.

Том пробует спорить, но парень заявляет, что ему платят не за то, чтобы он уговаривал клиентов.

– Да ладно, Том, спустись сам.

– И оставить тебя одну? Ни за что.

– В квартире есть сигнализация, а тебе нужно работать. Или нам теперь по средам и от доставки отказаться? Может, еще и работу бросишь? И это называется жизнь? Давай, не смеши меня, иди за своими бумагами. Все будет нормально.

Я иду в кухню и включаю кофемашину. На улице еще темно, и, пока на кофемашине не загорелся зеленый индикатор, я просматриваю новые сообщения на телефоне. Так, ничего серьезного.

Это происходит, пока я стою лицом к кофемашине.

Все случается так быстро, что я не успеваю ни сообразить, ни схватить что-нибудь, чтобы отбиться.

Рука в перчатке прижимает какую-то тряпку к моему лицу. Резкий запах химикатов. И кожи.

Я отчаянно размахиваю руками, пытаясь дотянуться до столешницы. Не выходит. Запах становится сладким. Я думала, что отключусь немедленно, но это, оказывается, происходит не так быстро. Сначала возникает такое чувство, как будто мозг немеет, а потом меня начинает затягивать в черноту, точно в тоннель. Я все еще отбиваюсь, машу руками, пытаюсь кричать, но тряпка зажала нос и рот. Я знаю, что мне нельзя проваливаться в черноту, но свет постепенно отдаляется, отдаляется, пока не сжимается в одну далекую точку, но и та скоро гаснет. Темнота проглатывает меня.

* * *

Я прихожу в себя. В висках стучит, перед глазами темно. Я узнаю запах – он все тот же. Слегка сладковатый. Мне завязали рот, но не глаза. Правда, я все равно ничего не вижу. Почему-то зрение не возвращается, и тогда я сжимаю веки и пытаюсь сообразить, как долго я была без сознания, где я и что вообще происходит.

Я все еще у Тома? Не могу понять. «Господи, что он сделал с Томом?!»

Резко выпрямляюсь и чувствую под собой что-то твердое. Руки связаны. Я сижу на стуле? Да. Подо мной определенно деревянный стул. У Тома я таких не помню. Значит, меня куда-то переместили?

Я снова открываю глаза и на этот раз начинаю понемногу различать контуры предметов.

Вокруг меня комната, незнакомая. По крайней мере, с первого взгляда я ее не узнаю. Я оглядываюсь. Это что-то вроде кухни-гостиной, шторы на окне задернуты, входная дверь справа от меня закрыта. Я пытаюсь разглядеть подробности – может быть, так я пойму, где нахожусь.

На стене странная смесь фотографий и картинок. Портрет королевы. Дешевая репродукция пасторальной сельской сценки с гусями и утками; рядом снимок в рамке: мальчик широко улыбается, в переднем ряду не хватает одного зуба. Стук в висках не проходит, но я продолжаю озираться. Никаких подсказок. Деревянная полочка для газет и журналов пуста. На полу, у стула с высокой спинкой, валяется какой-то мешок. Стеллаж в кухонном уголке.

Только теперь я замечаю, как плотно мне заткнули рот. Даже не заткнули, а заклеили. Скотчем. Машинально дергаю рукой, чтобы освободить рот, но рука не слушается: мои предплечья крепко примотаны к подлокотникам.

Вот теперь я чувствую приближение настоящей паники. Иногда, ночами, мне бывает трудно дышать через нос, особенно летом, в периоды сенной лихорадки. И теперь накатывает глубинный ужас. А вдруг у меня заложит нос? Я же задохнусь и умру. Снова оглядев мрачную комнату, я представляю, что вот здесь для меня все и закончится. Нет, нельзя так паниковать. Надо успокоиться и дышать ровно. Носом. «Надо дышать, Элис».

И тут из другой комнаты появляется он. На нем черные брюки, черный джемпер, черные перчатки и черная шапочка вроде балаклавы. Весь черный.

Только тут я понимаю, что такое настоящий страх. Все прошедшие недели мне казалось, что я боюсь своего преследователя. Ерунда! Ужас только начинается.

Изо рта вырывается странный звериный звук, приглушенный скотчем, когда он садится на стул с высокой спинкой у стены напротив.

Вот что такое настоящий ужас.

Глава 59

ОН – ПРЕЖДЕ

В полиции ему показывают предсмертную записку бабушки. Она лежит в пакете для улик. Всего одна строчка на полоске белой бумаги. Синяя шариковая ручка, знакомый почерк. Ему позволяют сфотографировать записку на телефон, но говорят, что саму бумажку вместе с папкой он получит не раньше чем закончится следствие.

– Какой папкой?

Тогда ему показывают другой прозрачный пакет, побольше, с папкой формата А4, и объясняют, что бабушка вырезала из местной газеты все статьи на тему расселения дома, в котором она жила. И что совсем недавно компания, ответственная за расселение квартала, прислала ей финальное уведомление с требованием освободить квартиру, а муниципальный совет настойчиво просил согласиться на встречу с ассоциацией домостроителей, готовой предложить ей новое жилье.

Полицейские добавляют, что его бабушка не ответила ни на одно из этих обращений и что все они будут приобщены к ее делу.

Он очень старается сохранять спокойствие перед полицейскими. В прошлом они с бабушкой не раз говорили об этой дурацкой местной кампании по расселению и сносу их дома.

«Ничего не случится, – уверенно сказала она тогда. – Об этом уже не в первый раз заводят речь. Постонут-постонут, да и забудут. Со мной все будет в порядке».

А он замотался на работе и не ездил к бабуле так часто, как следовало бы. Да и насчет дознания по делу о смерти Брайана все же беспокоился, хотя и не слишком. Но утешал себя тем, что бабушка счастлива, ведь она живет там, где хочет, и он дал ей слово, что так будет всегда. И сам приложил руку к обеспечению безопасности ее жилища – избавил бабушку от гнусного соседа. Сделал что мог.

Два месяца спустя проходит дознание о смерти его бабушки, на котором присутствует только он один. Ни друзей, ни журналистов. В коридоре лишь те, кто ждет расследования по следующему делу.

И только тогда он окончательно отдает себе отчет в том, что случилось.

Пакет с бабушкиными бумагами он получил по почте спустя два дня после ее кончины. В нем было длинное письмо и ее дневник. Значит, она ходила на почту перед тем как…

Во врем слушания он закрывает глаза и представляет, как она сидела за кухонным столом и писала это письмо. Полицейские предупредили его, что он должен передать им все, что имеет отношение к делу, но это письмо он им не отдал. Да и зачем оно им? Справедливость – это по его части, а не по их.

Папка формата А4, найденная у бабушки в квартире, содержала газетные вырезки, первая из которых была шестимесячной давности. Именно тогда местная журналистка вдруг решила встать на сторону тех, кто ратовал за снос старого дома, и начала писать статьи. Некая Элис Хендерсон.

Когда эти вырезки показали коронеру, он, видимо, был озадачен. Начал задавать вопросы. Может быть, пожилая женщина устала ждать, когда у нее появится новое жилье? И поэтому покончила с собой? Может быть, ее угнетали тяжелые условия жизни в квартире?

Полицейский доложил о допросе соседей, из которых никто ничего значимого не сообщил. Пожилая женщина была очень сдержанной, ни с кем особенно не общалась. Она никогда не подписывала никаких петиций о сносе дома и ни с кем не говорила на эту тему. Никаких признаков того, чтобы она жаловалась на свои жилищные условия местным властям, также не было найдено.

Вскрытие обнаружило у покойной запущенный артрит, на основании чего высказывается предположение, что женщина могла страдать от сильных болей, усугубляемых сыростью квартиры.

