Жаклин Баблиц

Прежде чем ты узнаешь мое имя

Copyright © Jacqueline Bublitz 2021

© Я. Хусаенова, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Моему отцу,

который теперь

на другой стороне

Желание вернуться домой – это желание стать целостным, найти свое место, быть точкой, в которой сходятся все линии, соединяющие все звезды Вселенной, быть создателем галактик и центром мира, тем центром, который называется «любовь». Это как пробудиться ото сна, встряхнуться, укротить дикого зверя, дать душе разгуляться, укрыться во тьме или вспыхнуть ярким пламенем, молчать, но при этом быть понятым.

Ребекка Солнит

«Если добьюсь успеха здесь, то смогу повторить его где угодно».

Саундтрек из фильма «Нью-Йорк, Нью-Йорк»

Вы сразу поймете, кто я.

Мы, мертвые девушки, встречаемся достаточно часто. Если не вдаваться в подробности, наши истории выглядят одинаково. Такое случается, когда кто-то посторонний рассказывает, что произошло, говорит так, словно знал нас. Они перебирают наши останки, лепят новых персонажей из праха. Именно эти персонажи – лишь чужое воспоминание о тех, кем мы были раньше – и остаются живым.

Если я расскажу вам свою историю, если дам знать, что со мной случилось, может, вам удастся понять, кем я была. Кто я есть. Вдруг правда обо мне понравится вам больше, и тогда вы начнете желать того же каждой мертвой девушке – возможности говорить за себя, быть известной не только своей смертью.

Разве это не здорово? После того, что у нас отняли.

Один

Первое, что я подумала о городе, в котором умру: у него есть настоящее, живое сердце. Не успела я ступить на тротуар, а автобус, что привез меня сюда, с шипением отъехать, как я почувствовала пульс Нью-Йорка – он напоминал удары молота о наковальню. Мимо, подчиняясь этому ритму, бегут люди, а я стою разинув рот посреди самой широкой улицы, которую когда-либо видела, впервые ощущая вкус и запах реального мира. Хотя меня назвали в честь девочки, что провалилась в кроличью нору, я чувствую себя так, словно выбралась из темноты и оставила зазеркалье своей прежней жизни позади. Если бы вы оглянулись, увидели бы знак «стоп» на каждом углу перекрестка и машущие на прощание звездно-полосатые флаги маленьких американских городков. Вы бы мельком заметили неухоженные, усеянные выбоинами дороги и круглосуточные магазины без стекол, стоящие напротив таких же заброшенных лавчонок. Рядом с раздвижными стеклянными дверьми вы бы разглядели ржавые морозильники и девятидолларовые бутылки спиртного на пыльных полках. А если бы вы пригляделись еще внимательнее, возможно, даже нашли бы мое имя – оно нацарапано на полке, между просроченными пакетами картофельных чипсов и выцветшими банками сальсы.

Алиса Ли.

Я здесь, а там была она. А потом она сбежала в Нью-Йорк, оставив прошлое позади.

Вторая мысль, пришедшая мне в голову: я не могу снова провалиться в эту кроличью нору. Даже если мистер Джексон поманит меня своими изящными пальчиками. Мне нужно доказать, что я могу справиться сама, что могу выжить и без него. Я не стану такой, как моя мать, которая прощала любого мужчину, просто потому что он извинился. Я усвоила урок, который она никак усвоить не могла. Стоит мужчине найти твою болевую точку, он никогда не будет прикасаться к тебе как прежде. Не сможет удержаться от того, чтобы не надавить сильнее на больное, и неважно, сколько раз ты будешь из-за этого плакать.

Я никогда не позволю мужчине довести меня до слез. Никогда больше.

Свою дорожную сумку я пристраиваю на бедро, опускаю руку в ее недра. Пока иду, провожу пальцами по черному вулканиту старой Leica[1], спрятанной на дне, нащупываю канавки съемной линзы. Не знаю, зачем, но хочу убедиться, что камера действительно там, ведь всю дорогу сюда я ощущала ее тяжесть и то, как она бьется о мое бедро. Обвернутая, будто в кокон, моими свитерами, носками и нижним бельем, она не могла исчезнуть из сумки. Но мне все равно нужно убедиться, что Leica в целости и сохранности, потому что это все, что у меня осталось. Я прихватила ее с собой, и осознание того, что мистер Джексон скоро поймет, что я у него забрала, наполняет меня чувством триумфа. Если этот мужчина не будет скучать по мне, то, по крайней мере, заскучает по тому, как смотрел на меня через эту линзу.

Каждый что-то теряет, Алиса.

Разве не это он сказал мне буквально на днях?

В течение трех великолепных недель в конце лета 1995 года моя мать красовалась на рекламном щите на Таймс-сквер. Стоя перед старым рестораном Роя Роджерса, вы могли бы посмотреть через улицу и увидеть ее красивое лицо, украшающее стену огромного здания, прямо там, между рекламой ток-шоу Донахью[2] и фильма под названием «Шоугелз», который вот-вот должен был выйти в прокат. Я знаю эти подробности из рассказов моей матери о том лете. Как она сбежала в Нью-Йорк не в силах больше терпеть побои от своего отца. Словно у каждого папаши есть разрешенный лимит на такие вещи – и на восемнадцатом году маминой жизни этот лимит истек. Она рассказывала, как, со все еще кровоточащей губой, украла деньги из кошелька моего дедушки, чтобы купить билет на автобус из округа Бейфилд, штат Висконсин, в Нью-Йорк, – самое далекое место, которое она смогла придумать. В свою первую ночь в городе, пытаясь не заснуть за дальним столиком какой-то грязной закусочной на 8-й авеню, она встретила начинающего фотографа. Еще не забрезжил рассвет, а он пригласил ее в свою квартиру, привел в порядок, а когда она снова стала милой и хорошенькой, заявил, что влюблен в нее. Конечно, он не был влюблен. Или был, но мимолетно, потому что свою богатую жену в Хэмптоне любил больше. Так что в конце концов он бросил мою мать. Она уже была беременна, когда он сделал снимок ее улыбающегося лица, который после красовался на Таймс-сквер в течение трех знойных недель.

– Ты тоже была там, со мной, Алиса Ли, – напоминала она мне. – Все смотрели на нас так, будто мы были частью Нью-Йорка.

Я так и не узнала, сказала ли мать моему отцу, что на самом деле он видел, когда делал этот снимок. Узнал ли он, что его нерожденный ребенок тоже был в кадре. Мельчайшие подробности того, как я появилась на свет, стали смазанными и размытыми к тому времени, когда история дошла до меня.

Вот о чем я теперь думаю. Мы вдвоем на рекламном щите высоко над Таймс-сквер. Тогда мое присутствие осталось незамеченным, как и сегодня, пока я бреду мимо улиц, вдоль которых выстроились оживленные рестораны и сверкающие вывески, – кроссворд из названий, бегущих по стенам самых причудливых зданий, которые я когда-либо видела. Кем ты должен быть, что должен сделать, чтобы твое имя появилось там?

Всего через несколько недель люди будут говорить обо мне без остановки, а этот город даст мне новое имя. Настоящее станет вопросом, на который никто не сможет ответить, поэтому они будут называть меня Джейн Доу. Мертвая девушка, которая…

Но сегодня мы только в начале пути. Меня зовут Алиса Ли, и я только вышла из перегретого автобуса, только начала пробираться по 7-й авеню города Нью-Йорк. Я бодра, жива, все еще здесь, вдыхаю специфический запах картона, мочи и металла. Это мой первый час в этом городе. В произошедшем есть порядок, след из хлебных крошек, по которому вам следует пойти. Прямо сейчас я хочу, чтобы вы заблудились вместе со мной, пока я верчу карту, так и этак разглядывая ее на своем подержанном телефоне, наблюдая за синей пульсирующей точкой, определяющей мое местоположение. Пока что я не имею ни малейшего понятия, что значат все эти линии и круги.

И вот мы здесь, на острове. От того, что вокруг вода, каким-то образом становится легче дышать. Меня доставили на оживленный автовокзал с двумя сумками и шестьюстами долларами наличных, а также с адресом, сохраненным в моем телефоне. Мне только что исполнилось восемнадцать, и существует миллион вещей, на которые я не способна, но с этим заданием я справлюсь. Нельзя назвать это бегством.

Как и моя мать, я ждала, когда мне наконец исполнится восемнадцать. Такая забавная штука эти годы. Определенное количество лет дает вам разрешение на все виды вещей. Вот тебе восемнадцать, и ты вдруг можешь позволить себе все. Происходит ли это в полночь, или через минуту после наступления определенного часа? Возможно, существует какой-то другой способ рассчитать время и подготовиться к этой вседозволенности? Подготовиться к возможности давать согласие. Означает ли это, что раньше я не могла определять, на что мне соглашаться, а на что нет? Определенно, мистер Джексон именно так и думает.

Мои пальцы путешествуют по металлу и линзе. Не могу думать о нем, не прикасаясь к тому, что когда-то ему принадлежало.

Раньше и я принадлежала ему.

Теперь же я сама себе хозяйка. Я больше не находящаяся под опекой государства несовершеннолетняя девчонка. Всего один день, и больше никакой нависшей над моей головой угрозы, никакого списка незнакомцев, у которых есть власть над моей жизнью и контроль. И вот мне восемнадцать, и теперь ко мне никто не может прикасаться без моего разрешения. От осознания этого я чувствую себя такой легкой, что, если бы не вес сумок, пошла бы вприпрыжку. Широкие, оживленные улицы Манхэттена, кажется, созданы для того, чтобы забыть о сне в эту первую прекрасную ночь: гудят клаксоны, шипят двигатели, а прохожие слишком громко разговаривают по своим мобильным телефонам.

Я словно огибаю эти звуки, стараюсь избегать всех бетонных трещин и больших, прикрытых металлическими решетками дыр, которые, кажется, встречаются все чаще и чаще. Я понимаю, что это двери подвалов, только после того, как вижу, как некоторые из этих ржавых ловушек открываются, а по потайным лестницам на улицу выбираются мужчины в фартуках с ящиками цветов или пакетами фруктов в руках. Я понятия не имею, откуда у них эти сокровища. За какими такими садами у меня под ногами они ухаживают? Возможно, подо мной живет и процветает целый город. Эта мысль заставляет меня ускорить шаг и подвинуться ближе к обочине, подальше от ям и людей. Я только что поднялась в этот новый мир; не хочу, чтобы что-то или кто-то тянуло меня обратно вниз.

Продвигаясь дальше на север, я верчу головой по сторонам, изучаю каждую незнакомую вещь, приветствую каждую бело-зеленую уличную вывеску, каждую статую Свободы в сувенирном магазине – встречаются огромные, размером с ребенка. Знаки «Халяль» и «Кошер» приветственно мигают, а светофорный человечек меняет цвета. Биение моего сердца, впитавшего пульс города, теперь такое же громкое, как и Нью-Йорк. У меня возникает внезапное желание щелкнуть пальцами и поймать такси, как это делают в кино. Но эта улица ведет на юг, машины виляют влево и вправо, проезжая мимо меня. Они заявляют права на дорогу и уступают друг другу в лучшем случае несколько дюймов. Похоже, никто не доберется до нужного места быстрее меня.

Ноги болят, мышцы затекли от долгой поездки на автобусе. Я подумываю о том, чтобы позвонить Ною и узнать, какой кратчайший путь ведет к его квартире. Но мы еще не говорили друг с другом. Не совсем. Поспешно отправленные сообщения, на которые так же поспешно ответили, не в счет. К тому же, я даже не знаю его фамилии. Учитывая все это, я, вероятно, должна быть осторожна. Мужчина, вот так просто открывающий свой дом незнакомому человеку. Свободная комната, говорилось в объявлении. Собственная кровать, общая ванная комната. Как будто это нормально – делить и постель тоже. 300 долларов в неделю – все включено. Я не знаю, что подразумевается под «все включено», но надеюсь, что речь идет о завтраке или, по крайней мере, о чашке кофе. Для начала я сняла комнату на неделю, что обошлось в половину тех денег, что лежат в моем кармане. Я предпочитаю не думать о том, что может произойти по истечении этих семи дней, разве что напоминаю себе, что недели вполне достаточно, чтобы решить, что делать дальше. Если с этим Ноем с неизвестной фамилией что-то не так, я просто найду другой выход. И быстро.

Не то чтобы раньше я не попадала в подобные ситуации. Только на этот раз, если придется начинать все сначала, я начну новую жизнь в Нью-Йорке.

Несмотря на боль в ногах, я чувствую прилив возбуждения, словно этот город заставляет мою кровь кипеть. Я вернулась в то место, где была зачата. Все эти годы переездов по Среднему Западу, когда я даже не успевала запомнить детей из моего класса или имени последнего парня моей матери, когда я не знала, где она и почему не вернулась ночевать домой – были своего рода уроками жизни, подготовкой к сегодняшнему дню. К моменту, когда я буду твердо стоять на ногах, когда меня никто не обращает внимания – наконец-то. Много лет назад, прибыв сюда, моя мать сразу же решила положиться на сочувствие незнакомых ей людей. Я не стану делать подобного с Ноем, кем бы он ни был, даже если он окажется самым милым человеком в Нью-Йорке. В этом городе я не буду полагаться ни на кого, кроме себя. Я заслужила свою независимость и не собираюсь растрачивать то, что было завоевано с таким трудом. Мне обещали, что я проживу 79,1 лет. Это средняя продолжительность жизни, которую прогнозировали таким же девочкам, как я, то есть родившимся в 1996 году. 79,1 лет. Я узнала это во втором или третьем классе какой-то школы какого-то города, уже не могу точно вспомнить. Тем не менее я никогда не забывала это число или чувство, которое возникало, когда я подсчитывала уже потраченные годы, вычитала их из продолжительности жизни, чтобы понять, сколько мне осталось. Сегодня вечером, в мой восемнадцатый день рождения, у меня в запасе более шестидесяти лет. Начиная с этого момента я собираюсь построить из этих лет целый мир.

Позже, когда мы доберемся до следующей части этой истории, мужчине, что сжимает мою шею своими пальцами, не потребуется много времени, чтобы доказать, как сильно я ошибаюсь. Ему удастся высмеять мою искренность, идею о том, что такая девушка, как я, может создать свой собственный мир. Он будет настолько уверен в собственном праве обладать моим телом, что не оставит после себя ничего, кроме воспоминаний об этой девушке.

Мы еще вернемся к этой части. Как бы я ни старалась, звуки улиц Манхэттена затихнут, мужчины с фруктами и цветами в руках исчезнут, а мы окажемся там, внизу, на скалах. Неважно, как сильно я стараюсь вас отвлечь, это неизбежно. Потому что эта полная надежд, волнующая ночь – всего лишь часть моей истории. Другая часть такова: внизу, на берегу реки Гудзон, лежит тело мертвой девушки.

Человек, который убил ее, оставил свою жертву там, а сам ушел домой. Скоро появится одинокая женщина, которая посмотрит вниз, на мертвую девушку. Я вижу, как она приближается, или она уже там. Эта женщина печальнее, чем была я когда-либо, потому что ее тоска все еще бурлит в ней, но никак не прольется через край. Она до сих пор внутри нее, она пока не обжигает, и женщина полагает, что с ней никогда не происходило ничего важного или значимого.

Эта женщина вот-вот встретится со мной.

ДВА

Руби Джонс понятия не имеет, сколько ей лет. Вернее, она знает свой возраст – но исключительно по календарям и датам. Само число кажется чужим, ее года исчисляются лишь цифрами на бумаге, словно возраст – это реальное место на карте, ориентир на теле планеты. Другими словами, Руби Джонс не чувствует себя на тридцать шесть. Возраст, который она пишет при заполнении документов, как и количество свечей на торте, постоянно сбивает ее с толку. Настолько, что она искренне удивилась, обнаружив, что та или иная знаменитость, за чьей жизнью она наблюдала издалека, на самом деле намного моложе ее. Она могла бы поклясться, что эти женщины с их карьерами, многочисленными браками и детьми – ее ровесницы. Может, даже старше, с их-то насыщенными жизнями.

Правда в том, что Руби примерно на три года старше тех, кого еще можно назвать хорошенькими. Хотя в наши дни фильтры камер предназначены для того, чтобы скрыть недостатки, каждое утро она видит суровую реальность в зеркале: обвисшая линия подбородка, опущенные уголки рта, округлившиеся живот и бедра. У Руби не было возможности состариться с кем-то, так что каждое утро она встречает только в собственной компании и видит женщину, которую уже не назовешь хорошенькой. Она все еще сексуальная, возможно, временами даже красивая, но в ее чертах почти не осталось молодости. Руби больше не может выглядеть молодо без каких-либо ухищрений, и нет смысла это отрицать.

Как же тогда быть тридцатишестилетней? Как понять, что это значит, когда все совсем не так, как ей говорили мать, женские журналы или ее любимые авторы, на чьих книгах она выросла. Хотя они вроде бы должны были знать об этом больше. Все, что Руби известно наверняка, – это то, что она внезапно стала старше, чем до этого полагала. Вот так и получилось, что посреди импровизированной танцплощадки в Аполло-Бей, в трех часах езды от Мельбурна (и за тридевять земель от того места, где она действительно хочет оказаться), под визжащие из дешевых колонок в углу песни восьмидесятых Руби Джонс принимает решение подбросить в воздух накопленные тридцать шесть лет, закрыть глаза и посмотреть, куда они разлетятся.

Она не успеет осознать произошедшее, ибо друзья, натыкающиеся друг на друга и ревущие ей в ухо тексты песен, не помня слов, втянут ее в свой круг. Она пьяна, и они тоже. Когда наступит полночь, Салли, невесту, в конце концов вырвет на пляже, а Руби будет придерживать ее волосы, успокаивать и рассказывать, какой это был волшебный день.

– Я бы хотела, чтобы и у тебя появился кто-то, кто тебя любит, – пробормочет Салли, закончив, и тушь потечет по ее лицу. – Ты такая замечательная девушка. Наша драгоценная Руби.

Эти слова. Эта свадьба. Эта поздняя летняя ночь, наполненная звоном бокалов, босоногими танцами под мелким дождем. Все это вдруг показалось «драгоценной» Руби чересчур (или, наоборот, всего этого было мало. Она решит, когда сможет мыслить более ясно). Ее друзья в дорогих нарядах, пьющие модное вино и тайком, между поздравительными речами и выступлениями приглашенной группы, подбрасывающие в бокал таблетки. Пьяная и плачущая Салли в платье, ради которого сидела на диете все лето, выходит замуж за отличного парня, с которым познакомилась благодаря Тиндеру[3] всего год назад. «Правильный свайп»[4], как они назвали это в своих клятвах, хотя Руби, хоть убей, не могла вспомнить, влево или вправо нужно смахивать фото, чтобы сказать «да».

Позже, в пляжном домике, который она и ее друзья арендовали на выходные, Руби берет подушку и одеяло и тихо выходит на балкон нижнего этажа. На часах три часа ночи, и все остальные уже вырубились в общих кроватях. Парочки, прильнув друг к другу, свернулись калачиком или беззаботно храпят, спина к спине. Только Руби, как обычно, одна. Хотя сама она себя одинокой не считает. Должно быть более подходящее слово, чтобы описать ее вечное состояние.

Одна.

«И так сойдет», – думает она, опускаясь на влажный плетеный диван. Кто-то убрал с него губчатые подушки. Руби видит, что они сложены под выступом балкона второго этажа, но у нее нет сил их перетаскивать. Дождь всерьез разошелся, и она даже рада, что ей не слишком комфортно, рада влаге на лице и неподатливому основанию дивана, что упирается в бедро. В комнате у нее кружилась голова. Теперь же она может видеть черноту океана, слышать, как чернильная вода залива шипит на песке. Звук будто бы исходит у нее изнутри, словно это она взлетает и падает, и Руби требуется мгновение, чтобы понять, – она плачет, на этом балконе, наедине с дождем, волнами и беззвездным небом. Вскоре она рыдает так же сильно, как и природа. Все накопленное за последние несколько лет находит выход. Она не должна быть здесь.

В этот момент Руби понимает, что жизнь прошла мимо нее. Она пережила столько лет и зим, была в центре чужих вечеринок и танцполов, но каждый раз по утрам она просыпалась лишь старше на еще один день. Кроме этого ничего не менялось. Она поставила свою жизнь на паузу, в то время как мужчина, которого она любит, живет так, как ему вздумается. Предлагая ей крошечное пространство, на котором она обязана поместиться, прося ее стать маленькой, чтобы он мог держать ее поблизости, но не рядом. Одну.

Она здесь одна.

И она больше не хочет быть здесь.

По мере приближения рассвета план не становится яснее, волны, дождь и слезы пропитали все вокруг нее. Даже несколько дней спустя, когда Руби соберет свои сбережения и закажет билет в один конец из мельбурнского аэропорта Талламарин в аэропорт Кеннеди, она не поймет до конца, что делает и почему. Единственное, что Руби знает, – здесь она больше оставаться не может. Ей отчаянно нужно, чтобы что-то произошло, что угодно, лишь бы оно вывело ее из нынешнего состояния. Нью-Йорк кажется подходящим местом для переосмысления жизни – как, впрочем, и любое другое.

Итак, наши с Руби миры становятся ближе с каждой секундой.

Я могу представить ее в самолете, когда она летит ко мне, в Нью-Йорк. То, как она продолжает мысленно возвращаться в Австралию, и ее время скручивается в тугую пружину. Так что Руби летит на высоте 35 000 футов[5] над своей прежней жизнью, застыв при этом прямо посреди нее. Я вижу, как ее воспоминания проматываются, как старая кассета со сборником лучших песен, что она слышала много раз, но там, в воздухе, даже самые незначительные моменты кажутся трагичными. То, как он смотрел на нее, когда… первый раз, когда они… последний раз, когда она… Смаргивая слезы, Руби с силой прижимает указательный палец к маленькому иллюминатору. Она наблюдает, как ее ноготь белеет, а по другую сторону толстого стекла образуются идеальные крошечные звездочки инея. Вокруг нее люди уже откинулись на спинки сидений и начали храпеть. Но я знаю, что Руби не сомкнет глаз весь полет – и я тоже не могу заснуть, пока трясусь в автобусе из Висконсина. В один и тот же момент мы обе не спим, направляясь в Нью-Йорк.

И так же, как я, Руби Джонс проводит свое путешествие, снова и снова мысленно возвращаясь к любовнику, которого оставила позади. К доказательству его существования. Для меня это украденная камера, для нее – последнее сообщение, которое он отправил прямо перед тем, как она сядет в самолет.

Я скучал по тебе. В прошедшем времени.

Я скучал по тебе.

Как будто их разделяли годы, а не часы.

Мы прибываем с разницей в несколько минут.

– Вам куда? КУДА, леди?

Таксист на шумной стоянке аэропорта Кеннеди повторяет громче, почти кричит на Руби, и та лишь моргает, от разнообразия возможных ответов у нее замирает сердце. Ему просто нужен адрес. У нее есть адрес. Она может его назвать, если только ее страдающий от дефицита сна разум вспомнит детали.

– Я… э-э-э…

Руби читает название улицы и номер дома с экрана своего телефона, и звучит это, скорее, как вопрос, а не утверждение. Водитель фыркает в знак согласия и встраивается в плотный поток машин, текущий из аэропорта. Темнеет, в воздухе висит сизая дымка, а в глазах Руби начинает покалывать. Она пытается стряхнуть с себя усталость от тридцатичасового путешествия, пытается найти какую-то маленькую часть себя, которая рада оказаться здесь. Она ощущала восторг – хоть и недолго, – когда приземлилась в международном аэропорту Лос-Анджелеса. Мимолетное мгновение, когда она широко раскинула руки навстречу свободе, которая ее ждет. Но это было несколько часов назад, пока она ждала пересадку и пила дешевый кофе. А затем другой рейс перенес ее через три часовых пояса, так что она дважды пропустила рассвет и теперь понятия не имела, сколько сейчас времени.

Когда Руби смотрит в окно такси на мелькающее перед ней ее новое окружение, она думает, что, возможно, первый взгляд на знаменитую панораму Нью-Йорка поднимет ей настроение. Всем известный мост, который она тоже узнает, или одно из тех знакомых зданий, что пылают огнями, словно рождественская елка. Но пока что она видит только серые пластиковые пакеты, что подобно раздутым птицам парят над деревьями, и автостраду, врезающуюся в кривые дворы тощих, покрытых шифером домиков. Руби знает, что если сможет продержаться еще немного и удержать глаза открытыми, эти дома, рекламные щиты, агитирующие присоединиться к церкви, и заборы из металлической сетки скоро уступят место мерцающей воде, неоновым огням и тем знаменитым небоскребам из стекла и металла, настолько тонким, что они напоминают манящие пальцы. После этой мысли Руби признается себе, что бредит. Она, должно быть, больше спит, чем бодрствует, раз видит раздутых птиц и манящие пальцы.

(В то время как Руби прижимается лбом к стеклу пассажирского окна, наблюдая за манящими пальцами, я перешагиваю через трещины, лавирую между людьми, машу уличным знакам и статуям. В какой момент этого путешествия наши пути пересекутся?)

Изо всех сил стараясь держать глаза открытыми, Руби просит водителя ехать быстрее. Интересно, знает ли он, какую важную роль играет в ее жизни прямо сейчас, ведь это он доставляет ее в неизвестный мир и тем самым дает начало чему-то новому. Когда водитель начинает говорить с кем-то по мобильному телефону таким тихим голосом, что его невозможно разобрать, Руби понимает, – этому мужчине наплевать на нее и на то, как сильно сжимается ее сердце. Для него явно нет ничего нового в транспортировке еще одной потерянной, полной надежд души к тому, что ждет ее в Нью-Йорке.

Она наблюдает, как его руки скользят по рулю, каждый поворот которого напоминает обратный отсчет времени. Руби понимает, что таксисту все равно, что она приехала сюда без какого-либо плана или повода. Он просто хочет довезти ее до нужного места и вернуться к разговору с важным для него человеком, возможно, даже самому приехать к этому кому-то. Руби – это задача, которую нужно выполнить, но она не имеет отношения ни к нему, ни к Нью-Йорку, чье неоновое сияние за окном такси становится все ярче. Неожиданно ей хочется рассмеяться.

«Теперь у меня столько анонимности, – размышляет она, – что я могла бы сменить имя, устроить свою жизнь».

Затем:

– Сюда.

– Что?..

Машина внезапно останавливается, и таксист оборачивается к Руби.

– Вы сказали, вам сюда.

Он указывает на пятиэтажный жилой дом справа от него. Вдоль фасада высотой в этаж тянутся строительные леса[6], а ряд кованых пожарных лестниц змеится к крыше, создавая впечатление, будто это здание постоянно строится и перестраивается заново. Руби видит, что цифры над широкой входной дверью совпадают с теми, которые она зачитала водителю в аэропорту Кеннеди.

Потянувшись за кошельком, Руби дает таксисту щедрые чаевые. Он наконец-то смотрит на нее и слегка качает головой, прежде чем открыть багажник и поставить ее чемоданы на тротуар.

Наблюдая, как такси уносится прочь, Руби борется с желанием помахать водителю и попросить отвезти ее обратно в аэропорт. Вместо этого, когда желтое авто исчезает из виду, она с трудом поднимает свои чемоданы по бетонным ступенькам, ведущим к ее новому дому, и нажимает локтем на кнопку с надписью «Нажмите здесь». Она слышит эхо звонка и, вся дрожа, ждет, когда перед ней откроется дверь.

Моя открывается со стуком.

Когда Руби Джонс доставили к ее новой входной двери, я следила за синей точкой на экране своего телефона, которая привела меня к самому краю Центрального парка, а затем велела обогнуть его. Река Гудзон все еще оставалась слева от меня, а магазины на первых этажах вскоре сменились квартирами. На обочине начали появляться мешки с бытовым мусором. Ряды тонких голых деревьев начали вырастать прямо из тротуара. Железные заборы высотой по колено превращали каждое из них в крошечный огороженный садик, и каким-то странным образом я поняла, что добралась до улиц, где жили люди. Здесь, в Верхнем Вест-Сайде, бешеный темп Мидтауна казался далеким, ночное небо давило на плечи, а жилые улицы были почти пусты. Однако я не волновалась, присутствие людей на близлежащих улицах, происходящую вокруг меня жизнь все еще можно было почувствовать. Я чувствовала себя на удивление спокойно, приближаясь к многоквартирному дому Ноя – но впечатление испортил мужчина, курящий в дверном проеме. Он свистнул мне вслед, и я подскочила от неожиданности.

В остальном все было чудесно, но мое сердце все же пропустило пару ударов, когда я наконец добралась до нужной двери и постучала. Тут храбрость меня покинула. Меня впустили и провели по узкой лестнице, и, постепенно покрываясь испариной и прижимая «лейку» крепче к себе, я пошла мимо рядов закрытых дверей, пока не нашла нужную мне.

Собственная кровать, общая ванная комната. 300 долларов в неделю – все включено…

Да, я заплачу наличными…

Нет, у меня нет аллергии на собак…

Вот полный адрес, если поедешь на поезде, ближайшая остановка – 96-я улица и Бродвей…

Я поеду на автобусе, буду на месте к 9…

Как пожелаешь.

Как пожелаешь. Странный способ закончить беседу, подумала я тогда. Но все же оценила оперативность этого Ноя. Сделка была заключена за несколько сообщений, без каких-либо дополнительных вопросов. Никаких ненужных любезностей или болтовни. Теперь, когда мой стук эхом отдается от дерева, тонкий лист которого нас разделяет, я осознаю, что даже не знаю, как звучит его голос. Дверь в квартиру Ноя со скрипом открывается, и я вижу сначала один голубой глаз, а затем козырек темно-синей кепки. Начищенный черный ботинок. А потом что-то холодное и мокрое касается моей руки. Прежде чем я успеваю отступить, большая коричневая собака протискивается в полуоткрытую дверь и бросается на меня.

– Франклин!

Во вспышках лап и шоколадного меха появляется дергающий собаку за ошейник Ной. Мы втроем, спотыкаясь, вваливаемся в дверь, и у меня вырывается такой смешок, о существовании которого я никогда и не подозревала. Этот смех, как прохладная вода в жаркий день, оказывает мгновенное действие: любое напряжение, которое я чувствовала, ослабевает, как ремень моей сумки, которой я позволяю упасть на пол. На секунду Ной и собака исчезают, а я остаюсь одна, в самой красивой комнате, которую когда-либо видела. Под моими ногами поблескивает полированное дерево, а высокие широкие окна над сиденьями с толстыми подушками уступают место увешанным книжными полками стенам и кушеткам, достаточно большим, чтобы на них можно было лечь. Я вижу разбросанные по полу маленькие яркие игрушки – кости, резиновые цыплята и теннисные мячи, а потом у меня отвисает челюсть, потому что на другом конце комнаты я замечаю блестящее черное пианино. Над пианино – огромная сверкающая люстра, подобной которой я никогда-никогда не видела в реальной жизни. Каждый кусочек свисающего хрусталя, такой нежный, такой совершенной формы, что я сразу же думаю о каплях дождя. Или слезах.

Странная мысль приходит мне в голову, опускается на плечо, как перышко. Сколько горя видела эта комната?

Только теперь я осознаю, что Ной все еще держит собаку за ошейник, и они оба наблюдают за мной. Я знаю, что выдала себя, широко открыв глаза и рот, как рыба, выброшенная на берег. С таким же успехом я могла бы просто вытащить шестьсот долларов из своей сумочки, и признаться, что это все, что у меня есть. Конечно, я ничего из этого не сделала – это просто невозможно для человека, привыкшего к хорошей жизни. Даже Франклин, кажется, это понимал. Вместо этого я обернулась, чтобы посмотреть, по-настоящему посмотреть на человека, который здесь живет, владельца пианино, люстры, книг и собаки. Он пристально смотрит на меня в ответ, левый уголок его рта приподнимается в полуулыбке. Теперь я вижу, что он стар. Он уже дедушка, лет шестидесяти пяти или семидесяти, а еще он ниже меня ростом. На нем один из тех модных свитеров-поло, из-под которых виден аккуратный воротничок рубашки. Похоже, под кепкой «Янкис»[7] у Ноя совсем не осталось волос. Растущие пучками брови, бледно-голубые глаза, уже упомянутая полуулыбка и сухая ладонь с длинными, тонкими пальцами, которую он протягивает мне.

– Добрый вечер, – говорит он, – Алиса Ли. Очень приятно с вами познакомиться. Франклин, – Ной указывает на большую коричневую собаку, которая тянется ко мне, – очевидно, того же мнения.

Позже, оглядываясь назад и вспоминая все то, что дюйм за дюймом направляло меня к реке, я пойму, что это было незаметным началом конца: пожатие мягкой, теплой руки старика, экскурсия по его квартире с большой коричневой собакой, бегущей впереди. Свежие полотенца на комоде в спальне и шкаф с пустыми вешалками.

– Если вы захотите развесить свои вещи.

Предложение выпить чашку кофе, на которое я отвечаю «Да, пожалуйста».

Покачивание головы со словами «Нет, не беспокойтесь об этом сейчас», когда я предлагаю заплатить за мое недельное пребывание.

– Для этого у нас еще будет время, Алиса, – бросает Ной через плечо и уходит готовить мне кофе. Я тяжело опускаюсь на край своей новой кровати, Франклин у моих ног. Семь ночей и минус половина денег, что у меня имеются. И все же тот же самый смех, который ощущается как прохладная вода в жаркий день, снова рвется из моей груди.

– С тобой все будет в порядке, Алиса Ли, – говорю я вслух полотенцам, вешалкам и собаке шоколадного цвета. В тот момент мне было так приятно в это верить.

У Руби Джонс все было не так гладко.

Для начала, ее тело никак не может совладать со временем. Она пробыла в Нью-Йорке несколько часов, но чувствует себя настолько дезориентированной, что ей кажется, будто она провела тут дни – или, наоборот, считаные минуты. Когда она открыла дверь в свою квартиру-студию, ей ничего так не хотелось, как забраться прямо под одеяло широкой низкой кровати, стоявшей всего в шаге от дверного косяка. Но было еще слишком рано, так что она надела теплое пальто и отважилась пройти один квартал до Бродвея, в надежде размять ноющие ноги. Измученная столь длительным путешествием, Руби изо всех сил пытается смотреть на бесконечные строительные леса, магазины и трещины на тротуарах, а также на идущих слишком быстро и говорящих слишком громко людей как на что-то захватывающее, а не как на реквизит или массовку на съемочной площадке. Оказавшись где-то между реальностью и бредом, она, потерянная и замерзшая, бродит взад и вперед по улице, пока не покупает кусок пиццы с сыром за 1,27 доллара и бутылку «Серого Гуся»[8] за 59 долларов, чтобы отметить приезд. Забрав первый нью-йоркский ужин в свою комнату, Руби сидит, скрестив ноги, посреди низкой кровати, слизывая жир с пальцев и попивая водку прямо из бутылки.

Увидев себя в зеркале, стоящем напротив кровати, Руби не может удержаться от смешка и прижимает руку ко рту, чтобы заглушить звук.

У женщины в зеркале волосы почти такие же жирные, как кусок пиццы, покрасневшие щеки и губы, которые начинают трескаться. Какое неблагородное начало ее приключения, признает она, ущипнув себя за дряблую, синеватую кожу, собравшуюся под глазами. Руби прикидывает, насколько она все-таки устала, прежде чем снова приложиться к бутылке.

Это так волнующе, Руби! Какой потрясающий план! Боже, ты такая храбрая!

После того как она объявила о своем намерении переехать в Нью-Йорк на шесть месяцев, все, казалось, говорили с ней только восклицаниями. Было что-то особенное в том, что она делала – бросала свою работу, раздавала большую часть мебели и одежды, укладывала всю свою жизнь в два чемодана цвета «синий металлик». Похоже, это вдохновляло людей, заставляло их устремлять взгляды за горизонт и вырывало тихие признания, куда бы она ни пошла. Я всегда хотел… Хотел бы я… Может быть, однажды я…

Какое-то время Руби была посвящена в целый мир тайных желаний, которыми с ней без приглашения делились как друзья, так и незнакомцы. Теперь, с водкой на губах и слегка покачивающейся комнатой вокруг, Руби кажется странным думать обо всех этих людях, живущих где-то там, в Мельбурне, в котором уже наступило завтра. Из-за своего нового часового пояса она теперь будет постоянно жить позади них, гоняясь за часами, уже отсчитываемыми в Австралии, хотя люди, что остались там, предполагают, будто это она их опережает. Ведь она сама решила взять творческий отпуск, чтобы жить в Нью-Йорке, просто потому, что может себе это позволить. С таким же успехом она могла бы сказать людям, что летит на Луну.

– Так я храбрая или все же сумасшедшая? – спрашивает она бутылку водки, комнату и свое туманное отражение в зеркале. Так и не получив достойного ответа, Руби проваливается в сон.

На часах два часа ночи, это ее первое утро в Нью-Йорке, и Руби совершенно и окончательно проснулась. Простыни насквозь промокли от пота. Когда Руби встает, чтобы отправиться в ванную, ее тянет вперед, словно ее тело хочет находиться не здесь, а где-то еще. Где-то еще. Если говорить откровенно, то ее настоящее местоположение настолько «где-то-ещеистее», что дальше просто не бывает. Здесь, в этом городе, проживает… сколько? Восемь миллионов? Девять? Неважно, учитывая, что из этого числа она знает только двух человек: бывших коллег, которые пожелали с ней увидеться. В ближайшее время, Руби. Как только ты устроишься.

«Что ж, – думает она. – Вот и я!» Она уже устроилась, но совсем не чувствует себя храброй.

Что бы подумали об этом признании те друзья и незнакомцы, оставшиеся в Мельбурне?

Все еще пошатываясь, Руби возвращается из ванной и садится на край кровати как раз в тот момент, когда за окном начинает завывать сирена. Знакомый звук, раздающийся в темноте, но все же он чем-то отличается от сирен «скорой помощи», которые она привыкла слышать дома. Возможно, более меланхоличный. Почему-то – теперь Руби подходит к окну, смотрит вниз на пустую улицу – эта нью-йоркская сирена кажется ей уже свыкшейся с безысходностью, уставшей от чрезмерного использования, словно все худшее, что могло случиться, уже произошло. Еще одно бредовое размышление, придание чего-то поэтичного совершенно обычной вещи, но под этим скрывается что-то еще. Новый вид одиночества – скоро Руби поймает себя на том, что разговаривает с предметами, как с людьми, ведет беседы со своей расческой, бутылками из-под водки и подушками на кровати, просто чтобы сказать хоть что-нибудь. В эти первые, ранние часы Руби будто бы предчувствует надвигающуюся изоляцию, грядущие дни, когда ей не с кем будет поговорить, если только не потребуется повторить свой заказ на завтрак или поблагодарить незнакомцев за то, что придержали для нее дверь.

В это первое одинокое утро, когда Руби отвернется от окна, прикрывая жалюзи груды черных мешков для мусора, похожие на джунгли строительные леса и припаркованные внизу машины, Руби признает, что больше не сможет уснуть. Вместо этого она аккуратно распаковывает свои чемоданы, развешивает платья и жакеты, раскладывает обувь. Когда с этим покончено, пустые чемоданы остаются у двери, а она составляет список вещей, которые могли бы сделать эту комнату с чистым бельем и отдельной ванной комнатой более похожей на дом. Стакан для водки. Свеча. Посуда для микроволновой печи, что стоит в углу, и ваза для свежих цветов. Маленькие, но дорогие сердцу вещи, безделушки, способные напомнить ей, что теперь она живет здесь. Здесь. В десяти тысячах миль[9] от Мельбурна.

В десяти тысячах миль от него.

Нам обеим пришлось уехать. И, возможно, Руби, сражающаяся с похмельем от водки, разницей в часовых поясах и серым светом раннего утра, права.

Может быть, люди, которые кажутся храбрыми, просто делают то, что должны. Тогда собрать вещи и в корне поменять свою жизнь – не храбрость, а отсутствие другого выхода и внезапное осознание того, что вам, вероятно, больше нечего терять.

Возможно, я крепко сплю этим утром, пока она составляет свои списки и удивляется своим же безумным мыслям. Но не заблуждайтесь. Пусть мы и приехали из разных мест, но, когда речь заходит о том, как мы оказались здесь, в Нью-Йорке, у нас с Руби Джонс находится много общего.

Три

Что ж, расскажу вам о моей первой неделе в Нью-Йорке.