Ни к какому ясному заключению о причинах самоубийства коронер так и не приходит. Короткая предсмертная записка, оставленная на кухонном столе, – вот все, чем располагает по данному делу суд.

«Я больше не могу. Прости».

Он смотрит, как коронер опять перелистывает вырезки из бабушкиной папки. И вдруг он читает бабушкину записку вслух – негромко, но все же вполне различимо. Лицо у него торжественно и печально.

Затем коронер покидает зал суда, но вскоре возвращается и объявляет, что у суда нет сомнений в том, что женщина лишила себя жизни по собственной воле, однако причины, толкнувшие ее на это, так и остались неизвестны. Вердикт суда – самоубийство. Способ самоубийства ужасен: бедная бабуля наглоталась таблеток, после чего сунула голову в духовку и открыла газ. Очевидно, смерть наступила именно от отравления газом, однако была не настолько безболезненна, как можно подумать. Она страдала. Ее рвало. Именно поэтому у нее было такое темное и искаженное лицо, которое он увидел на опознании.

Он задается вопросом, который жжет его изнутри: как долго бабушка умирала? Что она чувствовала? Что чувствовала его любимая бабуля, когда лежала там совсем одна?

После слушания его приглашают в полицейский участок, где отдают последнюю бабушкину записку и папку с вырезками из газеты. Все статьи подписаны одним и тем же именем: Элис Хендерсон. Самые большие статьи даже снабжены ее фотографией. Он внимательно изучает лицо журналистки. Аккуратная прическа, милая улыбка. Добрячка Элис. Всезнайка Элис. Очередная привилегированная сучка из тех, кто знать ничего не знает о жизни простого народа, но считает правильным влезть в какую-то дурацкую местную кампанию и раскачивать ее до тех пор, пока не зачешутся политики.

Дома он перечитывает бабушкин дневник, ее истинную историю. Подлинную историю того, как его бабуля погружалась в пучину отчаяния по мере того, как кампания по сносу дома обретала крылья благодаря бойкому перу проклятой Элис Хендерсон. Чем дальше продвигалась кампания, тем мрачнее становились записи в дневнике бабули. К концу она была уже вне себя от горя. Писала, что просто не представляет себе жизни в другом месте, там, где не будет ни ее воспоминаний, ни любимой скамьи. С самого начала она была уверена, что эта кампания, как и множество предыдущих, заглохнет, не увенчавшись успехом, и была шокирована, поняв, что на этот раз все будет иначе. Она проклинала Элис Хендерсон и ее дурацкую газетенку. «Зачем она ввязалась в это дело?» Бабуля писала, что никому не говорила о своих чувствах, ведь что толку? Местные власти даже не слушают таких, как она. Вот почему, когда ей принесли требование о выселении, она решила: «Никуда я не поеду. Ни за что…»

В письме она просила внука сохранить ее дневник и никому его не показывать: не хотела, чтобы полиция копалась в ее личной жизни.

Он снова берет ее письмо в руки. Он так часто читал его, что помнит наизусть. И снова представляет, как она сидит за столом и пишет эти строки… совсем одна.

В последний раз он плакал еще в детстве. По средам, когда приходил Брайан. Он задумывается о том, как до сих пор хранил покой бабули. Вспоминает Брайана в переулке. Брызжущую во все стороны кровь. Удары молотка. Бац, бац, бац.

Да, сам он ненавидел их многоквартирный дом. Но дом любила она, бабушка. А он любил ее. И поэтому смирился с тем, что этот мрачный дом всегда будет присутствовать в его жизни, смирился ради нее, единственной, которая его любила. Ради нее он старался поступать правильно. Быть сильным. Он пообещал бабушке, что она сможет остаться.

На листок, который он держит в руках, падает капля – слеза. Он читает бабушкины слова, а ее голос звучит в его голове.

Мой милый мальчик!

Я пишу тебе это письмо, чтобы объясниться. Постарайся не сердиться на меня и не горевать слишком сильно. Так будет лучше. Я очень горжусь тем, каким ты стал. Пожалуйста, прости меня и продолжай жить так же хорошо.

У меня просто не хватит сил на переезд. Я этого не вынесу. Слишком я стала старой, слишком устала, мой любимый маленький солдат.

Сказать по правде, я считала, что ничем не кончатся все эти разговоры о сносе нашего дома. В конце концов, об этом не первый год уже твердят. Но тут появилась эта Элис и подняла такую шумиху. В газете что ни неделя, то новая статья. Вот все и пошло прахом. Мне назначили срок, когда я должна убраться.

А я не могу, мой милый. Просто не могу. Прости меня.

Люблю тебя.

Бабушка. Ххх[16].

P.S.: Отправляю тебе мой дневник, потому что не хочу, чтобы другие совали нос в мои дела. Нам с твоим дедушкой это никогда не нравилось. Мы не любили, чтобы люди копались в наших делах.

Он вытирает глаза и обещает себе, что никогда больше не заплачет. Надо придумать что-то получше слез. Берет в руки последнюю по времени газетную вырезку: она лежит между страничками бабушкиного дневника. На ней крупными буквами написано: «МЫ ЭТО СДЕЛАЛИ!»

Он плюет на фото журналистки и произносит ее имя вслух.

Элис Хендерсон.

Глава 60

МЭТЬЮ

Амели сидит на своем высоком стульчике, готовая приняться за второй завтрак. Утром она проснулась очень рано, и Салли героически встала и пошла готовить дочке хлопья с теплым молоком, включив мультики по телевизору, а Мэтью оставила досматривать седьмой сон. Мэтт только улыбается, вспоминая те дни, когда они с женой были уверены, что ни за что не разрешат дочке смотреть телевизор с утра пораньше.

– Ну как, ты наелась, принцесса?

– Я не принцесса. У меня же нет короны. – Амели ненадолго умолкает и склоняет головку набок, словно задумавшись. – Ты купишь мне корону?

– Подумаю, – отвечает Мэтью, стараясь не смотреть дочке в глаза. Переговоры о приобретении для нее королевских регалий могут завести слишком далеко.

– А почему мама делает такие худые блинчики? – хмурится девочка, когда мать ставит в центр стола тарелку традиционных тонких блинов.

Салли кладет блин на отдельную тарелку, сбрызгивает лимонным соком, посыпает сахаром, сворачивает в трубочку, потом нарезает на кусочки поменьше, чтобы удобно было класть в рот, и подает дочке.

– Я люблю толстые блинчики. Папа всегда делает толстые блинчики. Почему одни блинчики худые, а другие толстые?

Мэтью уже собирается ответить, как вдруг у него звонит телефон. Неопознанный номер. Перенаправлен из его офиса.

– Здравствуйте. Мэтью Хилл слушает. Чем могу помочь? – Заступать на дежурство с Элис ему только в десять, и он надеялся на спокойный завтрак с семьей. Тем более что день предстоит долгий и непростой.

– Мы с вами не знакомы, но я очень беспокоюсь за Элис Хендерсон. Кто-то взял ее машину. И в квартире ее парня никто не подходит к телефону.

– Извините, а вы кто?

– Неважно. Важно то, что нам нужна ваша помощь. Срочно.

– Простите, но мне нужно знать, кто звонит. И почему вы у нее в квартире?

– Нет, я уже не в квартире. Я ехал за ее машиной, а теперь не знаю, что делать. Машину бросили. Самой Элис нигде нет.

– Так. Объясните мне, где вы находитесь. Я приеду и позвоню… – Он едва успевает прикусить язык, чтобы не сказать «полиция», – откуда ему знать, с кем он говорит и на что рассчитывает этот тип? Нет, звонить Мелани Сандерс придется втихую. Но как можно скорее.

Мэтт встает из-за стола.

– Послушайте, вы можете не класть трубку? Я уже иду к машине. Не отключайтесь. Дайте мне одну минуту, потом расскажете подробности.

– Как, ты уже уходишь? – В голосе Салли звучит тревога. – Ты вроде говорил, что вы сегодня позже.

– Планы изменились. У меня нет выбора. Все будет в порядке. Не волнуйся. – Он по очереди целует жену и дочку в лоб, потом, не отрывая телефона от уха, выходит из дома, по пути хватая ключи от машины.

Он понятия не имеет, розыгрыш это или нет – кто знает, может, сам преследователь решил ему позвонить, снедаемый извращенным чувством вины. Так что придется вести себя очень-очень осторожно. Он скрыл свое волнение от жены, но мысли в голове так и мечутся.

Главное – не дать этому типу прервать разговор. Выведать у него имя. Еще какую-то информацию. И вместе с тем позвонить Мел Сандерс и попросить поддержки у полиции. Вот же черт!

Да что же такое творится?

Глава 61

ЭЛИС

Изо всех сил я стараюсь выровнять дыхание. Три удара сердца – вдох, следующие три – выдох. Через нос. Господи, хоть бы его не заложило. Не хочу, чтобы Он видел мой страх. Почему-то мне кажется, что именно это ему и нужно: видеть, насколько я испугана. Но, если честно, он своего добился: мне так страшно, что я, кажется, вот-вот описаюсь. Я сжимаю мышцы и стараюсь не дать волне ужаса захлестнуть меня с головой, но все равно такое чувство, как будто я вот-вот захлебнусь своим собственным страхом.

«Вдох… раз… два… три… Выдох… раз… два… три…» Прислушиваясь к своему хриплому дыханию, я вспоминаю маму, пластиковые кислородные трубочки у нее в носу. Только теперь я понимаю, как же ей приходится тяжело – не иметь возможности нормально дышать.

Ничего не могу с собой поделать: при мысли о маме я вскидываю голову.

Он, конечно, заметил мое движение, но ничего не сказал. Он вообще не произнес еще ни слова. Просто сидит напротив меня, весь в черном, и молчит. В комнате полумрак, так что я не вижу его глаза.

Я пытаюсь вспомнить, какого он роста, каким показался мне, когда вошел в комнату и сел. Высокий? Как Алекс? Неужели это все-таки он? Но как? Сбежал из тюрьмы? В последний раз его отправили в тюрьму открытого типа. И когда он все это устроил? Когда его выпустили условно?

Если это Алекс, то на что он способен? Он что, будет пытать меня? А Том? Что он сделал с Томом? Ранил? Или… хуже? Я представляю себе, как ничего не подозревающий Том спускается вниз и подходит к Алексу в мотоциклетном шлеме.

Господи, когда же это кончится? Сколько еще он будет смотреть на меня и молчать? Скорее бы уже что-нибудь случилось. Я снова осматриваю комнату и убеждаюсь, что никаких признаков сырной проволоки или кислоты не видно. Значит, не надо о них и думать, не то станет еще страшнее. Надо дышать и думать о дыхании, а не о том, что он собирается делать.

Не поворачивая головы, я повожу глазами сначала влево, потом вправо, и вдруг на меня накатывает странное чувство: где-то я все это уже видела. Нет, не предметы вокруг, а саму комнату, вернее, точно такую же планировку. Я невольно хмурю брови, вспоминая, взгляд мечется по сторонам.

В чем дело? Почему комната кажется мне такой знакомой?

Я снова обвожу комнату глазами. Слева кухня, старомодные шкафчики на стене вокруг окна с задернутыми шторами. На некотором расстоянии от окна что-то вроде стойки, которая делит помещение на две части: кухоньку и гостиную. Эта стойка – вот что мне кажется таким знакомым. Стойка и напротив нее входная дверь.

Прямо передо мной тоже дверь, только внутренняя. Она слегка приоткрыта, за ней виден кусочек коридора, который ведет в ванную и, может быть, в спальню.

И тут до меня доходит. Эта планировка – зеркальное отражение другой, точно такой же квартиры, которую я очень хорошо знаю, потому что много раз там бывала. Только там гораздо уютнее: вместо старомодных пластиковых дверок – крашеное дерево с фигурными ручками. Но в остальном все то же, точная копия, как будто отражение в зеркале. В такой квартире живет Джилл, активистка кампании по сносу ветхого жилья. Я знаю ее квартиру, потому что брала у нее там интервью. Снова оглянувшись, я убеждаюсь, что будто вошла в ее квартиру на третьем этаже, только отраженную в зеркале.

Ничего не понимаю. А это тогда чья квартира?

И тут он начинает двигаться: сует руку в карман, вынимает оттуда телефон, подносит к губам. Сняв перчатку, несколько раз прикасается к экрану и начинает говорить. Телефон настроен на громкую связь. Я слышу голос – тот самый, который звучал в телефоне редакции. Попущенный через какую-то программу. Низкий, механический, как у робота. Угрожающий.

– Ну что, уже догадалась, Элис?

Глава 62

МЭТЬЮ

Мэтью еще раз проверяет адрес из сообщения и видит пустырь. Там два автомобиля. Первый ему знаком, он принадлежит Элис, но перед ним стоит другой, потемнее. Очень странно. Очень похож на тот черный «Гольф», который, как ему казалось, то появлялся, то исчезал позади него всю дорогу. Тот самый, на котором ездит один тип с ее работы.

Хилл вытаскивает из кармана телефон и снова набирает Мелани:

– Я на месте, Мел.

– Наши скоро подъедут, Мэтт. Я тоже, минут через десять-пятнадцать. Что там?

– Похоже, это все же ее коллега, Джек.

– Господи. Хотя мы его подозревали. Допрашивали. А Элис там?

– Пока не вижу.

– Дождись нас, ладно?

– Я напишу, если что. До связи.

Мэтью нажимает на красную кнопку и медленно выходит из машины. Джек делает то же самое и спешит к детективу.

– Так, Джек. Что здесь происходит? Где Элис?

– В том-то все и дело. Я не знаю. Я ехал за ней, но все время терял из виду. Она обогнала меня. Я потратил слишком много времени. Свернул не туда. А когда снова увидел ее машину, уже здесь, ее внутри не было.

– А почему вы не подписали свое сообщение, Джек?

– Боялся, что вы не приедете. Решите, что я зря паникую, или расскажете полиции. Они и так с меня не слезают. Считают меня подозреваемым. Вот я и подумал, если они приедут сюда первыми, то просто арестуют меня, и все.

Мэтью неторопливо идет к Джеку, держа руки вдоль тела и вывернув пустые ладони вперед, чтобы показать, что все спокойно. Парень явно на взводе, он то и дело проводит пятерней по волосам и резко поворачивает голову то влево, то вправо. Мэтью еще не решил, тот ли он, кто им нужен. Вдруг он что-то сделал с Элис, а теперь притворяется, будто потерял ее?

Подойдя к Джеку совсем близко, детектив смотрит ему прямо в глаза. В них застыла тревога, зрачки расширены.

– Почему ты ехал за Элис, Джек? Зачем?

– Потому что она небезразлична мне, вот почему. Я за нее боюсь. Полиция, похоже, совсем бессильна. Вот я и хожу за ней по пятам, надеюсь успеть помочь, если что.

– Ясно. Ну а здесь что происходит?

– Не знаю я, не знаю. Поэтому и написал вам. Нам надо найти ее, Мэтью. Найти Элис.

Хилл оглядывается. Не исключено, что Джек говорит правду. С другой стороны, может, он одержим Элис. Мэтью подходит к ее машине и заглядывает в салон через стекло. Никаких подсказок. Он дергает дверцы, каждую по очереди. Все заперты. И вдруг, почти рядом с машиной, он замечает на земле след, как будто протащили что-то тяжелое. След тянется через весь пустырь к забору, который окружает старый многоквартирный дом с окнами, забитыми досками. Сетчатый забор в одном месте разрезан, и следы волочения продолжаются за ним, ведя куда-то за здание.