Я будто бы живу внутри одного из старых воскресных киномюзиклов, которые настолько яркие и жизнерадостные, что ты не можешь оторваться, даже если совсем не хочешь их смотреть. Даже когда идет дождь, а здесь он идет часто, серость не давит сверху, по крайней мере, на меня. Иногда, прогуливаясь по Мидтауну, я останавливаюсь посреди улицы, всего на секунду, чтобы взглянуть на сверкающий Крайслер-билдинг[10], готовый вспорхнуть в небо со своего насеста на Лексингтон-авеню. Мне это здание кажется таким же прекрасным, словно королева красоты из шестидесятых, вся в серебряных блестках, с лентой и короной. Я всегда машу ей рукой, незаметно, хотя не думаю, что на меня хоть кто-то обратит внимание, а потом перехожу улицу, чтобы не оказаться под колесами сигналящего желтого такси или автобуса, чей маршрут проходит через весь город.

Теперь я знаю об этом, а еще о верхней и нижней частях города, а также о том, что Бродвей течет по Нью-Йорку, словно река. Я познакомилась с районами и кварталами, поняла, какой стороны тротуара держаться. Я даже больше не боюсь тех странных дверей, что ведут в подвалы, наполненные цветами, фруктами и другими всевозможными вещами. Так много того, чего никогда не встречалось в тех маленьких городках, где я провела детство, теперь обрело смысл, будто приехавшая сюда неделю назад девушка прожила в этом городе год.

Есть так много мест, которые мне еще предстоит увидеть, я составляю совершенно новые маршруты, но пока достаточно помахать Крайслер-билдинг и пройти квартал за кварталом, фотографируя каждую новую вещь, с которой я сталкиваюсь. Я люблю смотреть на город через объектив камеры; все меняется, когда ты сам становишься наблюдателем. Должно быть, это понимали и мой отец, и мистер Джексон. Спокойный контроль, который вы чувствуете, когда приближаете, фокусируете, щелкаете. Возможно, у моей матери все сложилось бы по-другому – возможно, у меня все сложилось бы по-другому, – если бы она тоже находилась по другую сторону камеры. В моменты, когда я позволяю себе думать о ней, я хочу показать ей, что запечатлела в этом городе, который она так любила, но слишком быстро покинула.

Я не знаю, хороши ли мои снимки. Старая Leica не похожа ни на одну камеру, которой я пользовалась раньше. Я все еще учусь одновременно держать ее и двигать рычаг фокусировки большим пальцем, а также неподвижно удерживать маленький корпус другой рукой. Объектив крошечный; сначала через такое маленькое окошко я ничего не могла разглядеть, но через неделю, кажется, освоилась. Это все равно что начать видеть вещи не так, как делал всю жизнь. Когда вы регулируете диафрагму[11], сужаете отверстие объектива, в фокус попадают фоновые объекты. Как будто ты приближаешь, притягиваешь к себе весь мир. Ничто больше не кажется таким далеким.

По большей части я должна благодарить Ноя. Я действительно благодарю его. Каждую ночь, перед тем, как заснуть. Потому что теперь, когда мои первые семь дней истекли, он позволяет мне бесплатно жить в его квартире – «браунстоуне»[12], этот термин я тоже теперь знаю, – пока я не найду работу и не смогу платить сама. Так он выразился, когда предложил это за кофе и свежими рогаликами в середине первой недели. Я прямо тогда и сказала ему, что не хочу быть благотворительным проектом. Но я уже влюбилась в свою спальню, пианино и эркеры[13].

– Как вы вообще называете эти окна? – спросила я его, выглядывая вниз, на улицу. Я знала, что буду скучать по мокрому носу Франклина, которым он постоянно утыкается мне в руку. Кроме того, с самого начала было понятно, что с Ноем будет легко ужиться. Ему нравилось, когда я спрашивала, куда пойти и на что посмотреть в городе, хотя сам он не задавал вопросов. Тем не менее, за тем завтраком я немного рассказала ему о своей жизни.

– Я не хочу полагаться на вас, – сказала я. – Не после того, через что я прошла. Но я бы очень, очень хотела остаться здесь.

Решение нашлось: на дверце холодильника мы ведем бухгалтерскую книгу, подсчитываем, сколько дней я провела здесь. Каждое утро быстрым движением черных чернил на белом листе бумаги Ной делает новую пометку, так что у нас есть запись о том, как много я ему задолжала. По мере того как дни превращаются в недели, эти черные метки распространяются вдоль и поперек страницы, но я никогда не удосуживаюсь их сосчитать. Я ведь только в начале своего пути, и я смотрю на них как на плату за выживание.

Если добьюсь успеха здесь…

Вы знаете, сколько в мире песен о Нью-Йорке? Когда ты живешь здесь, улицы будто поют тебе серенаду. Помните, как я сказала, что не буду растрачивать свою независимость впустую? Если бы вы знали, через что я прошла. Даже не то, что я рассказала Ною, а то, что было до этого. И еще раньше. Что ж, вы бы поняли, почему на этот раз я отдала свое сердце месту, а не человеку.

Можете ли вы себе представить, чтобы место было похожим на человека? Что оно способно утешить вас, спеть вам или удивить вас. Место, где простой выход из метро может вызвать у вас те же мурашки, которые бегут у вас по шее прямо перед тем, как поцеловать кого-то? Когда я рассказала об этом Ною, когда сказала, что чувствую себя почти так, как если бы влюбилась в Нью-Йорк, он забавно улыбнулся и назвал меня Малышкой Джоан[14]. До сих пор не знаю, что это значит.

(По правде говоря, он говорит много вещей, которых я не понимаю.)

Но сейчас важнее другое: я счастлива. Всякий раз, когда моя тревога возвращается, я просто выхожу на улицу, неважно, который сейчас час, и брожу по улицам, проспектам и набережным, пока не успокоюсь. А еще Ной купил мне пару кроссовок. На пятый день я вернулась домой после долгой прогулки, а они лежали в коробке на кровати. Наклейка с ценой была соскоблена, так что осталась только часть – 97 центов. Фиолетовые, на толстой подошве, пахнущие резиной и краской, и такие новомодные. Все равно, что надеть на ноги будущее и все возможности, которые ждут меня впереди. По крайней мере, так я себя чувствовала. Я даже прослезилась, но не стала рассказывать об этом Ною. Я также не стала открыто благодарить его, потому что уже успела понять, – подобные церемонии ему не нравились. Я только создала долговую расписку, наклеив слово «Кроссовки» на дверцу холодильника, рядом с учетом неоплаченных дней.

Странно думать, что всего неделю назад у меня почти ничего не было: стремительно заканчивающаяся наличка, единственный рулон черно-белой пленки для моей камеры и туфли на тонкой подошве. Я все время вычитала потраченное и цеплялась за то, что еще осталось. Теперь же расчет изменился, жизнь захватила, наполнила меня. От счастья у меня кружится голова. Я живу в чужой квартире, в чужом городе, но и то, и другое дает мне надежду, что однажды я почувствую себя здесь как дома. Ной со своими долговыми записками и новыми кроссовками, – он даже без моих жалоб или намеков понял, что эти долгие прогулки причиняют боль моим ногам. И сам Нью-Йорк, с весенним дождем, словно благословением, сулящим очищение. Мой новый, но в то же время старый город, и его облик меняется, стоит только посмотреть налево, направо или вверх. Из всех узоров я предпочитаю идеальные линии проспектов. Сужение расстояния до чего-то, что вы можете увидеть, понять. Вчера, когда я отважилась отправиться дальше на юг, одна улица переходила в другую прямо у меня под ногами, без всякого предупреждения, так что, лишь немного уйдя влево, я впервые заблудилась. Мне не доставало уверенности проспектов верхней части города, открытости Колумбуса и Амстердама, поэтому я села на первый же поезд, идущий домой.

Дом.

Когда я выхожу на разведку, мимо меня проносится так много работников в белых кроссовках и костюмах-двойках. Они очень быстро ходят, но руки у них остаются почти неподвижными – так выглядят все люди, которые очень спешат. Мне не нравится, что они никогда не останавливаются и не оглядываются по сторонам. Им и в голову не приходит посмотреть налево, направо или вверх, чтобы увидеть город под другим углом.

Наблюдая за этими людьми каждый день, я клянусь, что, дожив до их возраста, не стану надевать сковывающую движения юбку-карандаш с кроссовками. Я не буду шагать быстрее, чем люди вокруг меня. Я научусь медленно и грациозно ходить на высоких каблуках или, кто знает, буду чувствовать себя комфортно, бродя по улицам в своих кроссовках. Тогда юбки-карандаши вообще будут ни к чему.

В первые семь дней я все еще думаю, что выбор будет за мной.

Всего в нескольких улицах от квартиры Ноя Руби едва может встать с постели. Словно в тот момент, когда отпала необходимость куда-то спешить – на работу, поздний завтрак с друзьями или сеансы физиотерапии два раза в неделю, – печаль навалилась на нее, напитав собой конечности и веки. Пока я слоняюсь по Манхэттену, вглядываясь в мир через свой объектив, она остается в своей комнате, час за часом разглядывая серый потолок. Она лежит, и у нее достаточно времени, чтобы обдумать свою жизнь. Неужели кризис среднего возраста настиг ее так рано? Или она просто слишком переутомилась? У нее легкая депрессия? Или же именно так чувствует себя лишенный надежды, полностью опустошенный человек?

Рано или поздно, тебя все равно настигает самое худшее.

Что-то подобное ей однажды сказал друг: он рассуждал о том, как выбраться из полосы невезения. В то время они видели в этой мысли успокоение, предполагая, что любым испытаниям должен быть предел. Все могло стать настолько плохо только перед тем, как удача снова повернется к тебе лицом. Но теперь, натянув одеяло до подбородка, под доносящиеся из окна звуки Верхнего Вест-Сайда, Руби задается вопросом, правильно ли поняла эти слова. Возможно, ее друг имел в виду, что вечно убегать от своей печали не получится. Она догонит. Рано или поздно. В Мельбурне она жила в своего рода эмоциональном застое – избегала жалости к себе, никогда не позволяла себе трезво посмотреть на ситуацию, в которой оказалась.

Возможно, это и было самое худшее: загнать свои чувства так глубоко, что они начали тянуть вниз, стали якорем. И теперь, когда ей некуда было идти, не с кем было встречаться, она внезапно обнаружила, что не может пошевелиться.

И чего же она так старательно пыталась избежать? Какая реальность удерживала ее в постели всю первую неделю в Нью-Йорке, пока за окном зима постепенно сменялась весной? Вот какая: мужчина, которого она любит, собирается жениться на другой.

А ведь она знала об этом, когда встретила Эша. Только не придала значения. Новый сотрудник рекламного агентства, у которого совсем недавно состоялась помолвка. Ну и что, многие люди их возраста уже поженились. Только позже, когда Руби почувствовала тяжесть его руки на своем бедре и прикосновение его губ к плечу, от этого факта стала зависеть ее жизнь. Была назначена дата свадьбы, и отношение Руби ко времени изменилось. У будущего появилась отметка, конечная дата. Именно тогда Руби перестала строить хоть какие-то планы. У нее оставалось все меньше времени, чтобы переубедить Эша, помочь ему не совершить ошибку. Если это означало жить исключительно сегодняшним днем и являться к нему по первому зову, все это окупится, когда Эш наконец передумает.

Вот только он этого не сделал.

Через полгода он станет женатым мужчиной. Цветовая гамма выбрана, посуда заказана. Приходят ответы на приглашения, а Эмма, его невеста, уже провела две из четырех примерок платья (на первой она даже плакала).

– Ты… хочешь прийти?

Руби так и не смогла понять, был ли нерешительный вопрос Эша наивностью или жестокостью. Он задал его, прижавшись грудью к ее обнаженной спине, а его левая рука покоилась на изгибе ее талии. Теперь, за океаном, одна в пустой постели, она осознает, что в том вопросе скрывалось и то, и другое. Что-то начинает шевелиться в Руби Джонс. Едва заметное тепло, словно кто-то раздувает огонь глубоко внутри нее, желая, чтобы тот разгорелся и превратился в пылающий костер. С новой порцией кислорода происходит первый взрыв. Достаточно большой, чтобы вытолкнуть ее из постели и заставить надеть кроссовки. Впервые за семь дней она приняла вертикальное положение, если не считать небольших забегов, которые Руби совершила в поисках еды и водки. Она чувствует себя шаткой, неуверенной, но пока завязывает шнурки двойными узлами, ощущает, как гнев, будто топливо, разливается по ее телу. Эш пригласил ее на свою свадьбу, в то время как она все еще чувствовала вкус своей кожи на его губах. Он намеренно оттолкнул ее, превратив крепкую связь между ними в тонкую ниточку. Тянуться к ее телу, пренебрегая ее мыслями и чувствами, было жестоко и расчетливо. Тогда это ее не шокировало, потому что, по правде говоря, он всегда таким был.

Неудивительно, что она привыкла подавлять собственные чувства.

Снаружи льет как из ведра, но Руби едва замечает дождь. Она направляется на восток, к Центральному парку, и, шлепая по темным маслянистым лужам, смахивает капли с глаз. Когда мышцы начинают протестовать, она наслаждается болью, заставляет себя двигаться быстрее. Руби рассуждает, что если и стоит от чего-то убегать, то от ужасного оцепенения, которое удерживало ее в постели все эти дни. Уж лучше чувствовать боль в напряженных ногах и испытать сердце на прочность, чем позволить еще одному дню пройти мимо нее. Руби входит в парк, мокрый гравий хрустит под ее ногами. Прикинув про себя, она решительно направляется к ближайшему водохранилищу.

Добравшись до озера, Руби начинает бежать не в том направлении. Держась левой стороны, она бежит по часовой стрелке, как если бы возвращалась домой, но вскоре осознает свою ошибку. Попадающиеся ей навстречу бегуны хмурятся или вздыхают. Некоторые из них, проходя мимо, качают головой, а один или два делают вид, что вынуждены уступить ей дорогу. Руби собирается извиниться, но передумывает. Развернуться и побежать не туда вместе с толпой ей мешает упрямство и кое-что еще. Столько лет она отодвигала себя на второй план, что теперь находит это волнующим – хоть раз занять все свободное место и заставить других уступать ей дорогу.

Час спустя, когда Руби возвращается в свой многоквартирный дом, она все еще ощущает эйфорию[15]. Она так промокла, что приходится выжимать футболку, прежде чем войти внутрь. Парень за стойкой регистрации сочувствующе улыбается, когда она проходит мимо, но Руби улыбается в ответ и говорит, что ей нравится такая погода.

– Это так освежает!

Теперь парень за стойкой выглядит обеспокоенным: это не та Руби, к которой он привык за эти дни (да, он заметил еду навынос и водку, так что, учитывая ее нечастые появления за последние несколько дней, у него уже сложилось собственное мнение о новой квартирантке. Он пришел к выводу, что она съедет в течение недели).

– У нас есть зонтики, которые можно брать. Если… если хотите, – неуверенно говорит он в спину Руби, когда та уже входит в маленький лифт в конце вестибюля, после чего двери между ними закрываются.

Через несколько минут, когда Руби встает под душ, она вспоминает встревоженное выражение лица парня за стойкой регистрации и начинает смеяться. То, что тебя посчитали странной в Нью-Йорке – триумф, почти что новое рождение. Под горячей водой она закрывает глаза и смеется так сильно, что плачет, эмоции смешиваются, подобно еще не засохшим краскам, и стекают с ее кожи. Она решает, что это и будет ее настоящим началом. Своего рода крещением, после которого она станет полностью обновленной. Выйдя из душа, Руби укутывается в полотенце, кожу немного покалывает. Она идет к своему маленькому шкафу, чтобы найти в нем самое красивое платье. Перебирая пальцами мягкий хлопок юбки, она представляет, как плывет по летним улицам Нью-Йорка, оставляя за собой яркий, радостный шлейф красок.

За этими кирпичными стенами прячется целый мир, и она наконец готова с ним познакомиться.

Улыбаясь, она обдумывает эту мысль, когда жужжит лежащий на тумбочке телефон. Отвернувшись от шкафа, Руби берет его в руки и проверяет светящийся экран.

Привет.

Образы красивых платьев, теплых летних дней и ярких цветов исчезают. Якорь снова опускается, когда приходит второе сообщение.

Как бы мне хотелось, чтобы ты все еще была здесь.

Эш.

Руби тяжело опускается на кровать. То убирает телефон подальше, то снова прижимает его к груди. Проходит пять минут. Ее сердце колотится, а пальцы дрожат. Она начинает набирать ответ.

* * *

Не стоит думать, что только Руби проходит через подобное. Возможно, сейчас мне лучше, но у меня тоже бывают моменты, когда я живу прошлым, когда оно затягивает меня. Вот в чем дело. Вы не выходите из самолета или автобуса, оставляя прежнего себя позади. Никакая пробежка или внезапное озарение не превратят вас в нового человека. Не изменят полностью, совсем не так, как рассказывают книги по саморазвитию или дневные ток-шоу (я часто смотрела их со своей лучшей подругой Тэмми). Если спросите меня, в чемодан вы упаковываете груз прожитых лет, а люди, успевшие причинить вам боль, вплавляются в вашу кожу. Иногда по утрам я просыпаюсь с мистером Джексоном, как будто он прокрался ночью в мою постель. Временами – как например вчера – появляется моя мама. Особый аромат ее нежной кожи, запах пудры и роз, необъяснимым образом наполняет комнату. Мне не нравится, когда это происходит. Как и у Руби, мое сердце колотится, а пальцы дрожат. Но, в отличие от нее, я не отвечаю этим призракам. Я жду, когда мой пульс замедлится, а дрожь прекратится. Я все еще смотрю вперед. Моя мама может заглянуть в гости, как и мистер Джексон, при желании. Просто я никогда не позволяю им оставаться надолго.

Я исчезла осознанно. Сбежала от жизни, которой не хотела жить, точно так же, как Руби. Но, в отличие от нее, я никому не сказала, куда направляюсь. Даже моей лучшей подруге. Я позволила Тэмми думать, что останусь там, где она в последний раз меня видела. Я хотела ускользнуть из прежней жизни незаметно. И если определенные люди остались со мной, если они без приглашения отправились в путешествие в моем чемодане, они, по крайней мере, не могут снова ранить меня. Это выглядело, как хорошее начало, словно у меня было время исцелиться от всей боли, что они причинили мне.

Я хотела начать все сначала. Хотела исчезнуть.

Но исчезнуть – не значит быть забытой. Стоит внести ясность – быть забытой я никогда не хотела.

Четыре

На восьмой день, за завтраком, Ной предлагает мне работу. Еще один неожиданный подарок. Последние несколько дней он оставлял в моей комнате в основном небольшие и всегда полезные предметы, так что, возвращаясь домой после прогулок по городу, я находила то термос, то спортивные носки на краю своей кровати. Всякий раз, когда я появляюсь, держа в руках последнюю безделушку, которую он оставил, Ной просто взмахивает рукой в сторону холодильника, на дверце которого растет коллекция моих долговых расписок.

– Я не люблю, когда мне не возвращают долги, – сказал он вчера, когда я заявила, что не могу принять фиолетовую дутую куртку, что ждала меня на комоде. Носки и термос – одно, но куртка была уже чересчур, и я сомневалась, стоит ли соглашаться. – Когда-нибудь ты вернешь мне деньги, – спокойно сказал Ной, отмахиваясь от моих опасений. – А до тех пор, со всеми прогулками, что ты совершаешь, легко и простудиться, малышка Джоан.

В детстве я читала о воронах, птицах из тафты, как я их называла. Я одновременно боялась и восхищалась изгибами их черных перьев. Известно, что вороны оставляют подарки людям, которые им нравятся, которым они доверяют. Блестящие, красивые, а также практичные вещи. Такой у них способ общения без слов, поэтому я пришла к выводу, что Ной делает то же самое.

Даже если я не до конца понимаю, как смогла заслужить его доверие так быстро, или почему он решил взять меня под свое человеческое крыло.

(Мама называла воронов птицами смерти. Предвестниками, что кружат в ожидании. Ее суеверия часто становились поводом для споров между нами.)

А теперь самый большой сюрприз из всех. Предложение денег и независимости. Работа! Ной говорит, что я могу стать его ассистентом, помогать ему с собаками. Он выгуливает собак. Здесь, в Верхнем Вест-Сайде. Раньше он занимался чем-то еще, носил костюм и галстук, работал в центре города. Должно быть, он делал что-то важное, потому что теперь владеет квартирой с огромными окнами, пианино и люстрой. Хотя, в наши дни он определенно предпочитает собак людям. В этом районе уйма собак, которых нужно выгуливать. Не то чтобы у них имеются отдельные дворы для игр, и я никогда не видела одиноких бродящих по улице собак, поэтому, когда Ной говорит, что подумывает о внедрении в свой бизнес уход за питомцами на дому, это кажется логичным. У людей по соседству появится место, где они смогут оставить своих модных породистых псов или милых старых дворняг, пока сами отправляются в деловую поездку или на выходные в Хэмптон, куда, похоже, часто ездят богатые люди. Хотя Ной говорит, что не был там вот уже много лет.

(У Ноя, похоже, нет друзей. Если у него звонит телефон, это обязательно связано с собакой. И хотя на стенах его квартиры много дорогих на вид произведений искусства, я еще не видела ни одной фотографии в рамке. Учитывая, что у меня их тоже нет, это не кажется таким уж странным. А если это все-таки ненормально, то он такой же странный, как и я. Без сомнения, у него тоже есть люди, которых он видит, стоит только закрыть глаза. Люди, от воспоминаний о которых он тоже старается избавиться, но полагаю, мне не стоит лезть к нему в душу. Ной добр к собакам и ко мне – это все, что мне нужно знать на данный момент.)

Пока Ной объясняет условия своего предложения, я уплетаю рогалик со сливочным сыром. Он говорит, что арендная плата отныне будет вычитаться из моей зарплаты, которая также покроет расходы на еду и удобства в квартире. Он ссылается на нацарапанные в желтом блокноте, что лежит между нами, заметки, комбинации слов и уравнений, каракули, которые я не могу разобрать. Наконец подняв глаза, Ной говорит, что таким образом у меня должно остаться сто пятьдесят долларов в неделю наличными.

– Ты будешь работать четыре дня в неделю, с восьми утра до трех. Придется заниматься и выгулом, и присмотром, в зависимости от ситуации. За каждой собакой следует ухаживать по-своему, но у тебя никогда не будет больше двух клиентов одновременно, плюс Франклин.

Ной что-то вычеркивает из своих записей, смотрит на меня своими блестящими глазами и протягивает руку. Перед глазами встает образ черных шелестящих перьев.

– Так ты согласна?

И, о ужас, я снова готова разрыдаться, но вместо этого я молча киваю, прижимая язык к нёбу – я где-то вычитала, что так просто невозможно заплакать. Но мои глаза все равно наполняются слезами, когда я пожимаю Ною руку. Я знаю, что в его нацарапанных уравнениях не могло быть такой суммы, которая, покрыв арендную плату, расходы на еду и счета, все равно оставляла бы меня с деньгами в кармане. Я также уверена, что на самом деле Ною не нужно расширять свой бизнес, что он работает не ради денег, а ради общения со своими четвероногими друзьями и возможности время от времени выходить из дома. Я не всегда могу понять мотивы людей, но новый бизнес по уходу за собаками на дому, несомненно, был изобретен ради меня. И я чувствую, что таким образом Ной хочет убедиться, что я буду возвращаться к нему каждый день.

Мысли в моей голове спутаны, меня ошеломляют возможности и свобода, что подарил мне Ной. Не знаю, почему он помогает мне, почему проявляет ко мне такую заботу, которую, похоже, предпочитает не растрачивать на других людей, если таковые вообще есть в его жизни. Позже, когда мы начнем вести более откровенные разговоры, я спрошу Ноя, почему он разместил объявление об аренде комнаты, что побудило этого уверенного в себе человека, интроверта по сути, открыть двери в свою жизнь. Но пока что достаточно и того, что я глубоко благодарна за то, где оказалась. Когда мы планируем мои первые смены в нашем новом пансионе для собак, я позволяю себе поверить, что заслуживаю того, что грядет – новой жизни, в которой для меня будет место.

В мире, где с добротой незнакомцев, о которой я так часто слышала, наконец-то встретилась я сама.

Вы удивлены тем, как мало времени требуется, чтобы стены, что я возвела вокруг себя, рухнули? Полагаю, сложись все по-другому, вы могли бы сказать, что я сделала правильный выбор. То, с какой готовностью я приняла этот новый поворот своей жизни, когда обычно такие девушки, как я, часто возвращаются к своим старым привычкам. Вы, наверное, даже восхищаетесь моей стойкостью, хотите похлопать меня по плечу, поздравить со всеми позитивными изменениями, которые я вношу в свою жизнь?

Что ж, тогда мы побудем в этой чудесной фантазии еще чуть-чуть.

* * *

Руби словно бьет в лихорадке. Возможно, это как-то связано с сексом. Или связано с ним напрямую. С тех пор как Эш отправил ей СМС, тело Руби решило реагировать на малейшее прикосновение: прохладные простыни, что касаются ее голых ног, горячая вода, что стекает по ее спине. Даже то, как она откусывает яблоко или перекладывает еду с вилки на язык, почему-то стало эротичным. Секс ей даже снится, и Руби просыпается, запутавшись в простынях. Каждое утро, когда она открывает глаза, ее ключица болит и горит, словно именно к ней подключен электрический шнур ее желания.

И этот шнур продолжает тянуть ее обратно к нему.

Руби привыкла желать Эша издалека, но новый, вспыхнувший внутри нее пыл ощущается по-другому. Вскоре она понимает, что дело не только в ее любовнике, хотя воспоминание о его губах и руках мгновенно заставляет ее желудок переворачиваться. Она вспоминает, как ее бабушка сплетничала о двоюродной сестре, известной своими скандальными любовными похождениями:

– О, эта женщина постоянно выходит на охоту, – и эта старомодная поговорка, произнесенная с поджатыми губами, возможно, лучше всего описывает состояние Руби после недели абсолютной отрешенности от любых чувств и эмоций.

(Она уже не помнит о недавнем взрыве эмоций, не помнит ту женщину, что танцевала на свадьбе Салли. Мы не всегда вспоминаем правильные моменты.)

Пытаясь отвлечься, Руби составляет список мест, которые стоит посетить на второй неделе в Нью-Йорке, которая почему-то кажется ей первой. Отмечая названия мест в своем блокноте, она бывает в Метрополитене[16], катается на пароме Статен-Айленд, садится на поезд до Бруклина и под дождем возвращается пешком по мосту. Этот непрекращающийся весенний дождь теперь для нее такая же часть города, как мусор и строительные леса, как сетевые магазины на каждом углу и картонный проездной на метро, который она носит в сумочке. У Руби есть счет в банке, и он помогает ей знакомиться с Нью-Йорком. Он позволяет ей купить мартини с водкой и французские свечи для ее маленькой студии, а также новое платье Дианы фон Фюрстенберг, которое два дня назад Руби надела на спектакль в Линкольн-центре. Одна из ее любимых киноактрис стояла на сцене полуголая, так близко, что Руби смогла разглядеть темные ореолы ее сосков. Одним словом – Нью-Йорк!

Этому городу теперь посвящены посты в ее социальных сетях, сообщения матери и телефонные звонки старшей сестре Кэсси, которая осталась со своей семьей в Мельбурне.

Однако есть и другой Нью-Йорк. Нью-Йорк, когда она сверлит взглядом потолок в мучительном ожидании раннего утреннего звонка, сигнала, возвещающего о текстовом сообщении Эша, момент, когда она бросается к телефону. Руби спит обнаженной, в полной готовности, за что Эш невероятно признателен. Оказывается, он присутствует в этом городе так же, как и в том, который она покинула. Словно первая неделя молчания заставила его еще усерднее пытаться достучаться до нее. Их разговоры становятся такими же жизненно необходимыми, какими были, когда они впервые познавали друг друга. Кажется, это было целую вечность назад.

Я не могу уснуть, Руби. Ты сводишь меня с ума. Я думал о тебе весь день. Покажи мне свою…

– Нет, – сказала она Кэсси прошлым вечером. – Мы не разговаривали с тех пор, как я приехала сюда.

Руби ненавидит ложь. Она понимает, как была бы разочарована ее сестра, если бы узнала, что она все еще общается с Эшем. Но каждое утро Руби говорит себе, что это мелочи. Одна маленькая ложь и триста квадратных миль чего-то еще. На завтра запланирован Кони-Айленд. Американский балет. Кабаре в Гринвич-Виллидж. Еще один бар на крыше и еще один неоправданно дорогой коктейль. Руби пытается стать лучше, но она никогда не обещала быть идеальной.

Руби Джонс много думает об идеалах.

Она считает, что невеста Эша идеальна. Руби не из тех женщин, которым все равно, что у их любовника скоро появится жена. Она не станет клише, по крайней мере, не большим, чем уже стала. А значит, – она часто впадает в другие крайности, – она будет идеализировать женщину, которую никогда не встречала, с которой никогда не разговаривала. Воображать белые зубы и аккуратные ногти, прозрачный блеск для губ и легкий тональный крем. Брюки-капри и дорогие часы. Безымянный палец, украшенный единственным бриллиантом, и длинные блестящие волосы. Скорее всего, с успехом оконченное второе высшее, а также год волонтерской работы где-то за границей. Эта женщина прочитывает книгу за раз, а на вечеринку всегда приходит с фирменным блюдом. По просьбе хозяев, конечно же, потому что всем нравится, как Эмма готовит… На этом список воображаемых достоинств обрывается. Одно дело создать в своей голове версию невесты Эша, сформировать облик человека, основываясь на том немногом, что известно из социальных сетей и подслушанных разговоров. Совсем другое – с болью втискивать свое творение в реальный мир, который эта женщина делит с Эшем, наполненный друзьями, зваными обедами, выходными и другими планами. Размышляя об этом, Руби сжимает челюсти, но признает, что она – всего лишь каракули на салфетке, в то время как невеста Эша – громадные абзацы текста со всеми необходимыми знаками препинания; Эмма составляет целые абзацы его жизни.

Руби было бы глупо зацикливаться на том, чего ей не достает.

Лучше сосредоточиться на том, что она сама приносит в жизнь Эша. На том, что она в нем пробуждает.

– С тобой я становлюсь другим, – однажды сказал он, и Руби верит, что, по крайней мере, это – правда.

(Возможно ли, что, будучи с кем-то, мы совсем не меняемся? Если нет, то куда при расставании исчезает наша новая версия? Я много думала об этом после ухода моей матери.)

Руби думает, что причина ее состояния в погоде. Постоянный дождь вызывает воспоминания о долгих днях, проведенных в постели, что напоминает ей о переплетенных конечностях, медленных поцелуях и дремоте в чьих-то объятиях. Последние несколько дней одиноких прогулок по городу явно усилили ее тоску и желание иметь рядом близкого человека. Ничего не поменяет того факта, что большинство ее воспоминаний о долгих вечерах, проведенных в постели, выдуманы: после Эша у нее никого не было, а он редко оставался дольше, чем на час или два, в лучшем случае. От этой правды сердце Руби дрожит, как натянутая гитарная струна. Внезапно ей в голову приходит мысль, что на самом деле ей просто нужно, чтобы к ней прикоснулись. Прошли дни, даже недели, с тех пор как она хоть как-то контактировала с другим человеческим существом. От такого рода лишений человек может сойти с ума.

Два дня назад Руби пробегала мимо небольшого массажного салона на Амстердаме, зажатого между компанией по ремонту компьютеров и конторой по обналичиванию чеков.

«МАССАЖ ГЛУБОКИХ ТКАНЕЙ, 1 час / 55 долларов, СПЕЦИАЛЬНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ СЕРЕДИНЫ НЕДЕЛИ», – гласила написанная от руки табличка в окне.

Стоит попробовать, решает Руби, и прежде чем успеет передумать, снова выходит под дождь, направляясь на восток.

«Я постепенно начинаю понимать это место», – думает она, переходя одну улицу, потом другую, пока не добирается до нужного места.

Когда Руби входит, звенит дверной колокольчик, и стоящий за стойкой регистрации худощавый мужчина в чем-то похожем на шелковую пижаму кивает ей. Видимо, она его единственный посетитель, и вскоре мужчина ведет ее в маленькую комнатку, спрятанную в задней части салона, где едва хватает места для кровати и тростниковой корзины для одежды.

– Нижнее белье оставьте, – говорит мужчина, а затем отворачивается, чтобы она могла раздеться. Когда он, хрустнув костяшками пальцев, дотрагивается до нее, мир за ее опущенными веками вспыхивает оранжевым. Приятным это не назовешь, поскольку мужчина оказывается сильнее, чем кажется. Он давит, разминает мышцы, заставляет кости Руби хрустеть, но это успокаивает что-то внутри нее, помогает ей прийти в себя. У нее есть тело, нервы, сухожилия и хрящи. Она в Нью-Йорке, пьет слишком много водки и доводит себя до оргазма лучше, чем даже самый умелый из ее любовников. Она слишком много денег тратит на платья и иногда не встает с постели до полудня. Хвост, в который она завязала волосы, небрежен, да и зубы у нее кривоваты, но, тем не менее, когда этот щуплый мужчина надавливает локтем на ее левую лопатку, вызывая яркие искры под веками, Руби думает, что придавала «идеалу» слишком большое значение. В конце концов, есть что-то особенное в том, чтобы иметь недостатки.

Когда массаж заканчивается, Руби чувствует себя легкой, свободной, как если бы мужчина в той тесной комнате каким-то образом отвязал ее от берега и пустил в плаванье по морю. Руби, слегка смущенная собственной простотой, задается вопросом, неужели это все, что ей нужно – чтобы кто-то позаботился о ней, подарил ей час своего внимания? Если это действительно так, она готова возвращаться к этому мужчине хоть каждый день. Просто чтобы посмотреть, сколько еще ее проблем он может решить.

Руби улыбается, воображая себя совершенно освобожденной, когда ее телефон вибрирует в кармане куртки.

«Кто-то, оставшийся на другом конце света, проснулся», – думает она. Вероятно, Кэсси, которую дети обычно будят ни свет ни заря. Вынимая телефон из кармана и прикрывая экран ладонью, Руби перечитывает полученное сообщение трижды, прежде чем до нее доходит содержание. Но даже когда слова сложились в предложения, она все равно не до конца понимает их смысл.

В июле меня отправляют в Нью-Йорк на конференцию. Можешь поверить? Начинай подыскивать лучшие крыши, детка.

Эш последовал за ней в Нью-Йорк. За два месяца до свадьбы. За два месяца до женитьбы на своей идеальной девушке.

У Руби сводит живот. Дождь внезапно ощущается как пощечина.

Подумать только, она была так близка к тому, чтобы уплыть прочь.

Пять

Однажды вечером за ужином в середине нашей второй недели я прошу Ноя рассказать мне о городе. Теперь, работая вместе, мы привыкли есть за одним столом и делиться историями. Первые наши разговоры напоминали обмен картами, где каждый собирал о другом основную информацию, чтобы составить нужную комбинацию. Теперь же за хлопьями или сосисками мы разговариваем о науке, политике, религии – обо всем, что приходит мне в голову, о чем я хочу побольше узнать. Ной говорит, что у меня никудышное образование, и я, задумавшись обо всех тех школах в маленьких городках, которые я так часто меняла, не могу не согласиться. Я не возражаю, когда Ной говорит мне правду. Он делает это довольно часто, теперь, когда мы проводим много времени вместе. Я нахожу странной идею о том, что правда ранит. Как по мне, так это ложь наносит человеку самый большой вред.

– Мне пришлось многому научиться самой, – сказала я на днях Ною. – В основном благодаря библиотечным книгам и телешоу. А еще я наблюдала за другими людьми.

– Получается, ты самоучка, – ответил он. Когда Ной объяснил, что означает это слово, я сказала, что, вероятно, должно существовать более благозвучное название для чего-то столь важного, как взросление.

– Действительно, – сказал он с улыбкой, потому что, судя по всему, моя правда ему тоже нравилась.

Когда он спрашивает меня, что именно я хочу знать о Нью-Йорке, я пожимаю плечами и позволяю ему решать за меня. Вещи, которые не заметишь, просто повернув голову налево, направо или вверх.

Вот несколько интересных вещей, которыми он делится со мной за тарелкой китайской еды навынос: по всему городу работают четыреста семьдесят две станции метро, которые ежедневно перевозят пять с половиной миллионов человек. На самом деле и правда важно отойти от платформы, когда об этом объявляют по громкоговорителю, потому что каждый год около ста пятидесяти жителей Нью-Йорка попадают под проносящиеся мимо четырехсоттонные поезда.

– Сколько из них погибает? – спрашиваю я, и Ной говорит, что около трети попавших под поезд людей получают смертельные раны. Это заставляет меня задуматься о тех, кто выжил.

Ной уверяет меня, что в городе достаточно больниц, которые могут помочь. Направляемые городскими и частными операторами машины «скорой помощи» мчатся навстречу дорожно-транспортным происшествиям, пожарам и всевозможным людским катастрофам по тысяче раз в день. Каждые девять минут в Нью-Йорке умирает человек, но за это же время рождается два ребенка, так что при звуке сирен «скорой помощи» никогда не угадаешь, мчится ли машина навстречу жизни или смерти.

– Я уже начинаю привыкать к сиренам, – говорю я, и Ной кивает.

– Вот и отлично, малышка Джоан. Иначе они станут единственным, что ты слышишь.

Когда Ной говорит мне, что по всему городу насчитывается более шести тысяч храмов всех возможных религий, мы замолкаем, чтобы подумать обо всех невероятных вещах, в которые люди готовы верить, о божествах, которым они молятся. Я скармливаю Франклину остатки своего яичного рулета, когда Ной говорит, что, если бы существовала возможность слышать все молитвы одновременно, в ушах звенело бы восемьсот разных языков, от идиша и урду до креольского французского. Это заставляет меня задуматься, как жители Нью-Йорка вообще понимают друг друга.

– Это волшебство жизни в «плавильном котле»[17] площадью триста квадратных миль, – отвечает Ной, прежде чем сказать, что по крайней мере половина населения города приехала из какой-то другой страны или другой части Америки.

– Сколько из них приехали из Висконсина? – спрашиваю я, но Ной говорит, что не знает о Висконсине ничего, кроме того, что там родился архитектор Фрэнк Ллойд Райт. Сам Ной посещать этот город не планирует.

– Я не скучаю по нему, – быстро говорю я, на случай, если Ной подумает иначе.

В конце концов, со всеми этими разговорами о машинах «скорой помощи», людях и молитвах, я спрашиваю Ноя о двух дырах в земле. Те, что в центре города, на месте, где раньше стояли гигантские здания. Я была маленькой, когда это случилось, слишком маленькой, чтобы что-то понять. Вчера, отправившись к мемориалу, я провела кончиками пальцев по именам всех погибших в тот день, почувствовала следы их существования и поняла, какую память о невосполнимых потерях хранило это место. Я не сделала ни одной фотографии, хотя некоторые люди делали селфи у бассейнов-близнецов, позировали рядом с этими именами.

– Одиннадцатого сентября почти три тысячи человек погибли в Граунд-Зиро[18], – говорит Ной. – С тех пор мы потеряли еще много спасателей. Оказывается, весь мусор там, внизу, вся эта пыль и пепел, были токсичными. Достаточно токсичными, чтобы вызвать рак, который диагностируют и по сей день.

Я вздрагиваю при мысли о пыли и пепле. Внезапно мне кажется, будто я чувствую вкус мертвечины у себя во рту. Ной пристально смотрит на меня, а затем мягко улыбается.

– Знаешь что? Когда звезда умирает, оставшиеся от нее пыль и газ образовывают туманность – одну из самых красивых вещей в этом мире. Только за этой туманностью кроется что-то более интересное, потому что она обозначает области образования новых ярких звезд. Их называют звездными колыбелями. Таким образом, звездная пыль – одновременно и конец, и начало всего сущего. Галактическое напоминание о том, что между рождением и смертью не так уж много различий.

– Я не знала, – честно признаюсь я, – что звезды могут умирать.

Наверное, я думала, что некоторые вещи существуют вечно. Сейчас, оглядываясь назад, мне кажется таким очевидным, что все вокруг меняется. Когда Ной показывает мне изображения туманностей на своем ноутбуке, я соглашаюсь, что звездная пыль – самая красивая вещь, которую я когда-либо видела. Но при мысли об умирающих звездах и звездных колыбелях у меня сердце сжимается в груди. Это напоминает мне о том, что все не вечно, когда я так отчаянно хочу, чтобы все оставалось точно таким же, как сейчас: ужинать с Ноем, ждать завтра, когда привезут двух низких толстеньких корги, и знать, где я буду – не только завтра, но и послезавтра.

Я устала от красивых вещей, которые заставляют меня грустить. Хотелось бы мне любить что-то, в чем я не обнаружу оголенные провода или дешевые детали, стоит только это перевернуть. Впервые я жалею, что Ной настаивает на том, чтобы говорить мне только правду.

Но я думал, ты хочешь знать, как все устроено, Малышка Джоан.