– Так. Вот это уже плохо. – Мэтью снова берется за телефон. Не исключено, что это все же работа Джека. Ударил Элис по голове, затащил в дом, а потом разыграл тревогу.

– Мел. Это пока только подозрение, но не исключено, что Элис затащили в тот дом, адрес которого я тебе отправил. В заборе дыра. На земле – следы волочения. Я тут с Джеком. – Мэтью оглядывается на спутника: – Что это за дом, Джек?

– Элис о нем писала. «Мейпл-Филд-хаус». Его сегодня сносят, после обеда. Но я не понимаю, что ей здесь понадобилось? Зачем она сюда приехала?

– Так, Мел. Похоже, это тот дом, о котором Элис писала статьи. Пока непонятно, что тут за связь, но связь наверняка имеется. На сегодня назначен снос дома.

– Ясно. Оставайся на месте, мы уже близко. Там есть поблизости щит с названием компании, которая производит снос?

– Отсюда не видно.

Мэтью как раз заканчивает звонок, когда рядом с ними останавливается небольшой белый фургон и из него выходит человек в форме охранника.

– Эй, вы кто такие? Что тут делаете? Это частная территория. Здесь нельзя находиться, дом предназначен под снос, который состоится сегодня. Вы что, объявления не видели? Ими весь фасад обклеен.

– Ох, черт! Как же я сразу не сообразил? – Лицо Джека выражает крайнюю тревогу. Он быстро вертит головой. – Но почему здесь? Что это за чертовщина, Мэтью?

– Ясно. Полиция уже едет. – Мэтью смотрит на охранника в упор. – Свяжитесь с бригадой подрывников, пусть пришлют сюда кого-то из старших, и побыстрее. Надо все остановить. Мне нужно название компании.

– Чего ты тут раскомандовался-то? Кто ты такой вообще? Дом полностью огорожен, взрывные заряды заложены. Второй охранник на той стороне. Мы здесь за все отвечаем, пока подрывники не приедут.

Мэтью поворачивается к Джеку:

– Значит, так, Джек. Оставайся здесь, объяснишь полицейским ситуацию, когда они приедут.

– Нет. Я пойду с вами. Я должен найти Элис.

– Здесь от тебя будет куда больше пользы. Надо поговорить с полицейскими, а еще узнать название компании и связаться с руководителями. Пусть они едут сюда, немедленно. Ясно? Это очень важно.

Джек согласно кивает, а Мэтью поворачивается к нему спиной и направляется к дыре в заборе.

– Эй-эй, ты куда? Туда нельзя. А ну, вернись! – строго окликает его охранник, но задержать тем не менее не пытается. – Я тебя предупредил. Там опасно. Я серьезно. Туда категорически нельзя входить…

Глава 63

ЭЛИС

– Неужели не догадалась, Элис? – Голос, пропущенный через программу, звучит просто жутко. Прямо как в фильме ужасов. Человек в черном смотрит на меня из тени, я не вижу его глаз.

«Вдох – раз… два… выдох – раз… два…»

Я закрываю глаза и, чтобы не слушать его, снова сосредоточиваюсь на дыхании. И опять вспоминаю маму, как она борется за каждый вдох.

Начинаю представлять: вот мама в новом доме престарелых, где работает такой замечательный персонал. На столе в ее комнате стоит ваза с розами. На полке «Грозовой перевал», ждет моего следующего визита. Я вспоминаю, как мы жили раньше, еще до маминой болезни. Как в детстве валялись с сестрой на траве и плели венки из маргариток, а мама звала нас на одеяло, где была приготовлена еда для пикника: «Ланч, девочки!» Сэндвичи с яйцом, конечно, плохо пахнут, но зато очень вкусные. Ледяной морс, налитый из термоса в красные пластиковые кружечки.

Вспоминается и другое. Мои ноги в серых школьных носках и стоптанных туфлях. Мама стоит у меня за спиной, заплетает мне косы и напевает. Мне снился кошмар, и она особенно нежно прикасается к моим волосам, успокаивая: «Все будет хорошо, детка. Это был всего лишь сон. Все хорошо…»

– Раньше я жил здесь, Элис. В этой квартире. Со своей бабушкой.

О чем это он? И почему он мне это говорит? Я открываю глаза и смотрю на него. Ничего не понимаю.

– Она покончила с собой вот в этой самой комнате. Из-за тебя, Элис.

Я потрясена. Понятия не имею, о чем он говорит. Какая бабушка? Какое самоубийство? При чем здесь вообще я? Что он выдумывает? Он что, спятил? Ну точно – просто сумасшедший. Окончательно съехал с катушек.

И тут он очень медленно кладет телефон в карман и стягивает с себя балаклаву.

У меня дергается левое веко. Нервный тик. Теперь я все вижу, несмотря на полумрак в комнате. Но все еще ничего не могу понять.

Передо мной сидит Том.

Точно, он. Его лицо, его волосы, рот. Но мой мозг отказывается воспринимать реальность. Это не может быть Том.

Том – у себя в квартире. Его избили, и он лежит там, быть может, с проломленной головой. Этот человек ранил его. А потом похитил меня и привез сюда.

Он смеется. Это смех Тома. Но я отказываюсь в это верить. Глаз по-прежнему дергается.

– Так ты что, правда не догадалась? – И он качает головой. Голос Тома.

Передо мной Том, и все же не совсем Том, а как будто его копия, полная ненависти.

– Ты всему поверила. И про родителей, которые отправились в кругосветное путешествие. Счастливая семья. И про мое детство богатенького мальчика. – Тут он делает паузу. – Помнишь ту фотографию на столике у моей кровати? Я вырезал ее из журнала. – Дышать становится труднее. – А тот звонок по «Скайпу», когда я приглашал тебя с ними поздороваться? Да не было никакого звонка, я все это придумал. Знал, что ты не захочешь.

И он начинает смеяться в голос.

– И еще Мэтью нанял, да? Вот это был гениальный ход, ты не находишь? Замаскировался у всех на виду, можно сказать. Я прямо наслаждался. – Он делает паузу и поворачивает голову в сторону кухни. – Подкупил охрану, чтобы меня пропустили сюда. Наврал, будто хочу забрать кое-какие случайно забытые семейные реликвии, они, мол, дороги мне как память. – Его взгляд снова возвращается ко мне. – Твоя дурацкая газета ни строчки не написала о ее смерти. А ведь было дознание. Она умерла. Моя бабушка умерла, а вам всем было наплевать.

«Вдох – раз, два. Выдох – раз, два. Только не отключайся, Элис. Держись».

– Держи глаза открытыми и смотри на меня, когда я говорю с тобой, Элис.

Я делаю, как он велит, а сама дрожу всем телом.

– Она наглоталась таблеток, Элис. Наелась таблеток и засунула голову вон в ту духовку. И все из-за тебя. Из-за твоих поганых статеек.

Следующий выдох получается каким-то странным: горячим, как воздух в пустыне. Из-за скотча, которым заклеен мой рот. Легкие перенапряжены. Мне не хватает воздуха. Я не могу больше дышать. И не понимаю, о чем он говорит. Когда началась кампания по сносу, не было ни одного голоса против. Никто не возражал.

Я снова обегаю глазами кухню, задерживаясь взглядом на стеллажах. На них кастрюльки, сковородки, разные кухонные принадлежности. Вдруг на самой нижней полке, слева, я замечаю еще кое-что. Деревянную доску с металлической ручкой. О боже мой… Нет. Это дощечка для резки сыра, специальная, с проволокой…

Том смотрит туда же, куда и я, видит полку, лежащую на ней сырорезку – и снова смеется.

– Что, страшно, да? – Он прищуривается, буквально буравя меня взглядом и наслаждаясь моим страхом. – Бабуля рассказывала мне, как она готовила сэндвичи с сыром и солеными огурцами для моего деда, а тот съедал их в обед на лавочке под окном. Каждый день. – Том снова ненадолго умолкает. – Дед любил, чтобы сыр был тонко нарезан. Ножом так не сделать, только проволокой.

Он говорит медленно, но смотрит неотрывно, как и прежде. Я чувствую, как подступают слезы, а вместе с ними и слабость.

«Я порежу тебя проволокой для сыра…»

– Ох, Элис. Ужасно, не правда ли? Когда ждешь чего-то страшного. Но знаешь что? Тут есть и своя красота. – Он опять умолкает. – Я не причиню тебе боли. Незачем.

Что он хочет этим сказать? Что отпускает меня? Что хотел только испугать, насладиться моим страхом? Или у него другое на уме? Какая-нибудь новая пакость?

– Ты сама себя убьешь! – Том смеется. – На этом самом месте. – И он бросает взгляд на духовку.

Я уже представляю, как он потащит меня туда. К духовке. Что, и таблетки в рот запихнет? Чтобы сымитировать мое самоубийство? Он совсем спятил. Тот же Том, только чокнутый.

Он подается вперед, как будто рассматривая меня.

– Что, все еще не догадалась? – Снова негромкий смех. – Я просто оставлю тебя здесь, Элис, вот и все. Напишу охранникам сообщение, что вышел, они нажмут на кнопку… и – бум! Ни тебя, ни дома.

Сердце начинает сильно биться. Снос здания. О боже…

– Разве ты не этого хотела, Элис? Ты ведь хотела, чтобы этого дома не стало.

И тут картинка складывается. В ней еще не хватает многих деталей. Я не понимаю, зачем ему это. Не понимаю, откуда он взялся, этот безумный Том, и при чем тут его бабушка. Все это совершенно не похоже на то, что он рассказывал о себе раньше. Но одно я вижу отчетливо. Я в «Мейпл-Филд-хаусе». И скоро раздастся взрыв.

Наступает тишина – кажется, Том оценивает мою реакцию. Ждет, что я впаду в панику. Но, к моему собственному удивлению, ничего подобного не происходит. Наоборот, я как будто даже успокаиваюсь, поняв, что боли не будет и все случится быстро. Впервые за последние недели я точно знаю, что происходит сейчас и что будет дальше, и это приносит пусть мрачное, но все же удовлетворение.

Молчание продолжается, и тут меня посещает еще одна мысль, столь же непредсказуемая, как и неожиданное чувство облегчения. Я даже вздрагиваю. Химическая реакция. Всплеск восторга, почти эйфории. Как будто туман вдруг рассеялся и стало видно далеко вперед.

Раз Том сидит здесь, со мной, значит, его нет у мамы и он не может причинить ей боль. Значит, дело не в ней. Все дело во мне и только во мне.

Это открытие и пугает меня, и отчего-то ободряет. И тогда приходит последняя эмоция, столь же потрясающая, как и все прежние, – радость.

Вот именно, радость от того, что он не причинит вреда моей маме.

Я чувствую, как глаза наполняются слезами. Это слезы любви – я так люблю мою маму, что мне наплевать на себя.

Да, конечно, страшно, но этот страх уже не имеет значения. Главное для меня теперь, что с ней все будет в порядке. Что он не причинит ей зла.

И тут я наконец чувствую то, что уже не надеялась ощутить никогда в жизни. И уж тем более не здесь и не сейчас.

Я чувствую себя храброй.

До такой степени, что меня даже начинает бить дрожь волнения, – оказывается, я вовсе не трусиха, какой себя считала.

А значит, этот тип, эта покореженная версия Тома, не сможет больше сделать мне ничего плохого. Ведь он не понимает, что я испытываю сейчас. Он не понимает, что такое любовь.

Я снова представляю себе маму, с сиделкой, в уютной комнате. Белые розы на столике в углу, «Грозовой перевал» на полке.

Мне вдруг становится радостно, спокойно и даже легко. Мама в безопасности, а остальное неважно. И я начинаю пинать ногой стол, чтобы создать какой-никакой шум – вдруг кто-нибудь услышит. А не услышит – и не надо, мне, в общем-то, уже все равно.

– Перестань, Элис.

Но я продолжаю пинать, с каждым разом все сильнее и громче. Том подходит и отодвигает стол так, чтобы я его не могла достать, но я изворачиваюсь и умудряюсь поддать ногой буфет.

– Прекрати, Элис. Я тебя предупреждаю.

Пинок следует за пинком, пока Том не начинает реветь, как взбешенный зверь. Одним прыжком оказавшись рядом со мной, он обеими руками стискивает мне горло, но я продолжаю брыкаться.

Хватка на горле становится все крепче, но мне все равно. «Мама в безопасности. Ей ничего не угрожает». А на него мне плевать.

Пинок, пинок, еще пинок.

И тут вдруг раздается страшный грохот. Что это – взрыв? Они начали раньше, чем планировалось? Мне не хватает воздуха, болит шея, скорее бы все закончилось.

Мне удается повернуть голову вправо. Что это, все-таки взрыв? Все действительно началось раньше? Но воздух вокруг прозрачен, пыли нет. Значит, не взрыв. Это же дверь – кто-то выбивает дверь. Еще три мощных удара, косяк трещит, и дверь раскалывается.

Кажется, я теряю сознание. Ощущение такое, как будто я проваливаюсь. Поле зрения сужается, с краев подступает чернота. Ничего не вижу. Дышать тоже не могу. Падение продолжается, а когда я снова открываю глаза, то не могу понять, что происходит.

В комнате откуда-то взялся Мэтью. Точно, Мэтью – в руках у него здоровенный огнетушитель, которым он замахивается на Тома сзади.

Пальцы, сжимавшие мое горло мертвой хваткой, разжались, но голова все еще кружится. Кислорода по-прежнему не хватает, падение продолжается.

Как сквозь дымку я наблюдаю их драку. Вот Том наносит Мэтью сильный удар и отбегает в сторону. Пытается открыть окно в кухне. Я вижу, как он забирается на раковину с ногами. Наверное, хочет прыгнуть. «Вот и хорошо. Прыгай».

Но Мэтью уже стаскивает его вниз. Борьба продолжается, теперь они катаются по полу. Сыплются удары, раздаются стоны. Наконец словно издалека я слышу голос Мэтью, он говорит со мной. Как в тумане я вижу Мэтью, который сидит на Томе, прижав его к полу под полками для посуды.

– Элис, постарайся дышать как можно медленнее. Сделай это ради меня, слышишь?

Где-то уже воют сирены, а я все падаю, проваливаясь во тьму. Сквозь скотч, залепляющий мне рот, я зову ее, свою маму…

– Полиция приехала. Все будет хорошо, Элис. Дыши глубже, Элис, держись.

Но это уже не Мэтью. Это мама гладит меня по волосам и говорит со мной.

«Все будет хорошо, детка».

Эпилог

ЭЛИС

Стоит классический октябрьский день – ясное голубое небо дышит холодом, а ветер несет по нему редкие облачка. Они мчатся так быстро, словно опаздывают на свидание. Я наблюдаю за их бегом, а по собравшейся небольшой толпе прокатывается волна смеха.

Мэр продолжает говорить. Наверное, он только что выдал какую-то шутку, но я так задумалась, что не услышала. Мое внимание полностью приковано к золотой цепи, сверкающей на его груди в лучах солнца, и к ножницам, которые также поблескивают у него в руке, так что на курточки стоящих впереди детей падают солнечные зайчики. Детям явно не терпится приступить к игре.