Я почти слышу, как Ной говорит это в ответ на мою внезапную меланхолию. Пока мы убираем со стола и готовимся ко сну, я заставляю себя улыбаться всему, чему он меня учит, всему, что узнаю о мире. Я не признаюсь ему, что никогда больше не хочу смотреть на туманности или видеть эти дыры в земле.

На тринадцатый день, тот же день, когда Эш говорит Руби, что приезжает в Нью-Йорк, кое-что происходит. Я решаю сфотографировать Эмпайр-стейт-билдинг, который нравится мне не так сильно, как Крайслер-билдинг, но, как только стемнеет, на фасад здания собираются спроецировать картины. Выставка какого-то художника, которого я не знаю, но хотела бы узнать, потому что, скорее всего, в нем есть что-то особенное, раз ему позволяют использовать Эмпайр-стейт-билдинг в качестве собственной художественной галереи. Я сажусь на поезд. Большинство вагонов наполовину пусты, так что я могу выбрать, куда присесть. Пока мы петляем по центру города, я читаю рекламы полисов страхования жизни и общественных колледжей, а также пытаюсь уловить проносящиеся за окном лозунги граффити, все непонятные сообщения, разбрызганные по стенам туннелей метро. Кто пишет все это здесь, внизу? Как они проникают сюда, перешагивают искрящиеся рельсы, чтобы написать свои мысли на разбитом, грязном бетоне? Когда между станциями поезд замедляет ход, я смотрю налево и вижу свежую, написанную кроваво-красным фразу: «Твои дни сочтены». Я смотрю на кровоточащие буквы и снова чувствую тяжесть в груди, прежде чем поезд подо мной шипит и уносит нас вперед, прочь от этого места. Просто глупое сообщение, оставленное кем-то, кто создает свое искусство среди крыс и мусора, но все же оно заставляет меня думать об умирающих звездах и дырах в земле. Внезапно мне больше не хочется фотографировать картины на здании.

Как будто здесь, в этом поезде, мне внезапно напомнили про другую меня, ту, что знает, какую злую шутку могут сыграть жизнь и люди, когда ты этого совсем не ждешь. В конце концов, моя жизнь делала крутые повороты, а я набивала шишки об их углы. Я не стану удивляться тому, как в одно мгновение может измениться жизнь: она не обратит внимания на то, как счастливы вы были всего несколько секунд назад, когда сжимали ручку ведущей на кухню двери.

Когда мы добираемся до Двадцать восьмой улицы, у меня возникает искушение остаться в поезде. Просто продолжать ехать. Когда люди выходят на платформу, я неохотно следую за ними, как какая-то рыба, у которой нет другого выбора, кроме как плыть тем же путем. Я стараюсь не сбиваться с шага и следовать ритму плотной толпы, что подхватывает меня и толкает вперед. Строем мы поднимаемся по лестнице – раз, два, три, четыре, пять – я смотрю вниз, чтобы увидеть, как мои теперь уже испачканные кроссовки шлепают по ступенькам. Перед следующим пролетом на лестничной площадке мы поворачиваем. Здесь больше места, так что толпа обычно расходится. Я все еще смотрю под ноги, когда меня толкают проходящие слева люди. Они будто бы нарочно встают у меня на пути, но вскоре я понимаю, что каждый столкнувшийся со мной человек на самом деле старается обойти что-то слева. Я оглядываюсь вокруг и мельком замечаю что-то на земле.

Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что препятствие, которые люди так старательно обходят, на самом деле человек. Между мелькающими ногами, сумками и пальто я замечаю, что он лежит на спине, расстегнутая рубашка обнажает гладкую темную грудь. Вскоре я понимаю, что он молод, скорее мальчик, чем мужчина. Я отталкиваюсь от спешащих мимо людей, боком пробираюсь сквозь толпу, пока не оказываюсь прямо перед ним. Точнее, над ним. Его глаза закрыты, губы сжаты, так что я не могу сказать, дышит ли он. Я хочу наклониться, приложить руку ко рту этого мальчика, чтобы нащупать теплый воздух, но, кажется, не могу заставить себя пошевелиться. Люди продолжают циркулировать вокруг нас, единицы оглядываются через плечо, но никто не останавливается. Мое тело будто бы прислушивается к их невысказанным предупреждениям. Опасность! Держись подальше отсюда! Здесь небезопасно! Но вблизи мальчик выглядит так, словно спит. Даже если не смогу протянуть к нему руки, заставить ноги уйти тоже не получится.

Вскоре мы останемся только вдвоем. Молодой парень, лежащий на спине, и я, нависшая над его телом. Я не знаю, что делать дальше. На нем нет обуви, а темно-розовые ступни покрыты запекшейся грязью. Должно быть, он замерз, думаю я, одновременно наклоняясь и снимая сначала кроссовки, а затем и носки. Они белые, новые и плотные, я думаю о Ное, когда натягиваю их на ноги парня. Я бы отдала ему и обувь, но она ему явно мала. Парень не двигается, когда я прикасаюсь к нему, но я чувствую, что он теплый. Я знаю, каковы на ощупь мертвые тела. Он точно еще жив. Осмелев, я опускаюсь на колени и застегиваю его рубашку, нащупываю пуговицу, чтобы застегнуть потертый материал на груди. После этого я опираюсь на свои теперь уже голые пятки и начинаю плакать. Это все, что я могу сделать? Отдать ему свои новые носки и прикрыть грудь?

А ведь он чей-то ребенок.

Совсем скоро придет день, когда я сама подумаю: «Разве он не знает, что я чей-то ребенок? Разве он не знает, что я была кому-то дорога?»

Но прямо сейчас я пытаюсь перестать лить слезы из-за этого лежащего на бетонной плите под землей ребенка. Человека, которого все обходили, будто его тут и нет. Когда прибывает очередной поезд, и я слышу, как люди толпятся возле лестницы, я достаю из сумочки десятидолларовую купюру и осторожно засовываю ее в карман рубашки мальчика. После этого я поворачиваюсь, бегу вверх по лестнице и выхожу на людную улицу так быстро, словно за мной гонятся. Уже стемнело, но этого не понять из-за яркого городского освещения, от которого у меня рябит в глазах. Я прохожу квартал или два с кроссовками в руках. Грязь города собирается на моих ногах, но никто не оглядывается, не спрашивает, все ли со мной в порядке. Люди обходили того мальчика стороной, теперь они обходят стороной меня, словно меня здесь и нет.

Я хочу вернуться домой.

Где же мой дом? Кажется, последние две недели я жила во сне, а теперь проснулась в той же холодной, жесткой постели с носом, прижатым к той же холодной, твердой стене. Мне четырнадцать, а тело моей мертвой матери лежит на кухонном полу. Я все еще держу школьный рюкзак, пока звоню 911, на моих пальцах ее кровь. Мне пятнадцать, меня перевезли в очередной городок, в очередной домишко – жить с двоюродным братом моей матери. Мне семнадцать, и мистер Джексон наводит объектив камеры на мое дрожащее обнаженное тело. Мне восемнадцать, я одна в автобусе, направляющемся из Милуоки в Нью-Йорк, двадцать семь часов отделяют меня от этого человека и прежней жизни.

Твои дни сочтены. Какое именно уравнение нужно решить, чтобы оставить эту жизнь позади? Как посчитать время и расстояние так, чтобы успеть отойти от края, избежать опасности быть затянутой обратно? Ной пожал мне руку, купил мне кроссовки, рассказал столько историй о Нью-Йорке, но будет ли он скучать по мне, если я не вернусь обратно сегодня вечером? Найдет ли он другого бродягу, чтобы заполнить одинокие уголки своей жизни, все уголки, в которые я успела просочиться за последние тринадцать дней?

Скучает ли по мне мистер Джексон? Страдал ли он, обнаружив, что я ушла? Я скучаю по нему. Я не должна этого делать, но это правда. Я уже несколько дней не смею оборачиваться, прячась от своей прежней жизни, но то, как сегодня вечером все обходили этого мальчика стороной, то, что всем было наплевать на него, вернуло меня назад. Внутри что-то встрепенулось, и меня развернуло так, будто кто-то дернул за веревку. На одном конце – я, но кто или что на другом?

Если я снова уйду, будет ли кто-то скучать по мне?

Шесть

На самом деле эта история начинается в маленьком городке, в шестидесяти с лишним милях к западу от Милуоки. Первые шаги на пути к настоящему моменту, к «здесь и сейчас», начинаются с размахивания клочком бумаги у меня перед носом.

– Давай же, Алиса. Ты же сама знаешь, что хочешь ему позвонить. Или, – Тэмми корчит гримасу, – тебе придется придумать что-нибудь еще, и побыстрее. В хижине нет свободной комнаты, и, кроме того, папа…

Ей не нужно продолжать. Отец Тэмми пытается бросить пить. Снова. Только на этот раз он утверждает, что на его стороне сам Бог. Что-то о новой церкви у замерзшего озера и перерождении во славу Иисуса. Это означает, что он к тому же готов восстановить отношения с дочерью, если та согласится с ним жить. Отец Тэмми хочет, чтобы она приехала до Дня Святого Патрика, полагает, что дочь поможет ему воздержаться от соблазнов. Только вот он еще не знает, что у нового парня Тэмми, Рэя, живущего в одном городе езды от той церкви, в подвале можно найти все: от перкосета до героина.

Тэмми полагает, что один мужчина с легкостью может компенсировать отсутствие другого.

Она моя лучшая подруга, но я бы не поехала с ней на озеро, даже если бы меня пригласили. Чего хорошего ждать от этих хижин и церквей, расположенных в подвалах, где полно мальчишек, которые никогда не покидали округ, не говоря уже о штате, если только не отправлялись в тюрьму. Прошло девять месяцев с тех пор, как мы с Тэмми закончили школу, наступил новый год, а я только сильнее убедилась, что не создана для маленьких городов. Я не была зачата в одном из них, и чертовски уверена, что не хочу умирать в похожем месте. Все, что мне нужно, – это хорошо или достаточно хорошо оплачиваемая работа, которая приблизит столь желанный отъезд, сократив до минимума разделяющее нас расстояние.

Будь мне уже восемнадцать, я могла бы убирать со столов в баре Джимми – двоюродного брата Тэмми, который всегда был ко мне добр. Одних чаевых хватило бы, чтобы купить билет и выбраться отсюда. Но до моего дня рождения еще целых четыре недели, что также означает, что Глория Ди, мой опекун, все еще имеет право распоряжаться моим банковским счетом и, следовательно, контролирует мою свободу. Обычная работа тут не поможет.

– Я обещала твоей маме, что присмотрю за тобой, пока тебе не исполнится восемнадцать, – обычно говорила Глория. Только я думаю, что ее больше интересовали выплаты от государства, которые прекратятся, как только я стану достаточно взрослой.

Я смотрю на листок бумаги в руке Тэмми и думаю о том, что мне это даст.

– Я не знаю, Тэм…

Мы делим ее бугристую двуспальную кровать, прячась под одеялом от очередного холодного утра с серым небом. Лежа так близко к лучшей подруге, я чувствую на ее коже запах выкуренных вчера «Мальборо лайтс», смешанный с ароматом пудры и «Шанель № 5». Этот запах кажется таким знакомым, что мне хочется уткнуться лицом в шею Тэмми. От осознания, что завтра она уедет, мне хочется плакать. Но слезы мне не помогут; жалость к себе ведет в никуда.

Никуда. Я и так уже непонятно где.

Даже хуже – я в ловушке. В этом городе, где небо давит на вас, а от грязного воздуха закладывает нос, как если бы смог из других, более приятных городов перекочевал сюда и повис прямо над вашими головами. Не знаю, о чем думала моя мать, когда вернулась в свой родной штат. Почему она не могла просто остаться в Нью-Йорке?

Расскажи мне о том, где меня зачали.

Я так часто спрашивала маму об этом и никогда не уставала от ее рассказов о Нью-Йорке. Меня забавляло, что Манхэттен – это остров.

– Не все острова тропические, Алиса.

Я узнала, что есть место, где можно сесть на поезд в любое время суток, где рестораны никогда не закрываются, а на улице запросто можно встретить какую-нибудь кинозвезду. Для меня все это звучало так романтично, даже когда я еще не понимала значения этого слова. Мне просто нравилось его звучание, его вкус у меня во рту.

Я знаю, что какой-то мужчина привез нас обратно на Средний Запад. Какой-то мужчина и какое-то обещание, оба в итоге были забыты. Моя мать осталась, потому что жить тут было в тысячу раз дешевле. К тому же ее ждали новые мужчины и новые обещания, но в основном речь шла только о нас двоих, пытающихся обзавестись домом – каждый раз, в каждом новом месте. Честно говоря, каждый раз, когда мы собирали вещи и переезжали, я испытывала облегчение, потому что это означало, что еще один мужчина ушел, и мы снова остались вдвоем. Вдвоем нам всегда было лучше.

– Почему она оставила меня здесь?

– Что? – Тэмми приподнимается на локте и смотрит на меня.

– А?

– Ты что-то пробормотала, Алиса. Что ты сказала?

Я не собиралась вслух задавать этот важный вопрос, на который все равно не существовало ответа. Это было нечестно. Есть вещи, о которых люди осмеливаются говорить, только когда выпили достаточно дешевого алкоголя, чтобы притвориться, что уже не понимают, что говорят. При этом скрыть тот факт, что вы попросту уничтожены своим горем, становится невозможно. Как будто все произошло вчера, а не много лет назад, когда вам было всего четырнадцать. Именно в такие моменты, когда лучшая подруга держит ваши волосы, пока вас тошнит от выкуренной вчера травки и выпитого из алюминиевых банок спиртного, все всплывает наружу. Слова такие же жестокие, как обжигающая ваше горло желчь. О том, как вам тоже хотелось умереть на том кухонном полу или броситься прямо в огонь, когда они задернули эти темные, тяжелые занавески вокруг ее гроба.

Мне было четырнадцать, когда моя мать выстрелила себе в голову. Она нажала на курок за полчаса до того, как я вернулась из школы. Конечно, к тому времени, как я пришла домой, она была мертва. Разве в этом вообще можно усомниться?

Если боль берет над вами верх, когда вы пьяны, протрезвев на следующее утро, вы не станете упоминать об этом, а уж тем более обсуждать. Точно так же, вы никогда не станете уточнять, что Тэмми имела в виду, когда говорила, что в детстве под кроватью у нее жили дяди, а не монстры. Вы знаете, что нужно оттащить ее от парочки футболистов из колледжа, с которыми она пошатывающейся походкой пытается сбежать с вечеринок по пятницам, которые вы устраиваете. По ночам вы заботитесь друг о друге, а на утро отмахиваетесь от этой заботы. Таковы правила, которым вы следуете и благодаря которым вы обе выживаете.

– Ладно, неважно, чудачка, – пожимает плечами Тэмми в ответ на мое долгое молчание, а затем снова машет клочком бумаги у меня перед носом. – Позвони ему, Алиса. Позвони мистеру Джеееексону. Ты ведь больше не его ученица, а он не твой учитель. К тому же, – она протягивает руку и убирает непослушную прядь волос с моих глаз, ее глаза озорно блестят, – он очень даже горячий. Кипяток прям! И давай будем честны. Это самые легкие деньги, которые ты когда-либо сможешь здесь заработать. Черт возьми, будь я хоть вполовину такой же красивой, как ты, не стала бы и раздумывать. Но никому неинтересно на меня смотреть.

Тэмми вкладывает листок бумаги мне в руку и сжимает мои пальцы.

– Позвони ему. Сделай это. Что ты потеряешь? – не дожидаясь, пока я отвечу, она продолжает: – Если спросишь меня, Алиса Ли, ответом на этот вопрос будет всего одно слово – «ничего».

– Тебе удобно, Алиса?

– Угу.

Я лгу. У меня уже болят ноги, а мышца на левой руке дрожит не переставая. Когда он впервые показал, какую позу мне нужно занять, и попросил оставаться неподвижной, я подумала, что нет ничего проще. Удобно устроившись на маленьком диване в своих джинсовых шортах и белой майке, я действительно решила, что это самые легкие деньги, которые я когда-либо зарабатывала. Двести долларов за то, чтобы замереть и позволить мужчине себя нарисовать. Запросто. Но уже буквально через минуту все мое тело начало болеть.

– Пока что мы только тренируемся, Алиса, – сказал мистер Джексон, поднимая мои руки над головой. – Чтобы я мог решить, в какой именно позе запечатлеть тебя. Каждое тело уникально, так что мне нужно познакомиться с твоим. Понимаешь?

Он наклонился так близко, что я почувствовала смешанный запах травки и виски, а также заметила, что кончики его пальцев испачканы чем-то черным. Я уставилась на его короткие грязные ногти, пока он, преклонив одно колено, осторожно раздвинул мои ноги еще шире. От близости этих пальцев у меня свело живот, а нервное напряжение грозило выразиться в глупом, девичьем хихиканье. Я не хотела сделать что-то не так. Не только из-за пачки двадцатидолларовых банкнот, которые он положил на стол рядом со мной. Я хотела угодить ему.

Мистер Джексон.

Все хотели ему угодить.

Однажды, в начале обучения, он подошел к моей парте. Даже тогда я почувствовала пьянящую смесь травки и виски. Я затаила дыхание, когда он уставился на мой набросок балерины у станка, на напряжение, которое я пыталась уловить в ее мышцах. Не говоря ни слова, мистер Джексон легко провел пальцами между начерченными угольно-черным ногами моей танцовщицы. Всего на секунду, жест такой быстрый, что никто другой в классе его не заметил. Но я это почувствовала. Почувствовала так отчетливо, как если бы он провел этими пальцами между моих собственных бедер. Когда мистер Джексон отошел, я силилась понять, означали ли бабочки, роящиеся в моем животе, удовольствие или желание выбежать из комнаты.

В последнем семестре он говорил с классом о рисовании с натуры, о том, что нельзя хорошо нарисовать человека без понимания того, как устроены его тело, кожа, кости и изгибы. Он сказал, что лучшие художники-портретисты всегда начинали с обнаженной фигуры. Он даже хотел привести на урок живую модель, но школьный совет не разрешил, так что нам пришлось поверить ему на слово – или убедиться в этом самим, как только закончим школу.

– Может, кто-то из вас даже попробует стать моделью, – дразнил класс мистер Джексон, при этом глядя прямо на меня.

– Зови меня Джейми, а не мистер Джексон, – упрекнул он меня сегодня, когда помогал снять пальто. – Я же больше не твой учитель.

Я автоматически ответила:

– Извините, мистер Джексон.

Он рассмеялся и легонько коснулся моей щеки, а после добавил, что был рад моему звонку.

– В этом городе нелегко…

Мистер Джексон не договорил, а только махнул рукой – заканчивать фразу не было нужды. Он понимал: я как никто знала, насколько нелегка бывает жизнь.

Объявление, которое дала мне Тэмми, гласило: «Требуются натурщицы. 200 долларов наличными. Возможно долгосрочное сотрудничество».

Мои руки дрожали, когда я набирала его номер.

– Да, мне уже исполнилось восемнадцать. Да, я делала это раньше. Да, я все еще рисую, и да, я тоже буду рада вас видеть, – сказала я по телефону.

Я солгала во всем, кроме последней части. Хотя и тут я была не вполне искренней. Меня подкупал не мистер Джексон, а двести долларов и то, насколько далеко я могла сбежать, будь они у меня в кармане.

Теперь я впервые осталась наедине с мистером Джексоном. Он смотрит то на меня, то в свой альбом и прикусывает язык зубами, пока рисует. Он не похож на других живущих в этом городе мужчин. Мистер Джексон худощавый и загорелый, а вместо пышной бороды, которую в наши дни, кажется, отращивает каждый, у него щетина. На нем нет обуви, а потертые на лодыжках джинсы туго облегают бедра. В школе он обычно носил брюки. В джинсах же мистер Джексон выглядит худощавым и гибким, и тут я понимаю, что тоже рисую его, прорабатывая изгибы и линии его тела.

Кожа, кости и изгибы.

– Какое серьезное выражение отразилось только что на твоем лице, – говорит он, выходя из-за своего мольберта. – Когда я начинаю думать, что поймал тебя, ты меняешься, Алиса.

– Оу, извините. Наверное, я… пыталась сконцентрироваться. И, эм, у меня немного болит рука.

Я опускаю руку и сажусь прямо на диване.

– Это сложнее, чем я думала.

Ошибка. Моя вторая ложь раскрывается так легко, и мистер Джексон сразу же все понимает. Он видит то, что, должно быть, уже подозревал. Я никогда не позировала.

– Хочешь передохнуть, расслабиться? Уже за два… – он смотрит на часы, – перевалило.

Я киваю, и мистер Джексон – Джейми – скручивает тугую сигарету, затем садится рядом со мной. Диван накрыт белой простыней. Наши бедра соприкасаются, но он пытается отодвинуться.

Он протягивает мне косяк, и я делаю глубокую затяжку, чувствуя жжение в горле и носу. Эта травка лучше, чем та, что я пробовала, и от второй затяжки я начинаю кашлять – так сильно, что сгибаюсь пополам.

– Боже, Алиса. Ты так невинна, – с нежностью говорит мистер Джексон, а затем тихо смеется и похлопывает меня по спине. Моя голова спрятана у меня между ног, а на моей спине покоится рука мистера Джексона, и я боюсь выпрямиться. Комната кажется слишком маленькой и вращается вокруг меня, стремительно сужаясь. Причиной тому могут быть его пальцы, или дым, или причина, по которой я вообще тут оказалась.

С моим учителем рисования, который раньше видел меня только в классе, а теперь тянется, проводит рукой по моему животу и помогает мне снова выпрямиться.

– Могу я это снять?

Возможно, это вопрос. Позже я буду размышлять, а спрашивал ли он моего разрешения на самом деле? И я буду размышлять, могла ли я сказать «нет» травке и этим испачканным пальцам, что прикасались к моей коже, стягивая бретельки майки. Я буду удивляться, почему просто не отказалась, почему даже не попыталась противиться ему. Но сейчас я просто закрываю глаза и киваю. Я не вижу выражения его лица, когда он снимает с меня майку, а затем и шорты. Не подозреваю о мелькнувшей вспышке, когда мистер Джексон тянется за лежащей рядом со стопкой двадцатидолларовых банкнот камерой и наводит ее объектив на мое тело.

Имеет ли значение то, что я никогда не говорила ему «да»? Я знала, чего от меня хотят. Требуются натурщицы. 200 долларов наличными – мистер Джексон достаточно ясно дал понять, чего хочет. Не думаю, что у меня было право удивляться камере или тому, чем все в конечном итоге закончилось. Должно быть, ему это казалось вполне логичным. Он мог бы даже сказать, что я сама этого хотела.

Еще в Мельбурне Руби показывает своей сестре рекламу однокомнатной студии, сдающейся на длительный срок в Верхнем Вест-Сайде, которую она уже забронировала.

– Довольно маленькая, – говорит она, делая глоток вина, которое Кэсси налила ей, – но в ней есть все необходимое. – После чего они проверяют по карте, что интересного есть в окрестностях. – Здесь я смогу бегать, – говорит Руби, обводя пальцем синеву водохранилища Жаклин Кеннеди Онассис в Центральном парке, – а еще, может быть, здесь, – ее палец перемещается к западной границе карты, к толстой зеленой линии, что змеится вдоль реки Гудзон. – Риверсайд-парк. Я читала, что там не так многолюдно. Место более… уединенное.

– Там безопасно? – спрашивает Кэсси, и Руби закатывает глаза.

– Считается, что Нью-Йорк – один из самых безопасных городов в мире.

– Да, но ты поедешь туда одна, – говорит Кэсси. – Когда путешествуешь одна, следует быть осторожнее.

– Я всегда одна, – отвечает Руби, и наступает очередь Кэсси закатывать глаза.

– Да-да, и мы обе знаем, почему это так, верно? Надеюсь, сестренка, что в Нью-Йорке ты собираешься не только бегать. Или, – Кэсси прищурившись указывает на Руби своим бокалом с вином, – надеюсь, что ты будешь бегать так долго, чтобы наконец сбежать от этого человека и от той власти, что он, похоже, над тобой имеет.

Я переехала. Если так можно назвать то, что в тот день я просто не пошла домой. Точнее, в ту ночь. Мы ничего не делали. Почти. И продолжаем в том же духе. Хотя с тех пор, как он снял с меня майку, прошла уже неделя. Неделя, с тех пор, как его пальцы прижались к моей коже, пока он стягивал мои шорты с бедер. Во время нашего первого телефонного разговора, когда мистер Джексон сообщил мне, во сколько прийти к нему домой, он добавил:

– Без нижнего белья. И надень что-нибудь мягкое. Никаких линий, мне не нужны линии, Алиса.

Я тщательно следовала инструкциям мистера Джексона и оделась так, словно на улице было тридцать градусов жары, а не четыре. Так что я шла и дрожала под своим толстым зимним пальто. В тот день ему оставалось снять не так уж много. Чтобы оставить меня полностью обнаженной на его маленьком, накрытом простыней диване, не потребовалось много усилий.

Прошла неделя, а мой желудок все еще закручивается в узел при воспоминании об этом. Раньше ни один мужчина не видел меня обнаженной. Никогда не рассматривал меня так пристально. О, у меня был секс, если так можно назвать шарящие пальцы и толчки под простынями на разных вечеринках. Только подобного со мной никогда не происходило. Меня никогда по-настоящему не видели до того момента, когда мистер Джексон соскользнул на пол и посмотрел на меня снизу вверх. То, как он, все еще стоя на коленях, сказал «Вот так», протянул руку, пробежался пальцами по внутренней стороне моих бедер и раздвинул мои ноги еще шире.

– Я хочу сфотографировать тебя, Алиса.

Комната накренилась. Обычно, когда он наблюдал за мной в классе, у меня возникало точно такое же ощущение в животе, будто я одновременно тону и плыву, хочу, чтобы он продолжал прикасаться ко мне, но в то же время хочу прикрыться, вскочить на ноги и убежать. Вместо этого, загнав дрожь поглубже, я не сдвинулась с места. В конце концов, это то, что, по его словам, от меня требовалось.

– Мне нужно, чтобы ты оставалась совершенно неподвижной.

Я ответила:

– Да, конечно. Я уже делала это раньше.

Теперь он знает, что это неправда, хотя я еще не сказала ему, сколько мне на самом деле лет. То, что я скрываю от него свой возраст, больше похоже на недомолвку, а не на настоящую ложь. Особенно по сравнению с тем, что я сказала Глории, когда вернулась, чтобы забрать кое-какую одежду. Я сказала, что еду на озеро с Тэмми. Кое о чем лучше никогда не рассказывать, потому что это ничего не изменит. Достаточно того, что он знает, что я солгала, будто у меня есть опыт работы моделью. Он бы и так догадался: я вздрагиваю каждый раз, когда щелкает камера.

И я все равно вздрагивала даже тогда, когда уже немного пообвыклась. Прошлой ночью, лежа без сна на этом диване, я думала о том, как быстро вещь, которая раньше казалась странной, может стать нормальной и даже обычной. В тот первый день, когда мистер Джексон сфотографировал мое обнаженное тело, я находилась где-то еще, за пределами объектива, может быть, даже за пределами комнаты. Я задрожала, когда он сделал один снимок, затем другой, уверенная, что он подошел слишком близко, увидел слишком много. Но я ни разу не попросила его остановиться, не попросила его вернуться к мольберту. Закончив, мистер Джексон завернул меня в мягкое одеяло, и мы всю ночь проговорили об искусстве и Боге.

– Я верю, что это одно и то же, – сказал он.

Мы ели домашние начос, и он никогда не прикасался ко мне. По крайней мере не так, как прикасаются, намекая на что-то еще. Я спала на диване, завернувшись в одеяло, а на следующее утро он сфотографировал меня через полуоткрытую дверь, пока я принимала душ, а позже, вернувшись на диван, мистер Джексон захотел сделать еще один снимок.

– Свет сейчас прекрасен, Алиса.

На этот раз я не пыталась мысленно сбежать из комнаты. Я не сводила глаз с объектива, пока открывался и закрывался единственный, наведенный на мое тело, глаз камеры. Я чувствовала себя сильной, глядя прямо на него. Позже мистер Джексон показал мне несколько снимков, но бледная обнаженная кожа, мягкий треугольник волос между моими ногами ничего для меня не значили. Я не могла перестать смотреть на то, как сверкали мои глаза, как мои губы на мгновение изогнулись в оскале.

Мистер Джексон сказал, что я непостоянна, и снова постелил мне на диване.

Так что мы живем по этому новому распорядку уже целую неделю. Наши разговоры разносятся по всему дому, а когда он уходит на целый день в школу, я счастлива здесь одна, просматривая его книги, написанные людьми, чьих имен я почти не знаю. Ницше, Сартр, Юнг.

И некто по имени Кьеркегор, который сказал: «По сути своей, все начинается с ничего и поэтому может начаться в любой момент».

Мне нравится, как звучит эта фраза, и я почти понимаю ее значение.

Когда мистер Джексон приходит домой с продуктами и пивом, мы готовим ужин, немного выпиваем, а потом он фотографирует меня как-то по-новому.

– Это не порнография, – говорит он в один из таких вечеров, когда просит меня положить руку между ног. – Расслабленно, вот так.

Возможно, на этот раз он уловил мою нерешительность, замешательство по поводу того, к чему это может привести.

– У порнографии есть своя цель, свои достоинства, Алиса. Не позволяй консервативной болтовне этого города запудрить тебе мозги. Хотя то, что мы делаем, к этому не относится. Речь идет о том, чтобы показать миру, как ты живешь в своем сильном и красивом теле. Все невероятные вещи, которые ты можешь заставить его делать.

Позже мистер Джексон показывает мне несколько видеороликов на своем ноутбуке, которые называет достойной порнографией. Женщины и мужчины обвились вокруг друг друга, задыхаясь, и выглядя по большей части так, будто им больно.

– Агония и наслаждение могут выглядеть одинаково, – говорит он мне, когда я пытаюсь ему это сказать. Это правда, потому что я не вижу разницы, не могу понять, боюсь я или каким-то образом открываю новые грани в себе самой, наблюдая за разворачивающимися сценами. Я знаю, что сама хочу смотреть на это, и знаю, что становлюсь мокрой, пропитываясь тем, что вижу на экране. Я испытываю противоречивые чувства от увиденного, от того, как оно одновременно ужасает и возбуждает меня.

Одно мне известно наверняка, – то, что мистер Джексон показывает мне, я уже не смогу забыть. Но, поскольку ночью он снова оставляет меня одну, я никак не могу понять, чего он ожидает от меня в этом новом манящем мире.

* * *

Позже я пойму, чего он хотел добиться, заставляя меня ждать. Ему нужно было знать, что мне можно доверять, убедиться, что он в безопасности. Как будто моя безопасность вообще не играла никакой роли.

В ночь прощания с работой Руби ловит себя примерно на такой же мысли. Весь вечер Эш держался от нее на расстоянии, по другую сторону бара, так что всю вечеринку она искала его, совсем забыв, что праздник был устроен в ее честь и едва замечая каждое «Я буду скучать по тебе» или «Помнишь, когда…», которое ей говорили. К одиннадцати часам ее затошнило, не от дешевого шампанского, а от узла горечи в животе, и она, извинившись, пошла домой в слезах. Как Эш мог так игнорировать ее? Эта была единственная ночь, когда никто не заподозрил бы, что между ними что-то есть, потому что все в агентстве обнимали ее, признаваясь в своей любви. Но он все равно держался от нее на расстоянии.

Эш появился в ее квартире двадцать минут спустя.

– У меня есть полчаса, – сказал он, взглянув на часы. Как будто тридцать минут могли компенсировать целую ночь, которую она потеряла, дожидаясь встречи с ним. Когда он уходит, заказав Uber с ее телефона – «Просто на всякий случай», – она думает, а не спланировал ли он это с самого начала? Хотел ли он посвятить ей хотя бы одну ночь, сделать так, чтобы она почувствовала себя в безопасности? Или речь шла всегда только о нем?

Конечно, она знает ответ на этот вопрос. Мы обе знаем. Только нам потребуется еще несколько недель, чтобы понять, чем действительно грозит связь с такими ветреными мужчинами.

Семь

Это происходит во время одного из последних больших снегопадов. Мистер Джексон поздно возвращается домой из школы, на его плечах и волосах лежат небольшие хлопья. Мы оба стоим в дверном проеме и смотрим, как снежинки прокладывают свой путь к земле. Один за другим зажигаются уличные фонари. От их сияния кажется, будто звезды падают с неба. На мне нет куртки, и мистер Джексон обнимает меня, притянув к себе. Не знаю, стоим мы там несколько минут или часов. Я знаю только, что дрожу, и он тоже, когда поворачивается ко мне лицом.

– Алиса?

Он целует меня нежно, вопросительно. Я пытаюсь ответить ему в губы, но внезапно становлюсь такой же крошечной, как кружащийся вокруг снег. Я разрываюсь на части, когда он затаскивает меня внутрь, закрывает дверь. Его губы все еще прижаты к моим, пока мы, спотыкаясь, направляемся к дивану.

Мы вот-вот упадем, когда он прерывает поцелуй и смеется, внезапный, неловкий звук, который отражается от стен и увеличивает расстояние между нами.

– Господи. Каким клише я стал.

Я не знаю, говорит ли он о снеге, или о поцелуе, или о том факте, что когда-то был моим учителем, а я молодая женщина, его муза. Я пытаюсь придумать что-то умное, чтобы ответить, чтобы показать мистеру Джексону, что беру на себя ответственность за поцелуй и за то, что под ним подразумевается. Тем не менее мне требуется больше времени, чтобы разобраться в своих чувствах. В тот момент единственное, что я знаю, – он должен поцеловать меня снова, прежде чем момент будет упущен. Я не нахожу слов, чтобы объяснить, почему это так важно для меня.

– Все в порядке. Я хочу этого, – все, что мне удается выдавить. Своего рода мольба. Я больше не хочу стоять на краю обрыва.

Покачнувшись, мистер Джексон улыбается и начинает раздевать меня.

– Черт.

Сначала я чувствую на своей груди его руки, потом рот. Он обводит языком каждый сосок, совершенно новое ощущение зарождается в моем животе. А потом мистер Джексон опускается на колени, целует мои бедра, прежде чем его язык проникает внутрь. Я не двигаюсь.

– Алиса.

Он просовывает два пальца, нащупывает языком нерв. Я вижу огонек зажженной спички за моими опущенными веками. И все же не шевелюсь.

– Алиса. Ты так чертовски красива.

Он двигается сильнее, глубже. Его пальцы подобны искрам, я чувствую, что горю. Все в порядке. Я хочу этого.

– Алиса.

Он продолжает произносить мое имя, но теперь оно вдруг кажется чужим. Имя какой-то другой девушки, которую он впервые увидел, когда ей было шестнадцать, а ему – около сорока. После того как умерла ее мать, оставив ее одинокой и печальной, и до того, как он посмотрел на нее так, как смотрит сейчас.

– Пожалуйста, мистер Джексон, – говорю я поверх его головы, потому что знаю, что не возьму эти двести долларов, которые все еще лежат на столе. Потому, что больше не хочу быть одинокой и печальной. Я мечтаю, чтобы он помог мне растопить и забыть мою боль. Она действительно поднимается на поверхность, рассеивается по моей коже, когда он медленно входит в меня, снова и снова повторяя мое имя. Небо снаружи теперь черное, а я кружусь, как снег.

Он говорит, что я подобна небу. Что порой грозовые тучи проходят по моему лицу, но также быстро, как и небо, оно становится ясным, ярким и сияющим. Он говорит, что именно это и пытается запечатлеть, когда рисует меня или фотографирует. Только теперь он не может не прикасаться ко мне, так что у нас есть другой способ дотронуться друг до друга – правда, он не имеет ничего общего с искусством. У меня неплохо получается. По крайней мере, я знаю, куда деть свои руки и рот. Он учит меня, что делать, как двигать бедрами, что говорить. Я даже иногда позволяю ему снимать меня, так что теперь это я с остекленевшими глазами извиваюсь и стону, как женщины на тех видео, которые он показывал мне, казалось бы, целую вечность назад.

– Сколько их было до меня? – спросил он на следующее утро после того первого раза.

– Эм, трое.

Смущенная, я уткнулась лицом в его плечо. У двух из них он преподавал в средней школе.

– Во сколько лет у тебя это произошло в первый раз, Алиса?

– Пятнадцать.

Пятнадцать. Моя мать покончила с собой всего несколько месяцев назад, и один мальчик хотел выразить свои соболезнования. Он был осторожен и неуклюж. Все закончилось через минуту.

– Мне очень жаль, – и правда сказал он в конце, но я так и не поняла, о чем именно шла речь. Я ничего не чувствовала, ничего не делала. Это было не ужасно, даже не плохо, – просто ничто, потому что тогда я вообще ничего не испытала.

Второй и третий были попытками что-нибудь почувствовать. Хоть что-нибудь. Желанием быть похожей на других девочек в моем классе. Например, как Тэмми, которая рассказала мне, каково это – кончить: «Как будто твое тело – фейерверк!».

Это я и хотела почувствовать: что взрываюсь, распадаюсь. Только ничего подобного не произошло. Со вторым и третьим я почувствовала себя тяжелой, оцепеневшей.

– Они не были… это было не… слишком хорошо.

Но он не слушал. У некоторых людей по глазам можно понять, когда они не слушают. Глаза мистера Джексона приобрели знакомый блеск.

– Пятнадцать? Боже, похоже, я извращенец, раз говорю подобное, но меня это заводит. Смотри…

И он положил мою руку на себя, двигая ею вверх-вниз.

– Ты раньше делала это?

Я покачала головой.

– А это?

Он подтолкнул, чтобы я опустила голову.

– Это ты делала?

Он наблюдал за мной, пока скользил в мой рот и обратно, и улыбнулся, когда в ответ я снова покачала головой.

– Алиса.

Мое имя звучало как мольба, как зов. Нет, мистер Джексон, я ничего из этого не делала. Не знала, как. На самом деле, я едва узнаю ту девушку, которой стала.

Как будто он разобрал мою жизнь на части и собрал меня воедино снова – но получился совсем другой человек.

Мой первый оргазм совсем не похож на фейерверк. Скорее на то, как если бы я вдруг бросилась бежать. Тот момент, когда мышцы напрягаются, и внезапно кажется, что кто-то, стоящий за спиной, толкает вас вперед. Тяжесть мгновенно превращается в легкость, и вы бежите, едва касаясь ногами земли. Все проносится мимо, и только вы летите прямо в центре.

Вот на что это похоже.

А потом вы падаете обратно на землю с отяжелевшими конечностями и прерывистым дыханием. Все замедляется до своего обычного, невыносимого темпа, и потеря этой легкости так же болезненна, как удар. Вы были свободны, сумели убежать, а теперь снова здесь, на земле.

Я никогда не позволяла мистеру Джексону видеть, как меня огорчает эта потеря. Как она заставляет меня плакать. Каждый раз.

У Руби и Эша не всегда все плохо. Вам стоит увидеть, как они танцуют. В их соприкасающихся ладонях будто заключен целый мир. То, как исчезают все недомолвки и разногласия между ними. Они так хорошо подходят друг другу, когда танцуют. Вы можете даже подумать, что это любовь: Руби кладет голову ему на плечо, а Эш скользит рукой по ее пояснице.

Как и у любой другой пары, у них есть свои любимые песни, слова, которые они проговаривают друг другу одними губами, мелодии, которые обнимают их тела, пока они танцуют.

Все не всегда плохо. Вот почему ей пришлось от него уйти.

– Значит, ты не собираешься возвращаться к Глории?

– Нет. Она все еще думает, что я с тобой на озере, – говорю я, на секунду отодвигая телефон от уха, но все еще слыша доносящийся по линии звук того, как Тэмми драматично затягивается сигаретой. Я практически вижу ее там, на крыльце хижины своего отца, кутающуюся в толстое одеяло в тщетной попытке согреться, потому что он вдруг без каких-либо объяснений запретил курить и пить внутри.

– Ты тоже могла бы бросить курить, – говорю я, когда она рассказывает мне о новых домашних правилах, но Тэмми только хрипло смеется и называет меня сумасшедшей.

– Зачем мне вообще здесь оставаться, если я не могу ни курить, ни пить, Алиса?

Мы сошлись на том, что она права.

Тэмми знает, что последние несколько недель я жила у мистера Джексона. Она даже заявила, что с самого начала это была ее идея, которую она окрестила как «Лучший способ удрать». Хотя, не знай я ее так хорошо, могла бы подумать, что мой внезапный порыв нарушить все правила на свете разом привел ее в замешательство, поскольку обычно главной сорвиголовой была она. Я точно знаю, что она не испытывала никакого уважения к Глории, хотя двоюродная сестра моей матери великодушно согласилась приютить меня.