Но для этого мэр должен разрезать желтую ленточку с пафосным бантом, которая закрывает вход в новенький парк – последний штрих в проекте по переселению бывших обитателей «Мейпл-Филд-хауса».

Но вот ленточка перерезана, и улыбающиеся родители устремляются вместе с детьми в парк. Я вижу фотографа, с которым когда-то работала в одной газете: он переходит от одного объекта к другому и везде обращается к людям с неизменным «улыбочку!», фотографируя их для газеты. Большая двойная горка установлена посреди площадки с покрытием из обрезков коры. Вокруг деревянные фигурки животных на пружинах, с ушами-ручками. Цвета неброские, но радующие глаз. Да, все здесь сделано с большим вкусом, и ничто не напоминает о сырости и убожестве «Мейпл-Филд-хауса» с его витринами, заколоченными досками.

Толпа вокруг меня редеет, и появляется Мэтью. Он машет мне рукой. Ага. Он говорил, что придет. Но я сомневалась. С ним дочка, очаровательный ангелок с золотистыми кудряшками до плеч. Ей уж не терпится вскарабкаться на горку, но Мэтью строго говорит фотографу:

– Никаких снимков. Только не мою дочь. Извините.

Я подхожу к нему.

– Ты пришел.

– Хотелось посмотреть, чем все закончится. И тебя повидать, Элис. Как твои дела?

Я пожимаю плечами:

– Лучше.

– Хорошо, – кивает он.

Его дочка решительными шажками направляется к горке поменьше. Мэтью тут же идет за ней.

– Прости, Элис. Я сейчас.

Хилл подходит к горке сзади, встает за ступеньками и, как только дочка усаживается, чтобы скатиться, обегает горку кругом, готовясь ловить ее внизу. Так повторяется трижды. Потом девочка соглашается попробовать качели, и мы снова можем поговорить.

– Ты все еще живешь здесь, Элис?

– Частично. Путешествовала с сестрой и ее детьми, недавно вернулась.

– Тоже хорошо. Да, я помню, ты собиралась.

– А как дела у Мелани – кстати, ты передал ей мои наилучшие пожелания?

– А как же. Кстати – вот. – Он достает из кармана телефон, пролистывает несколько страниц и разворачивает ко мне экран. На нем фото – смеющаяся Мелани с улыбчивым круглолицым малышом на коленях.

– Ничего себе. Он отлично выглядит. И такой большой! – смеюсь я. – Как там Мелани, справляется?

– Устает страшно, то и дело на больничном, но при этом счастлива.

– Я за нее рада.

Наступает пауза, во время которой Мэтью прячет телефон в карман и снова подталкивает качели.

– Знаешь, я ведь так и не поблагодарила тебя, Мэтт. В смысле не поблагодарила как следует. Все время, пока шел суд, я была как будто не в себе. – Дело рассматривалось в суде целую вечность – впрочем, как всегда.

Мэтью поворачивается ко мне боком, его взгляд прикован к качелям.

Я смотрю на него, пытаясь угадать, о чем он думает. Сначала он даже не хотел брать у Лиэнн деньги – винил себя за то, что сразу не раскусил Тома. Но тут ничьей вины не было, даже судья так сказал.

Неудачный круг доверия. Мэтью был уверен, что Тома проверит детектив Сандерс, а она поручила это сержанту. Тот отчитался, что все проверил как следует, а на самом деле сэкономил время: опросил только коллег Тома, которые за него и поручились. А ведь если бы сержант только позвонил в ту частную школу, где якобы учился Том, все сразу бы встало на свои места.

– Ты ни в чем не виноват, и Мелани Сандерс тоже. Просто он оказался очень умен, – говорю я. – Он всех нас одурачил. Даже судья отметил его необычайную хитрость в своей речи. – Слова судьи до сих пор сидят у меня в памяти. «Не останавливаясь ни перед чем, вы заново изобретали свою личность, сплетая при этом хитроумную паутину лжи».

Оказалось, что студентом Том играл в университетском театре, а заодно посещал занятия по фонетике, вырабатывая у себя среднеанглийский акцент. Все друзья-юристы тоже принимали Тома за ровню.

– Никто не догадался бы искать меня в том доме, и никто не пришел бы туда за мной. Так что спасибо тебе, Мэтью.

Он продолжает раскачивать качели, и вдруг в паузе между толчками протягивает ко мне руку и на мгновение дотрагивается до моего плеча.

– Не стоит, Элис.

От его жеста, от этого короткого прикосновения, у меня на глазах едва не выступают слезы, и я лишь молча киваю.

Я все еще хожу к психологу, раз в две недели, учусь доверять своим суждениям. После того как я дважды попалась, сначала с Алексом, потом с Томом, я уже боюсь верить себе. Лиэнн и психолог в один голос твердят, что это потому, что я слишком хороший человек и вижу в людях исключительно лучшее. Они считают, что неверие в себя со временем пройдет.

А еще я теперь ужасно боюсь насморка. Стоит почувствовать малейшую заложенность в носу, и я пугаюсь почти до паники. И каждый вечер капаю в нос сосудосуживающее, прямо уже до мании дошло.

Вдох, раз, два, три. Выдох, раз, два, три.

Тома осудили на пожизненное, но процесс все равно был ужасным. Он не признавал себя виновным ни по одному пункту и не пожелал отвечать на вопросы. Как будто его молчание могло что-то изменить.

Сначала о мотивах Тома мы могли только догадываться. На допросах он просто отказывался давать объяснения. Его бабушка действительно покончила с собой, как он и говорил мне в той квартире, но почему, сначала тоже никто не понимал. В ее квартире нашли папку с моими статьями, вырезанными из газет, и это было единственное, что связывало ее со мной. Когда по делу о ее смерти проводилось дознание, наша газета не написала об этом ни слова – в тот день у нас как раз не оказалось свободных репортеров. Подняли протокол дознания, но мотивов ее самоубийства не обнаружилось и там.

Лишь позже, когда произвели обыск в квартире Тома, все встало на свои места. Выяснилось, что его бабушка была очень привязана к старой квартире и во что бы то ни стало хотела там остаться. У меня прямо мурашки по спине пробежали, когда я узнала об этом. Пока шла компания по сносу дома, никто и понятия не имел, что кто-то из жильцов против. А ведь я тогда буквально ходила по квартирам, стучалась в двери, задавала людям вопросы, но с ней, видимо, не беседовала. Да и мои активистки тоже ничего не говорили мне о несогласных.

Судя по дневнику, который нашли у Тома, он знал о переживаниях своей бабушки. И судя по тому, когда начались наши с ним отношения, он все рассчитал. Мы стали встречаться через несколько недель после ее смерти. Я прямо холодею, когда вспоминаю те встречи: наше первое свидание, я в его квартире, в его постели. Не догадываюсь ни о том, какую маску он носит, ни о том, сколько ненависти он за ней прячет…

Полиция выяснила, что у Тома были сообщники, в основном молодые преступники, с которыми он познакомился на заре своей карьеры, когда работал государственным адвокатом. Одному из них он заплатил за то, чтобы тот брызнул мне в лицо холодной водой, второму – за покупку цветка для моей мамы, третьему – за звонок ему домой в то утро, когда он притворялся, будто разговаривает с курьером. Еще он подкупил охранников дома, предназначенного под снос, и те позволили ему доставить меня внутрь в большой сумке. На записи с камер наблюдения хорошо видна здоровенная черная сумка на колесиках и с замком-молнией. Мне и сейчас становится плохо, стоит о ней подумать. Я ведь могла задохнуться в ней.

А потом оказалось, что преследованием деяния Тома не ограничились. Когда взятые у него образцы ДНК проверили по полицейской картотеке, то обнаружили полное совпадение с образцами, найденными на месте одного давнего убийства, так и оставшегося нераскрытым. Жертвой был одинокий мужчина, сосед бабушки Тома, – его забили насмерть в глухом переулке недалеко от дома.