– Моя мама выбрала ее не просто так, – приходилось мне объяснять много раз, обычно после того, как Глория стучала в дверь моей спальни, крича, чтобы мы заткнулись, или когда посреди ночи я в очередной раз появлялась на пороге дома Тэмми, потому что еще один мужчина не хотел, чтобы кто-то видел, как он выбирается из постели моей опекунши.

– Мама знала, что Глория не станет меня слишком контролировать. У меня не получилось бы ужиться с кем-то… у кого действительно развит материнский инстинкт.

– Она могла бы быть и повежливее, Алиса, – всегда повторяла Тэмми. – Она ведет себя так, словно твоя мама жива, а не погибла совсем недавно.

Тэмми, моя защитница, первая и единственная настоящая подруга, которую мне удалось найти после того, как я переехала к Глории.

– Мне нравится твой пиджак. И мне жаль, что так получилось с твоей мамой, – сказала Тэмми, присев рядом со мной в школьной столовой, когда мы впервые встретились. В двух коротких предложениях она дала мне понять, что не собирается уделять этому слишком много внимания. И я оценила ее отношение к дружбе, хоть в нем было маловато эмоций. К тому же, я знаю ее достаточно хорошо, чтобы понять, – ей все равно, что я лгу Глории. Ей просто любопытно, как мне удалось улизнуть из ее дома.

(– Это довольно просто, – напомню я ей позже. Конечно, просто, если никому до тебя нет дела.)

– В любом случае, хватит болтать об этой сучке, – говорит Тэмми, как будто может читать мои мысли. – Я хочу знать все самые пикантные подробности. Каково это – спать с мистером Джеем? Он так же хорош, как мы думали?

Во время нашего послеобеденного разговора я пью пиво и перекатываю его во рту, пока обдумываю вопрос. Неожиданно я вспоминаю о бурбоне мистера Джексона, о том, как прошлой ночью он вылил его на мои соски, а потом медленно слизывал его. Он сказал, что никогда не пробовал ничего вкуснее, а когда налил бурбон ниже, от жара и трения его языка у меня закружилась голова.

– Эм, да. Он… хорош, – умудряюсь выдавить я, мое лицо пылает.

– Черт, я так и знала!

Даже несмотря на плохую связь, я слышу, как Тэмми хлопает в ладоши.

– Расскажи подробнее, – начинает она, когда я вижу, как на подъездной дорожке останавливается машина. Мистер Джексон сегодня рано вернулся домой.

– Извини, Тэм. Мне пора, – быстро говорю я, мои щеки все еще пылают. – Я расскажу тебе все грязные подробности позже, обещаю.

Тэмми вздыхает в трубку. За последние недели это наш первый полноценный разговор.

– Как скажешь, малолетняя соблазнительница. Просто будь осторожна…

Она не успевает закончить предложение – мистер Джексон уже входит в дом и направляется ко мне. Я вешаю трубку, не попрощавшись, потому что даже не подозреваю, что мы разговариваем в последний раз.

Иногда человек так легко ускользает из вашей жизни, что вы спрашиваете себя, был ли он в ней вообще.

Тэмми назвала меня малолетней соблазнительницей. Сегодня вечером, снимая то, как он медленно входит и выходит из меня, мистер Джексон говорит, что мы друг друга стоим, что он наконец-то встретил свою судьбу. Когда он кончает, закатив глаза и привалившись к моему теплому телу, у меня впервые возникает ощущение, что, возможно, мистер Джексон ошибается. Потому что в тот момент, когда он прикасается к моей коже, я осознаю собственное превосходство. Его потребности можно удовлетворить. Он уже удовлетворен, в то время как я могу выжить с огромной, зияющей дырой в животе. Я могу сделать его счастливым, в то время как мое собственное нутро останется пустым от горя.

Тогда я слышу голос своей матери, вспоминаю, как лежала рядом с ней в постели, когда мне было лет восемь или девять. Она плакала, и я осмелилась войти в ее комнату. Правда, пришлось подождать, пока не хлопнет входная дверь – и еще немного, чтобы убедиться, что я в безопасности. Я подползла к ней и обняла своими тонкими детскими ручками. Она позволила себе поплакать еще минуту, прежде чем, шмыгнув носом, вытерла слезы простыней и повернулась ко мне. Как лица некоторых людей смягчаются от грусти, так и лицо моей матери в свете того раннего утра казалось прекрасным. Она поцеловала меня в нос.

– Не беспокойся обо мне, Алиса. У меня просто выдался трудный день. Он может отправляться хоть в ад, мне все равно. Это всего лишь еще один глупый мужчина, который полагает, что имеет надо мной какую-то власть. Он решил, что я позволю плохо обращаться со мной, потому что… – она обвела рукой комнату, и я поняла, что она имела в виду, – эта кровать, этот дом, этот город принадлежат ему. Грядет еще один переезд.

Моя мать еще некоторое время жаловалась на парня, чье имя я уже не могу вспомнить. К тому времени, когда взошло солнце, она, казалось бы, начисто стерла его из памяти, словно излечившись от страшной болезни. Было довольно занятно наблюдать, как быстро она смогла собраться с мыслями.

– Все потому, что мы сделаны из металла, – сказала она, когда я спросила ее об этом. – Мужчины думают, что мы какие-то нежные цветочки. Алиса, они понятия не имеют, насколько мы сильны, сколько всего мы можем вынести. Они убеждены, что мы нуждаемся в них больше, чем они в нас.

– И лучше, – сказала она через несколько дней после этого, – чтобы они продолжали так думать.

– Расскажи мне о своей матери, Алиса.

Голова мистера Джексона давит мне на живот, он на боку поперек кровати. Хотя я чувствую, как от этого вопроса у него перехватывает дыхание, я не могу видеть выражение его лица. Он ждет, что я отвечу.

Никто больше не спрашивает меня о моей матери. В первый раз мне пришлось ответить: меня заставили рассказать о ней, о том, как я нашла ее мертвой на кухонном полу. Просто чтобы убедиться, что со мной все в порядке. Как будто кто-то может остаться прежним после подобного. Потом я переехала к Глории. Моя судьба была решена, а вскоре появилась какая-то другая история, гораздо более ужасная, чем моя. Довольно быстро всем расхотелось спрашивать о моей матери. Особенно когда я отказалась делиться деталями, которые люди больше всего хотели узнать. Я перестала говорить о своей матери, как только поняла, что никто не может ответить на единственный, самый важный вопрос.

Почему она сделала это? После стольких неудач, которые она пережила, что заставило мою маму покончить с собой в тот день?

Я молчу, глядя на затылок мистера Джексона. Я перестаю играть с его волосами, мои пальцы, запутанные в них, замирают.

Он не поворачивается ко мне лицом.

– Расскажи мне о ней. Расскажи мне, какой она была, Алиса. Я действительно хочу знать.

– Нет, не хочешь.

Я отталкиваю его от себя, подтягиваю колени к своей обнаженной груди. Впервые я устанавливаю дистанцию между нами. Хотелось бы мне, чтобы здесь выросла стена.

– Алиса.

Я так привыкла слышать свое имя из его уст, но в этот раз оно звучит по-другому. В том, как он его произносит, есть что-то до неприличия взрослое. Что-то, что напоминает мне о том, кто он на самом деле. Для других, незнакомых мне учеников он – наблюдательный, требовательный учитель. Учитель, который может превратить любое имя в команду. Я чувствую это. Если бы мы не были здесь, голыми в его постели, я, возможно, предпочла бы уступить этой версии мистера Джексона. Возможно, мне захотелось бы открыть книгу набросков, которую я ношу в себе, показать ему все порванные и поврежденные страницы. Но я чувствую его кожу на своей, чувствую исходящий от него жар, и знаю, что эти руки не смогут меня обнять. Не так, как обнимают мужчины, стремящиеся успокоить. Его роль в моей жизни уже не изменить.

– Я не хочу говорить о ней. О… том, что произошло. Я больше не нуждаюсь в сочувствии.

– Я не думаю, что ты нуждаешься в сочувствии, Алиса.

– Конечно, думаешь. Разве не поэтому я здесь?

Слова звучат резче, чем я предполагала, но в этом обвинении есть доля правды.

Он убирает руку, садится, но не смеет на меня взглянуть – просто долго смотрит прямо перед собой, как будто разбирая мой комментарий слово за словом, прежде чем ответить. Когда он все-таки открывает рот, его голос звучит странно монотонно, как будто он читает заученные наизусть строки.

– Когда мне было одиннадцать, я видел, как моя мать умерла от рака. Точнее, я наблюдал, как она умирала от рака. Медленно. В течение трех дерьмовых лет. Никто никогда не спрашивал меня об этом. Я задал этот вопрос, потому что, если бы кто-то спросил меня тогда, мне стало бы легче. Я думал, что ты сможешь это понять.

Я смотрю на плечо мистера Джексона, легкое подергивание мышцы говорит о том, насколько он, должно быть, был шокирован моим ответом. Я хочу окунуться с головой в его слова, хочу спросить его обо всем и рассказать ему все. Я чувствую, как слова уже готовы сорваться с моего языка, но все мое тело протестует, словно хочет поскорее закончить этот разговор. Мое сердце бешено колотится; я чувствую собственный пульс в кончиках пальцах и знакомый металлический привкус во рту. Это вкус крови моей матери. Никто не знает, что я засунула пальцы в рот после того, как за ее мертвым телом пришли полицейские и судмедэксперты.

– Мне очень жаль. Я не люблю говорить об этом. О ней.

Это единственное, что я могу придумать в ответ на вздрагивание его плеча и вкус крови на моем языке.

Мистер Джексон все еще смотрит прямо перед собой и говорит так, словно мы едва знаем друг друга:

– Все в порядке, Алиса. Будь по-твоему.

– Хорошо.

Хорошо.

Все явно не хорошо, поэтому я поворачиваю его голову и крепко целую вместо того, чтобы спрашивать об одиннадцатилетнем мальчике и о том, что он видел. Я знаю, что мое молчание равносильно тому, как если бы я закрыла ему рот рукой, но сегодня вечером я не могу дать то, о чем он просит. Существуют разные способы потерять себя; есть способы помочь своему телу забыть о том, что оно пережило. Мистер Джексон должен был стать именно таким забвением, и я стараюсь цепляться за эту его версию так долго, как только могу.

Оглядываясь назад, он, вероятно, думает, что я так и не поняла, каково это – потерять человека, которого любил больше всего на свете.

Когда что-то настолько важное высказывают вслух, оно словно материализуется и ждет, когда вы снова назовете его имя. И неважно, как много сил вы потратите на то, чтобы пытаться игнорировать это что-то. Я как-то читала, что одно облако может весить как сто слонов. Эту тяжесть невозможно увидеть, но она все равно есть. Вот что происходит между мной и мистером Джексоном. Вчера я позировала для него и впервые почувствовала, что он не видит меня, на самом деле не смотрит на меня, когда передвигает мою руку или ногу более небрежно, чем я привыкла. Я решила, что он злится на меня, и я попыталась извиниться телом, потому что у меня снова не нашлось слов, чтобы сказать ему, как мне жаль. Прошлой ночью он заснул еще до того, как я вернулась из ванной, или только притворился спящим, даже когда я провела рукой по его спине и задержалась пальцами на его бедре.

Я хотела прижаться к его спине и сказать: «Расскажи мне. Расскажи о своей матери». Но история гибели моей матери грозила вот-вот вырваться из моего рта, отчего у меня загорелись щеки. Поэтому я убрала руку, и впервые мы спали спина к спине.

Этим утром я последовала за ним в душ. Я так сильно дрожала, что он притянул меня к себе, крепко обнял, и мы вместе стояли под струей горячей воды. Но как только мы вытерлись, он, пожелав мне хорошего дня, ушел. Он даже не сказал мне, куда направляется. С момента его ухода прошло несколько часов. Все это время я сидела на маленьком диване, уставившись на шкафы с книгами. Я чувствовала себя наполненной воспоминаниями, одержимой ими. Единственное, что оставалось делать – не двигаться. Ни шума, ни света. Если сконцентрируюсь достаточно сильно, смогу оттолкнуть эти мысли прочь. Наступили сумерки. Я пережила день, вытерпела резкость дневного света, и мои воспоминания превратились в скользкие, проносящиеся под поверхностью моих мыслей камни. Моя рука на ручке двери, желтая кухня, алая кровь на полу, половины прекрасного лица моей матери больше нет. Ни один образ не остается в моей голове надолго, если я остаюсь неподвижной, если не шевелюсь. Я все еще сижу, уставившись в стену, когда мистер Джексон наконец возвращается домой. Он тут же включает свет, отчего я подпрыгиваю на месте.

– Алиса? Ты в порядке?

Я пытаюсь кивнуть, но вместо этого на глаза наворачиваются слезы. Такие слезы, от которых искажается лицо. Слезы, которые не проливались с тех пор, как погибла моя мать.

– Куда ты ходил? – Вопрос звучит как вопль. – Ты мне не сказал. Куда ты ходил и почему оставил меня?

Теперь я рыдаю, дневной паралич сменяется усталостью от всех тех чувств, что я пыталась сдержать.

Мгновение мистер Джексон стоит на месте, наблюдая, как я плачу, затем подходит и садится рядом со мной. Он обнимает, и я прижимаюсь к нему.

– Мне очень жаль. Мне так жаль. Так жаль.

Я извиняюсь снова и снова, цепляясь за него, впиваясь ногтями в его плечи, пытаясь забраться под кожу, желая стать еще ближе. Разлука, пережитая за сегодняшний день, привела меня в ужас.

Мистер Джексон крепко обнимает меня, пока рыдания не прекращаются. Наконец истощенная и опустошенная, я чувствую, как он укачивает меня, как нежно прикасается ко мне и успокаивает, словно я ребенок.

– Я так скучаю по своей маме.

Мне сразу же хочется взять свои слова обратно, но я проталкиваю их сквозь боль в горле. Это физическая боль, острая, как нож, но слова продолжают литься. Я больше не хочу, чтобы мистер Джексон сердился на меня.

– Мы заботились друг о друге. Мы всегда были вместе. А без нее я даже не знаю, кто я теперь.

Мистер Джексон осторожно высвобождается из моих объятий.

– Хочешь что-нибудь выпить? – спрашивает он, и я киваю.

– Может быть, даже целую бутылку.

Я жду, когда он вернется с кухни с бурбоном – почему-то я знала, что это будет именно бурбон. Он протягивает мне бутылку, и я морщусь, когда глотаю.

– Может, лучше налить тебе в стакан, малышка? – тихо смеется он.

Звук этого знакомого ласкового прозвища успокаивает. К тому времени, как мистер Джексон возвращается с кухни со стаканом, наполненным льдом, я восстанавливаю дыхание.

– У нас все было хорошо. Она нашла приличную работу, и мы прожили на одном месте целых два года. Два года тогда много значили. И он… он был в тюрьме за какую-то глупую провинность. Не знаю точно. Какое-то мелкое нарушение. Я никогда по-настоящему не пыталась понять, чем он занимался. Если только это не касалось моей матери.

– Он? – перебивает меня мистер Джексон. – Твой отец?

– Нет. Черт возьми, нет! – яростно качаю я головой. – Я не знаю, кто мой отец. Я говорю о Майке – последнем парне моей матери.

Воспоминание. Майк везет меня в школу, но едет слишком быстро. Ремня безопасности нет, и ухватиться мне не за что. Я впиваюсь пальцами в сиденье так, что ногти побелели, а он смеется надо мной, пока мы проносимся мимо других машин на дороге. Когда Майк нажимает на тормоз у знака «Стоп», он протягивает руку и кладет свою толстую ладонь мне на грудь.

– Расслабься, Алиса, – говорит он, скользя пальцами.

Еще одно воспоминание. Он целует мою маму на кухне, его рука у нее под футболкой. Она хихикает и отталкивает его, но он возвращает руку на место. Я стою в дверях, наблюдая за этим танцем. Тошнота подступает к горлу, потому что я знаю, что Майк останется здесь сегодня вечером и каждую следующую ночь, пока снова не случится что-то плохое. Заметив, что я наблюдаю, они оборачиваются, и ухажер моей матери смеется тем же смехом, который говорит, как ему нравится меня пугать. В ту ночь я не только запираю свою дверь, но и придвигаю стул к косяку.

– У моей мамы был ужасный вкус на мужчин, – говорю я, хотя это и на треть не отражает настоящего масштаба «ужасного вкуса». – Она была невероятно красива, так что вокруг всегда было много мужчин.

Я наливаю еще одну порцию бурбона, призраки прошлого витают в воздухе.

– Ты тоже невероятно красива, – говорит мистер Джексон. Я хочу разозлиться на него за то, что ушел, хочу сказать, что мне все равно, что он думает. Но ведь мы, женщины, так не поступаем, верно? Когда мужчина наказывает нас за упрямство, мы изо всех сил стараемся все исправить.

Думаю, моя мать предупредила бы меня о мистере Джексоне. Скорее всего, она рассказала бы, как все эти ужасные мужчины тоже твердили, что она красива. Возможно, она даже толкнула бы меня прямо в объятия моего учителя, посчитав это лучшим подтверждением собственных слов. Ведь я так же красива, как и она. А еще у меня, как и у нее, внутри есть что-то такое, чем мужчины хотят обладать.

Когда мистер Джексон обхватывает руками мое заплаканное лицо и прижимает меня к себе, я осознаю, что он считает мою полную зависимость от него самой прекрасной вещью на свете.

Позже он показывает мне фотографии своей матери. До того, как она заболела. Он похож на нее так же сильно, как я похожа на свою мать. Менее яркая и не такая красивая версия оригинала. Он говорит, что она тоже была художницей, а затем осторожно достает из обувной коробки, лежащей в его шкафу, что-то размером с кирпич, завернутое в красный шелковый шарф. Это прекрасно сохранившаяся камера Leica, которую выпускали в 1930-х годах. Его мать купила эту камеру в секонд-хенде, когда еще была подростком, а заболев, отдала сыну и попросила позаботиться о ней.

– Она не так уж много стоит, – объясняет мистер Джексон. – Может быть, тысячу долларов. Я тоже так много переезжал, что эта камера – единственное, что у меня осталось от матери. Она по-прежнему отлично фотографирует. Тогда все делали на века.

Сбитая с толку незнакомыми циферблатами, рычагами и дисками, я прошу его показать мне, как работает камера. Он загружает свежий рулон черно-белой пленки и дает мне краткий инструктаж, при этом не позволяя прикоснуться к самой камере, пока поворачивает ее то так, то эдак. Мы сидим бок о бок на кровати, когда мистер Джексон смотрит на меня через видоискатель и объясняет, что эта модель была одной из первых, в которой был встроен дальномер, а также как эта функция помогает по-разному видеть объекты через стекло.

– Сначала ты видишь два изображения, а этот рычаг фокусировки помогает приблизить их друг к другу… Видишь?

Он держит камеру слишком близко к моему лицу, и я, смеясь, отворачиваюсь, когда слышу щелчок затвора.

– Глупая девчонка, – говорит он, кладет камеру матери и притягивает меня в свои объятия. – Тебя всегда было трудно учить.

Неужели я думала, что между нами все останется по-прежнему?

Неужели я думала, что есть место, где я могу осесть, а все остальные заботы исчезнут? Место, где ничто другое и никто другой не будет иметь значения, потому что я именно там, где хотела быть?

Думала ли я, что есть такое место и такое время, которое остановится, замрет ради меня, только потому что в том месте и в то время я была в безопасности?

Как еще объяснить мое удивление, когда все это подошло к концу? Как еще объяснить полное замешательство, когда я обнаружила, что земля подо мной снова дрожит как раз в тот момент, когда я начала восстанавливать равновесие. Хотя до встречи с ним эта дрожь была всем, чего меня учили ожидать от жизни.

Он выгнал меня из дома воскресным утром, через месяц после того, как пригласил войти. За день до моего восемнадцатилетия ложь о моем возрасте открылась, удивив нас обоих.

– Завтра у меня день рождения, – говорю я мистеру Джексону, в то место у него под мышкой, куда я так идеально вписываюсь, и облизываю пушистые волоски. – Я только что вспомнила.

Мы жили вне времени. Я перестала отслеживать даты. Странно думать о дне рождения, свидетельствующем, что жизнь продолжается, когда мы совсем забыли о повседневности.

– Мы сделаем что-нибудь особенное, – говорит он. – О, хотелось бы мне снова стать девятнадцатилетним.

– Мммм. – Сонная и беспечная, я забываю про свою первую ложь.

– Мне исполняется восемнадцать, глупый. Нечего добавлять мне еще один год.

Сначала я не замечаю того, как напрягается его тело, того, как он отстраняется от меня.

– Алиса.

– Мммммм?

– Алиса!

Теперь он сжимает мои плечи, костяшки его пальцев краснеют. Что-то закипает у него под кожей.

– Что? Ой, мне больно, мистер… Джейми! Почему ты так на меня смотришь?

– Алиса, – медленно произносит он мое имя. – Алиса, сколько тебе лет?

– А?

– Сколько тебе лет?

Это уже не вопрос, а приказ. Как я могла даже подумать, что у меня есть какая-то власть над этим мужчиной?

– Я… Мне будет восемнадцать. Завтра.

Секунду он смотрит на меня, а затем вскакивает с кровати и пересекает комнату, прежде чем я понимаю, что происходит.

– Черт. Черт. Чеееерт. Господи Иисусе, Алиса, тебе, что, семнадцать?

– Да? Почему…

– Я фотографировал тебя, снимал тебя на видео!

Он швыряет эти слова через всю комнату с таким видом, будто его сейчас стошнит. Я все еще не до конца понимаю, что происходит, почему мой день рождения вызвал такую паническую реакцию. Затем медленно, сквозь туман в моем мозгу, я слышу голос Тэмми, то, как она назвала меня малолетней соблазнительницей, когда мы в последний раз разговаривали. Не могу поверить, что никогда не думала об этом. Девушка, столь одержимая свободой, которую обещало восемнадцатилетие, никогда не должна была упускать из виду то, из-за чего именно ее не считали свободной до этого.

– Джейми, прости. Я думала, ты знаешь. К тому же, это не имеет значения. То есть, я ведь согласилась. Это был мой выбор. Это не было… Ты не…

Это странное, неузнаваемое выражение застыло на его лице. Теперь он смотрит на меня так, как будто никогда раньше не видел.

– Господи Иисусе! Я могу сесть за это в тюрьму.

– Нет! Я бы никогда… Это никогда не…

– Ты должна уйти!

Теперь он ходит по комнате кругами и кричит.

– Нет, Джейми. Не говори глупостей. Всего лишь один день, и все будет хорошо. Еще один день и…

– Заткнись, просто заткнись! Отойди от меня, ты, глупая маленькая сучка!

Это самые гадкие, жестокие слова, которые он когда-либо говорил мне. Хуже, чем все, что я только могла себе представить. Когда он не бросается меня утешать, я понимаю, – он говорит это всерьез. Я прошу прощения снова и снова, но мистер Джексон уже выходит из комнаты. Я слышу, как он пытается найти ключи от машины в прихожей.

– Ты должна уйти к тому времени, как я вернусь, Алиса, – говорит мистер Джексон у входной двери, а затем я слышу, как она захлопывается за ним. Набирая скорость, его машина съезжает с подъездной дорожки. И я снова остаюсь одна во всем мире.

* * *

У меня перехватывает дыхание.

Он знает, что мне некуда идти. Он пригласил меня войти, не собираясь разрешить мне остаться. Гнев подступает к моему горлу каждый раз, когда я думаю о том, что он мне предложил, о том, что он скрывал. Эта доброта и спокойствие – лишь короткая передышка перед тем, как я снова погружусь в свою печаль с головой.

Я не могу вернуться к Глории. На днях она написала мне сообщение, что уезжает из города на неделю. В конце она добавила: «Когда я вернусь домой, нам нужно будет обсудить твои дальнейшие планы». Я поняла, что это значит: она ожидала, что после моего дня рождения я съеду.

«Всю весну я собираюсь прожить с Тэмми, – написала я в ответ, думая, что выигрываю время для нас с мистером Джексоном. – Я дам тебе знать, когда вернусь в город».

Ее ледяного «Хорошо» в ответ было достаточно, чтобы я поняла, – она не станет утруждать себя моими поисками. Что касается Тэмми, мы не разговаривали с тех пор, как она назвала меня малолетней соблазнительницей, если не считать нескольких текстовых сообщений, на которые мы обе слишком долго отвечали. Я была занята мистером Джексоном, а она, без сомнения, следила, чтобы ее отец оставался трезвым, а бойфренд Рэй не попал в тюрьму. Я вижу, как она пьет водку из пластиковой банки и скручивает свои кривенькие сигаретки, пока они сидят вместе у воды, вдыхая вещества более крепкие, чем все, что она могла достать дома. Я знаю, она счастлива так, именно этого она и хотела от жизни. Я могу только порадоваться за нее.

Сама же я хочу большего.

Если хочу выбраться из этого города раз и навсегда, мне нужны деньги. Не могу поверить, что позволила мистеру Джексону отвлечь меня от той цели, что я выбрала для себя, сбить с пути.

Я принимаю решение, которое после изменит мою жизнь. Быстро и с ясностью, которую диктует необходимость, я направляюсь туда, где мистер Джексон прячет заработанные на продаже своих картин деньги, и хватаю все до последней засунутой в старую коробку из-под пленки купюры. Затем я бросаю всю чистую одежду, что у меня есть, в спортивные сумки, которые принесла от Глории. Я знаю, что оставила нижнее белье и футболки в ванной, и рада этому. Мне хочется, чтобы здесь были доказательства моего присутствия. Мистеру Джексону придется самому, сознательно отказаться от меня. Он должен знать, что делает, когда собирает мои вещи и выбрасывает их в мусорное ведро. Мысль о дискомфорте, который он будет испытывать при этом, подобна маленькому удовлетворению, что приносит кубик льда, приложенный к пчелиному укусу.

Я почти закрываю за собой дверь, почти оказываюсь снаружи, когда оборачиваюсь. Есть кое-что, что я хочу взять с собой. Брешь, которую я хочу создать в его мире. Когда я достаю ее из коробки, Leica оказывается легче, чем я ожидала. Я никогда раньше не держала ее в руках. Почему-то так она кажется еще более ценной.

Камера его матери. Я знаю, что эта потеря будет означать для мистера Джексона. Сначала слабое, удовлетворение разрастается и взрывается в моей груди. Причиняя кому-то боль, следует подумать о последствиях. Я хочу, чтобы он знал, что я больше не забочусь ни о нем, ни о его искусстве. Он показал мне, какой он. Теперь моя очередь показать ему настоящую себя.

Я сжимаю деньги в кулаке. Прижимаю Leica к моей груди. Шлюха. Вор. Лгунья. Мистер Джексон может назвать меня, как ему заблагорассудится, потому что теперь я знаю, кто я. Я та, кто изо всех сил пытается выжить. Завтра мне исполнится восемнадцать, так что я ухожу свободной. Больше ничто и никто не сможет меня удержать.

Руби Джонс говорит себе именно это, взвешивая чемоданы на стойке авиакомпании в Мельбурне, просматривая паспорт и готовясь сесть на свой рейс до Нью-Йорка.

«Я готова, – думает она, – ко всему, что ждет меня».

Я знаю, что она действительно верит в свой собственный оптимизм, который вдруг появился в ней несмотря на все, что было раньше. Ведь если повторить одну и ту же ложь много раз, в конце концов вы начнете в нее верить.

Восемь

После того вечера, когда я увидела лежащего на земле мальчика, все изменилось.

Не то чтобы я думаю, будто небо вот-вот рухнет мне на голову, или что если оно все-таки сделает это, я не смогу спастись. Я могу справиться и с падающим на меня небом. Я только начала чувствовать себя в безопасности, только начала забывать. Не в этом ли смысл безопасности? Забыть о том, что знала прежде, о плохих вещах, что поджидают на каждом шагу.

Твои дни сочтены. Кроваво-красные слова, стекающие по стенам туннеля. Это граффити в метро было похоже на предупреждение. Напоминание о том, что до приезда в Нью-Йорк, до встречи с Ноем я никогда по-настоящему не чувствовала себя в безопасности.

Знаете ли вы, насколько осторожной следует быть такой девушке, как я? Мужчина, что идет впереди, но вдруг замедляет ход, а потом исчезает в дверном проеме. Мужчина, что идет позади, но слишком быстро, так, что его возможное вторжение в мое личное пространство ощущается на коже, ползет по ней. Фургоны с темными окнами, улицы с переулками, парк в сумерках или пустыри, что кажутся жуткими в любое время суток. Отец друга, что не спешит убрать руку с вашего тела, или группа парней, от которых пахнет пивом. Закрытые двери и комнаты, что кружатся перед глазами.

Знаете ли вы, насколько осторожными нам следует быть?

Тот парень, что лежал на земле, когда-нибудь чувствовал себя в безопасности? Была ли у него маленькая жизнь до того, как что-то перевернулось, исказилось, и он стал человеком, которого другие обходят стороной? Обнимал ли его кто-нибудь, любил, скучал ли по нему, когда он ушел? Теперь мои дни будто бы заволокло темнотой и туманом. Дело даже не в дожде, или в том факте, что мистер Джексон даже не пытался мне позвонить, или в том, что, похоже, никого вообще не волновало, что я ушла. Я чувствовала, будто кто-то поцарапал пластинку моей новой жизни, испортил ее. Малышка Джоан скачет по затопленным улицам, фотографирует остроконечные пики зданий, коллекционирует факты о сиренах полицейских машин, церквях и звездах. Она выгуливает чужих собак. Два дня назад одна из них остановилась пописать, и Джоан увидела, что стоит прямо перед школой фотографов. Это было всего в трех кварталах от квартиры Ноя, на табличке на двери говорилось, что скоро начнутся вечерние занятия весеннего семестра. На прикроватном столике Джоан лежат рекламные листовки этой школы, а еще у нее есть Ной. И вдруг – царапина, сбой. В очередной раз, как и жизнь моей матери, моя выстроилась вокруг человека, который в любой момент может устать от меня и попросить меня уйти. Тогда я снова останусь одна. Бездомная, без родителей или гроша в кармане, обреченная спать на улице, собирать монеты, брошенные в кофейный стаканчик, и писать таблички, умоляющие незнакомцев покормить меня. Смогу ли я, переживу ли еще одну потерю, что случится так скоро?

С этими мыслями я провожу три дня. Мои страхи только усиливаются, и Ной думает, что я простыла.

– Ты была сама не своя, – говорит он за ужином так, будто мы знаем друг друга много больше, чем пара недель. – Мы должны отвезти тебя к врачу, Алиса.

Полное обещаний «мы» звучит через стол. Я чувствую прохладную руку на своем лбу. Возможно, Ной не такой, как другие. Но мне нужно знать наверняка.

– Ной. – Я смотрю на своего случайного благодетеля, сидящего напротив меня. За его спиной виднеется наша мозаика из долговых расписок. – Почему ты приглашаешь людей остаться с тобой?

Франклин слоняется возле моих ног, лижет мою голую лодыжку.

– Обычно я этого не делаю, – отвечает Ной через некоторое время со слабой и кривой улыбкой. – В большинстве случаев, Алиса, я прогонял людей, что появлялись на моем пороге. Я даже заплатил одному или двум, чтобы они ушли, ибо они доставляли много хлопот.

– О!

Я вижу себя в ту первую ночь, у двери. На мне висят сумки, фотоаппарат и надежда, я смотрю, как дверь со щелчком закрывается прямо перед моим носом. Ни голубых глаз, ни эркеров, ни пианино, ни Франклина у моих ног. Со своими шестьюстами долларами наличными я поворачиваюсь к… к чему?

– Видишь ли, у меня так много всего, – продолжает Ной, раскидывая руки в стороны, – так что я подумал, не поделиться ли этим с кем-то, кто действительно нуждается. Однако, – он снова сводит руки вместе, сцепляя пальцы, – люди, которые приходили, совсем не казались мне подходящими.

– Но ты так легко принял меня, – настаиваю я. – Никаких рекомендаций или депозита по кредитной карте, как просили остальные арендодатели. Должно быть, ты знал, что придет кто-то вроде меня.

– Действительно, – вздыхает Ной с непроницаемым выражением лица. – Я полагаю, малышка Джоан… Ты показалась мне подходящей. – Затем, гораздо тише, так что я не уверена, что правильно его расслышала, он добавляет: – Если быть точным, ты напомнила мне девушку, которую я когда-то знал.

Позже я пойму, что, когда Ной распахнул передо мной дверь, он внезапно подумал об открытом, нетерпеливом лице, так странно похожем на его собственное. Единственная, невероятная попытка обрести бессмертие, которую он предпринял много лет назад. Уехавшая на другой конец света еще ребенком девочка, чей адрес давно потерян. Какое-то время ребенок часто заходил со своей матерью к Ною в гости. Они появлялись без предупреждения, и малышка бренчала на пианино, а он давал ее матери деньги на одежду, учебу и развлечения. Тогда у Ноя не было желания иметь семью, но он отдал часть себя этой девочке, и когда она так внезапно исчезла, вокруг него вместо обещанного счастья остались лишь его эхо и пустота. В этом мире нет жизни без секретов, без закрытых дверей. Так что, когда я появилась у входной двери Ноя – молодая, грязная и полная надежд, – старые раны снова открылись.

Конечно, он не расскажет мне об этом сегодня вечером. Сидя напротив, Ной только приподнимает козырек своей кепки и, в ответ на мою улыбку, улыбается еще шире.

Я дышу.

– Не говоря уже о том, малышка Джоан, что тебе явно было некуда идти.

Люси Лютенс хочет, чтобы мы устроили вечеринку по случаю дня рождения ее беспокойного шнауцера Пончика.

– Ничего особенного – только торт и эти крошечные шляпки. Возможно, вы могли бы прислать мне несколько снимков праздника!

Она никогда раньше не пропускала день рождения своего питомца, но ее двоюродный брат женится в Мэне. К тому же, собственная мать пропускала почти каждый день рождения Люси, а она все равно выросла вполне нормальной, так ведь?

Я на кухне, слушаю через стену нервную болтовню этой женщины. Я никогда не встречаюсь с клиентами.

– Мы же не хотим лишних вопросов, – сказал Ной, когда я только начала работать. Только мне все равно кажется, что я могу догадаться, кто владелец какой собаки; животное как будто становится зеркалом человека, впитывая все его причуды и привычки. Франклин, например, любит понаблюдать со стороны, прямо как Ной, а потом удивить меня чем-то, что можно даже назвать привязанностью. Мокрый нос у моей лодыжки или толчок головы в мою ногу. Всего лишь короткое прикосновение, прежде чем он снова возвращается на свою половину комнаты. У собаки Люси Лютенс определенно не все в порядке. Пончик боится других собак и обижается на меня, словно то, что Люси покидает его, – моя вина. После ее ухода он сидит у двери, сотрясаясь всем телом от тихих скулящих звуков, а когда убеждает себя, что хозяйка никогда не вернется, утыкается мордой в лапы и отказывается смотреть на меня до конца дня.

Ной говорит, что собаки испытывают те же эмоции, что и мы, люди, только думают они в лучшем случае как трех– или четырехлетние дети.

– Представь себя в самом уязвимом положении, – однажды объяснил он. – Когда ты чувствуешь больше, чем можешь осмыслить. Такова каждодневная собачья реальность.

Это заставляет меня задуматься о том, какой я была в четыре года. Я не помню, чтобы чувствовала себя комфортно или с интересом смотрела на мир, но иногда я представляю себя в этом возрасте. Думаю, обычно мы переживаем воспоминания как будто бы со стороны, словно наша прошлая жизнь – это фильм, в котором мы когда-то снимались. Но иногда случается что-то плохое, настолько плохое, что возникает ощущение, будто ты постоянно пытаешься забыть прошлое, но живешь внутри него, вместо того, чтобы смотреть его киноверсию. Тогда становится трудно отличить, что реально, а что нет. Ной сказал, что можно попытаться вытащить подобные воспоминания наружу, стряхнуть их с себя.

– Но разве тогда твое тело не превратится в изрешеченную пулями тряпочку? – спросила я его, но Ной рассмеялся, вполне доброжелательно, а на следующий день оставил книгу о чем-то под названием «Техника эмоциональной свободы»[19] на моей подушке. К сожалению, на обложке книги была изображена туманность, поэтому я положила ее в свой шкаф обложкой вниз и больше никогда на нее не смотрела.

Во всяком случае, в четыре года со мной не случилось ничего такого уж плохого. Иначе, уверена, я бы запомнила. Лучше задумайтесь: могли бы вы так же легко найти пару «мама-ребенок», как я могу найти пару «владелец-собака»? Как та маленькая четырехлетняя девочка отражала качества своей матери? Всегда ли я искала кого-то, кто любил бы меня, обращал бы на меня внимание, видел бы меня? Странно, что я не могу по-настоящему вспомнить малышку Алису. Я ясно помню частые переезды, начало обучения в другой школе, постоянно вертящихся рядом мужчин. Все эти воспоминания пережила и накопила взрослая Алиса. Неужели маленькая Алиса тоже ждала у запертых дверей? Тосковала, как Пончик, по женщине, которая, в конце концов, возвращалась?

Иногда я желаю, чтобы Ной не рассказывал мне всего того, что уже рассказал.

Только иногда.

– У меня никогда не было вечеринки по случаю дня рождения, – признаюсь я, когда Люси наконец уходит, а Пончик впадает в отчаяние у входной двери. – Моя мама любила притворяться, что дней рождения вообще не существует.

Если Ной и удивляется услышанному, то умело это скрывает. Думаю, я бы удивилась, скажи мне кто-нибудь, что они никогда не праздновали свой день рождения. Возможно, из-за этого мне даже стало бы немного грустно, но Ной просто пожимает плечами.

– Хочешь, чтобы мы устроили вечеринку?

– В честь моего дня рождения?

– Да, Алиса. Вечеринку в честь твоего дня рождения. Так хочешь или нет? Потому что отсутствие опыта в чем-либо еще не говорит о желании этот опыт получить.

Я начинаю ценить то, как Ной делает материальными вещи, о которых я никогда не задумывалась. Наверное, именно поэтому я не обижаюсь, когда он так со мной разговаривает.

Минуту я раздумываю над его вопросом.

– Мне бы хотелось, – наконец отвечаю я, и все новые возможности, что откроются передо мной, проносятся перед глазами. – Я хотела бы устроить вечеринку по случаю моего дня рождения на вершине Крайслер-билдинг. Я бы надела серебряное платье и подавала бы манхэттенцам напитки в модных бокалах. Повсюду виднелись бы воздушные шары, наполненные блестками. Я прохаживалась бы между столиками, и люди бросали бы их в меня, так что всю ночь напролет я сверкала бы, как диско-шар.

– Исчерпывающе, – говорит Ной со своей легкой улыбкой, прежде чем вернуться к своим планам на день и собакам. Фантазия о моей воображаемой вечеринке начинает мерцать, а затем исчезает, но я успеваю превратить ее в реальное воспоминание.

Показателем растущей привязанности Ноя является то, что он не говорит мне, что внутри шпиля Крайслер-билдинг – лишь нагромождение бетона и электрических проводов, уродливый ряд проходов, которые совсем не похожи на сверкающий фасад. Он также не напоминает, что в Нью-Йорке у меня нет друзей, а значит, мне некого пригласить на мою вечеринку. Так что воздушные шары, привязанные к лабиринту из грубого цемента внутри шпиля, остаются нетронутыми, когда я прохожу под ними. Плавающие внутри блестки, а снаружи – я, как всегда, смотрю вверх, смотрю в самую суть вещей.

Хорошая, но нелепая идея. Такие девушки, как я, не устраивают шикарных вечеринок на день рождения. Я сидела в автобусе, что тащился по дороге между штатами, когда мне исполнилось восемнадцать. Стрелки часов встали на свои места, и в этот миг много лет назад родилась я. Я не знаю, что подумала моя мать, когда нас впервые разлучили.

И не знаю, о чем она думала, когда мы расстались в последний раз.

Воспоминание о моей матери: она в ванне с полотенцем, обернутым вокруг головы, как тюрбан. Она смеется, брызгая на меня мыльной водой, протягивает руки, приглашая к себе. Я соскальзываю в теплую воду и откидываюсь назад, и она начинает мыть мне волосы. Ее длинные пальцы массируют кожу моей головы. Шары света, крошечные планеты, танцуют перед моими глазами, когда она проводит руками по моей маленькой голове. Спиной я чувствую плоть моей матери, ее материальность.

– Моя малышка, – шепчет она. Я помню это так отчетливо, хотя не уверена, что все было именно так. Даже если это всего лишь фильм, главную роль в котором сыграл кто-то другой.

Конечно, Ной устраивает для меня вечеринку на крыше Крайслер-билдинг.

Я возвращаюсь домой после прогулки с Франклином в Риверсайд-парке. Солнце как раз начинает садиться на реку Гудзон. Конец моей третьей недели в городе, а гостиная заполнена плавающими серебристыми и белыми воздушными шарами. К окну прислонена картонка высотой в человеческий рост, на которой изображен вид с высоты птичьего полета на центр Манхэттена дождливой желто-золотистой ночью.

Мне протягивают красновато-коричневый напиток в сверкающем бокале, на поверхности которого покачивается темная вишня. На вкус он как идея, которую мне еще предстоит понять, обещание взрослой жизни, перекатывающееся у меня во рту.

– За твой первый «Манхэттен», – говорит Ной, и мы чокаемся бокалами. Пусть я и не осыпана блестками, но все равно сияю.

– С днем рождения, Алиса.

Как странно думать, что я никогда больше не услышу этих слов.

Мы пьяны. Или только я. Бокалы из-под трех «Манхэттенов», налитых из хрустального графина, стоят ровным рядом на пианино. Я сохранила каждую вишенку, и теперь надкусываю одну. Темно-красный сок сочится из уголка моего рта. На языке у меня одновременно сладкий и горький вкус, и я понимаю, что никогда раньше не испытывала подобного опьянения. Я вялая – думаю, это подходящее слово. Тяжелая, но не окаменевшая. В моей левой руке зажат чек, выписанный на имя той маленькой фотошколы за углом.

– Вступительные взносы, – объяснил Ной, когда я открыла конверт, что он мне дал, и тонкий листок бумаги упал мне на колени. – Я не могу допустить, чтобы ты вечно сидела дома, малышка Джоан.

Чек ощущается как ключ к незнакомой двери. Я вижу себя: лето, я поднимаюсь по ступенькам школы фотографов. Вижу, как каждый день я прихожу туда, готовая к занятиям. Я представляю, как с каждым днем все больше и больше познаю этот мир. Кажется, если прищуриться, я даже смогу увидеть, как обедаю со своими друзьями, использую фотолабораторию, чтобы выполнить последнее задание, или показываю новым ученикам, как найти класс B.

– Ной…

Я хочу рассказать ему обо мне из будущего, хочу выразить, насколько странна и прекрасна эта идея. Я хочу поблагодарить его за то, что он сделал все это возможным, сделал меня возможной. Я хочу, чтобы он знал, что если мне и предлагали что-то раньше, то только с определенными условиями. Условия. Я всегда отсчитывала время до конца чего-то, до того момента, когда это у меня заберут. Я пытаюсь сказать Ною, что все еще не понимаю, почему он делает все это для меня – девушки, с которой он познакомился всего несколько недель назад.

– Ной. Кем ты был раньше?

Разве не все ответы спрятаны в прошлом?

– До тебя? – уточняет он, ставит свой «Манхэттен» на стол.

– Ну да, до меня. Но я не совсем это имела в виду. Я хотела узнать, какой была твоя жизнь, когда ты был молод. Когда тебе было восемнадцать, как мне.

Ной говорит, что он родился за рекой, в Хобокене. Городе, название которого звучит для меня как шоколадный батончик – что-то мягкое, но твердое и хрустящее посередине.

– Малышка Джоан, возможно, ты – идеальное олицетворение моей юности, – говорит он, улыбаясь воспоминаниям о прошлом, наблюдая свою жизнь, раскручивающуюся в обратном порядке, так что его улыбка постепенно меняется, уголки губ дрожат, и я больше не могу сказать, радостно ему или грустно.

– Я хотел сбежать. Так же, как ты. Разница только в том, что мое путешествие не было таким длинным. Я провел всю свою юность, глядя за реку; Манхэттен был моей полярной звездой. Пока я не переехал сюда, меня преследовало желание оказаться где-нибудь еще.

– Расскажи мне, каким был Нью-Йорк в те времена, – прошу я, потому что хочу, чтобы он продолжал говорить. К тому же, я успела понять, что он часто делится частичками себя, рассуждая о других истинах. Где-то на Манхэттене тех времен я найду человека, которым он стал теперь, и причину, почему он решил мне помочь.

– Тогда Нью-Йорк все еще был только идеей. Лучшей идеей, которая когда-либо появлялась в этой стране. Теперь этот город больше похож на грубое реалити-шоу. Улицы убраны, туристы приезжают, приезжают и приезжают. Прямо в центре города стоят полупустые многоквартирные дома, целые бетонные кварталы, принадлежащие людям, которые никогда не будут здесь жить. Они лишь сохраняют квартиры стоимостью в многие миллионы на случай, если когда-нибудь захотят в них погостить. В семидесятые в Нью-Йорке не гостили. Здесь жили. Сюда сбегали от той жизни, что подготовили для своих детей родители, и оставались, потому что это место требовало от своих обитателей жить и обустраиваться здесь так, как им угодно.

Я могла бы слушать Ноя целый год.

– Я жил в Виллидже. Грязные кровати, грязная плитка на стенах. А в доме моих родителей царила чистота. Все казалось опасным и захватывающим, сам мир и город, постоянно находящийся в движении, постоянно растущий вширь и ввысь. Я наблюдал, как росли эти башни. На самом деле они казались чудовищными, но я никогда не обращал на это внимания, потому что они напоминали мне два гигантских больших пальца, поднятые вверх. В то время я и сам так жил – уверенный в себе и немного грубый. У меня было много друзей, а потом их не стало. Наступили восьмидесятые, и люди вокруг меня начали умирать. Любимые женщины, друзья, мальчик-гений, который жил в соседней квартире. Они умерли, а город продолжил жить, но уже по-другому, потому что, когда пытаешься только выжить, все меняется.

(Это я знаю.)

– Город продолжал жить. Я продолжал жить. Нью-Йорк всегда дает второй шанс, Алиса. В конце концов я встретил кого-то, кто знал кого-то, а тот знал еще кого-то. Они помогли мне заработать. Я скопил много денег. Отправил их родителям, по дешевке купил эту квартиру у человека, что знал меня в моей прошлой жизни. Даже когда я сам себя не узнавал, он меня вспомнил.

– А девушка, которую я тебе напоминаю? – спрашиваю я в наступившей тишине, чувствуя, что мы приближаемся к самой сути истории. Этой ночью выпитые «Манхэттены» развязали пару языков.

– Ах, да. Часть моей жизни, когда я встал на правильный путь. Скорее остаток, чем часть. Моей дочери было бы, – он считает на пальцах, в его подсчетах – целая жизнь, – за тридцать. Трудно себе представить. Половина моей жизни, прожитая заново. Я очень сильно обидел ее мать, как только вообще можно обидеть кого-то, – я не любил ее так, как обещал. Так что, она ушла, увезла ребенка за границу. В качестве извинения за то, как я сам в себе запутался, я отпустил их безо всяких условий, вопросов или просьб поддерживать связь.

Ной открывает дверь, а на пороге – я со своими сумками. Маленькая девочка поворачивается, чтобы в последний раз взглянуть на своего отца. Она уезжает и даже не подозревает, что никогда не вернется в дом с пианино и люстрой, никогда больше не увидит человека, который всегда разговаривает с ней так, как будто читает ей сказку. Невозможно узнать, как далеко заведут вас прощания.

– Ты сожалеешь об этом? – спрашиваю я. – О том, насколько серьезным оказалось то твое извинение?

Ной говорит, что о многом жалеет. Что любой, кто говорит иначе, либо прожил недостаточно долго, либо прожил слишком долго, чтобы помнить правду о собственном прошлом. И да, он сожалеет, что не был рядом со своим ребенком, не видел, как она растет. Тем более сейчас, когда познакомился со мной.

– Я своего отца никогда не знала, – говорю я, желая залатать маленькую дыру, которую проделала в его душе своими вопросами. – Он где-то здесь, в Нью-Йорке. По крайней мере, я так думаю. Я ничего о нем не знаю, кроме того, что он тоже был фотографом.

– Ты поэтому приехала сюда? Чтобы найти его? – спрашивает Ной, и я чувствую, что он предполагает возвращение еще одной дочери к отцу.

– Нет, – честно отвечаю я, хотя, я бы хотела солгать и успокоить его, если бы могла. – На самом деле я о нем не думаю. Не в этом смысле. Честно говоря, он, вероятно, даже не знает о моем существовании. Моя мать запросто могла скрыть от него беременность. Я вроде как училась справляться с его отсутствием, пока вообще не перестала этого замечать. Не было смысла желать того, чего у меня все равно никогда не будет.

Позже абсурдность этого предложения еще проявит себя. Я пойму, что желание невозможного достаточно сильно, чтобы им можно было и мертвого поднять из могилы.

– Мы друг друга стоим, – внезапно говорю я в ту ночь, когда мне еще так многому нужно научиться, а привкус «Манхэттена» теперь оседает послевкусием у меня во рту. – Отец без дочери, дочь без отца. Будь жизнь фильмом, тебе внезапно понадобилась бы почка. Так мы и выяснили бы, что ты на самом деле мой отец. Разве это не было бы чем-то удивительным, Ной? Я появляюсь на твоем пороге, а в итоге оказывается, что это не простая случайность. Что все это время мне самой судьбой было предназначено тебя найти.

Я надкусываю еще одну размоченную вишню и широко улыбаюсь ему.

– Помоги мне, Господи, – говорит Ной в притворном ужасе, – если я окажусь ответственным за такого дикого ребенка, как ты!

В соседней комнате на дверце холодильника дрожат расписки. Записи, подтверждающие мои долги. Кроссовки. Куртка. Плата за проезд в метро. И некоторые другие заметки, которые я добавила, пока Ной не видел. На самом деле подобных заметок собралось довольно много. К тому же, я оставила для него небольшие сообщения. Не знаю, видел ли он, но одна из тех записок, что я тайком положила в кучу, гласит: Дружба. Лояльность. Безопасность.

Вещи, которые я когда-нибудь смогу ему вернуть.

Потому что в ночь моей первой вечеринки в честь дня рождения я все еще думаю, что у меня все получится. Я все еще думаю, что в моей жизни будет лето, школа и люди, с которыми можно пообедать, а я буду сидеть в самом центре событий, смеяться, рассказывать истории и строить планы. Я обзаведусь новыми друзьями, а когда позвоню Тэмми, чтобы рассказать обо всем, несколько недель нашего взаимного молчания не будут иметь никакого значения. Она будет так счастлива услышать, чем я занималась и где теперь нахожусь, что простит меня за то, что я не рассказала ей об этом раньше.

– Ты сделала это, Алиса, – скажет она. – Ты устроила свою жизнь!

Но я буду знать, кто на самом деле сделал эту жизнь реальностью, человек, которому я обязана этим. Сегодня вечером, на моей вечеринке, я не сомневаюсь, что у меня будет достаточно времени, чтобы отплатить Ною за все, что он для меня сделал.

Потому что даже когда мне будет за тридцать, столько же лет, сколько дочери, с которой он попрощался когда-то давным-давно, в запасе у меня все равно останется еще много-много лет. Я даже близко не подойду к тем 79,1 годам, которые мне обещали. К тому времени я стану знаменитым фотографом, мои работы будут выставляться в галереях по всему городу, красоваться на обложках журналов. Тогда я смогу заботиться о Ное так же, как он заботился обо мне. На этот раз я буду его защищать, а не наоборот. Впереди у нас так много всего, за что мы должны быть благодарны.

Одна мысль о том, что что-то пойдет не так, разбила бы мне сердце.

Полагаю, я потеряла бдительность. В самом конце. Когда небо действительно рухнуло мне на голову. Треск, вспышка света, и влага, похожая на дождь. Воздух тяжелый, как ботинок на моей груди. Грязь, металл, и меня вдавливают прямо в землю. Меня удивляет, как мало можно значить для другого человека. Как целый мир может быть разрушен в мгновение ока. Я была права, думая, что никогда не буду в безопасности, полагая, что мне нужно соблюдать осторожность.

Но я все равно удивляюсь этому. В самом конце.

Девять

Завтра я буду мертва.

С чего мне начать рассказ о последнем дне моей жизни? О чем вам рассказать? Я встаю, и все еще сонная завариваю себе кофе. Вода с шипением льется на раскаленную кофеварку и плюется в меня. В душе я не могу правильно настроить температуру воды. Иногда мне кажется, что каждый день кто-то меняет краны местами, просто чтобы сбить меня с толку. Я ем банан, который мне с трудом удается проглотить, и, обходя игрушки для собак, отбрасываю их в угол гостиной, чтобы открыть окно и впустить утренний свет в комнату. Улица представляет собой обычную смесь раздутых мешков для мусора и металлических каркасов. По ним даже можно было бы спуститься, не выгляди они так, словно вот-вот рухнут. Небо голубое, но позже снова пойдет дождь. Собачья шерсть зацепилась за большой палец на моей ноге. Светлый, яркий, самый обычный день.

Я встаю, но все еще хочу спать. Варю себе кофе, шипит вода. Неправильная температура в душе. Скользкая банановая мякоть на языке и скрип резиновой косточки. Мешки для мусора, металл и синее-пресинее небо. Надвигается дождь. Собачья шерсть, что щекочет палец на ноге. Светлый, яркий и совсем не обычный день.

Утро проходит. Ни медленно, ни быстро. Просто проходит.

Почти целый месяц мое утро проходило подобным образом, так что я успела к этому привыкнуть. Я делаю бутерброд с сыром, оставляю тарелку и нож в раковине, рядом с моей кружкой для кофе. В голову приходит идея, что мне следует больше стараться, чтобы содержать это место в чистоте. Я должна показать свою благодарность. Я прижимаю еще одну заметку и пишу слово «Помогать», прежде чем сильный хлопок снаружи пугает меня. Буква «ь» виляет, отскакивает от желтой бумаги, когда я роняю ручку. Я хотела написать: «Помогать по дому», но ручка закатилась под стол. Я не утруждаю себя тем, чтобы наклониться и найти ее.

«“Помогать” подойдет», – думаю я, улыбаясь, когда вывешиваю свой последний трепещущий долг на дверцу холодильника. Это последнее светлое и яркое утро в моей жизни.

В последнее яркое утро моей жизни Руби Джонс смотрит в окно и морщит нос при виде черных, выстроившихся вдоль улицы и наваленных один на другой мусорных мешков. Она воображает запах гниющих овощей и грязных подгузников, хотя единственный запах, который можно уловить в ее комнате – легкий мускусный аромат ее дизайнерской свечи. Между ее домом и квартирой напротив она видит синюю полоску неба. Дождя нет, но, как утверждает прогноз погоды, сегодня днем он все равно пойдет. Также они обещают теплое лето, как только удастся пережить эту своенравную весну.

(Кстати, они правы.)

В это мое последнее утро у Руби тоже есть пара уже ставших привычными дел: спуститься вниз выпить кофе, вернуться в свою комнату, чтобы принять душ. Натянуть обувь для пробежки, размяться и вниз, в Риверсайд-парк, чтобы сменить обстановку. Под ее ногами асфальтированная улица меняется на тенистую тропинку, а потом она выбегает на причал. Руби слушает громкую музыку в наушниках, пытаясь обогнать собственные мысли.

Эш больше не упоминал о своем визите.

С тех пор, как сказал ей, что, возможно, приедет в Нью-Йорк. Тогда она выждала несколько часов, прежде чем ответить: «Было бы замечательно!». Довольно скоро они заговорили о других вещах, и Руби не могла, да и не хотела спрашивать Эша о его планах, пока не прошла неделя, а затем еще одна. Пока ее первый месяц в Нью-Йорке не подошел к концу. Прошел целый месяц, а Эш так и остался комком в ее горле, болью в ее костях. Этого не должно было случиться.

Руби пыталась что-то сделать, искала какое-то лекарство. Например, загрузила приложение для знакомств и вела шаблонные беседы с несколькими мужчинами, которым понравился ее профиль. Один, финансовый менеджер из Челси, казался достаточно приятным, пока посреди дня не прислал ей свои обнаженные фото, сопроводив их вопросом: «Ну как тебе?». Как будто они только что не говорили о том, чтобы купить билеты на бейсбольный матч. Руби немедленно заблокировала его, а после – удалила и свой профиль. Ее щеки пылали от смущения и ужаса: она была так близка к тому, чтобы пригласить его выпить. Непрошеные голые фотографии казались агрессивными, даже зловещими. Вел бы этот финансовый менеджер себя так же при личной встрече? Как новичок в онлайн-знакомствах, Руби понятия не имела, является ли такое поведение нормой в наши дни. Возможно, она должна была посмеяться над этим или восхититься наигранной уверенностью парня. Однако желания смеяться у нее не появилось, наоборот – случившееся вызвало у нее тошноту, а потом и грусть.

Руби хотелось отдохнуть от Эша, получить шанс заменить их недоотношения чем-то настоящим, реальным. Вместо этого она обнаружила, что тоскует по нему, по уже знакомой близости больше, чем когда-либо.

Этого не должно было случиться.

Вычеркнув незнакомцев и свидания с ними из своего списка, Руби продолжает бежать. Она завела дневник, но ее пугали вырывавшиеся из нее слова, смущало, что каждое утро ее душевная боль обнажается на страницах. И Руби выбросила дневник пять дней спустя. Она записалась на лекцию о самореализации в 92Y[20] и на еще одну – по медитации с гидом в «ABC ковры и все для дома», а после обеда читала или наблюдала за людьми, сидя на сырых деревянных скамейках Хай-Лайн[21]. Уже не совсем туристка, Руби провела последние дни моей жизни, примеряя другой Нью-Йорк и другую версию себя. Конечно, ничего не получалось; все, что она пробовала, казалось ей ошибкой, как будто она все еще бежала не в ту сторону. Одиночество так дезориентирует; с Эшем в качестве ее единственной путеводной звезды Руби продолжала чувствовать себя совершенно потерянной.

(Она до сих пор понятия не имеет, куда направляется, какая история ее ждет. Но она уже так близко. Мы почти на месте.)

Этим утром, этим самым последним утром, Руби безуспешно пытается не думать ни о своих неудачах, ни об Эше. Тяжелым шагом она пробегает мимо покачивающихся на воде лодок, следуя вдоль реки Гудзон на юг, прежде чем повернуть и направиться вверх, прочь от Риверсайд-парка. Она наслаждается жжением в икрах, пока поднимается по бетонным ступенькам на верхний уровень, перепрыгивая две за раз. Руби полюбила этот парк с его статуями, лодками и широкой водной полосой. Здесь достаточно места, чтобы избавиться от необходимости сравнивать свою скорость с человеком, бегущим впереди. Руби решает, что отныне будет тренироваться здесь.

(Пока она бежит, на пути ей попадается выгуливающий собак Ной. Он тоже любит этот парк.)

Вернувшись в свою комнату, разгоряченная после пробежки Руби хватает телефон и посылает импульсивный сигнал SOS. Она печатает предложение, которое крутилось у нее в голове вот уже несколько дней.

Все кончено, Эш?

Ответ приходит почти мгновенно.

Конечно же нет. Просто в последнее время почти нет возможности отвечать. Слишком занят. До скорой встречи!

Пять минут спустя:

Может быть.

Что-то внутри Руби напрягается. Возможно, из-за эндорфинов после пробежки ее болевой порог увеличился. Пассивное, отстраненное поведение Эша, обычно ранившее ее, теперь превращает ее кроткую улыбку в оскал. Несмотря на все попытки отвлечься, она не могла перестать мечтать о том, как Эш приедет в гости летом. Она представляла темные бары и джаз-клубы, в которые хотела бы его отвести, и поездку на поезде в Рокуэй, чтобы провести день на пляже. Простые радости, которые она бы могла разделить с ним. Она позволила своим мыслям блуждать по сплетенным рукам, поцелуям в шею и, что уж там, по ночам, проведенным в одной постели. Пальцы на губах, заглушающие тихие вздохи за этими тонкими стенами. Руки, скользящие по изголовью кровати, царапающие его ногти, когда Эш удовлетворяет ее своим ртом. Возможно, они так и не добрались бы до баров, клубов или пляжа.

Может быть.

Неужели она так глупа? Одно сообщение, которое открыло ей глаза. Теперь Руби перечитывает все, что ей отправил Эш. Она мерит шагами свою маленькую комнату, мечется там, словно львица в клетке, а ее разочарование растет. Почти нет возможности отвечать. Нет! Насколько жалкой она может быть? Питаясь каждым «может быть» и «конечно же нет», питаясь объедками. Он не слишком занят, чтобы ответить. Без сомнения, Эш изворачивается так и эдак, лишь бы дать другим людям все, что нужно. Но только не ей. Никогда. Во внезапной вспышке ярости Руби хочет что-нибудь пнуть. Крупная капля дождя разбивается о стекло, а она ненавидит своего любовника всем сердцем. Удар по стеклу, удар по реальности. Голубое небо может почернеть так быстро.

Возможно, Эш тоже ненавидит Руби – пусть и совсем немного. Он презирает ее за то, что побудила его ступить на путь, с которого он никак не может сойти. Не может сделать все правильно. Конечно, Эш забывает об этом в объятьях Руби или в широкой, чистой гостиничной кровати, куда прилег после конференции и слишком большого количества выпитого вина. В такие моменты она – все, о чем он может думать. Его любовница, женщина, чье тело он накрывал своим, в чьем теле он тонул и из которого пил снова и снова. Иногда тоска по ней ничем не отличается от жажды или голода. Первобытная потребность дотронуться до ее кожи, почувствовать ее запах. В такие моменты, как сейчас, когда она показывает, что нуждается в нем, когда посылает свой сигнал через океан, Эш мечтает, чтобы она оставила его в покое, думает о жизни до и после нее, если бы только он мог сказать все прямо. Почему она не понимает? Почему продолжает возвращаться? Она не может потерять его, когда он никогда ей и не принадлежал. Она сама предложила себя, согласилась на его условия. В этом нет его вины. Что же ему теперь делать? Разорвать помолвку с лучшей женщиной, которую он когда-либо знал, отказаться от блестящего будущего, которое его ждет? Будь он честен, такого никогда не случилось бы.

Будь он честен.

Что толку пытаться залезть к нему в голову, думает Руби и все больше злится. Когда вдалеке слышится раскат грома, она уверена, – в жизни Эша не было и дня, когда он был честен.

Я кое-что упустила из виду. Через несколько дней после вечеринки по случаю моего дня рождения я совсем расслабляюсь, начинаю доверять этому миру. Я делаю больше фотографий, провожу время с Франклином на его любимой площадке в Риверсайд-парке. Пишу в фотошколу, забочусь о чужих собаках и влезаю в очередные долги. Скоро исполнится месяц с тех пор, как я уехала из Висконсина. У меня было целых два дня рождения, а еще – появились планы. Я пытаюсь позвонить Тэмми, что, конечно, следовало бы сделать гораздо раньше, но она не отвечает. Я звоню еще раз, сердце уходит в пятки. Школа отвечает на мое сообщение и просит прислать портфолио моих работ, которое должно включать, как сказано в форме: «Автопортрет, призванный показать нам, каким художником вы собираетесь стать». Я делала фотографии по всему городу, и осталось еще четыре экспозиции[22]. У меня есть планы.

А потом, одним ранним утром, все заканчивается. Я стою в центре своего мира, только выглядывая наружу. А потом кто-то врывается в мой мир, мир, что я создала для себя, и отнимает его.

Мы полагаем, что все преодолеем, если будем достаточно смелыми и стойкими, когда что-то пытается сбить нас с пути. Но потом кто-то чужой врывается в ваш мирок, загораживает обзор, и вот ваше тело вам больше не принадлежит, вашего мира больше нет.

Теперь его очередь наслаждаться.

Сначала была «я» и «мое», а теперь – «он» и «его».

Ярко-красный кончик его сигареты гаснет. Осыпается пепел. Маленькие сгоревшие пылинки цвета снега плавают в воздухе, пока трепеща не приземляются мне на плечо. Я хочу смахнуть их. Его рука опускается на мою, и я…

Нет, сейчас я не готова говорить об этом.

Десять

За несколько часов до моей смерти Руби Джонс уснула, укутанная своим гневом, и проснулась она так же – в его объятиях. На улице идет сильный дождь, но она этого не замечает. Сейчас 5:55 утра, рановато, но она уже встала и расхаживает теперь взад и вперед между столом и кроватью. Боже, эта студия слишком мала! Она просто завалена ненужными вещами. Руби перекладывает пульт от телевизора, разглаживает уголки простыни на кровати, трогает лежащую на прикроватной тумбочке расческу. Поворачивает ее на триста шестьдесят градусов, затем совсем убирает и возвращает пульт на прежнее место.

«Вот так люди и сходят с ума, – думает она. – Мне нужно выбраться из этой комнаты».

Надевая кроссовки, Руби слышит раскат грома. Или это сильный хлопок дверцы машины. Она напрягается, прислушиваясь, а затем пожимает плечами. Неважно, она не боится грозы. Небольшой дождь еще никому не повредил.

Когда Руби выходит из дома и направляется на запад в сторону Риверсайд-парка, улица пуста, а дождь хлещет ее по лицу. На первом перекрестке, уже промокшая насквозь, она подумывает вернуться назад, но вспоминает, как мерила комнату шагами и чувствовала себя запертой в клетке.

– К черту все! – кричит она и ждет нужный сигнал светофора, чтобы перейти дорогу, хотя на дороге нет ни одной машины.

И пугать на улице некого: ни людей, выгуливающих собак, у которых поводки постоянно перекручены, ни нянек, заботливо ведущих под руку спотыкающегося малыша. Когда Руби добирается до Риверсайд-драйв, она, наконец, видит машины: они останавливаются, снова заводятся, а, проносясь мимо, поднимают брызги воды. По крайней мере, это доказывает, что в городе есть и другие люди. Даже если Руби единственная, кто бегает под дождем.

Она подумывает остановиться на Риверсайд, но тротуар узкий, а когда машина за машиной обливают ее из грязной лужи, женщина разворачивается и направляется в парк. Здесь темнее, чем она ожидала. Небо выглядит так, будто смыкается вокруг деревьев, но Руби продолжает идти, уверенная, что на прибрежной тропе ей встретятся другие бегуны и велосипедисты. Пробираясь через верхние уровни парка, Руби ищет лестницу, чтобы спуститься к воде, но густые заросли деревьев по обе стороны от нее выглядят совсем не такими, какими она их запомнила. Возможно, сегодня она вошла через другие ворота. Она все еще плохо знает Риверсайд-парк, да и погода смущает ее и путает воспоминания. Благодаря картам Руби знает, что парк тянется на несколько кварталов, вверху – улица, внизу – река, так что заблудиться не получится. Она старается убедить себя, что следует просто двигаться на юг, пока не найдется знакомый ориентир, который поможет найти дорогу. И все же ее пробирает паника.

Над ее головой слышатся раскаты грома, и Руби спотыкается и подворачивает лодыжку. Крик боли эхом разносится по парку, когда молния прорезает небо, и она подумывает о том, чтобы сдаться и отправиться домой. Женщина останавливается, вытирает глаза и разминает лодыжку, когда мимо проносятся два бегуна, направляющихся на север. Они кивают, показывают ей поднятые вверх большие пальцы, и Руби чувствует себя глупо. Как она могла забыть? Она же в Нью-Йорке, и неважно, где ты – ты никогда не останешься один.

Ей уже не так страшно, и Руби, опустив голову, бросается вперед, сквозь стену дождя. Брызги грязи поднимаются вверх, когда она бежит по мокрой дорожке. Наконец она подходит к лестнице: ступени мокрые и сделаны под таким углом, что ей приходится спускаться осторожно, стараясь не поскользнуться на истертом камне. У подножия есть короткий туннель, влажные бетонные стены испачканы граффити, пахнет застарелой мочой. Она добралась до воды! Выйдя из туннеля на прибрежную дорожку, Руби выдыхает и с удивлением обнаруживает, что тут ни души. Молния вспыхивает над ее головой, и Руби чувствует, как в ее груди расцветает тревога. Здесь, внизу, должны быть люди, они всегда здесь есть. Сегодня над Нью-Йорком бушует настоящая буря, о чем она только думала, уходя из квартиры?

Руби останавливается и в попытке успокоиться опирается на перила у кромки воды. Она не задержится в Нью-Йорке надолго, если позволит небольшой буре себя напугать. Это просто дождь, немного грома и молний, и глупая австралийка, отправившаяся на пробежку, когда всем остальным хватило ума остаться дома. Может быть, их разбудило экстренное сообщение, пришедшее на телефон: «Грядет внезапное наводнение. Держись подальше от водоемов». Так что они перевернулись на другой бок и снова заснули. Неважно, сегодня ее не унесет в мутные воды Гудзона. Вряд ли ее смерть сопроводят заголовком: «Австралийка бежала и утонула».

Однако она может замерзнуть до смерти: ледяные капли дождя стекают по ее шее и уже пропитали куртку. Оттолкнувшись от перил, Руби направляется к пирсу, который маячит впереди. Она помнит, что сразу за тем местом, где пришвартованы лодки, есть лестница. Она поднимется по ней и выйдет обратно на улицу – и не придется продираться через темные заросли, как раньше. Успокоившись, Руби входит в ритм, наблюдает, как ее ноги шлепают по мокрой дорожке. Один шаг, затем другой. Справа от нее такой же шлепающий звук издает река, ударяющаяся о камни. На воде вместе с ветром и волнами поднимаются и опускаются лодки, а за рекой сквозь густые темные облака просвечивают огни Нью-Джерси. Руби думает, что восхитилась бы видом, если бы не промокла насквозь. Редко выпадает возможность насладиться подобным пейзажем – так, чтобы тебя не пихали пробегающие спортсмены.

Она приближается к пристани для яхт, когда ее нога натыкается на что-то круглое и черное. Должно быть, она наступила на вещицу всем своим весом, потому что кусочки пластика разлетаются по дорожке. Какой-то случайный предмет, нашедший свой конец под ее ногой, – выброшенный или потерянный, – а теперь еще и разбитый вдребезги. Руби надеется, что раздавленная ею вещь не представляет большой ценности, и безмолвно извиняется перед богом потерянных вещей. Бегущие мысли, вроде медитативной бессмыслицы, проносятся в голове без следа. Руби уже не так сильно злится. Она больше похожа на себя. Или, возможно, меньше, что даже к лучшему.

Миновав еще одно скопление лодок и затопленный поднявшейся из-за дождя рекой пандус, Руби замечает, что доступ на верхний уровень теперь полностью перекрыт высоким сетчатым забором. Очевидно, сегодня утром она зашла на юг дальше, чем предполагала, и оказалась в строящейся части парка. Теперь путь к дому спрятан где-то за этим забором. В конце концов, придется вернуться назад.

Да чтоб тебя!

Еще один раскат грома и вспышка молнии, на этот раз ближе. Над рекой пульсируют огни, а пожелтевшие окна зданий на противоположном берегу гаснут, как свечи. Дождь теперь льет сплошным потоком. Становится так холодно, что Руби видит парок от своего дыхания – призраки, проплывающие перед ней с каждым выдохом. Из-за этого ей почти ничего не видно, и она останавливается, чтобы сориентироваться и вытереть влагу с лица. Она почти видит обгоревшее черное строение там, за неровным рядом толстых, частично погруженных в воду, деревянных столбов. Эта часть беговой дорожки подвешена над рекой. Впереди трасса отклоняется в сторону, создавая небольшой дугообразный пляж из лежащего под ней мусора и покрытых мхом камней. Высоко вверху, по мокрой бетонной автостраде со свистом проносятся машины, но здесь, внизу, – ни души.

Дотянувшись до перил прямо перед собой, Руби наклоняется и делает несколько глубоких вдохов. Именно в момент, когда, выпрямившись, она готовится продолжить свой путь, что-то попадается ей на глаза. По ту сторону нагромождения из мокрых камней и сорняков, не более чем в шести или семи метрах от Руби, прямо там, где на камни набегает вода, лежит что-то фиолетовое. Прищурившись, сквозь стену дождя она видит, как что-то будто вытекает из пурпурно-желтых камышей, поднимаясь и опускаясь вместе с рекой.

Руби замечает и отблески ярко-оранжевого, а когда смаргивает дождевые капли и пытается сосредоточиться, то понимает, что смотрит на ногти и руку, а что-то желтоватое – это чьи-то волосы. Руби уверена, что смотрит на тело молодой девушки, прежде чем осознает это, прежде чем ее сердце сильно ударяется о грудную клетку, а ноги грозят вот-вот подогнуться под ней.

– Эй.

Руби не знает, шепчет она или кричит.

– Эй!

На этот раз это больше похоже на крик, хриплый и отчаянный. Лежащая лицом вниз у кромки воды девушка не переворачивается.

Руби слишком далеко, чтобы разглядеть, дышит ли она. Когда в ушах у нее начинает стучать кровь, Руби пытается перелезть через перила, но поскальзывается и ударяется голенью о твердый металл. Синие и зеленые электрические огоньки вспыхивают перед ее глазами, она отшатывается и едва не падает. Девушка по-прежнему не двигается. Пытаясь игнорировать пульсирующую боль в ноге и стремительно нарастающую панику, Руби достает из кармана куртки телефон. У нее так сильно дрожат руки, что она трижды набирает неправильный код, прежде чем ей наконец удается разблокировать экран.

911. По этому же номеру следует звонить? Ей нужен кто-то, способный подсказать, что делать.

– Алло? Да. Помогите. Кажется, я вижу кого-то у воды… Там девушка, и она не двигается. Я думаю… я думаю, с ней что-то случилось. Я не знаю, что делать. Алло? Да, умоляю вас. Я думаю, она ранена. Я не знаю, стоит ли мне подойти к ней. Должна ли я подойти? Пожалуйста. Скажите мне, что делать.

– Она не двигается. Не отвечает. Даже не переворачивается. Пожалуйста! Я недостаточно близко, чтобы проверить, дышит ли она. Скажите, что мне делать. Пожалуйста.

* * *

Она стоит на другой стороне пристани, слишком далеко, чтобы понять, что я не дышу.

Мой рот и легкие забиты мутной водой. Я раздета ниже пояса, а волосы мои запачканы кровью. Меня оставили биться о камни, как какую-то рыбу, пока, в конце концов, я не перестала двигаться. Мне повезло, и я смогла отгородиться, мысленно покинуть свое тело, когда он приступил к делу. Теперь же незнакомка смотрит на мой труп. Мы обе силимся понять, что именно видим, что со мной случилось.

Теперь я знаю: вы можете плакать, кричать, выть, как раненое животное, которым, по сути, и являетесь, но они не остановятся. Это их не трогает. Они продолжат калечить вас до тех пор, пока от вас ничего не останется, пока не уничтожат, не разорвут вас на части.

Как будто вас вообще никогда не существовало.

Внезапно я отчетливо понимаю, что Руби Джонс – мой единственный свидетель. Я хватаюсь за единственную вещь, в которой не сомневаюсь, нащупываю свой путь, пока не обнаруживаю, что стою рядом с Руби, там, на прибрежной дорожке. Она не могла добраться до меня, но каким-то образом я подошла к ней. В благоговейном страхе я протягиваю руку к Руби, но кончики моих пальцев превращаются в дождь и стекают по ее щеке. Еще одно чудовищное осознание: Руби видит только мою оставшуюся на камнях оболочку.

Оказывается, нужно научиться видеть мертвую девушку, узнавать ее. Сейчас я ничего не могу сделать, кроме как в ужасе ждать рядом с этой дрожащей незнакомкой. Я знаю, – она не сможет почувствовать мое присутствие, найти меня снова, пока не будет готова увидеть то, что пропустили все остальные.

Руби завернута во что-то блестящее. Два любезных полицейских продолжают называть ее «мэм», при этом по очереди задавая свои вопросы. Они буквально пробиваются через ее путаные показания и сбивчивые объяснения. Она пытается сотрудничать, пытается заставить работать свой окоченевший мозг, но все равно продолжает смотреть на их ремни, на которых висит оружие – большие, черные и тяжелые как камень пистолеты. Она думает о том, как легко кто-то может протянуть руку и вытащить один из них или схватить дубинку и…

Руби закрывает глаза: металл обрушивается на ее череп, пробивает кожу и кости, превращая их в тысячу маленьких кусочков. Она видит вырывающуюся струями кровь. Но это всего лишь мигающие сирены, пшеничные волосы девушки и медленный, ровный поток людей в форме, что спускаются к реке. Ее тело убрали из воды, как только прибыла команда криминалистов, но там, внизу, все еще кипит работа, пока полицейские огораживают место преступления.

Она чувствует подступающую к горлу тошноту.

Руби подносит руку ко рту, офицеры пристально смотрят на нее. Она чувствует вкус металла на языке, напоминающий ощущение прохладного, твердого дула пистолета, прижатого к ее лицу. Как кулак.

Она сгибается пополам, и ее рвет на гравий.

– Мэм. Вы в порядке, мэм? Принести вам немного воды, мэм?

Вопросы прекращаются, когда кто-то похлопывает Руби по плечу. Возможно, это женщина-полицейский, хотя сказать наверняка Руби не может, – дождь и слезы затуманивают зрение.

– Вы заметили что-нибудь странное перед тем, как нашли ее? Видели ли вы кого-нибудь подозрительного в этом районе? Что-нибудь вызвало у вам подозрения?

Впервые спустившись к реке, они не переставали спрашивать ее об этом. Руби использовала «нет», «да», «гм», чтобы ответить на всевозможные варианты этих вопросов, оставляя бесполезный след из слов между ней и этими людьми. Она была бы рада помочь, но она ничего не видела. Там ничего не было. Только дождь, из-за которого она ничего не видела, бурлящая река и место, где она остановилась, чтобы отдышаться, прежде чем вернуться домой.

– Что с ней теперь будет?

Единственный вопрос, который задала Руби, остается без ответа. Она дрожит в своей серебристой накидке. Еще одна пронзительная сирена приближается к реке.

Позже Руби сидит на кафельном полу своего душа. Вода бьет ее по плечам, разливаясь по коже. Она смотрит на крошечные озерца воды, что стекают с ее коленей. Руби пытается думать о чем угодно, только не о случившемся этим утром. Стоит ей закрыть глаза, как она снова оказывается там, а вода, стекающая по ее телу, становится красной, покрывая ее густой, свернувшейся кровью. Они думают, что она не видела; они думают, что ее отвели достаточно далеко от воды, но когда мое тело перевернули, на моем правом виске виднелось ярко-красное пятно, или лучше сказать, на том месте, где был мой висок. Руби не должна была видеть моего лица, но эти милые полицейские все еще задавали ей вопросы, пока остальные приступили к работе. Они приподнимали желтую ленту руками в перчатках, проскальзывая под ней, для них это была просто работа.

Руби знает, что не должна была видеть мое изуродованное лицо.

(Она не знает, но в тот момент я выглядела точь-в-точь как моя мать. Как ее раньше красивое, а теперь искалеченное выстрелом лицо, когда я нашла ее лежащей на кухонном полу. Я хочу извиниться – ох, и извинений будет еще много – за все то, с чем Руби теперь придется столкнуться. Я знаю, каково это, когда ужас преследует тебя по пятам.)

Руби отвезли обратно в ее квартиру на патрульной машине. Она села на заднее сиденье и извинилась за то, что намочила его. Ей едва удалось сдержать слезы, когда Смит, женщина-офицер, заверила, что сегодня она держалась молодцом.

– Правда, Руби, вы все сделали правильно, – согласился офицер Дженнингс, оглянувшись через плечо. Руби испытала такое облегчение, увидев, как приближаются мигающие огни, услышав вой сирен, когда полицейские машины подъехали ближе. Она не знает, как долго оставалась одна у реки, прежде чем они появились. Пять минут, а, может быть, чуть больше. Это время она провела сидя, стоя, пригнувшись, прижав телефон к уху, пока незнакомый голос на другом конце линии говорил ей сохранять спокойствие, напоминал, что помощь уже в пути. На протяжении всего разговора Руби металась по пристани, стараясь больше не смотреть на воду. Ходила, но осторожно, чтобы ничего не трогать на месте преступления.

– Постарайтесь много не двигаться, – сказали по телефону. Она знала, что под этим подразумевается.

Кто-то был там до тебя, Руби. Пожалуйста, ничего не трогай, чтобы не стереть их следы.

Они оставили девушку в фиолетовой футболке, лежащую лицом на камнях. И ясно, что кто-то причинил этой девушке боль. В голову Руби приходит мысль о том, что, возможно, кто-то все еще был там, в парке, и наблюдал, как она ждет прибытия полиции. Может, кто-то слышал, как она пыталась сбивчиво объяснить, где находится, и где лежит тело. Она не могла подсказать полиции название улицы или указать дорогу, а была в состоянии только оглядеться и описать, что видит вокруг себя, столь отчаянно пытаясь оказать патрульным необходимую помощь, чтобы они нашли эту девушку.

– Тут есть эстакада. А еще я проходила мимо лодок. Из воды торчат деревянные столбы, а над ними – дорога. Я не вижу никаких указателей. Я уже пыталась найти выход!