Но мы так и не узнали за что.

Также мы до сих пор ничего не знаем о том, почему именно среда. Что она для него значила, почему он привязал к ней все свои действия? Полиция много раз задавала ему этот вопрос, но Том не выдал причины ни единым словом.

* * *

Ветер вдруг усиливается, откидывая волосы с лица. Я поправляю прядь и вдруг замираю, не в силах отвести взгляд от своей руки.

Меня пробирает дрожь – я отчетливо помню, как все это было. Ее рука лежала в моей руке…

Меня вызвали в Лондон через три дня после нападения Тома. Мы с Лиэнн ночевали у маминой кровати: сестра – на раскладушке слева, я – на такой же раскладушке справа, и держали маму за руки.

Врачи ввели маме наркотик, чтобы она не страдала, и она медленно соскользнула в кому. Раскладушка, на которой я лежала, была низенькой, так что мне приходилось тянуть руку вверх, чтобы не отпустить маму. Всю ночь я не спала и наблюдала за тем, как медленно поднимается и опускается мамина грудь, и считала: вдох… раз, два. Выдох… раз, два.

Когда грудь опустилась и уже не поднялась снова, я была вне себя от горя. Прежде мне казалось, что станет легче, когда мамины страдания прекратятся. Но все вышло иначе: я так кричала, что сбежались люди.

– Успокойся, Элис, – повторяла Лиэнн, расстроенная моим состоянием. – Не надо так, дорогая, успокойся, прошу тебя.

* * *

Я опускаю руку в карман и вижу, что Мэтью делает мне знак оглянуться.

Я оборачиваюсь. Господи. Джек.

Мэтью снимает дочку с качелей и начинает прощаться: их ждет Салли, его жена, они договорились пообедать втроем. Так что им пора.

Я наблюдаю за ними: Мэтью с Амели под мышкой уходит в одну сторону, а с другой приближается Джек, на ходу убирая в карман блокнот с ручкой.

– Так ты теперь освещаешь это дело?

– Да. Собрал все, что мне нужно. Фото отличные. – Он оглядывается на парк, где на новых чудесных скамейках сидят довольные родители, а дюжина детишек радостно носится по горкам и карабкается по лесенкам.

– Хорошо, что здесь есть где посидеть, – замечаю я.

– Да. Возле того дома, который снесли, были скамейки с именными табличками – наверное, в память о былых жильцах. Организаторы перенесли их сюда, в этот парк. Милая деталь, правда?

Я киваю в ответ – впервые слышу. Я отмечаю, что Джек отлично выглядит. Странное чувство. Вроде он кажется таким знакомым, но так необычно снова быть с ним в одном пространстве. Такое у меня теперь часто бывает: ощущение, как будто я не до конца вписываюсь в окружение. Жизнь течет вокруг меня, а я наблюдаю ее со стороны, переходя из одной сцены в другую. Психолог уверяет, что это одна из стадий возвращения к нормальной жизни и со временем это пройдет.

– Спасибо за сообщения, Джек. Извини, что не на все отвечала, я часто переезжала с места на место.

– Ничего страшного. Кстати, я видел твою статью в «Санди хералд». Разоблачение благотворительной организации, которая якобы помогала жертвам преследования и продавала фальшивые сигнализации. Отличная работа, Элис.

– Спасибо. Надо же было чем-то заниматься, пока шел процесс. Работа помогала отвлечься.

– И правильно. Да, это очень хорошо. Так тебе предложили контракт? Там, в Лондоне?

– Нет, никаких контрактов. Я вообще не уверена, что хочу продолжать заниматься журналистикой.

Почему-то я думаю о том, что Джек, как и все прочие, теперь знает, что я сменила имя. Знает об Алексе и обо всем остальном, что было в моем прошлом. Когда коллеги-журналисты освещали процесс Тома, они раскопали эту информацию и снова выставили на всеобщее обозрение. Не знаю зачем, но теперь это уже неважно.

– Правда? И какие у тебя планы? Останешься здесь? – то ли с опаской, то ли с разочарованием спрашивает Джек.

– Пока живу у Лиэнн в Дорсете.

– Ох, в этих трущобах?!

Я смеюсь. Джек улыбается.

– Я немного подрабатываю в одной благотворительной организации, настоящей, не разводной. Они проводят исследования в области легочных болезней, а я занимаюсь связями с общественностью.

– Понятно.

– Знаешь, мне многое нужно забыть, прежде чем решить, что делать со своей жизнью дальше, на постоянной основе.

Джек кивает.

Снова налетает внезапный порыв ветра, и мне приходится вынуть руки из карманов, чтобы заправить волосы под воротник.

– Знаешь, Элис, скажи мне сразу, если ты считаешь, что сейчас еще не время… Или слишком рано. Или что это вообще плохая идея. Ладно?

Я так сильно сжимаю правый кулак, что ногти впиваются в ладонь. В памяти снова всплывает тот ужасный вечер в итальянском ресторане и мое непотребное поведение. Это было в тот период, когда Джек недавно потерял жену, и наверняка тоже до последнего держал ее за руку, но все же вынужден был отпустить, как я – мамину. «Успокойся, Элис, пожалуйста».

О чем я только думала? Жестокая, бесчувственная девчонка. Мне хочется перебить его и снова попросить прощения, сказать, что теперь я понимаю его лучше, чем тогда.

Но Джек вдруг заливается краской.

– Слушай, если еще слишком рано, ты скажи, но я просто хотел предложить встретиться. Может, попробуем еще раз поужинать вместе?

Я потрясенно заглядываю ему в лицо:

– Ты приглашаешь меня на ужин?

Я так удивлена, что не могу придумать ничего лучше. Смотрю на свою левую руку, побелевшую от холода. Сравниваю ее с правой рукой Джека, розовой.

– Как друг? – уточняю я. Мне хочется объяснить ему, как я сожалею, что расстроила его тогда, и что теперь я понимаю его гораздо лучше.

– Вообще-то нет. – Румянец смущения заливает уже не только его лицо, но и шею, теряясь под клетчатым шарфом. – Вообще-то я имею в виду свидание, настоящее. Но если еще слишком рано, Элис, то я пойму. – Он говорит очень быстро, я с трудом разбираю слова. – В прошлый раз я сбежал, потому что еще не был готов. Я и теперь скучаю по своей жене, не буду тебя обманывать. И в то же время ты мне небезразлична, глубоко небезразлична. Мне хочется попробовать, увидеть, получится ли…

Я слегка шевелю левой рукой, и тут он вдруг хватается за нее своей правой и крепко-крепко сжимает. Его рука намного горячее моей.

– Извини. У меня руки холодные… – вздыхаю я.

– Зато сердце горячее. Так ты согласна, Элис?

Я киваю, не сводя глаз с наших рук, соединенных в пожатии.

Горе, как я узнала совсем недавно, – очень странная штука. Иногда мне кажется, что я вижу ее. Маму. Как будто я своими мыслями о ней вызываю ее дух, и вот она уже машет мне с другой стороны улицы. А иногда, в безмолвии и одиночестве ночи, я слышу ее голос, тихий-тихий.

Джек смотрит на меня, а я прислушиваюсь к себе. Именно в этот миг мне кажется, что я слышу ее шепот, призрачный, едва различимый, как шелест волны в морской раковине, когда прижимаешь ее к уху.

«Все будет хорошо, моя дорогая девочка».

Джек улыбается мне.

А я – ему.

«Все будет хорошо».