Возможно, кто-то наблюдал за Руби все это время, или этот кто-то давно ушел, а девушка была мертва уже несколько часов. Никто ничего ей не сказал. Кстати, как эта девушка добралась до кромки воды? Руби поранилась, пытаясь перелезть через перила. К тому же, она видела, как для того, чтобы подобраться к телу, карабкались, скользя по мокрым камням и пытаясь найти опору, следователи. Была ли девушка уже у воды, когда ее убили, или кто-то стащил ее с дорожки и перебросил через перила? Насколько сильным должен быть человек, чтобы провернуть такое?

Зачем кому-то вообще это делать?

(Мы обе задаем этот вопрос снова и снова.)

Она сидит под душем так долго, что в квартире не остается горячей воды, и Руби заставляет себя подумать об Эше, потянувшись к единственной петле в ее сознании, которая кажется знакомой, к единственному надежному способу отвлечься. Руби пытается сосредоточиться на чем-то живом, дышащем и реальном, поэтому она вспоминает, когда видела Эша в последний раз. Она должна думать о нем, иначе снова начнутся тяжелые, сотрясающие до костей рыдания, те, что свалили ее с ног, когда она встала под душ прямо в грязной одежде. Вода была такой горячей, что все тело жгло. Руки Руби дрожали так сильно, что отказывались повиноваться, так что она не могла расстегнуть лифчик или снять промокший насквозь топ через голову. Когда ей наконец удалось раздеться, слишком горячая вода обожгла обнаженную кожу. Рыдания воем вырвались из Руби, – что-то животное и злое, что-то наполненное яростью, пока это что-то полностью не вылилось наружу, – и Руби не осталась сидеть голой на кафельном полу душевой. Дышала она тяжело, словно забыла, как это делается. Она все еще видела мертвое тело, все еще испытывала ужас от ожидания в одиночестве, наедине с этими светлыми волосами, кружащимися в воде, и с грохочущим над головой небом. А затем, так же внезапно, как начался плач, Руби охватило оцепенение. Она обнаружила пустоту в своей голове, о существовании которой даже не подозревала, место, куда она могла смотреть, не мигая, пока вода остывала на ее коже. Уж лучше дрожать от холода, а не от ужаса, что не оставлял ее.

Лучше подумать об Эше, о беспорядке, который творится в ее жизни, потому что это она может контролировать, может переживать уже понятную драму. Руби уже научилась быть ею – любовницей без чувства собственного достоинства. А вот как быть человеком, который обнаружил чье-то тело, она не знает. Руби понятия не имеет, как быть тем, кто стоял напротив найденного тела в ожидании полиции. Кто снова и снова считал до десяти, отвечал на вопросы оператора экстренной службы, и все это время смотрел на лежащую на камнях девушку, молясь, чтобы она просто подняла голову и ответила на ее зов. Хотя, глядя на обнаженные ноги, на позу девушки, Руби уже понимала, что слишком поздно, что смысла спускаться по камням нет, потому что незнакомка уже мертва.

Сегодня я нашла тело девушки.

Наконец выйдя из душа, Руби отправляет это сообщение Эшу. Когда слова набраны, она ставит телефон на беззвучный режим, чувствуя, как странная пустота снова разливается в ее мозгу. Все еще завернутая в полотенце, Руби забирается в постель. Она смотрит в потолок, слушая барабанящий снаружи дождь, и даже не вздрагивает, когда гром сотрясает стены.

Руби встает с кровати около трех часов дня. Она ничего не ела, пропал аппетит. Она понимает, что ей нужно что-то выпить, а конкретно – виски. Тепло, что прольет в ее горло эта янтарная жидкость, – единственное, в чем Руби уверена, словно давным-давно кто-то давал ей виски вместо лекарства. Она натягивает колготки, ботинки, толстый свитер. Все одинаково черное. Каким-то образом Руби чувствует себя в большей безопасности, завернувшись в темную зимнюю одежду, которая скрывает не только ее тело, но и ее саму. Она рада, что на улице все еще идет дождь, представить солнечный свет или голубое небо у нее не получается. Мир изменился всего за несколько часов, как он делал и прежде. Вопрос не в годах или десятилетиях – просто так мы подсчитываем смещения осей, приспосабливаемся к ним. Мы мыслим годами – как прошел этот, чего мы пообещали не делать в следующем, как радостно, что он подошел к концу, – но на самом деле нас меняют часы.

Всего несколько часов назад, проснувшись, Руби была другим человеком.

«Возможно, – размышляет она, – тогда эта девушка все еще была жива».

(Она зовет меня девушка. Первое из многих новых имен, которые мне дадут. «Меня зовут Алиса», – шепчу я, но Руби слышит лишь шум дождя.)

Взяв зонтик у стойки регистрации, Руби выходит на мокрую улицу. Она стремительно пробирается по почти пустым улицам, направляясь к полам темного дерева и волшебным огням небольшого бара, мимо которого проходила множество раз за последние несколько недель. Руби думает, что здесь сможет спокойно выпить в одиночестве, но она не будет одна. Никогда больше она не захочет быть такой же одинокой, как сегодня утром.

Когда Руби входит, все внимание бармена устремлено на экран телевизора, что висит на стене; его полностью захватил повтор баскетбольного матча. Он ставит перед ней виски, стакан, полный почти до краев. Прежде, чем Руби успевает сказать «спасибо», бармен возвращается к просмотру, так что она отворачивается, радуясь, что не придется вести вежливую беседу. Со своим напитком она идет в конец бара и замечает два потрепанных и низких, почти до пола, дивана. Выбрав тот, что в самом темном углу, Руби садится, поджав под себя ноги. Она благодарна за небольшое облегчение, что приносит обжигающее горло виски. Закрыв на мгновение глаза, она желает, чтобы ее разум был таким же тихим, как это место. Молится, чтобы этот напиток успокоил ее.

Плоть, разорванная, как раздавленный фрукт. Руки, раскинутые на камнях.

Руби открывает глаза.

Позже подъехал пожилой, серьезный мужчина по имени О’Бирн – детектив отдела убийств. Он дал Руби свою визитку и заявил, что завтра они поведут ее на официальный допрос. Тем не менее, если она вдруг что-то вспомнит, должна немедленно позвонить по указанному номеру. О’Бирн объяснил, что сначала люди могут впасть в ступор, а когда он проходит, они вспоминают важные детали.

– Вы были в парке добрых десять минут, прежде чем нашли ее, верно же? Довольно весомый промежуток времени. Возможно, вы видели что-то или кого-то. Если так, нам необходимо знать об этом. Если вдруг что-то вспомните, сразу же позвоните мне, хорошо, Руби?

Другой полицейский, молодой офицер Дженнингс, сказал, что, позвонив в 911 и указав полиции путь к телу, Руби помогла следствию. Он сказал, что она отлично справилась, не испугалась. Но детектив О’Бирн, казалось, разочаровался, словно ожидал от нее большего.

Я ничего не видела, детектив.

А теперь, я вижу только ее.

Дверь в бар со звоном открывается. Стряхивая дождевые капли с общего зонта и спотыкаясь, в дверной проем задом вваливается парочка. Они молоды и счастливы, парень целует девушку прямо в губы, прежде чем направиться к бару. Незнакомка, не сводя глаз со своего спутника, садится на диван рядом с Руби. Даже в ее нынешнем состоянии Руби легко замечает недавно зародившуюся любовь, от которой сияет эта девушка. Она светится, согревая комнату.

Руби думает: то, что эта молодая женщина влюблена в этого молодого человека, так же ясно, как то, что сегодня идет дождь, а она, Руби, нашла мертвое тело, и теперь пьет виски. Сегодня, во вторник, пятнадцатого апреля, через четыре недели после того, как она прибыла в Нью-Йорк. Завтра эти вещи станут вчерашним днем. Завтра на улице может быть сухо, а небо может снова стать голубым. Завтра она уже не сможет сказать: «Сегодня я нашла тело девушки». И завтра эта молодая девушка с горящими глазами, сияющая от любви, скажет, что вчера была влюблена в этого молодого человека. Возможно, она любила, отдаваясь этому чувству целиком, пока какая-то случайность, неудачное слово, сорвавшееся с его губ, какая-то мелочь – или, может быть, что-то серьезное – не отобрало ее только что зародившуюся любовь, не раздавило ее, пробив ее кокон. Чтобы все изменилось, достаточно всего лишь одного удара: неосторожного слова или необдуманного признания. Чтобы завтра эта молодая девушка могла обнаружить, что смотрит в стену, удивляясь, как все вдруг стало другим, когда в этот самый момент вчера она шла под одним зонтом с молодым человеком, который целовал ее в дверях бара, молодым человеком, который приютил ее и заботился о ней. Она будет удивляться тому, как быстро исчезла вся эта забота.

Сегодня, в этот день, молодой человек садится с ней рядом, и эта девушка легко и собственнически кладет ногу ему на бедро. Они были только в начале своего пути, а Руби уже предсказала конец их любви.

«Что со мной не так», – недоумевает она.

Почему она вообще решила, что что-то знает о завтрашнем дне этой молодой пары? Конечно, некоторые люди любят постоянство и пытаются его удержать. Безусловно, некоторые находят своего человека, остаются с ним и заводят детей. На самом деле, не некоторые люди, а большинство из них.

Это Руби исключение из правил.

Опустив взгляд и стараясь не заплакать в этом грязном баре, Руби видит, как загорается экран ее телефона. Сообщения от Эша, три подряд. Первые два, должно быть, пришли, пока она шла к бару. Открыв их сейчас, Руби видит серию вопросительных знаков, а затем, через несколько минут, написанный с ошибкой вопрос о том, куда она пропала.

Последнее, самое свежее сообщение написано заглавными буквами.

ГОСПОДИ, РУБИ, ЧТО ПРОИСХОДИТ?

Ее сообщение, когда она только вышла из душа: «Сегодня я нашла тело девушки» мгновенно прервало молчание Эша.

Свернувшись калачиком на диване в углу бара, готовая выпить новую порцию виски, Руби не знает, что ответить. Что она может сказать? Она разозлилась на него, на себя и отправилась на пробежку, а потом все изменилось. Теперь она вообще не понимает, что чувствует. Возможно, все бы прояснилось, поговори она с ним. Только Руби знает, что не может позвонить, знает, что в это время дня он не ответит, даже когда ее пальцы замирают над его именем. Поэтому Руби убирает телефон. Объяснить, что произошло, можно и позже. Эш все равно не примчится к ней, не обнимет и не успокоит ее, так что, в итоге, это не имеет значения.

В итоге.

В итоге, невозможно вернуть то, что потеряно. Мертвых вернуть нельзя. Сегодня умерла девушка, а Руби даже не знает ее имени. Она вынуждена ждать, пока полиция или газеты расскажут ей об этой светловолосой девушке в фиолетовой футболке, с оранжевыми ногтями и окровавленным лицом.

«Этой девушке, – думает Руби, – наверняка было бы что сказать. Например, о том, что мы можем потерять».

Стакан Руби пуст. Она направляется обратно к бару, проходит мимо обнимающейся, сочащейся любовью парочки. Внезапно ей хочется остановиться и сказать им, что она сожалеет. Обо всем, что обязательно встретится на их пути.

Одиннадцать

– Расскажите мне, что случилось.

Кроме этих слов Руби почти ничего не помнит. Она не знает, что сказала на официальном допросе. Она знает, что детектив О’Бирн начал с вопросов о ее карьере, о том, почему она приехала в Нью-Йорк, и как часто она бегает. Ей понятно, что он изо всех сил старался имитировать течение непринужденной беседы, чтобы она почувствовала себя комфортно. Только сидеть и разговаривать с детективом отдела убийств о том, что раньше она работала графическим дизайнером – «Довольно интересно, но это не мое призвание» – или о том, что в настоящее время она живет на деньги, которые она собиралась потратить на покупку дома – «Моя бабушка, э-э, после своей смерти она оставила мне двадцать пять тысяч долларов», – или объяснять, что она пытается бегать каждый день, казалось безумием. Абсурдность того, что приходилось делиться такими мелкими подробностями своей жизни, заставляла слова путаться, переставляться на ее языке, пока Руби не обнаружила, что совсем ничего не может понять, что она больше не способна сказать, что важно, а что можно опустить.

Она понимала, что детектив О’Бирн в конце концов доберется до реки и камней, что он медленно ведет ее туда через ее же прошлое. Только Руби также понимала, что не может предоставить никакой ценной информации, никакого внезапного озарения или важных воспоминаний, оправдывающих столь пристальный взгляд детектива. Через двадцать четыре часа после обнаружения тела Руби пришлось признать, что теперь она знает еще меньше, чем когда это только произошло.

Когда допрос закончился, детектив поблагодарил Руби за то, что она пришла в участок, слегка прищурил свои темные глаза и мягко сжал в своей большой ладони ее руку. Руби, уверенная, что снова разочаровала его, отвела взгляд. По дороге домой у нее появилось странное чувство, будто это не совсем она сейчас идет по улице, и не совсем присутствует в этом теле. Это было похоже на опьянение, но в то же время и на нечто большее. Такое ощущение, словно все вокруг нее тоже пьяны, но это не то приятное опьянение, которое окутывает вас на пятничных посиделках. Кто-то позади кашлянул, и это прозвучало как пощечина. Мужчина улыбнулся ей, но его улыбка мгновенно превратилась в ухмылку. Когда она покупала фрукты в «Холл фудс», другой мужчина спросил, хорошо ли она провела день, но Руби была уверена, что он насмехается над ней. Свернув на свою улицу, на краткий, сбивающий с толку момент ей показалось, что она увидела финансового менеджера, того самого, который прислал откровенные фотографии, о которых никто не просил. Даже портье в ее многоквартирном доме, казалось, изменился; ожидая, когда откроются двери лифта в вестибюле, Руби чувствовала на себе пристальный взгляд его прищуренных глаз. На секунду она запаниковала, осознав, что ему известно, на каком этаже она живет. Возможно, у него даже есть ключ от ее квартиры. Как она не подумала об этом раньше?

Сердце Руби все еще колотилось, когда она вошла в свою студию. Она дважды проверила, надежно ли заперты дверь и окна, а затем в попытке успокоиться легла на кровать, прижав руку к груди. Парень за стойкой регистрации, конечно, был безобидным. Продавец «Холл фудс» просто пытался поддержать беседу, а этот урод из приложения для знакомств никак не мог знать, где она живет. Они даже фамилий друг другу не назвали. Умом Руби понимает это, но странное ощущение одновременного пребывания как внутри, так и вне собственного тела остается даже здесь, в безопасности ее комнаты. Руби остро ощущает свое сердце в груди, и в то же время она чувствует, что ее собственные конечности будто бы ей не принадлежат. Не помогает и то, что всякий раз, закрывая глаза, она видит вспышки красного на виске молодой девушки, изгиб голых ног и развевающиеся светлые волосы. Она изо всех сил пыталась помочь детективу О’Бирну.

– Здесь я повернула налево… Нет, подождите, сначала я спустилась по лестнице, – но все, что Руби действительно могла вспомнить о вчерашнем утре, – это то, что детектив и так уже знал: в Риверсайд-парке была мертвая девушка, и Руби нашла ее. Также было очевидно, что до появления Руби с этой девушкой случилось что-то очень, очень плохое.

Теперь она знает, что я была задушена; последние заголовки газет только об этом и кричат. Когда Руби впервые обнаружила эту ужасную деталь, она тут же приложила руку к собственному горлу и надавила на хрящ, который, как она чувствовала, напрягался под ее кожей.

«Насколько извращенным должен быть человек, чтобы таким образом лишить кого-то жизни», – подумала Руби, и ее глаза наполнились слезами. Казалось ужасным даже вообразить, что кто-то душил кого-то своими собственными руками и смотрел так близко на боль, которую они причиняли.

«Он на свободе», – думает Руби. Человек, который это сделал. Прямо сейчас он может быть дальше по улице, или в «Холл Фудс», или здесь, в одном здании с ней. Это может быть любой мужчина, которого она встретила в Нью-Йорке. Подобная мысль ужасает, и Руби сопротивляется ей изо всех сил. Она шевелит пальцами рук, болтает ногами в воздухе, пытаясь сосредоточиться на своем теле, своем дыхании, на всем, что принадлежит только ей. Инстинкт подсказывает Руби, что там, у реки, что-то изменилось, что прежняя Руби исчезла, но появилась новая – женщина, которая больше не чувствует себя комфортно в своем собственном теле, будто насилие, совершенное над кем-то другим, каким-то образом просочилось под ее собственную кожу.

«Но со мной ничего не случилось, – напоминает себе Руби. – Я только нашла мертвую девушку. Мне никогда не угрожала никакая опасность».

И все же. Что, если эта молодая девушка тоже думала, что она в безопасности? Прямо перед тем, как с ней случилось что-то ужасное. Догадывалась ли она, что ей грозит?

Руби не может перестать размышлять об этом.

И теперь я наконец медленно начинаю обретать форму в сознании Руби. Вокруг крови, синяков и сломанных вещей начинает формироваться личность. Реальный человек, молодая девушка, у которой была целая жизнь. Девушка, которая, должно быть, была так напугана в те последние, ужасные моменты своего существования. От этой мысли Руби резко выпрямляется. Она силилась понять, какой человек способен на такие ужасные вещи, но кажется, задавала себе неправильный вопрос. Кем, черт возьми, была та девушка, с которой он делал эти ужасные вещи?

Кто она такая?

Подгоняемая собственными страхом и смятением, через двадцать с лишним часов после того, как она обнаружила мое тело на скалах, Руби Джонс снова отправляется на мои поиски.

«Спасибо», – шепчу я, когда она тянется к своему ноутбуку и начинает искать в Интернете все, что может узнать об этом деле. Потому что, даже если она еще не до конца это понимает, Руби сознательно решила не забывать меня. Хотя, если бы она забыла обо мне, то ей, без сомнения, стало бы гораздо легче.

Ей так много нужно узнать. О себе. О мертвых девушках. Определенно будет нелегко, но в данный момент важнее всего то, что Руби решила держаться за меня так же крепко, как я цепляюсь за нее.

Маловероятно, что она занималась проституцией.

Не похоже, чтобы она спала на улице.

Судя по одежде, она принадлежала бедным слоям среднего класса.

Лента с места преступления развевается над камнями. К поискам, которые завершались и возобновлялись вновь, были привлечены полицейские собаки. Сильный дождь усложнил задачу, перевернул землю, подняв на поверхность грязь предыдущих дней и смыв любые следы, которые преступник мог оставить в то действительно важное утро. Значит, самая главная улика, с которой им сейчас приходится работать, – это мое тело. То немногое, что осталось от меня, и вещи, которые он навязал мне.

Имеются свидетельства борьбы.

Мое досье заполнено подобными заметками, пустыми словами, которыми можно описать любое преступление. Вещественные доказательства, найденные на месте, промаркированы, упакованы и отданы на экспертизу. Образцы, что возвращаются из лаборатории, пробиваются по базе данных. Говорят, что первые сорок восемь часов являются самыми важными, но время идет, а разоблачения так и не происходит, никакого совпадения, никакого имени. Во главе с детективом О’Бирном дюжина мужчин и женщин превратили меня в вопрос, ответ на который ускользает от каждого из них.

«Выведать ее секреты не так-то просто», – говорят они друг другу, как будто мертвая девушка способна помочь им.

Детектив О’Бирн – другое дело. Он так легко от меня не откажется. В первые дни расследования он думает обо мне, как о песне, которую не может до конца вспомнить. Как о мелодии, что когда-то знал, но теперь может вспомнить только ее фрагмент, ноту, повисшую в воздухе, которая повторяется снова и снова. Название песни вертится на кончике его языка, но он никак не может его вспомнить. Не может добраться до того места, где поют другие люди, другие мужчины. Я вижу, как он старается изо всех сил, вижу, как зажмурившись прикладывает толстые пальцы к вискам и давит на них, упираясь локтями в стол.

Нота зависает между нами. Детектив знает, что близок к разгадке.

Однажды кто-то сфотографировал его в подобной позе, распечатал фото и подписал «Мыслитель». Оно все еще прикреплено к какой-то захламленной стене участка, среди десятков других снимков людей, мест и давно раскрытых убийств. Неважно, что настоящий Мыслитель держит руку у рта. Фотограф распознал намерение, обращение к самому себе, то, как офицер раз за разом перебирает в голове мысли, пока не найдет в них одну крупицу истины. Детектив О’Бирн знает лучше остальных – правда всегда хочет быть высказанной. Он уверен, что совсем скоро доберется до истины и найдет мужчину, который это сделал, потому что на телах убитых девушек всегда остаются подписи и визитки. Вот почему он постоянно возвращается к списку потенциальных орудий преступления. Проводит большим пальцем по каждому пункту, переставляет их местами. Что-то округлой формы с невероятной силой обрушилось на правый висок. Свежее кровотечение. Первый удар, когда она все еще была жива. До того, как чьи-то руки коснулись ее шеи, до того, как ее раздавили, задушили до смерти.

Был ли первый удар несчастным случаем? Следствием раскаленной добела ярости? Есть ли связь между этими вещами? Детектив проводит большим пальцем по словам, цепляется за каждую возможность. После чего снова прикладывает пальцы к виску. Постукивает ими, имитируя удар… чего?

Найди орудие преступления, и ты найдешь преступника.

Детектив О’Бирн не дает себе даже думать о том, что может проиграть.

«Ничего личного, – думает он. – Просто работа».

Он был бы одержим любым другим делом подобной сложности, сделал бы его своим приоритетом. В этом он хорош, за это ему и платят.

Ничего личного. Он не принимает это на свой счет, когда опускает голову на большие руки и продирается сквозь дебри фактов, которые точно известны следствию. Мрачные факты, написанные на теле молодой женщины, которые, как он точно знает, являются правдой.

Имеются свидетельства борьбы.

Вам следует кое-что знать. Я не хотела умирать. Не знаю, имеет ли это какое-то значение, но, когда пришло время, я боролась, чтобы остаться в своем теле. Я старалась изо всех сил, но так и не смогла удержаться. Я не хотела умирать. И теперь я…

Что ж, Руби и детектив О’Бирн – не единственные, кто ищет ответы. Оказалось, что, когда вас не учат умирать, вас учат жить.

Двенадцать

Ты в порядке?

Руби уже двадцать минут пялится на экран своего телефона. Это первое сообщение, которое она получила от Эша за последние три дня. Три дня. Прошло целых три дня с тех пор, как она нашла тело Джейн. Так СМИ окрестили девушку, то есть меня. Джейн Доу, неопознанная белая женщина, найдена убитой в Риверсайд-парке. Блондинка. Предположительный возраст – от пятнадцати до двадцати четырех лет. Рост – пять футов и пять дюймов, вес – сто двадцать пять фунтов[23]. Россыпь веснушек на носу. Никаких отличительных признаков, никаких татуировок или серьезных стоматологических операций. Она не похожа ни на кого и похожа на всех сразу, так что они назвали ее Джейн.

Так просто «девушка» превратилась в Джейн.

Полиция заявляет, что проверяет любую полученную информацию. С каменными лицами они проводят пресс-конференции. Стоя у трибун, они советуют женщинам быть осторожными, избегать определенного рода ситуаций. Новостные сюжеты рассказывают о жестоком нападении и убийстве. Большинство приходит к выводу, что нападение не было организованным, отчего мое убийство становится темой для разговоров для каждого, пока весь город не охватывает страх. Люди спрашивают: «Кто она такая? Как это могло случиться? В наши дни в Нью-Йорке молодых и симпатичных не убивают». Поправка: в наши дни в Нью-Йорке молодых и симпатичных не насилуют и не убивают. Цитаты из «полицейских источников», рассказывающие о точном характере нападения, мелькают в бульварных газетах, что вызывает у Руби тошноту.

(Другие наслаждаются этим, копаясь в этой грязи.)

Значит, с Руби все в порядке? Нет. Как я уже сказала, она выбрала нелегкий путь. Она могла бы отпустить меня, отдать все мысли обо мне людям, которым за это платят. Вместо этого она мучительно пытается отыскать ответ на вопрос, кто я. После допроса детектива О’Бирна она остается в своей комнате, перемещается между кроватью и ванной – как будто третий или четвертый поход в душ сможет охладить ее голову. Этого не происходит, поэтому Руби, не до конца обсохнув, заползает обратно под простыни и смотрит в потолок, пока снова не включает свой ноутбук и не возвращается к поиску свежих заголовков и потоков новой информации об идущем расследовании. За ее окном гудит и ревет город, за закрытыми жалюзи миллионы людей проводят свои дни и ночи, делая то, что всегда делают, хорошее или плохое, а может, и то, и другое. Только теперь, когда Руби чувствует себя ближе к мертвым, она жаждет отгородиться от всей этой жизни.

Кэсси говорит, что ей следует вернуться домой, что она была права, когда сомневалась в безопасности Руби и разумности ее путешествия в одиночку.

Вдали от своего ноутбука для Руби существует только одно безопасное место.

Это место – на обычной жилой улице, усаженной небольшими изящными деревцами. Металлические решетки на окнах первых этажей богато украшенных домов делают их похожими на маленькие тюремные камеры, но по большей части это место кажется безобидным и домашним. Руби никогда бы не догадалась, что по соседству находится полицейский участок. Направляясь на официальный допрос, она следила за синей точкой на своем телефоне, а когда приехала на место, была сбита с толку. Она подумала, что на этой улице люди должны готовить ужин и играть с детьми, а не расследовать ограбления, нападения и все тайные, жуткие вещи. Но опять же, так много всего происходит за закрытыми дверями.

«Возможно, – рассуждала Руби, – для полиции довольно разумно спрятаться среди этой домашней обстановки, среди кухонь и гостиных, скрыться в окружении обычной жизни».

Быть может, держать полицию поближе к дому даже лучше.

Пасмурным утром, через семьдесят два часа после моего убийства, Руби осознает, что направляется в полицейский участок. Она проходит мимо здания дюжину раз, но никогда не приближается ко входу, не может заставить себя сделать больше, чем замереть на другой стороне улицы. Ей достаточно посмотреть на входные двери, чтобы знать, – внутри работают такие люди, как детектив О’Бирн и добрый офицер Дженнингс. Они раскрывают преступления, помогают людям, обеспечивают их безопасность. Всего несколько дней назад она подумала бы: «Вот так люди и сходят с ума». Теперь же Руби понимает, что понятия не имела, каково это, – нуждаться в ответах, которые никто не может тебе дать.

Ее тело нашел бегун. Знаменитая фраза, всего пять слов, связывающие жизни двух безымянных женщин. Насколько близко они подошли друг к другу в то утро? Достаточно близко, чтобы поменяться ролями?

По оценкам, жертве около тридцати пяти лет. Рост – пять футов и семь дюймов, вес – сто пятьдесят пять фунтов[24]. У нее каштановые волосы и карие глаза. На правом запястье есть татуировка в виде сердца.

Неужели судьба Руби решилась за то время, которое потребовалось, чтобы надеть кроссовки? Окажись она в парке всего на несколько минут раньше, тоже была бы в опасности?

(Насколько близко мы все оказались к этой угрозе?)

Стоя напротив участка, Руби думает о детективе О’Бирне. Она много раз видела его в новостях, прочитала о нем каждую статью, которую смогла найти. Руби не удивилась, обнаружив, что он знаменитый криминалист, уважаемый, отмеченный многими наградами следователь, известный тем, что раскрыл множество громких дел в этом районе. Мрачные вещи, убийства женщин и детей, дела, которые Руби пропустила, но к которым часто возвращается в темноте, дотрагиваясь до обнаженного нерва насилия, когда не может заснуть. Она задается вопросом, знает ли детектив О’Бирн больше об этом конкретном убийстве, чем то, что знают журналисты? На девушку напали, ее задушили. Казалось бы, внезапное нападение. ДНК преступника найдено под ногтями жертвы (и в других местах, о которых Руби не любит думать). Все это известно. Но какие новые секреты рассказало тело девушки судмедэкспертам, фотографам и следователям с места преступления? Прошло три дня, которых, очевидно, недостаточно, чтобы определить ее личность. По всему Риверсайду теперь развешаны плакаты с ее изображением и вопросом: «Вы знаете эту женщину?».

(Художник-криминалист изобразил мое лицо лишь приблизительно. Он нарисовал легкую улыбку на моих губах, раскрасил меня. Все бы ничего… но художник смягчил выражение моего лица, сделал мои глаза шире. Я стала выглядеть как девушка, которая ничего не знает об этом мире. Кто вообще способен узнать в этом меня?)

«Должно быть, он знает что-то еще», – думает Руби об О’Бирне. Она почти видит, как он перекладывает разные кусочки пазла из руки в руку, растирая правду между кончиками пальцев, пока она не заискрится. Странный образ, и, опустив взгляд, Руби видит, что сама прижимает большой палец к указательному. Очередной нервный тик.

– Он знает, кто ты, Джейн?

Руби не собиралась произносить это предложение вслух, но слова слетают с ее губ как раз в тот момент, когда офицер Дженнингс тихо подходит к ней. Она подпрыгивает на месте, удивлены оба. Они узнают друг друга. Офицер Дженнингс думает, что при свете дня Руби выглядит красивее, даже сексуальнее, но ругает себя за такую неуместную мысль. Смит отправила его на улицу, сказав, что австралийка из дела Риверсайда все утро стоит перед зданием. Вероятно, следует удостовериться, все ли с ней в порядке.

– Эээ… Руби?

Она кивает и одновременно опускает голову от смущения. Дженнингс смотрит на нее с беспокойством, и Руби вспоминает, каким добрым он был там, у реки. То, как он медленно выдохнул, когда она указала на тело. Пусть офицер Смит и завернула ее в одеяло, даже сжала ее плечи, но именно Дженнингс выглядел так, словно готов был заплакать.

– Здравствуйте, офицер Дженнингс, – наконец говорит Руби, мучительно желая, чтобы румянец на ее щеках поскорее спал. – Я… Ах, я просто проходила мимо. И мне стало интересно, есть ли прогресс в деле или, возможно, какие-то зацепки.

Пока она говорит, Дженнингс то и дело оглядывается на двери участка. Ему явно не по себе. Следовало отправить сюда офицера Смит. Его напарница гораздо лучше справляется с травмированными людьми. Каким-то образом она знает, что сказать, как сохранить профессиональную дистанцию, но при этом немного успокоить человека. Он прочищает горло, жалея, что слишком редко следил за тем, как именно это делает Смит.

Ошибочно приняв его беспокойство за порицание, Руби краснеет еще сильнее.

– Извините. Я не хотела вас беспокоить. Я знаю, что не должна была сюда приходить. Знаю, что не имею права задавать вопросы. Просто… Кажется, я не могу перестать думать о ней. По-моему, я схожу с ума.

При этом несколько странном признании Дженнингс моргает и, несмотря на свою нервозность, вспоминает кое-что из тренировок. Он делает шаг к Руби.

– Все в порядке, Руби. Вы хотели зайти и поговорить? Может, вы что-то вспомнили? Детектив О’Бирн сегодня работает в центре города, но я мог бы…

Он замолкает, когда Руби качает головой. Слезы режут глаза, а затем текут по ее щекам.

При виде ее слез Дженнингс протягивает руку и неловко похлопывает Руби по руке. Он прочищает горло, теперь его щеки пылают. Привыкнет ли он когда-нибудь к слезам?

(Думай, Дженнингс, думай.)

– Эм. Руби, я могу дать вам несколько телефонных номеров. Есть люди – эксперты в такого рода вещах, – которые могут вам помочь. Это вполне нормально – чувствовать себя расстроенной после того, через что вы прошли. Свидетели преступления часто испытывают подобное. К тому же, многие люди говорят, что от разговоров о пережитом становится легче. Они, знаете ли, помогают не зацикливаться.

Разочарованная тем, что снова плачет, и желая только одного – как можно скорее уйти от этого неловкого разговора, Руби отвечает на предложение Дженнингса кивком и вытирает слезы тыльной стороной ладони. Мысленно похвалив себя за то, что на этот раз все сделал правильно, молодой офицер практически бежит через улицу, обратно к эмоциональной безопасности участка. Вернувшись через несколько минут, он вручает Руби три или четыре глянцевых брошюры, а когда она награждает его полуулыбкой, Джиннингс чувствует себя еще лучше.

На обложках всех буклетов, которые он выбрал для нее, изображены разговаривающие по телефону или идущие, держась за руки, люди. У всех на лице улыбка, несмотря на слова, соскакивающие с бумаги. Травма. Жертвы. Насилие. Горе. Неужели теперь это ее мир, ее люди?

Руби не хочется улыбаться.

Тем не менее молодой офицер явно доволен собой, и Руби может только поблагодарить его за попытку помочь ей.

– Я обязательно все прочитаю. Чтобы убедиться, что, – она машет руками, – не зациклилась. Я ценю вашу помощь, офицер Дженнингс. Правда. Спасибо.

– Не стоит благодарности, Руби. Вам через многое пришлось пройти. С этим следует разобраться, верно? Обязательно приходите, если вам захочется еще немного поговорить, хорошо? Здесь вам рады в любое время.

(Странное завершение беседы. Больше из-за ее улыбки, чем из-за чего-либо еще. Они оба признают это, и у Дженнингса хватает здравого смысла отправиться обратно в участок.)

– Офицер Дженнингс!

Он уже переходит улицу, когда Руби выкрикивает его имя, испугав их обоих.

Он останавливается.

Руби делает глубокий вдох.

– Где она? Вы можете сказать мне, где Джейн?

– Где Джейн? – в замешательстве повторяет вопрос Дженнингс.

– Да. Я имею в виду девушку. Джейн Доу. Куда вы забираете… – Руби сглатывает. – Тела, которые находите?

– Ах, да. Я вас понял. – Дженнингс недоумевает, почему он вдруг начал потеть. – Она на Первой авеню. Я полагаю.

– На Первой авеню?

– Да, в морге. Вот где она должна быть. Они надеются опознать ее. Если никто не объявится, чтобы… э-э… если ее родственники не появятся, скорее всего, ее продержат там какое-то время.

– А потом?

Руби должна знать, что произойдет, если никто не заявит права на тело.

Дженнингс потирает затылок и чувствует струйку пота под кончиками пальцев. Он ненавидит думать об этой части своей работы. Никогда к этому не привыкнет. Мысль о трупах с зашитыми губами, выстроенных в ряд и лишенных органов. Этот уродливый конец не подходит такой прекрасной девушке, как та, которую они нашли у реки. Дженнингс чувствует внезапное желание защитить Руби от того, что знает. Это меньшее, что он может для нее сделать.

– Знаете что, милая? Скорее всего, мы очень скоро узнаем, кто она такая. Почти всегда именно этим все и заканчивается, так что вам не стоит беспокоиться.

Дженнингс, как он надеется, ободряюще улыбается, а затем уходит. Когда двери участка закрываются за его спиной, Руби остается стоять на улице. С зажатых в руке брошюр на нее смотрят улыбающиеся лица. Она разворачивает верхнюю, но шрифт расплывается, потому что она снова плачет. Влага капает на страницу.

Все ок?

Эш даже не потрудился напечатать полное предложение. Как много пространства для маневра оставляло это сообщение? Как Руби могла вписать в ответ все то, из-за чего она была не в порядке?

Руби снова думает о строчке, которую читала во многих газетных статьях: Ее тело нашел бегун.

Почему они никогда не говорили, что случилось с бегуном после этого?

Кто-то организует службу при свечах в Риверсайд-парке. Новости о предполагаемом собрании распространяются, и в субботу вечером, через четыре дня после убийства, около трехсот человек спускаются на грязные поля возле пирса. В основном скорбящие родом из окрестностей, но некоторые женщины, стремящиеся почтить память себе подобной, той, что не смогла, не сумела вернуться домой, приезжают с другого конца города. Толпа перемежается теми, что сумели выжить, их боль окрашена красным цветом ярости, в то время как верующие разных конфессий выступают вперед, предлагая в ночи одно утешение за другим. Свечи дрожат, колышутся, и когда разговоры умолкают, кто-то выходит вперед и, склонив голову, тихо поет «Аллилуйя» для безмолвного собрания.

Издалека триста высоко поднятых свечей представляют собой прекрасное зрелище. Сияние звезд, упавшее в человеческие руки. Лица людей смягчаются, взгляды теплеют, и они наклоняют одну зажженную свечу к фитилю другой, зарождая новое пламя до тех пор, пока поле не начинает мерцать. До тех пор, пока толпа не начинает дышать светом, видимым вдохом-выдохом скорби и молитвы.

Имя не произносят, но каждая из присутствующих женщин узнает меня, пока держит мою душу в руках, пока их сердца сжимает тоска. Я – их страх, их счастливый побег, их гнев и их осмотрительность. Я – их осторожность, их прошлое, их другая версия в те ночи, которые они проводили, оглядываясь через плечо или крутя ключи между пальцами. Мужчина обращается к толпе, умоляет представителей своего пола стать лучше; люди хлопают, подбадривают, но именно молчание женщин связывает свет свечей, посылает его ввысь, как вспышку, в поисках каждой потерянной сестры. Так что, когда страсть мужчины иссякает, остается только тихая, сверкающая ярость женщин, которую можно увидеть сверху. После, когда все свечи потухли, скорбящие разошлись.

Руби не участвует в службе. Она сидит одна в своей комнате, всего в нескольких кварталах от парка. Здесь она зажгла свою собственную свечу, единственное колеблющееся, пульсирующее в темноте пламя. Сидя на кровати, скрестив ноги, и попивая теплую водку, Руби смотрит на эту свечу, но ничего не чувствует. Теперь она знает, что печаль при желании может быть тихой, как шепот. Неважно, бурлит ли все внутри нее, выплескивается ли боль наружу, подобно взбушевавшейся реке, выходящей из берегов, или же она, оцепенев, плывет по спокойной поверхности воды, – в конце концов, это одно и то же чувство. Одно из проявлений полной беспомощности, понимания того, как мало вещей мы действительно можем контролировать, и безопасность – не в их числе. В последние несколько дней осознание этого приводило Руби в ярость. Сегодня же вечером она скорбит. Руби одна в пустом городе, и почти такая же глубокая, как скорбь по безымянной мертвой девушке, в ее голове рождается ужасная мысль: случись с ней что-нибудь в Нью-Йорке, она сама может оказаться неопознанной в одном из городских моргов. Потому что никто не заметит ее исчезновения.

На следующее утро после службы Руби просыпается с тяжелой от водки головой. Она помнит, как задула свечу, как встала с кровати, чтобы лечь на прохладный кафельный пол в ванной после того, как комната начала вращаться. Руби также смутно припоминает, как проснулась, дрожа на полу, с шершавым полотенцем, обернутым вокруг плеч.

«Пьяная забота о себе любимой», – думает Руби со вздохом.

Полотенце теперь запуталось под одеялом. Она спала недостаточно крепко, чтобы видеть сны, но время все же продолжало идти, – на часах шесть тридцать утра. По крайней мере, ей удалось отключиться на ночь.

Ковыляя в ванную, с раскалывающейся головой, Руби внезапно чувствует, как у нее сводит живот. Воспоминание о прошлой ночи пробивается на поверхность. После потушенной свечи, но перед тем, как уснуть на кафельном полу, она снова была одержима праведным гневом. Руби видит себя с телефоном в руке. Она набирает сообщение Эшу. Удары по клавишам, яростный список грехов, перечисляемых в сообщении за сообщением.

Ты не… Ты никогда… Я ненавижу…

Теперь, взяв в руки телефон, Руби заставляет себя посмотреть на экран.

Ничего.

Она проверяет их переписку.

Ничего.

Тем не менее, воспоминание сохраняется. Такое чувство, будто она сказала что-то, чего не должна была говорить. Руби никогда не показывала Эшу, как сильно ее огорчает его отстраненность. Она не позволяла ему видеть своих страданий, чем упрямо гордилась, цепляясь за собственную невозмутимость как за единственный способ контроля. Неужели прошлой ночью она об этом забыла?

«Водка и мертвые девушки могут ослабить бдительность», – хочу сказать я Руби.

Эш. Прошлой ночью я была слишком пьяна. Даже не помню, что сказала тебе.

Руби наконец отправляет это сообщение, перед этим написав и удалив дюжину других. Сообщение сразу же отображается как доставленное. За этим следует час демонстративного молчания, во время которого Руби навязчиво проверяет телефон, будто ответ может незаметно проскользнуть, пока она моргает. В Мельбурне уже поздний вечер, но все же не настолько поздний, чтобы ее сообщение осталось непрочитанным. В этот час Эш запросто мог ожидать связанных с работой сообщений, так что его телефон должен быть в пределах досягаемости. Паника растет с каждой минутой. Что такого она написала ему прошлой ночью? Насколько все плохо? Достаточно, чтобы после удалить все улики? Фотографии и слова, которыми они обменивались с тех пор, как она приехала в Нью-Йорк, тоже исчезли. Позже Руби будет оплакивать эту потерю, но сейчас она едва сдерживает подступающую к горлу тошноту. Сказала ли она что-то, за что ей самой будет стыдно на следующий день?