От автора

Будучи еще начинающим репортером, я получила звонок с угрозами – прямо как Элис в этой истории. И не один звонок, а целых три – в один и тот же день, с интервалом в неделю. Звонивший всегда начинал с угроз, потом допытывался, где я была в тот день и что делала. А потом, на третий раз, вдруг попросил прощения. Заявил, что у него был трудный период в жизни, и он просто выместил на мне злость. Извинился, заверив, что не собирается причинять мне ни малейшего вреда, и исчез. Больше я никогда о нем не слышала.

Помню, когда я поняла, что все закончилось, у меня словно гора с плеч свалилась. Но этот опыт остался со мной навсегда. Те три недели я жила в постоянном страхе, ведь я не знала, кто мне звонит и почему.

Когда много лет спустя я решила описать свой опыт в вымышленной истории, то дала себе слово, что сделаю это только в том случае, если смогу противопоставить злому началу светлое и мужественное начало отваги и любви. Именно поэтому я поставила любовь Элис и ее матери во главу угла…

Страх ужасен. Но многолетний опыт в журналистике научил меня тому, что любовь и самоотверженность в конечном счете всегда сильнее.

Я благодарю вас за то, что вы прочли этот роман. Если он вам понравился, напишите рецензию на «Амазоне», буду вам очень признательна. Рецензии помогают другим читателям открывать для себя мои книги.

А еще я люблю получать письма от читателей, так что не стесняйтесь, пишите мне на сайте teresadriscoll.com и заходите поздороваться в «Твиттере» (@teresa driscoll) или на авторской страничке facebook/TeresaDriscollAuthor.

С наилучшими пожеланиями,

Тереза

Благодарности

Давно пора учредить специальную награду для писательских близких, которые никогда не знают, с какой именно версией автора им предстоит столкнуться с утра: уверенной в себе, впавшей в панику или той, которая утверждает, что к назначенному сроку ни за что не успеть.

Вот почему я прежде всего говорю спасибо моим чудесным парням – Питу, Джеймсу и Эду. Никогда не устану благодарить вас за ваше терпение и поддержку. Так хочется пообещать, что работа над следующей книгой пройдет спокойнее. Но мы-то с вами знаем, как оно будет на самом деле.

Следующая благодарность отправляется великолепной команде «Thomas & Mercer», рьяным и умелым специалистам, создающим мои книги. Особенно Джейн Снелгроув и Иану Пиндару – моим восхитительным редакторам.

Как всегда, я благодарю своего агента, прелестную Маделейн Милберн, и ее команду, чья поддержка, опыт и навыки продвижения чрезвычайно мне помогают.

А еще мне хочется обнять всех и каждого из участников замечательного писательского сообщества – авторов, которые не только щедро делятся мудростью, но и не отказываются чокнуться со мной бокалами через экран поздним вечером, если дела идут особенно паршиво.

Ну и наконец, огромное, душевное спасибо моим читателям и читательницам, всем до единого. Ваши отзывы и ваши сообщения – то, ради чего действительно стоит писать.

Примечания

1

21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

2

#WednesdayWisdom (англ.); под этим тегом в среду (пик рабочей недели, когда, как традиционно считается, напряжение начинает понемногу спадать) публикуются различные вдохновляющие высказывания и советы по организации жизни.

3

Форт-Нокс – военная база в Кентукки, где хранится значительная часть золотого запаса США.

4

Брексит – выход Великобритании из Евросоюза, осуществленный зимой 2020 года.

5

Отсылка к фильму «Телохранитель» (1992), где Костнер играет роль охранника певицы-суперзвезды (в исполнении Уитни Хьюстон), которой угрожает преследователь.

6

«I spy» (англ. «Я – шпион») – игра, в которой один игрок загадывает остальным нечто, находящееся в пределах общей видимости, и оглашает первую букву названия.

7

Стрикер – человек, привлекающий к себе внимание, появляясь полностью или частично обнаженным на массовых мероприятиях.

8

Гре́тна-Грин – деревня на границе Англии и Шотландии, со второй половины XVIII в. и до второй трети XX в. являвшаяся местом заключения браков без согласия родителей или опекуна, требовавшегося английским законодательством для лиц, не достигших 21 года; несмотря на то, что ситуация давно изменилась, множество людей до сих пор стремятся пожениться на территории этой достопримечательности.

9

«Steinway & Sons» – марка фортепиано премиум-класса, звучание которых признается идеальным для этого вида инструментов.

10

Слово «kite» в английском имеет целый ряд значений, среди которых «коршун» и «воздушный змей».

11

Тихие вагоны – особые вагоны поездов, где предписывается свести к минимуму шум, в частности отключить все звуки телефона; такие вагоны помечаются снаружи соответствующей надписью.

12

«Паровозик Томас и его друзья» – популярный во всем мире британский мультсериал, транслирующийся с 1984 года.

13

Хаггис – национальное шотландское блюдо, бараний желудок, начиненный ливером.

14

«Любовь, любовь!.. Ах! Вставай, солнце…» (фр.).

15

Индевор Морс – главный герой популярного британского сериала об инспекторе уголовного розыска, поклоннике классической музыки.

16

Обозначение поцелуев.

Content

Тереза Дрисколл
Ужас по средам

Глава 1 ЭЛИС

Глава 2 ЭЛИС

Глава 3 ЭЛИС

Глава 4 ОН – ПРЕЖДЕ

Глава 5 МЭТЬЮ

Глава 6 ЭЛИС

Глава 7 ЭЛИС

Глава 8 ОН – ПРЕЖДЕ

Глава 9 МЭТЬЮ

Глава 10 ЭЛИС

Глава 11 МЭТЬЮ

Глава 12 ОН – ПРЕЖДЕ

Глава 13 ЭЛИС

Глава 14 ОН – ПРЕЖДЕ

Глава 15 ЭЛИС

Глава 16 ЭЛИС

Глава 17 МЭТЬЮ

Глава 18 ОН – ПРЕЖДЕ

Глава 19 ЭЛИС

Глава 20 ЭЛИС – ПРЕЖДЕ

Глава 21 ОН – ПРЕЖДЕ

Глава 22 МЭТЬЮ

Глава 23 ЭЛИС

Глава 24 МЭТЬЮ

Глава 25 ОН – ПРЕЖДЕ

Глава 26 ЭЛИС

Глава 27 ЭЛИС – ПРЕЖДЕ

Глава 28 МЭТЬЮ

Глава 29 ЭЛИС

Глава 30 ОН – ПРЕЖДЕ

Глава 31 ЭЛИС

Глава 32 МЭТЬЮ

Глава 33 ЭЛИС

Глава 34 ОН – ПРЕЖДЕ

Глава 35 ЭЛИС

Глава 36 ЭЛИС

Глава 37 ОН – ПРЕЖДЕ

Глава 38 МЭТЬЮ

Глава 39 ЭЛИС

Глава 40 МЭТЬЮ

Глава 41 ОН – ПРЕЖДЕ

Глава 42 ЭЛИС

Глава 43 ЭЛИС – ПРЕЖДЕ

Глава 44 МЭТЬЮ

Глава 45 ЭЛИС – ПРЕЖДЕ

Глава 46 ОН – ПРЕЖДЕ

Глава 47 ЭЛИС

Глава 48 МЭТЬЮ

Глава 49 ЭЛИС

Глава 50 ОН – ПРЕЖДЕ

Глава 51 ЭЛИС

Глава 52 ОН – ПРЕЖДЕ

Глава 53 ЭЛИС

Глава 54 МЭТЬЮ

Глава 55 ЭЛИС

Глава 56 ОН – ПРЕЖДЕ

Глава 57 ЭЛИС

Глава 58 ЭЛИС

Глава 59 ОН – ПРЕЖДЕ

Глава 60 МЭТЬЮ

Глава 61 ЭЛИС

Глава 62 МЭТЬЮ

Глава 63 ЭЛИС

Эпилог ЭЛИС

От автора

Благодарности

Примечания