Руби крепко прижимает к груди подушку, пытаясь успокоиться. Она впервые задумывается, действительно ли это так плохо – говорить правду.

Видимо, да. Иначе как объяснить ее тошноту, отяжелевшие конечности и давление в груди. Совсем не похоже на облегчение.

Руби отправляет еще одно сообщение.

Я чувствую себя действительно ужасно из-за… случившегося.

Послание доставляется в течение миллисекунд. По-прежнему никакого ответа. Руби поднимает подушку к лицу и кричит в гладкую ткань. Странный, приглушенный звук, больше похожий на отголосок, чем на настоящий крик. Руби знает, что еще слишком рано или, возможно, уже слишком поздно для полупустой бутылки водки, стоящей рядом с кроватью, но ее пальцы уже тянутся к гладкому, прозрачному стеклу.

Действительно ли она стала такой? Было бы достаточно легко сказать «да», дотянуться до бутылки и отключиться еще на день. Те люди из брошюр, что дал ей офицер Дженнингс, определенно не стали бы ее осуждать. Несмотря на их фотогеничные улыбки, эти люди, как никто другой, понимали, что не все в этой жизни возможно пережить в одиночку. Иногда, чтобы подняться с пола, нужна чья-то помощь.

Но ведь это не ей нужна помощь, верно?

Руби кое-что понимает. Она пошла в участок, потому что хотела быть рядом с людьми, для которых Джейн – единственное, что имеет значение. Она желала сосредоточиться на этом теле, быть к нему так близко, как была всего несколько дней назад. Руби кажется неправильным первой оказаться на месте преступления, а потом просто жить своей жизнью, словно ничего и не случилось. Она хочет остаться с детективом О’Бирном, разбирать и искать улики, находить недостающие звенья.

Теперь только это по-настоящему имеет значение.

«Я могла бы помочь», – думает Руби, но в следующее мгновение останавливается, чувствуя себя глупо. Может, она все-таки сошла с ума, раз воображает, что для нее там найдется место, что она сможет что-то изменить в расследовании.

Теперь Руби слышит слова Дженнингса о том, что было бы неплохо поговорить с кем-нибудь о том, что ей пришлось пережить у реки.

Руби понимает, что обмен сообщениями с Эшем точно не улучшит ситуацию. Кэсси с ее нежными упреками и мольбами вернуться домой тоже не поможет. Кто же тогда остается? Подобно шепоту, доносящемуся из другой комнаты, у Руби возникает ощущение, что здесь происходит важный разговор, в котором содержатся ответы на интересующие ее вопросы. Она чувствует приглашение, замирает в ожидании. Знать бы только, откуда доносятся эти шепотки.

Не совсем понимая, что делать с новым, парящим вне досягаемости ощущением, Руби, прежде чем снова лечь на кровать, выключает телефон и кладет его в ящик. В конце концов, она проваливается в неглубокий утренний сон. Ей снится молодая женщина, что, напевая, копает землю лопатой такой же высокой, как сама Руби. Когда она просыпается, уже почти полдень. Руби слышит, как за ее окном разговаривают и смеются рабочие, сидящие на своих раскачивающихся на веревках досках.

Они занимаются своими делами. Город продолжает жить.

Тебе тоже нужно продолжать жить.

Эти слова звучат скорее как крик, чем шепот, отчего Руби вскакивает с кровати. Она принимает душ, быстро одевается, завязывает мокрые волосы в узел и выскакивает за дверь. На улице прохладно, но в ясном голубом небе ярко светит апрельское солнце. Руби ругает себя за то, что впустую потратила полдня. Что-то изменилось, пока она спала. Щелчок и разблокировка. Она не хочет просыпаться на полу в ванной или спать в солнечное воскресенье. Она не хочет плакать на улице или посылать через океан пьяные сообщения, которые все равно останутся без ответа.

Чего Руби действительно хочет, так это быть полезной. Может быть, глупо полагать, что детектив О’Бирн нуждается в ней, но это не значит, что она не может помочь другим способом. Даже если это означает просто помнить, что каждая Джейн Доу – ее Джейн Доу – реальный человек, который заслуживает, чтобы ему вернули настоящее имя.

Что же тогда делать? Кто захочет говорить с ней о мертвых девушках, кто посмеет спуститься с ней во тьму?

Ответ, что приходит ей на ум, кажется очевидным. В этом городе должны быть и другие люди, которые когда-то нашли чье-то тело. Руби просто нужно придумать, как их отыскать. Направляясь в ближайшую кофейню, Руби осторожно несет свою идею, как будто та может сломаться. Она садится на высокий табурет у окна и подключает свой ноутбук к бесплатному Wi-Fi. Вскоре перед ней ставят большой латте. Она думает об утешении, которое получит от кофе, прежде чем зажмурить глаза в поисках вдохновения.

«Нашла тело» может быть хорошим началом.

Она осторожно вводит эти слова в строку поиска на своем ноутбуке и, затаив дыхание, ждет результатов. Это похоже на начало чего-то особенного, и шепот из другой комнаты становится все громче. Правда первые несколько ссылок касаются чего-то под названием «Клининг после смерти», судя по всему, растущей биологической опасности, о которой Руби никогда не слышала. За мрачными рекламными роликами по очистке мест преступлений следует целая серия историй на тему «Я нашел мертвое тело!», посты в блогах, украшенные такими словами, как «ужасно», «отвратительно» и «кошмар». Этот контент удостаивается лишь ее беглого взгляда; Руби тут не затем, чтобы пощекотать себе нервы.

Наконец, на три четверти страницы ниже, ей бросается в глаза заголовок.

ПТСР[25]: когда тело зацикливается на режимах борьбы или бегства.

Чтобы вы, ну, знаешь, не зацикливались. Разве не это сказал офицер Дженнингс возле участка? Не совсем то, что она планировала найти, но Руби все равно нажимает на ссылку, медленно выдыхая, пока загружается статья.

К тому времени, как она заканчивает читать, ее кофе остывает. Изложенное известным врачом из Бостона, это самое ясное объяснение того, что травма делает с человеком, его разумом и телом. Воспоминания, постоянные видения дождя и реки, все навязчивые мысли, что кружатся вокруг. Сны о мертвых девушках, которые она продолжает видеть. Не говоря уже о ее внезапной паранойе, мысли о том, что любой мужчина, которого она встретит, способен на убийство. Доктор все это объяснил. Повышенная бдительность, по его словам, является признаком посттравматического стрессового расстройства. Чтобы спровоцировать данное расстройство, утверждает специалист, необходимо пережить реальную опасность. Обнаружение мертвого тела есть в его списке. Знакомая песня о чудесах Нью-Йорка звучит из динамиков кафе, пока Руби обдумывает полученную информацию и размышляет, что делать с этим. Похоже, она нашла ключ к разгадке своего состояния.

Тут она вспоминает свой прежний план – найти других людей, что пережили то же самое, что и она. Возможно, именно здесь они и прячутся. На этот раз Руби печатает быстро. Количество результатов, страницы и страницы, поражают. Нью-Йорк, по-видимому, кишит группами поддержки людей, получивших ту или иную травму. Чувствуя, будто ее направляют, Руби нажимает на ссылку о встрече на Манхэттене, которая устраивается в поддержку людям с посттравматическим стрессовым расстройством, в том числе полученным из-за «нетривиальных» причин.

Обнаружение жертвы убийства – достаточно необычно? Руби читает дальше.

Краткий обзор встречи описывает сеансы, которые включают индивидуальный прием (по желанию) и групповые обсуждения:

Мы предлагаем свободное от осуждения место, где ваша безопасность является главным приоритетом. Для вступления официального подтверждения ПТСР не требуется. Группа собирается каждые две недели в Мидтаун-Ист. Адрес будет предоставлен после ответа на приглашение.

Прежде чем она успевает передумать, Руби заполняет короткую регистрационную форму и нажимает кнопку отправки. Почти сразу же приходит электронное письмо с общей приветственной запиской от кого-то по имени Ларри.

Поздравляю! Знайте, чтобы сделать первый шаг на пути к вашему исцелению, требуется мужество. Вы можете собой гордиться…

К приветственному письму прилагается список дат, мест и времени проведения весенних сессий группы: следующая встреча назначена на четверг, через четыре дня. Руби, которая редко обращается за советом к собственной старшей сестре, никогда и не думала отправиться на прием к психотерапевту. Неужели она действительно собирается это сделать?

Из динамиков мужчина все еще напевает о Нью-Йорке. Когда он поет о новых начинаниях, слова песни разносятся по кафе и приземляются прямо рядом с Руби, отчего у той волосы на руках встают дыбом. Внезапно исчезают все вопросы. Она пойдет на эту встречу, чтобы найти людей, которые ее поймут. Что плохого может случиться? Даже если она идет неправильным путем, в конце концов, она найдет желаемое, потому что в Нью-Йорке можно найти все, что угодно, верно?

«Даже мертвое тело», – встревоженно думает она, обнаружив, что на этот раз эта мысль почти смешит ее.

Между прочим, я начала появляться в ее снах совершенно случайно. Для меня больше не существует особой разницы между бодрствованием и сном. Это Руби меняется, когда ее глаза закрыты, это она становится более открытой, когда спит. При дневном свете она забывает, как я стояла рядом с ней в Риверсайд-парке, как последовала за ней домой. Я не знала, что есть способ напомнить ей об этом. Пока это не случилось.

Когда она помнит, я стараюсь не слишком давить. Я действительно сожалею обо всех вещах, которые ей приходится нести на своих плечах. Вот почему там, в кафе, я настояла на том, чтобы Руби обратилась за помощью. Вот почему я накрыла ее пальцы своими и нажала на клавиши.

Вообще-то, правда состоит в том, что я ни к чему не могу прикоснуться, но мне становится легче, когда я думаю, что это неправда. Словно я не исчезла просто так, по чьей-то чужой прихоти. Словно я все еще здесь. Даже если меня никто не видит. Даже если никто не знает моего имени.

Пока что.

Видите ли, начали происходить маленькие, но важные вещи. На первый взгляд они казались всего лишь незначительными совпадениями. Но теперь, кажется, если я достаточно сосредоточусь, то могу заронить зачатки мысли в голову Руби, заставить ее разум пульсировать. Так произошло с той статьей о посттравматическом стрессовом расстройстве. Всего лишь небольшой толчок, но она почувствовала, последовала за ним. Ной рассказал мне все о травме. Он объяснил это почти так же хорошо, как тот бостонский доктор. В тот раз, когда мы говорили о том, чтобы избавиться от воспоминаний, и я представила себе тело, полное дыр. Он сказал, что мы можем унаследовать травму, что плохие воспоминания могут передаваться от одного поколения к другому. Тогда я подумала о своей матери и обо всем, чего никогда о ней не знала. Теперь же я задаюсь вопросом, не передала ли я каким-то образом свои воспоминания Руби, не запечатлела ли я их случайно на подкорке ее сознания. То, как эти слова прозвучали в устах Ноя…

Но хватит о Ное. Моем вороне, моей птице смерти. Я не хочу думать о нем. В этом больше нет необходимости, теперь, когда у меня есть Руби. Да, мне следовало бы почаще прислушиваться к его словам, но теперь это уже ничего не изменит. Кроме того, при мысли о Ное, я чувствую боль, такую же острую и ужасную, как та, что я испытывала при жизни.

И какой смысл умирать, когда и по ту сторону бытия вам все еще причиняют боль?

Как будто все остальные забыли меня.

Он.

Проблема заключается не в том, что иногда я едва понимаю, как мне удается пробиваться в мир живых, а в том, что я понятия не имею, почему это происходит. Большую часть времени я будто серебряная рыбка, что несется сквозь волны, тень, слишком быстрая, чтобы ее заметить. Хотя бывают моменты, когда я вижу их совсем близко – Ной закрывает дверь в мою спальню, Тэмми проверяет свой телефон, мистер Джексон прячет коробку с фотографиями в шкафу, в том месте, где раньше лежала Leica, – а потом волны становятся слишком большими, они швыряют меня на что-то твердое и неподатливое, пока вода не заполняет все вокруг.

Когда это происходит, я или они переворачиваются с ног на голову?

Все, что я знаю наверняка, это то, что Руби – единственное спокойное для меня море.

В то время как другие заставляют меня чувствовать себя так, будто я умираю снова и снова.

Или того хуже. Как будто меня вообще никогда не существовало.

* * *

«Мы все ближе к разгадке», – гласит цитата.

На прилагаемом черно-белом снимке суровый и уверенный детектив О’Бирн смотрит в окно. Он похож на человека, который привык, что к его словам прислушиваются.

«Можешь считать это предупреждением, – продолжается цитата. – Тебя найдут. Это всего лишь вопрос времени. С каждым днем мы узнаем о тебе все больше».

Я хочу сказать, что О’Бирн блефует, пока Руби снова и снова перечитывает это официальное заявление, от которого ее сердце бешено колотится. Детектив только пытается выманить преступника из его убежища, обманом заставить его раскрыть свою личность. На самом деле они вообще ничего о нем не знают.

Я пыталась приблизиться к нему, но стоит только человеку, который меня убил, подумать о том, что он сделал в то утро, как эти дикие волны снова поднимаются и утягивают меня в бурлящую воду. Каждый раз, когда я подхожу ближе, срабатывает своего рода предупреждение, словно, пока он где-то там, живет своей жизнью, как будто ничего не изменилось, у него все еще есть силы, чтобы уничтожить меня, забрать то немногое, что у меня осталось.

Каково это, когда вас убивают? Совершивший убийство продолжает жить своей жизнью, вставать по утрам на работу, завтракать, проверять прогноз погоды, говорить «пожалуйста», «спасибо» и «добро пожаловать». Он улыбается своему отражению в зеркалах и витринах магазинов, пока идет по улице. Прячется у всех на виду, если вообще утруждает себя тем, чтобы прятаться.

Он думает, что никто не в силах его остановить. Ни та девушка раньше, ни какая-либо другая после нее.

Это всего лишь вопрос времени.

Прежде чем они найдут его? Или прежде, чем у него появится шанс сделать это снова?

Тринадцать

– На большинство сеансов приходит шесть или семь человек.

Ларри из приветственного письма разговаривает с Руби через плечо, раскладывая по кругу десять больших разноцветных подушек на полу общественного центра. Он знает, что некоторые члены группы предпочтут сохранить дистанцию между собой и соседом. Кроме того, есть небольшая надежда, что сегодня вечером людей будет больше. Больше желающих найти убежище на этой встрече, вместо того чтобы бродить в замешательстве и одиночестве. Ларри проводит эти сеансы поддержки уже два года. Это, как он уже неоднократно говорит Руби, его «жизненное призвание» – понимать, что существует бесконечное количество вещей, способных травмировать человека – и бесконечное же количество способов излечиться от ПТСР. Ларри считает, что подобная работа просто не может наскучить. Не тогда, когда вы каждый день узнаете все новые способы покалечиться или покалечить других, не говоря уже о тех неприятных сюрпризах, которые могут преподнести погода или природа. С его собственной жизнью, кажущейся безопасной, как крепость, он постоянно поражается тому, что приходится терпеть другим.

Поздравляю! Знайте, чтобы сделать первый шаг в процессе вашего исцеления, требуется мужество. Вы можете собой гордиться. Мы будем рады, если вы решите посетить нашу групповую сессию, где у вас появится возможность поговорить о том, что мешает вам вести полноценную жизнь. После двадцати лет практики я знаю, что мое жизненное призвание – помогать людям исцеляться от травм и становиться лучшей версией самих себя.

Лучшая версия себя. Жизнь зовет. Для Руби первое электронное письмо было таким… американским, так что она совсем не удивлена, обнаружив, что Ларри, с его ровными белыми зубами и песочно-светлыми волосами, падающими на ярко-зеленые глаза, выглядит как реклама в журнале 1950-х годов. Он напоминает чистый лист, что-то свежее и открытое. Как будто с него смыли всю грязь и пыль. В конце концов, это другая сторона Америки. Страны, история которой блестит снаружи, как глянцевый фасад, пока вы не поймете, что за фасадом скрывается нечто иное.

(Мы с Руби изучали разные истории Америки. Но я полагаю, что в этом она права.)

За последние несколько дней Руби почти удалось отговорить себя приходить на эту встречу. Но с тех пор, как она узнала о посттравматическом стрессовом расстройстве, ее кошмары стали еще ужаснее, как будто она наконец дала своему подсознанию разрешение их показывать. Ей снятся ворота, которые никак не открываются во время наводнения, и желтые камыши, обвивающиеся вокруг горла. Иногда – чаще всего – она видит окровавленное лицо и распахнутые глаза, а, проснувшись в поту, убеждена, что вернулась к реке.

(Кстати, речь не обо мне. Я выглядела далеко не так ужасно, как то, что она видит в своих кошмарах.)

Есть кое-что еще. Когда Руби вернулась домой из кофейни в то воскресенье, ее ждало сообщение от Эша.

Я в Лондоне. Чертовски устал от перелета. Не знаю, о каких сообщениях ты говоришь. Со мной все в порядке. Хотя насчет тебя, не знаю. Ты расскажешь мне, что с тобой случилось?

Он не сказал ей, что едет куда-то по работе. Карточный домик пошатнулся, но не упал. Так что Руби, позабыв, что зла на Эша, тут же позвонила ему и рассказала о найденном трупе. Вошла в ту же реку.

(До этого мне тоже далеко.)

Но сейчас она здесь – мы сейчас здесь – следуем за таким американским Ларри по комнате, пока он заканчивает подготовку, болтая через плечо о том о сем, о погоде или об индийском ресторанчике неподалеку.

– Ты просто обязана заглянуть туда, Руби. Там так вкусно готовят. Я никогда особо не увлекался этой вегетарианской ерундой. Все время казалось, что чего-то не хватает, понимаешь? Но эти ребята запросто могут обратить меня в свою веру.

Смех, взгляд к потолку. Ларри поспешно крестится, прежде чем подмигнуть и вернуться к старой кофеварке, в которую он насыпает зерна. Он взволнован тем, что сегодня вечером здесь новый человек, и будто бы готовится к гонке, стремясь поскорее услышать историю этой австралийки. Он не обязан этого делать, – проводить свободное время, помогая таким людям, как она. Практика в Мюррей-Хилл, пациенты, которых он там лечит, и так отнимают у него много сил. Но он взял на себя обязательство отдавать часть другому сообществу, не относящемуся к сеансам по триста пятьдесят долларов в час. Делиться своим хорошим настроением и раздавать советы два раза в месяц – его наказание за то, что он зарабатывает на страданиях людей. Это самое меньшее, что он может сделать.

Кроме того, никогда не знаешь, чем закончится ночь. Настолько глубокой бывает травма. Кошмар реальной жизни и ее перипетии лучше, чем самое популярное телешоу. Он так и не преуспел в актерском мастерстве. Но, когда жизнь дает тебе лимоны, ты всегда можешь найти кого-нибудь, кто приготовит из них лимонад.

Руби уже начинает беспокоиться, что сегодня вечером окажется единственной посетительницей, когда в дверной проем влетает молодая женщина: ее волосы развеваются, сумка летает из стороны в сторону, а одна туфля даже слетает со ступни. Помахав Ларри, который блаженно улыбается, как будто приветствует дорогого друга, девушка подбирает своенравную туфлю и шаркает к кругу подушек.

– Упс, – говорит она в сторону Руби и смущенно улыбается.

По настоянию Ларри Руби уже сидит на полу, скрестив ноги, а эта худощавая темноволосая особа садится прямо напротив нее. Не в силах придумать, что сказать, Руби начинает вытаскивать торчащую нитку из подушки, на которой сидит, туго наматывая ее на указательный палец, в результате чего та распутывается все больше и больше. В отличие от Руби, новая посетительница, похоже, полностью расслаблена. Несмотря на несколько странное появление, теперь она сидит на своей оранжевой подушке совершенно прямо и улыбается каждому входящему в комнату человеку. Посетители теперь быстро прибывают. Возможно, эта женщина даже украдкой бросает на Руби один или два взгляда, хотя та так и сидит, не отрывая глаз от пола, поэтому она не может сказать наверняка.

Довольно скоро комната наполняется людьми. Ларри хлопает в ладоши, прежде чем присесть на свободную подушку рядом с Руби, которая в панике понимает, что вместо того, чтобы быть единственным посетителем сегодня вечером, она стала единственным новичком среди присутствующих. Единственным человеком, который не знает правил. Как по команде, поблагодарив всех за визит, Ларри просит Руби, как новую участницу группы, представиться.

– К тому же родом из Австралии!

Руби видит, как от этого заявления поднимаются брови присутствующих, и внезапно ей ничего так не хочется, как просто встать и убежать.

По мере того, как продвигается сеанс, ничто не кажется Руби правильным. Все эти взгляды, устремленные на нее. Едва скрываемое ликование Ларри по поводу того, что у него есть новая история, которую можно обсудить. И уж определенно неправильно то, как она чувствует, что другие члены группы с нетерпением ждут, когда она закончит представляться – минимум деталей, – чтобы получить свой шанс высказаться. Каждый человек преподносит историю, которая звучит хуже, чем предыдущая, башня страданий Дженга[26], которая только и ждет, чтобы рухнуть.

Справа от Руби сидела женщина средних лет, в квартиру которой когда-то вломились, так что теперь на каждой двери, включая даже шкафы, были просверлены тройные замки. Следующим был мужчина, который три года назад нашел своего трехлетнего племянника утонувшим в бассейне. Довершением их историй стал рассказ пожилого джентльмена о том, как он случайно отправил владельца магазина в больницу, въехав на своем «мерседесе» в витрину продуктового магазина. Одно травмирующее событие балансирует на вершине другого. Пусть Руби и чувствует, как ее сердце сжимается от сочувствия ко всей боли, раскрывшейся перед ней сегодня вечером, к тому времени, когда дело доходит до Танкера, инженера под тридцать, которому во время ограбления круглосуточного магазина, унесшего жизнь владелицы, приставили дуло пистолета к голове, она признает, что совершила ошибку, придя сюда. Ее ситуация так отличается от того, через что прошли эти люди, что Руби чувствует себя глупо. Как будто Танкер и другие члены группы все еще глубоко погружены в пережитые ими бедствия, борются, чтобы выплыть на поверхность, а она сидит, отделившись от переживаний, которые привели ее сюда, и просто наблюдает со стороны. Лучшее объяснение, которое она может дать без медицинских терминов, с которыми все здесь, кажется, так хорошо знакомы. Члены группы могут предположить, что она подавляет свои чувства, избегает их, но на самом деле, после прослушивания чужих историй, Руби хочет сказать вот что:

Я не владею своей болью так, как вы. Я чувствую себя так, будто позаимствовала эту боль у кого-то другого.

Неудивительно, что она качает головой, – нет, – когда приходит ее очередь говорить.

С другого конца круга девушка, что буквально ввалилась в дверной проем, наблюдает за Руби все с той же улыбкой. Она тоже отказывается говорить, когда наступает ее очередь.

– Сегодня вечером я беру перерыв, ребята.

Ее молчание оставляет у Руби чувство смутного разочарования. Несмотря на ее явную неуклюжесть, эта девушка кажется такой непохожей на других, почти безмятежной. Что-то в ней, начиная с падения в дверном проеме и заканчивая странно спокойной улыбкой, заставляет Руби ощутить внезапную боль от мысли о том, что сегодня вечером она выйдет отсюда одна.

Если бы Руби знала что-нибудь о молодой женщине, улыбающейся ей с другого конца комнаты, она поняла бы, что Ленни Лау ясно разглядела ее отстраненность. Ее сразу же привлекла болезненная красота, которую придает человеку одиночество. Руби заметила бы, что Ленни уже вынашивает план по избавлению от этого одиночества. Она хочет потянуть за него, как Руби потянула за нитку, торчащую из ее подушки сегодня вечером, только сильнее, чтобы со временем вся эта боль исчезла.

Ленни уже пролила свой напиток и дважды уронила вилку на пол. Она не считает нужным попросить новую, просто трет металлические зубцы о свои рваные джинсы и кладет вилку обратно на стол. Она быстро говорит и дико жестикулирует, отправляя в полет все, что находится на расстоянии ее вытянутой руки. Здешний персонал доброжелательно улыбается ей, приносит дополнительные салфетки, а проходя мимо, похлопывает ее по плечу. У Руби такое чувство, что к этой девушке относятся с любовью, куда бы она ни пошла.

Они в маленьком итальянском ресторанчике на 3-й авеню, через улицу от места встречи группы. После окончания сеанса Ленни схватила Руби за локоть и спросила, не хочет ли та отправиться на поиски десерта. Руби лишь огляделась, думая, что приглашение предназначается кому-то другому. Удивительным образом, Ленни, будто бы прочитав мысли Руби, разговаривала именно с ней. Желание провести время в хорошей компании ощущалось как воспоминание о любимой еде, страстное желание, которое она могла попробовать на вкус. Снова быть с интересными людьми, следить за разговором, который происходит не только в ее голове – Руби надеялась, что Ленни не заметила, как загорелись ее глаза, когда она энергично кивнула в ответ на приглашение.

По дороге в ресторан Ленни поддерживала легкую и непринужденную беседу, как будто они только что вместе вышли из кино, но как только они присели за свой маленький столик, она устремила пристальный взгляд своих темных глаз на Руби, и начала задавать вопросы.

– Как давно ты здесь?

– Где ты остановилась?

– Почему выбрала именно Нью-Йорк?

Обнаружив, что от нескольких недель бездействия ее язык распух, Руби не может подобрать слов, чтобы ответить на последний вопрос. Она делает то, что, как она надеется, выглядит беззаботным пожиманием плечами, обозначающим что-то вроде «Кто знает!». Только Руби краснеет и мысленно благодарит официантку, когда та избавляет ее от мучений, поставив на стол бокал красного вина.

«Дай мне целую бутылку, и, возможно, я смогу все объяснить», – хочет сказать Руби. Вместо этого она использует паузу в разговоре, чтобы переключить внимание на Ленни.

– Ты родилась здесь?

– Где ты живешь?

– Ты учишься или работаешь?

Ее ответ на последний вопрос заставляет Руби приоткрыть рот от удивления.

Ленни – уроженка Нью-Йорка. Она работает бальзамировщиком в похоронном бюро в Бруклине и специализируется на реконструкции, а это значит, что ей приходится иметь дело с телами, которые поступают в морг с видимыми повреждениями. Ленни говорит Руби, что ее работа – восстанавливать тела, возвращать каждого мертвеца к тому, как он выглядел до того, как это произошло.

Это. Какая бы трагедия ни проникла внутрь и не остановила сердце.

Руби кажется, что она не может дышать.

– Полагаю, меня можно считать наполовину визажистом, наполовину волшебником, – продолжает Ленни, слизывая взбитые сливки с вилки, прежде чем взмахнуть ею, как палочкой. – Если я хорошо выполню свою работу, ты даже не заметишь, что с телом что-то не так.

Я сразу вижу, с какой заботой Ленни относится к таким девушкам, как я. В ее работе так много жестокости; большинство людей убежали бы прочь от того, чем она занимается каждый день. Прокалывание органов, очищение кишечника. Набивание горла ватой, зашивание ртов. Примерка глазных протезов, сливание крови, продевание проволоки через челюсти. Это лишь некоторые из ее так называемых «фокусов». После того, как тяжелая работа выполнена, приходит время творчества – прическа, одежда и макияж. В этот момент Ленни настолько близка с мертвыми телами, насколько вообще возможно для живого человека. Не торопясь, проявляя уважение, она предлагает свое мастерство как крупицу утешения, и я вижу, как отзывчивость Ленни светится янтарем на кончиках ее пальцев, блестит, как золото, на всем, к чему она прикасается.

Ленни начала заниматься этим несколько лет назад, после того как не смогла поступить в медицинскую школу.

– Забавно, правда? Если к живым меня не подпускают, я могу, по крайней мере, вылечить мертвых!

Летом Ленни помогала своей двоюродной сестре в ее салоне красоты. Там она разговорилась с клиенткой, которая никак не могла справиться с очень сухими, покрытыми красной шелушащейся кожей руками.

– Эта женщина жаловалась, что ее кожа сильно пострадала от химических веществ, с которыми она работает. Она заявила, что независимо от того, какие средства защиты она использует, химикаты все равно просачиваются внутрь. Оказывается, она была гробовщиком. Раньше я никогда не встречала гробовщика. Я предполагала, что все они – жуткие старики, управляющие семейным бизнесом или что-то в этом роде. Но эта женщина, Лейла, была молода, красива и руководила собственным бизнесом. Я всегда умела делать прически и макияж, так что Лейла сказала мне, что этот дар можно использовать и другим способом. Способом, который поможет изменить ситуацию к лучшему. Сначала мной руководило простое любопытство. Лейла рассказала мне какую-то сумасшедшую чушь о своей работе, а в то время я как раз была в настроении сойти с ума. Но постепенно это стало важным – нужды мертвых и все такое.

Руби кивает, затем качает головой.

– Думаю, я могу это понять, – говорит она, хотя ее слова звучат больше как вопрос.

– Ты же знаешь, Руби, как фокусники иногда берут целых людей и распиливают их пополам? Думай о моей работе, как об этом же трюке, только наоборот. Я беру сломанных людей и снова собираю их воедино.

Ленни с криком «Та-да!» снова взмахивает вилкой, как волшебной палочкой, и швыряет ее через стол, заставляя Руби подпрыгнуть на стуле.

Ленни тут же откладывает вилку.

– Мне так жаль, Руби. Я не хочу показаться тебе легкомысленной, только не в таких вещах. Просто я занимаюсь этим так давно, что уже успела позабыть, что не все считают это нормальным.

Нормальный.

Руби смеется над этим словом, но звук выходит ломким, разбивается, когда вырывается в воздух между ними. Она хочет сказать Ленни, что в последнее время слово «нормальный» ощущается ею как иностранное. Она хочет добавить, что знает, почему мертвым нужны волшебники, способные снова собрать их воедино.

«Скажи ей правду», – думаю я, когда порыв холодного воздуха в этой теплой комнате дотрагивается до щеки Руби.

Она вздрагивает, и Ленни озабоченно наклоняется вперед.

– Мне вдруг стало холодно, – начинает объяснять Руби, а затем останавливается, качает головой, словно пытаясь что-то стряхнуть.

«Скажи ей правду», – думает она.

– Мне это не кажется ненормальным, Ленни. Я нашла девушку. Девушку, которую убили в Риверсайд-парке.

Теперь наступает очередь Ленни открыть рот.

– Бог ты мой. Ту, что на прошлой неделе? Дело, о котором пишут во всех газетах?

Руби кивает и, поддавшись уговорам Ленни, начинает говорить, выплескивать все, что держала в себе последние девять дней. Бег, и дождь, и страх, и эти гнущиеся под ветром желтые камыши, и момент, когда она поняла, что смотрит на тело молодой женщины. Сначала Руби говорит скомканно, но вскоре слова вываливаются из нее, как куча камней, покрытых грязью, мокрыми листьями и коричневой солоноватой водой. К счастью, Ленни не отшатывается от ужасной картины, что предстала перед ней. Она уверяет Руби, что ей потребовались годы, чтобы привыкнуть к тому кошмару, в который люди могут превратить жизнь и тела других.

– Не могу себе даже представить, какого это – когда что-то подобное грузом лежит на душе.

Направляемая тихим пониманием Ленни, Руби продолжает рассказывать свою историю. К тому времени, как она добирается до своей неловкой встречи с офицером Дженнингсом возле здания полицейского участка, она чувствует себя так, словно из нее что-то вынули. Как если бы ее язык прижимался к дырке, где раньше был зуб. Руби осматривается в поисках того, что осталось, и, к своему удивлению, обнаруживает, в основном, печаль. Она скорбит о девушке на камнях, как будто знала ее, как будто они были друзьями.

– Это так странно, Ленни. То, что я не могу перестать думать о ней. Я полагала, что у меня просто возникли проблемы с осмыслением произошедшего. Поэтому-то я и пришла на сегодняшнюю встречу. Думала, что у меня посттравматический стрессовый синдром или что-то в этом роде. Но дело не в этом, или не только в этом. Я чувствую… связь с этой девушкой. Глубоко внутри. Разве это не странно?

– Я не думаю, что это странно, – не задумываясь отвечает Ленни, ее темные глаза блестят. – Я пришла к выводу, что нас связывает сила пережитых вместе эмоций, а не время. А что может быть эмоциональнее, чем найти труп? Странно было бы, если бы ты вообще ничего не почувствовала.

Они разговаривали так долго, что в ресторане уже приглушили свет, а стулья подняли на столы. Руби знает, что скоро им придется уйти, и эта новая, драгоценная связь разорвется. Но перед этим она спешит кое-что выяснить, что-то, за что сможет ухватиться, когда пойдет домой одна.

– Что с тобой случилось, Ленни? Я имею в виду, почему ты ходишь на встречи для людей с посттравматическим стрессовым расстройством? Из-за всего того, что ты видела на работе?

Ленни обдумывает вопрос, взвешивает его, как будто перекатывает в руке саму причину ее любопытства.

– Ты когда-нибудь замечала, что в этих коробках всегда только женщины? – наконец говорит она. – Ну, в тех, что распиливаются пополам. В какой-то момент меня это начало раздражать. Я видела так много мертвых девушек, которые входили через дверь. Но, Руби. – Ленни тянется через стол и крепко сжимает руку Руби. – Думаю, всего одной вполне достаточно, чтобы разбить тебе сердце.

Приглашение приходит после двух часов ночи. Когда на телефоне раздается звук оповещения, Руби не спит. Она перебирает свою ночь, как будто распутывает ожерелье, тщательно выстраивая цепочку событий.

Дорогая Руби,

Мы с удовольствием приглашаем вас присоединиться к Клубу Смерти в 11 утра в это воскресенье. Собрание пройдет в «Прекрасное утро» (сверьтесь с картой – место совсем недалеко от вас!), где вас ждут мимозы и глубокие рассуждения. Члены-основатели клуба с нетерпением ждут встречи с вами.

Короткое сообщение заканчивается цитатой, выделенной курсивом:

«Границы, отделяющие Жизнь от Смерти, в лучшем случае туманны и расплывчаты. Кто скажет, где кончается одно и начинается другое?»

– Эдгар Аллан По.

Хотя номер телефона Руби незнаком, она уверена, что это Ленни Лау, темноволосая волшебница из Бруклина, которая снова собирает женщин и девушек воедино. Руби помнит, как Ленни взяла ее за руку в ресторане. Что она тогда сказала? Что-то насчет большого количества мертвых девушек, которые входили через дверь. Встретить кого-то, кто понимает, каково это, когда мертвые девушки увязываются за тобой домой… Руби с трудом верит собственному везению.

Теперь ее мысли устремляются в будущее, к воскресенью, к таинственному Клубу Смерти и к тому, что может скрываться под этим названием. Возможно, это ее шанс найти то, что она так долго искала. Руби знает, что ей не следует обнадеживать себя, особенно после того, как встреча с людьми, страдающими посттравматическим стрессовым расстройством, обернулась полнейшим провалом. И все же, только взгляните, что из этого вышло. Новый друг и приглашение. В том, чтобы посмотреть, к чему это приведет, не может быть никакого вреда.

Кроме того, у нее все равно не было других планов.

«Как и у меня», – шепчу я. Звук моего голоса покалывает кожу Руби. Я знаю, что отчасти лгу. Мертвым девушкам не следует преследовать живых. Мне известно, что я должна быть совсем в другом месте. Иногда я чувствую это, почти так же, как те шепотки, которые Руби старается расслышать. Полагаю, есть место, расположенное не далеко, но и не близко, место, которое помогает исчезнуть. Там нет никаких разбивающихся волн, швыряющих меня из стороны в сторону. Только спокойствие.

Но я больше не хочу исчезать. Не тогда, когда так много людей, кажется, забыли меня. Не тогда, когда никто не знает моего имени.

Может быть, «Клуб смерти» – и мой шанс тоже, Руби.

Мой шанс остаться в чужой памяти. Чтобы люди знали, что я была здесь.

Здесь. В Нью-Йорке.

Подумать только, когда-то мы с Руби думали, что поездка сюда и есть приключение. Тогда мы понятия не имели, что нас ждет.

Четырнадцать

Клуб Смерти появился, какогда Ленни мимолетно влюбилась в мужчину. Джош был высоким, темноволосым и красивым журналистом, делавшим репортаж о морге для популярного журнала. Особенно его заинтересовала работа Ленни по реконструкции. Он ходил за ней по пятам большую часть недели, и в том, как прямо он задавал свои вопросы, было что-то, что заставляло сердце Ленни сбиваться с ритма. Она поймала себя на том, что замечает его постоянно расширенные зрачки, белые полумесяцы ногтей и ровные передние зубы. Специфичность этих наблюдений привела ее в замешательство. Джош определенно был не в ее вкусе – последним любовником Ленни был миниатюрный акробат, с которым она познакомилась на бурлеск-шоу в Ист-Виллидж, – но между ней и Джошем определенно что-то было. По крайней мере, так думала Ленни, пока не поняла, что ее действительно привлекает: умное любопытство Джоша и его уважение не только к его собственной работе, но и к ее работе тоже. Когда они разговаривали о карьере, обсуждая, как он зарабатывает на жизнь рассказыванием историй, Джош предположил, что ее работа заключалась в том, чтобы пересказывать истории, возвращать мертвые тела в «живое состояние», а значит, – они занимались одним и тем же, просто в разных местах. Это было самое подходящее описание ее работы, которое Ленни когда-либо слышала. Уже тогда она знала, что хочет сохранить этого мужчину и его манеру говорить в своей жизни.

– Мне бы не хотелось думать, что самое интересное в человеке – то, как он умер, – сказала она за ужином в последний день, который Джош проводил с ней в морге. Только что ее новый друг поделился с ней своим секретом: несколько лет назад он сам едва не погиб, заработав сотрясение мозга и сломав шею, когда попал в аварию на своем велосипеде в Центральном парке. Он провел несколько недель в больнице; какое-то время врачи не могли сказать, сможет ли он снова ходить. Хотя с тех пор он восстановился физически – «Это и так очевидно», – сказал он в тот вечер, похлопывая себя по ногам, – что-то в том, как он воспринимал себя в этом мире, коренным образом изменилось.

– Иногда, – признался Джош, – мне тяжело смириться с тем фактом, что я выжил. Ты когда-нибудь слышала о синдроме Котара? – Ленни покачала головой. – Ну, это целая наука. Есть люди, которые думают, что на самом деле они уже мертвы. Живые, дышащие люди, которые уверены, что уже умерли. Их нельзя убедить в обратном, несмотря на… ну, несмотря на все очевидные доказательства. Люди с этим синдромом, по сути, считают себя ходячими трупами, мертвыми среди живых, и никакие попытки убедить их не могут изменить их мнения. Захватывающее, но в то же время и пугающее состояние. Потому что после несчастного случая я иногда спрашивал себя, не являюсь ли и я сам чем-то вроде ходячего трупа. Тот, что мертв внутри, понимаешь?

Когда Джош в своей обычной манере делился этим поразительным признанием, Ленни вспоминает свою тихую худощавую соседку. Она знает Сью уже много лет, с тех самых пор, как однажды днем персидская кошка пожилой женщины решила воспользоваться открытыми окнами и заявить права на диван Ленни как на свой собственный. Они почти друзья, достаточно близкие, чтобы теплым вечером выпить бокал-другой вина. Тем не менее до сих пор Сью упорно отказывалась от любых предложений, которые могли бы как-то очертить границы их отношений. Открытие галерей, дешевые вторники в местном устричном баре, фестивали еды на воде – Сью отказывалась от каждого занятия, которое Ленни предлагала, а потом, как-то вечером, сказала ей кое-что.

– Прости, но я живу в этом мире не так, как ты, Ленни. Не совсем. Когда моя дочь погибла – автомобильная авария, произошедшая почти двадцать лет назад… – Ленни знала кое-какие подробности, – …лучшая часть меня тоже умерла. Никто не хочет проводить время с трупом, это вполне логично. Я научилась делать все сама. Теперь мне так даже приятнее.

Иногда вы просто знаете, что нужно делать.

– Я хочу тебя кое с кем познакомить, – сказала Ленни Джошу тем вечером за ужином, и то же самое она повторила Сью на следующий день. Точное решение пришло к ней посреди ночи, когда она вспомнила мужчину в морге, который только что потерял свою дочь. Молодая женщина, над которой Ленни колдовала, тщательно стирая огнестрельные ранения и синяки, чтобы на церемонии прощания можно было открыть гроб.

– Я не понимаю, что это значит, куда она ушла и почему я не могу пойти за ней, – сказал этот отец, рыдая на плече Ленни. – Бог мне не отвечает. Никто из моих друзей не может смотреть мне в глаза, не говоря уже о том, чтобы поговорить со мной. С кем я теперь должен разговаривать?

Из этого плача зародились семена Клуба Смерти.

– Каждый из нас сталкивался со смертью, – написала Ленни в своем приглашении. – Это великая тайна, но в то же время она четко определяет вашу – нашу – жизнь. Может, если мы узнаем ее немного получше, попытаемся ее понять, нам удастся найти способ пробиться сквозь стекло, отделяющее жизнь от смерти. И кто знает, что мы найдем на другой стороне.

На другой стороне. В месте, где вещи приобретают смысл. Где чья-то дочь может умереть, а кому-то удается вернуться с того света. Еще одно тело привозят на каталке, но люди продолжают просыпаться и засыпать, есть, мечтать, любить, ссориться, плакать и тайком строить планы, как будто их очередь никогда не наступит.

Ленни закончила свое искреннее приглашение той же цитатой Эдгара По, которую позже, много месяцев спустя, отправит Руби, и мольбой: «Пожалуйста, приходите исследовать границы вместе со мной. Одной мне становится здесь одиноко».

Одиночество заставляет забыть о странности этого мира. Вы обнаруживаете, что соглашаетесь с вещами, над которыми раньше, составляя регулярные планы на вечера вторника и четверга, могли бы посмеяться.

– Я мизантроп, – сказал Джош.

– Я не хочу заводить новых знакомых, – пожаловалась Сью.

Но они все равно согласились посетить первую встречу так называемого Клуба Смерти. Первый вопрос, заданный за текилой в баре на Бедфорд, был похож на щелчок открывающегося замка: Смерть – это начало или конец?

Это было девять месяцев назад. К тому времени, когда теплым весенним днем, недалеко от Центрального парка Руби садится с трио за столик на открытом воздухе, члены-основатели не могут вспомнить жизни без еженедельных, извилистых бесед Клуба Смерти.

Не философы и не спорщики, трое очень разных людей приходят со своими вопросами и размышлениями, их точка соприкосновения – тема, которую в вежливом, повседневном разговоре люди всячески избегают. Большинство собраний уводят участников далеко от того места, с которого они начали, но каждая встреча включает в себя еду и возлияния. Другими словами, члены Клуба Смерти обычно приходят трезвыми, а возвращаются домой пьяными.

(Возможно, единственное, о чем им так и не удалось договориться, это название – Клуб Смерти? Серьезно, Ленни? – но основатель упорно отказывается его менять, и мне остается только согласиться.)

– Не жди, что кто-то другой поймет, – с улыбкой советует Ленни Руби, когда подходит к завершению истории о происхождении Клуба Смерти. – Подобные вещи определенно не для всех. Не тогда, когда мы живем в мире, который любит отметать самые очевидные вещи только потому, что они немного неприятны. Большинство людей избегают разговоров о смерти, они находят ее неприятной или пугающей. Раз решив, что нашли способ примирить свои страхи, скажем, с помощью религии, они сделают все возможное, чтобы избежать любых вопросов, способных угрожать этой безопасности. Таким образом, единственное правило Клуба Смерти состоит в том, что сложный вопрос важнее простого ответа. Пока один из нас не перейдет границу и не вернется, пробыв на том свете дольше, чем Джош, все, что мы можем делать, это задавать свои вопросы, независимо от того, куда нас это приведет.

Руби с нетерпением, хотя и с некоторой тревогой, старается вписаться. С момента ее прибытия на поздний завтрак косвенные улики свидетельствуют о том, что ни Сью, ни Джош не испытывают особого энтузиазма по поводу ее присутствия. Это явно не упрощает Руби задачу. Пока ее соседка болтает без умолку, губы Сью остаются плотно сжатыми, а бывший возлюбленный Ленни едва отрывает взгляд от телефона. Рядом с Ленни они кажутся облаками, готовыми вот-вот заслонить солнце. Только когда перед Джошем ставят «Кровавую Мэри», на которую он набрасывается, словно в молитве, обхватив руками высокий стакан, Руби понимает, что на самом деле у него сильное похмелье. Сью же просто устала. Всю жизнь страдавшая бессонницей, она работала онлайн до трех часов ночи. Сью отмечает, что для нее встреча в такое время то же самое, что проснуться посреди ночи, чтобы поужинать.

– Приношу свои извинения, – говорит она Руби, после нескольких зевков подряд. – Я не привыкла выходить на улицу в такое время. В отличие от моего товарища, – она кивает головой в сторону Джоша, – который, вероятно, еще даже не ложился спать.

– Ну, по крайней мере, не в свою постель, – подмигивая, добавляет Ленни, чем заставляет Джоша показать ей язык и пробормотать: «Хотелось бы».

И за столом сразу становится светлее, словно вдруг вышло солнце.

Позже, вернувшись в свою студию, Руби подумает о том, как легко предположить, что ты являешься причиной дискомфорта или презрения другого человека, хотя все мы можем быть раздражены бессонной ночью, полуночными кошмарами и слишком ранним пробуждением. Она забыла, что заводить новых друзей – это одна из тех сложных вещей, вроде изучения второго языка или игры на фортепиано. Кажется, это гораздо легче, когда ты ребенок. К тому времени, когда вам исполняется тридцать шесть – тут на Руби обрушивается осознание своего возраста, – у большинства людей уже есть сформировавшиеся дружеские отношения. У них есть дети, мужья или жены, двоюродные братья и сестры, карьера, что позволяет каждые два года отдыхать на Фиджи, и кредит, на который они ремонтируют кухню. У них есть хорошо отрепетированные истории и роли, которые нужно сыграть. Любой экзистенциальный кризис, который они могут испытать, обычно ощущается как дрожь, в то время как переживания Руби больше похожи на сильные землетрясения.

Люди ее возраста не делают того, что делает она.

(«Как и люди моего возраста», – шепчу я, но она слишком занята мыслями о Клубе Смерти, чтобы уловить, как от моего вздоха колышутся шторы в ее комнате.)

– Я не совсем уверена, зачем приехала в Нью-Йорк, – сказала она за поздним завтраком, когда этот вопрос снова возник. С таким же успехом она могла бы сказать: «Потому что могла». Из-за того, что в ее необычной жизни не доставало довольно привычных составляющих, так что было легче взять год перерыва в тридцать шесть лет, чем оставаться на месте и получать каждодневные напоминания обо всем, чего у нее не было. Она размышляет, задумался ли кто-то из сидящих за столом, как она могла так легко расстаться с целой жизнью. Возможно, они оказались слишком вежливыми, чтобы сказать об этом. С другой стороны, все выглядело так, будто у существующих членов Клуба Смерти тоже не было обычных, взрослых связей с живыми. Так что, скорее всего, они все поняли и без дополнительных подсказок.

– Разведена, – ответила Сью, когда всплыл вопрос о текущем статусе отношений.

– Разведен, – кивнул Джош, когда Руби повернулась к нему, впервые заметив грифельно-серый цвет его глаз, стеклянный океан его взгляда.

– Тревожно избегающий любых привязанностей, – добавила Ленни, заставив всех рассмеяться, так что воцарившаяся пауза перед тем, как Руби ответила «Неизлечимо одинока», осталась незамеченной. Она потянулась к телефону, который не звонил уже двадцать четыре часа.

«Я узнаю их получше», – думает Руби сегодня вечером, лежа в постели и вспоминая детали этого странного дня. Она чувствует возбуждение от перспективы следующей встречи Клуба Смерти. Для нее – первой официальной встречи, как заметила Ленни за поздним завтраком, прежде чем выдать список модных мест, в которых они могли бы встретиться. Бар «Бемельманс» в Карлайле, Устричный бар на Центральном вокзале, недавно вновь открывшаяся таверна на Грин или тот скрытый запретный бар с ванной, название которого никто не мог вспомнить. Рестораны и бары, о которых Руби читала в десятке лучших путеводителей, но не видела особого смысла посещать в одиночку.

– Пас, – закатывая глаза, ответил Джош на большинство предложений. – Ленни, ты когда-нибудь перестанешь думать, что твоя жизнь – эпизод из «Секса в большом городе»?

– Нет, – отрезала она с усмешкой. – Кроме того, все лучше, чем думать, что она напоминает эпизод «Закона и порядка», который, кстати, пугал меня до чертиков, когда я была ребенком. Ребята, Руби только что нашла мертвое тело. Нам нужно помочь ей расслабиться.

– Сказала женщина, которая основала Клуб Смерти, – фыркнул Джош. В тот момент я подумала, что, возможно, немного влюблена в каждого из них. То, как члены Клуба Смерти дразнили друг друга, как внимательно они слушали рассказ Руби о том, как она нашла мое тело. Даже Ленни, которая слышал эту историю всего несколько дней назад. Мне так понравилось, как они ни разу не отвели взгляда от серьезного лица Руби, не осуждали ее чувств, когда она призналась, что отдала бы все на свете, чтобы узнать обо мне больше. Я оценила, что никто из них не стал советовать ей смириться с этим, даже Сью, которая казалась более серьезной, чем остальные. Это заставило меня подумать о тех друзьях, которых я планировала завести, о людях, с которыми должна была встретиться. По крайней мере, я была рада за Руби.

Теперь она могла рассказывать свои истории и строить планы.

И еще: новые друзья Руби кое-что знают. Возможно, не так много, как Ной, но все же им кое-что известно о Нью-Йорке, смерти и мертвых девушках. Особенно, Джошу. Когда Руби сказала, что изо всех сил пытается понять, почему никто не опознал меня – «Наверняка кто-то скучает по ней?» – а Ленни удивилась, как в наш век социальных сетей кто-то вообще может остаться анонимным, Джош сообщил, что каждый год по всей стране более полумиллиона человек пропадают без вести, о многих из этих исчезновений первоначально даже не сообщают.

– Если кто-то отдалился от своей семьи, – продолжил Джош, – если у человека не так много близких связей, или его друзья просто уверены, что он занимается своими делами, чтобы поднять тревогу, может пройти некоторое время. Конечно, необычно иметь дело с современной Джейн Доу. Необычно, но не невозможно.

– Тебе повезло, что она белая, – добавил он, когда они собирались уходить. – Со всей этой программой «Пропавшая белая женщина» твоя Джейн привлекает гораздо больше внимания, чем обычно. Скоро кто-нибудь обязательно откликнется.

По выражению его лица Руби не могла сказать, хотел ли Джош утешить ее. Теперь ей вспомнились его слова (возможно, я ее подтолкнула), и она открывает свой ноутбук, набирает фразу, которую он заключил в воздушные кавычки. Первый результат поиска – что-то под названием «Синдром пропавшей белой женщины», за которым следуют десятки ссылок на варианты данного термина. Руби делает глубокий вдох и погружается в чтение.

Вот что мы узнаем: непропорционально большое внимание средств массовой информации уделяется случаям насильственных преступлений с участием белых девушек из среднего и высшего класса. Оказывается, когда с молодыми женщинами случается что-то плохое, раса и так называемый класс играют определенную роль не только в том, как будет рассказана история, но и будет ли она рассказана вообще. По мере того как Руби просматривает исследовательские работы, политические блоги и статьи, полные негодования, перед ней предстает мрачная реальность: вполне вероятно, что Джейн привлекла внимание средств массовой информации, а также вызвала растущий интерес национальных новостных агентств только потому, что она молодая, красивая… и белая. Как будто это сочетание – лучший показатель уязвимости и невинности. Словно цвет кожи может определить, насколько следует сочувствовать кому-то и сколько справедливости он заслуживает.

Желудок Руби переворачивается, когда она понимает значение этого коварного предубеждения. Она должна была знать, что даже у смерти есть своя иерархия и предрассудки.

Читая до поздней ночи, Руби думает о том, что она тоже к этому причастна. Стараясь опровергнуть эту мысль, она вспоминает громкие преступления, которые попали на первые полосы не только в Америке, но и в Австралии. В каждом случае, который проник в ее сознание – достаточно, чтобы она запомнила имя, лицо, историю, – жертвой являлась молодая белая женщина.

Как она раньше не заметила, что только некоторые люди считаются достойными того, чтобы их истории предали гласности? Руби понимает, – так много биографий, так много неназванных имен, должно быть, зарыты в землю. И все потому, что проводится произвольная граница между правильной жертвой и неправильной. И «неправильная» жертва становится невидимой.

Этой ночью Руби Джонс отправляется на поиски мертвых. Она выискивает имена и лица, читает некрологи, криминальные сводки и исторические хроники, а также выгравированные на статуях и скамейках в парке фамилии. Руби делает все возможное, чтобы не проводить различий, не делить смерти на свежие и старые. Она останавливается над именем каждого умершего, которое ей удается найти, уделяет время, чтобы произнести каждое вслух.

Вскоре она видит, что мертвецы повсюду. Утонул, погиб от рака или школьной перестрелки. Жестокость полиции, бытовое насилие, похищения, войны, и сердца со слишком большим количеством дыр. Она находит бесконечные списки способов умереть и списки имен, которые нужно произнести вслух. Она уделит им всю оставшуюся жизнь, даст ушедшим, особенно тем, кто мог так и остаться незамеченным, понять, насколько они важны. Она будет произносить их имена, слоги, подтверждающие их существование, всякий раз, когда сможет.

Моего имени она не знает, так что не может произнести его вслух.

«Я Алиса, – шепчу я ей раз за разом. – Алиса Ли».

Но она не слышит меня из-за автомобильных гудков, сирен и хлопающих дверей. Я теряюсь в вибрации ее телефона, звуке льющейся воды в душе, в шипении кофейника внизу и шлепанье ее ног по полу. Мой голос звучит еще тише, когда она смеется, плачет, задыхается от воспоминаний о губах Эша, или когда серые глаза мужчины, которого она только что встретила, вспыхивают за ее закрытыми веками, необъяснимым образом заменяя лицо Эша, когда она кончает.

Дело в том, что мертвые редко говорят достаточно громко, чтобы их услышали за шумом этого живого мира.

Проходит две недели, а за моим телом никто так и не пришел.

Они сделали плакаты, провели пресс-конференции, попросили всех, кто знает хоть что-нибудь, немедленно об этом сообщить. Они пытались обтянуть мои кости плотью, выдать меня за живую, но та отслаивается все больше и больше. И никто не приходит за мной. И они все еще зовут меня Джейн. Хочу внести ясность, я вообще не думаю, что похожа на Джейн. Джейн кажется кем-то постарше, кем-то утонченным, с настоящей работой и собственной квартирой. Точно такой же, как та, в которой живет Ной. Только без собак. Возможно, с большими белыми цветами в расставленных повсюду вазах и без пианино посреди гостиной. Не думаю, что Джейн умеет на нем играть. Она разгадывает кроссворд из «Нью-Йорк таймс» и медитирует. Незадолго до тридцатипятилетия она удалила все веснушки на носу лазером. Хотя Джейн никогда в этом не признается, но последние два года ей каждые шесть недель делали инъекции ботокса. Вот это Джейн. Вежливая, успешная, идеально вписывающаяся в рамки своего, не моего, имени.

Это не мое имя.

Я хочу вернуть свое имя. То имя, которое принадлежало мне с самого начала. Я хочу, чтобы именно его использовали люди, когда говорят обо мне. Я хочу услышать в новостях, что Алиса Ли была девушкой, которая жила в Нью-Йорке, что она только начинала вписываться в рамки собственного имени и собственной жизни. Алисе Ли было восемнадцать, и у нее были длинные светлые волосы, которые ее любовник обычно наматывал на пальцы, оттягивая ее голову назад, чтобы надавить на кожу зубами. Алисе Ли нравилось это, и ей нравилось делать фотографии на украденную камеру. Она начинала любить Ноя и его тихую доброту. Ее очаровывал серебристый блеск Крайслер-билдинг, независимо от того, сколько раз она смотрела на его шпиль.

Алиса Ли скучала по своей лучшей подруге Тэмми, а когда ей было шесть, перед ее домом остановился мужчина и, поманив с водительского сиденья, попытался усадить ее в свою синюю машину, чтобы рассказать какой-то особенный секрет. Алиса Ли была девушкой, которая стояла неподвижно целую минуту и только потом убежала домой. Она была девушкой, которая никогда никому не рассказывала ни об этой минуте, ни о том мужчине в синей машине.

Вот какой была Алиса Ли. Она никогда не ломала костей, у нее были ровные и крепкие зубы, а ее мать умерла, так же, как и сама Алиса. Не точь-в-точь, но не так уж и по-другому. Алиса любила рыбные тако и гирлянды, она ненавидела вкус лакрицы. Эта девушка не прочитала много книг, она была занята тем, что влюблялась в окружающий ее мир, когда ее из него вырвали.

Улыбайся. Это он сказал ей незадолго до того, как все случилось? Или во время? Он издавал звуки, которые она не могла слышать, не хотела слышать, но ведь она разозлила его, верно? Тем, что не отвечала на его вопросы. Вместо этого она оцепенела, как в тот день, когда странный мужчина на синей машине попытался открыть ей какой-то секрет. Она знала, что не должна подходить к нему, чувствовала исходящую от него опасность, но на целую минуту просто забыла, как двигаться. В этот раз Алиса Ли опомнилась слишком поздно.

Меня отправят на остров Харт. Если никто не опознает, мое тело присоединится к миллиону других на этом клочке земли в проливе Лонг-Айленд. Красивое название для массы грязи, которую бесконечно перемешивают, хороня одни кости поверх других. Говорят, глубина там в три человека. Если они вообще вспоминают, что эти кости принадлежат людям.

Прежде чем отвезти меня на остров, они могут сначала одолжить мое тело университету. Против этого я бы не стала возражать. Мне нравится идея, что некоторые части моего тела могут помочь починить другие, все еще теплые, живые тела, нуждающиеся в ремонте. Я больше не нуждаюсь в этой массе кальция и костного мозга, как не нуждаюсь в волосах, ногтях и голубых глазах. Я не могу напрячь мышцы, не могу почувствовать вкус чего-то еще до того, как оно попадет мне в рот, не могу кончить так сильно, что будет казаться, будто я лечу. Не думаю, что теперь имеет значение, что сделают с моим телом.

Раньше на острове Харт была психиатрическая больница. Здесь, рядом с моргом, располагалась такая же. Мертвые и раненые, бок о бок, их никто не видит. Когда умирает известный человек, скажем, принцесса или политик, собирается публика. Их похороны – что-то вроде праздника. Цветы, свечи, фотографии и песни, которые рассказывают о том, кем был этот человек при жизни. Оставшиеся встают и делятся своими воспоминаниями, берут прожитую жизнь и вставляют ее в рамку. Чтобы люди не забывали. Я не получу цветов, свечей или песен. Если меня похоронят на острове Харт, никто даже не узнает, какая у меня любимая песня. Кстати, это «Try a Little Tenderness» Отиса Реддинга. Когда моя мама в первый раз поставила эту пластинку, я заплакала. Я так любила его проникновенный голос; казалось, он пел только для меня и обо мне. Я слушала эту песню так часто, что, в конце концов, стала слышать, как Отис поет ее в моей голове, я могла обойтись и без старого проигрывателя мамы. «Молодые девушки иногда устают». Полагаю, песню не с такими словами следует играть на похоронах. По крайней мере, я была бы там, присутствовала бы при устроенном по мне трауре. Если меня отвезут на остров Харт, все пропало. Моя любимая песня, мое любимое слово (сарсапарилла), и моя первая любовь (Майкл из класса миссис О’Коннор, четвертый класс). Когда кто-то умирает, люди скорбят о потерянном будущем. Но как насчет прошлого? Как насчет всего, что связано с человеком, всего, что исчезает с его уходом?

А что, если вы потеряли даже собственное имя? Что тогда? Вас положат в простой сосновый гроб, а заключенный из Райкерса выроет для вас могилу. Кости на костях, безымянные, похоронены вместе с другими потерянными и забытыми. Психиатрическая лечебница для мертвых.

Хотелось бы мне оставить после себя что-то получше, чем это. Джош говорит, что нам повезло, что люди будут уделять больше внимания такой девушке, как я. Только что, если они никогда так и не узнают, кто я на самом деле? Или того хуже – узнав, напрочь обо мне забудут?

Что, если окажется, что я тоже «неправильная» жертва?

Не ходи туда. Не делай этого.

Юбка слишком короткая, а на улице слишком темно.

Почему ты не… кто это… как ты?..

Прогуливаясь по округе и напрашиваясь на неприятности, чего ты ожидала!

Посмотрите на то, что нам говорят. Прислушайтесь к словам, звенящим в наших ушах, пока тела скапливаются в моргах. Пока еще одна молодая женщина присоединяется к куче конечностей, сердец, надежд, мечтаний и всего того, чего она никогда уже не сделает. Из-за того, чего она не сделала. Или из-за того, что сделала.

Решая, кто станет подходящей мертвой девушкой, эту часть истории они редко упоминают.

Если упоминают о нас вообще.

Пятнадцать

За день до ее первого официального собрания Клуба Смерти Руби посещает морг на 1-й авеню. Она задерживается в маленьком вестибюле, молча наблюдая, как люди в униформе проходят через двойные двери на другой стороне комнаты. Она предполагает, что они направляются в недра здания, где и происходят все самые важные вещи. Руби воображает там, внизу, под своими ногами, холодильники, завернутые в пластик тела и ряды расчлененных замороженных останков. Она размышляет о вскрытых ребрах, извлеченных органах, записях последних приемов пищи, взвешивании сердец, а в случае с Джейн Доу – о пробеле в том месте, где должно быть указано имя. Конечно, она думает обо мне.

Неловко стоя в этой комнате, Руби почти так же близка ко мне, как и в то утро вторника ровно две недели назад, когда нас разделяли всего несколько метров. Сюда ее привело страстное желание увидеть меня снова, и пусть это сведет ее с ума окончательно. Иногда она даже ловит себя на мысли, что вернулась бы в то утро у реки, если бы могла. Теперь то время, которое мы провели вместе до того, как прибыли полицейские, кажется ей священным. Хотя ей и в голову не пришло бы назвать его именно так. Священным это время называю я, когда она боится, что я стала навязчивой идеей, чем-то, чему необходимо найти разгадку.

Мне лучше знать.

Здесь, в морге, Руби думает, насколько продвинулась в моем деле полиция. Просмотрел ли детектив О’Бирн достаточно файлов, фотографий и баз данных, чтобы что-то щелкнуло в его голове, начало по спирали приближать к тайне моей личности? Приведет ли это детектива к человеку, который совершил преступление? В последние дни об этом Руби тоже думает больше, чем ей хотелось бы. Она думает о нем. Тот факт, что мой убийца где-то там, знает, что сделал, но вышел сухим из воды и живет своей обычной жизнью, кажется Руби до боли несправедливым.

Чувствуя, что в маленьком, скудно оформленном вестибюле она слишком бросается в глаза, Руби сосредотачивает свое внимание на латинском девизе, написанном на стене за стойкой регистрации. Она произносит древние слова, теряется в их ритме и даже не понимает, что снова говорит вслух, пока бесстрастный мужчина за стойкой не поднимает глаз и не спрашивает, может ли он ей чем-нибудь помочь.

Щеки Руби краснеют.

«Не думаю, что вы можете мне помочь, – хочет ответить она, глядя мимо него на качающиеся двойные двери. – Если только вы не знаете девушку, лежащую там, внизу».

В этом здании есть люди, которые знакомы с моим телом так близко, как мог бы быть знаком только любовник. Они знают о крошечной родинке на своде моей левой стопы, о блеклом шраме на моем левом локте от детской царапины, что загноилась. Они знают, что мой лобок был проэпилирован воском за несколько недель до моей смерти, а подмышки и ноги выбриты, возможно, накануне. Они знают, что я не девственница, что у меня голубые глаза. Один или два патологоанатома-мужчины останавливаются, осматривая мое тело, чтобы подумать, какой красивой я, должно быть, была до того, как мне разбили половину лица. Про себя они соглашаются с тем, что эскизы судебно-медицинского эксперта не совсем передали полноту моих губ или медовый цвет моих волос.

Некоторые мужчины одержимы мертвыми так же сильно, как и живыми.

И дело не только в этих мужчинах, которые смотрят на меня. Благодаря тому, что Руби все больше времени проводит в Интернете, она познакомилась с процветающей подпольной сетью детективов-любителей, которые часто посещают форумы и веб-сайты, посвященные их страсти: раскрытию убийств. Анонимные, незнакомые друг с другом люди, настоящие любители криминальных расследований, проводят большую часть своей жизни, выдвигая теории обо всем – от убийств десятилетней давности до совершенно новых, подобных моему, случаев. Их догадки и предположения «а что, если» светятся на экранах компьютеров по всему миру.

В первый раз, когда Руби наткнулась на тему форума, посвященную расследованию моего убийства, она не могла поверить собственным глазам. Теперь же она смирилась, осознавая, что, поскольку моя личность все еще остается загадкой, это дело вызвало большой ажиотаж в Интернете. Наименее лицеприятные рассуждения обо мне поначалу тоже выводили ее из себя, но Руби смирилась и с этим. Нашлись люди, утверждающие, что я наркоманка, которую они когда-то знали, другие же клялись, что я проститутка, которую они когда-то встречали. К счастью, большинство участников форума, с которыми Руби сталкивается, более осмотрительны в обсуждении моей жизни.

Для этой толпы любителей преступлений я совсем не являюсь необычным случаем. Зато я блестящая и новенькая, свежее лицо в списке найденных, над которым они корпят. В списке с остальными Джейн и Джонами, и людьми, которым удалось сохранить собственное имя, когда они встретили свой таинственный и скверный конец.

Некоторые мужчины одержимы мертвыми так же сильно, как и живыми.

Справедливости ради, многие люди рассматривают свое увлечение нами как своего рода услугу обществу. Дополнительная порция соболезнований и, что более важно, дополнительная пара глаз, разыскивающая истину. Эти мужчины и женщины посвящают себя расследованию нераскрытых дел. Они узнают имена официальных следователей и без колебаний делятся своими теориями как с полицией, так и друг с другом. Эти криминологи-самоучки сетуют на нехватку ресурсов в полицейских управлениях, на упущенные улики; они – небольшая армия, продвигающаяся по стране мертвых. Тем, кто сумеет связать недавно обнаруженных Джейн или Джона с пропавшим человеком, начисляются очки. Игра в Щелчок[27] разыгрывается с помощью клавиатуры, даже если карты редко совпадают.

Теперь я часть игры, перевернутая, изученная. Джейн из парка Риверсайд. Самые известные из нас, те, кто удостаивается целой темы для обсуждения, получают подобные прозвища. Джейн с Мейн-стрит и Джон с Пит-стопа. Клируотер Джейн, Джейн в Чемодане, Лейнуэй Джейн, Джейн с автобусной станции, Барелл Джейн, Суноко Джейн, Роллинг Стоун Джейн (последнюю так зовут из-за футболки, которая была на ней, когда нашли ее отрезанный торс). Кто-нибудь еще думает, что Джейн из Волмарта может быть делом NamUs[28] под номером… – так начинается череда разговоров и щелчков по клавиатуре, возглавляемых этими анонимными, искренними искателями совпадений.

Пусть Руби и открыла для себя этот мир совсем недавно, но она быстро освоила его законы. Например, она знает, что у меня еще нет своей странички на веб-сайте NamUs, официальной национальной системы поиска пропавших без вести и неопознанных лиц, из которой эти сыщики-самоучки извлекают большую часть информации. Она находит информацию обо мне на неофициальном сайте: «Джейн из парка Риверсайд: Неизвестная женщина найдена 15 апреля 2014 года – Белая – Причина смерти: Удушение», и понимает, что еще столько всего может случиться. Если мое дело так и останется нераскрытым, я в конечном итоге получу собственный профиль на NamUs. В нем будет опись моих останков (все части извлечены), изложенная в вежливых выражениях (никакого разложения или гниения для этой Джейн). Там будет подробная информация о моем росте, весе и предполагаемом возрасте, а также описание одежды, которая была на мне, когда обнаружили мое тело. Мне будет присвоен номер для поиска; я стану серией флажков и записей данных, когда известные факты моего дела будут разделены и классифицированы.

Руби, впервые посетив сайт NamUs, окрестила его скучной десятичной системой для мертвых. Просматривая, казалось бы, бесконечный каталог погибших и пропавших без вести, она сидела на кровати, скрестив ноги, и потягивала водку. Вскоре она обнаружила, что не может глотать, алкоголь обволакивал ее язык и обжигал нёбо.

Как и предполагал Джош, объем дел на сайте NamUs ошеломил Руби. Так много людей пропало, так много людей осталось с номерами там, где должны быть имена.

Щелчок!

Никто и близко не подошел к тому, чтобы найти совпадение для Джейн из парка Риверсайд.

Руби посещала эти криминальные форумы достаточно часто, чтобы тоже иногда называть меня Джейн из парка Риверсайд. Она не знает, как сильно я презираю это прозвище; я не хочу быть привязанной к месту, где это произошло. Это. То, о чем другие стремятся разузнать как можно больше.

Центральное место в этой игре, возможно, даже более важное, чем это, занимает худанит[29]. Я начинаю понимать, что для многих моя личность имеет значение только в той мере, в какой она может помочь идентифицировать его. Он. Обыватель, стоящий за каждой тайной, за каждой печальной историей Джейн Доу. Как только его имя станет известно, все станут говорить о нем, а на мертвую девушку перестанут обращать внимание. Он станет тем, кого люди захотят узнать, тем, кто встанет в центр истории.

О таких людях снимают фильмы. Их изучают со всех сторон. Они становятся центральной фигурой истории. Причем, чем больше вреда он причинит, тем лучше.

Если его поймают, люди, без сомнения, будут восхищаться, как ему чуть не сошло с рук совершенное преступление. Они почувствуют что-то вроде восхищения к тому, что этот так называемый обычный человек едва не провернул. Как этому милому парню по соседству удалось одурачить так много людей? Я даже не заметил ничего странного! Разве не так всегда говорят соседи, охваченные восторгом и трепетом?

Вы не найдете детектива О’Бирна ни на одном из этих форумов. Но кое в чем он уверен: преступник сделает это снова. Милый парень, который убил меня. Вам когда-нибудь требовались годы, чтобы решиться на что-то, на что раньше не решались? А как только сделали это, весь страх, казалось, исчез, растворился? Так что, опомнившись, вы не можете понять, как бы ни старались, почему не сделали этого раньше? Вот как подобные ему люди объясняют свое поведение О’Бирну. Когда понимают, что их поймали.

Убить ее оказалось на удивление легко. Они все так говорят. Как будто, знай они об этом раньше, не стали бы так медлить. Вот почему многие из них возвращаются за новой порцией ощущений. Вы переживаете только в первый раз, прежде чем начинаете забывать, каково это – отнимать жизнь.

Мой убийца все помнит. Сегодня он проходит мимо этого здания и останавливается перед вестибюлем, где мужчина за стойкой повторяет свой вопрос для Руби, чьи щеки горят ярко-красным.

– Я могу вам чем-нибудь помочь, мэм?

Смущенная Руби качает головой, бормочет «спасибо» и выбегает из вестибюля, прежде чем мужчина успеет задать дополнительные вопросы. Когда она уходит, ее шаги эхом отдаются над моими останками, но мне удается не отстать, пока она возвращается в центр города.

Я подумывала о том, чтобы последовать за ним, когда он проходил мимо.

Но едва я добралась до его тела, как меня отбросило назад.

В следующий раз я приложу больше усилий.

Видите ли, Руби не узнала этот латинский девиз. Будучи не в состоянии перевести слова, она понятия не имела, что это обещание. Но я знаю, что написано там, на стене, над моим мертвым телом:

Пусть смолкнет разговор, пусть прекратится смех. В этом месте смерть с радостью помогает живым.

Я действительно хочу помогать живым. Но я еще не готова увидеть, куда направляется мой убийца.

Они приходят за нами по всему миру.

Иногда, если между одной девушкой и следующей проходит достаточно времени, город приходит в ужас от случившегося. Люди выходят на улицы со своими плакатами и гневом, волна протеста и скорби толпы разносится по всему городу: «Мы хотим, чтобы здесь было безопасно». Полиция говорит женщинам быть бдительными, избегать определенных мест, советует мужчинам убедиться, что их близкие добираются домой в целости и сохранности, неважно откуда, потому что после того, как найдена мертвая девушка, безопасных мест не существует. Женщины жестко сопротивляются, велят: «Скажите мужчинам, чтобы они не насиловали и не убивали нас! Ужесточите наказание за насильственные преступления! Это не мы должны вести себя по-другому!»

Иногда даже кажется, что все наладится.

Но через некоторое время город возвращается к своему прежнему ритму, снова становится местом, где женщины гуляют в одиночку по ночам, разговаривают с незнакомцами на улице и избегают только определенных мест. Та девушка, ради которой они устраивали протесты, не будет забыта, но ее убийство в конце концов перестанет быть свежей раной. Оно останется на истории города маленьким уродливым шрамом.

Потом, когда это случится снова, город почувствует, что устал от этого. На этот раз никто не выйдет с плакатами на улицу, никто не будет кричать, гнев будет выливаться на улицы тихо. Они возложат цветы, зажгут свечи, но смерть еще одной яркой молодой девушки теперь будет служить напоминанием, словно звонок будильника.

Когда нашли ее тело, город уже устал.

Снова и снова они будут приносить цветы и зажигать свечи. Мехико, Мадрид, Мельбурн и Манила, эти города так измучаются, наблюдая, как увядают цветы и догорают свечи.

Эти цветы и свечи говорят о том, что здесь лежит боль другой женщины, другой семьи.

На какое-то время воцаряется тишина.

А потом раздается новый звонок.

Шестнадцать

Когда он лежал там, на земле, смерть ощущалась совсем не так, как он думал. На самом деле, это вообще ни на что не было похоже. Временные рамки показывают, что в ту ночь прошло два с половиной часа между тем, как он вышел из ресторана к западу от Центрального парка, и тем, когда он, спотыкающейся походкой, весь в крови ввалился в винный магазин на другой стороне, где перепуганный продавец воспользовался телефоном Джоша, чтобы вызвать «Скорую помощь». Он помнит, как пришел в себя в парке, он не понимал где он, его ослепляла боль. И все, что он мог видеть, – это корни деревьев, камни, грязь и очертания странно искривленного велосипедного колеса. Он помнит, как в момент, когда он посмотрел на круг из спиц, боль снесла его потоком, словно где-то прорвалась плотина. Вскоре его руки жгло, а ноги, казалось, горели адским пламенем. Он чувствовал вкус крови, видел ее, и хотя не мог заставить себя пошевелиться, знал, что с его головой что-то не так, – там что-то взорвалось и сломалось. Что случилось до этого, Джош понятия не имел. Два часа он лежал во тьме на грунтовой дорожке. Погнутое колесо велосипеда перестало вращаться, в домах по обе стороны парка погас свет, телефоны перевели в беззвучный режим, ноутбуки захлопнули; он лежал на дорожке, а на Восточной 97-й улице соседи и его жена повернулись лицом к стене своей спальни. Все это время его не существовало.

Когда Джош рассказывает Руби историю своей велосипедной аварии, на его челюсти дергается мускул, выдает его даже несмотря на его бесстрастный тон. Она внимательно слушает, почти видит грязь, корни деревьев и гнутое вращающееся колесо. Чего Руби не может разглядеть, но что вижу я, – каким человеком он был за минуты, секунды до аварии, каким беззаботным он был – не то что мужчина, рассказывающий свою историю сейчас. Ему было легче не только физически. Джошу тяжело и морально, потому что собственное тело подвело его после падения, отказалось удержать его. С переломом шейного позвонка – он кладет руку Руби себе на затылок, помогает нащупать бороздки – его шесть недель держали в бандаже и кормили как младенца. Медсестры вытирали ему задницу, он заново учился ходить. Подобный опыт каким-то образом меняет ваше ощущение собственного тела, когда вы проводите все дни и ночи, лежа на спине, уставившись в рябой потолок больничной палаты. Вы меняетесь, когда обнаруживаете, что полностью зависите от незнакомых людей, которые заботятся о ваших базовых потребностях.

До несчастного случая Джош в какой-то степени считал себя непобедимым.

(Вы были бы удивлены, узнав, как много людей думают так же.)

Они проводят свою первую официальную встречу Клуба Смерти вчетвером в «Таверне Грамерси».

– От фермы до стола[30] – очень по-нью-йоркски! – заявила Ленни, выбирая ресторан, в котором многие ингредиенты, встречающиеся в меню, вызывали у Руби сомнения.

– В Мельбурне нет хороших ресторанов? – прокомментировала Сью, когда Руби попросила напомнить ей, что такое руккола. Вскоре Руби узнает, что эта, казалось бы, неразговорчивая женщина обожает путешествовать в одиночку и считает Мельбурн одним из своих любимых городов с лучшими ресторанами, так что она просто дразнила ее. Никогда не знающая, как реагировать на подколки (она часто задавалась вопросом, нет ли в них налета изящной жестокости), Руби была благодарна, когда Ленни внезапно постучала вилкой по своему стакану, якобы призывая собрание к порядку.

Оказывается, состоять в Клубе Смерти на удивление легко, как только вы преодолеете неловкость приветствий, найдете, куда присесть и какой салат заказать. Хотя Ленни и была официальным председателем, новому участнику была оказана честь озвучить вступительный вопрос вечера.

– Любой вопрос о смерти, который ты захочешь задать, Руби.

Как бы Руби ни нервничала, она сразу поняла, что хотела бы обсудить.

Как вы думаете, люди знают, когда они умрут? Как это происходит, знают ли они об этом?

(На самом деле она спрашивает: «Избавлены ли те из нас, кто умирает так жестоко, от понимания этого?» Руби не может перестать об этом думать.)

Как только Руби задала свой вопрос, что-то изменилось в других членах клуба. Они сразу же повернулись к ней. Джош ответил первым, признав, что его собственный опыт тоже заставил его задуматься об этом. Умер ли он той ночью в парке, когда его велосипед врезался в корень дерева, а его шея сломалась от удара о землю? Или он чуть не умер, что совсем не одно и то же. Оглядываясь назад, Джош может вспомнить только пустоту тех часов, когда он лежал изломанный и окровавленный в грязи. Не было никакого света, к которому нужно было идти, никакого дедушки, говорящего ему, что его время еще не пришло. Никаких туннелей или ощущения покоя, только безмолвное черное пространство, к которому он чувствовал себя привязанным. Темное место, в которое он часто, по неосторожности, возвращается.

– Дело в том, что как только кровоснабжение мозга прекращается, – говорит Джош сейчас, – будь то от шока, как случилось со мной, или от удушения, – произнося это, он смотрит прямо на Руби, – все остальное перестает работать весьма быстро. По-видимому, первыми исчезают наши самые человеческие качества. Самоощущение, осознание времени. Память, язык. По сути, мы деградируем, становясь все более и более примитивными. Опираясь на это, я бы сказал, что мы способны понять, когда находимся в процессе смерти, но к тому времени, когда мы до нее добираемся, нам уже непонятно, были ли мы живы когда-то вообще.

– Хотя исследования показали, – подхватывает Сью, – что в момент смерти некоторые люди испытывают всплеск мозговой активности, что является полной противоположностью бессознательному состоянию. В ма-шине был момент, когда Лиза пришла в себя, открыла глаза и посмотрела прямо на меня. Как будто вернулась, как будто с ней все было в полном порядке. А потом… через секунду, она ушла навсегда.

– Ты никогда не рассказывала мне об этом, – мягко говорит Ленни, сжимая руку Сью.

– О том, что произошло до того, как они вытащили меня из машины? Полагаю, что нет. Не люблю вспоминать подробности. В любом случае, – Сью промокает глаза уголком салфетки, – я не хочу останавливаться на этом. Неожиданный всплеск мозговой активности непосредственно перед смертью, по-видимому, довольно распространен. Если хотите, что-то вроде последней вспышки человечности, посланной в этот мир.

Руби вскоре понимает, что на заседаниях Клуба Смерти эмоции текут, как вода; иногда идет непрерывный поток слов и идей, иногда его прерывает боль воспоминаний. Но даже тогда, пусть и с трудом, что-то истинное и искреннее прорывается наружу. Например, мягкая улыбка Сью, посланная Ленни, или застенчивая ухмылка Джоша, когда он замечает, что сегодня вечером история о его несчастном случае, похоже, приобрела более драматичные очертания. Тогда получается, что всеми движут одни и те же вопросы и тревоги, одна и та же потребность преодолеть свои нынешние рамки восприятия. Руби никогда раньше не участвовала в разговоре, который казался бы таким откровенным и честным. Ее друзья замечательные, веселые, добрые и умные люди, но в основном они говорят о работе и выходных. Они планируют вечеринки и совместные каникулы в Таиланде. Встретившись на чьем-то диване или в темном углу городского бара, они обсуждают повседневные, вполне обычные вещи. Иногда они спорят о политических взглядах или посещают митинг против или в поддержку чего-либо. Тем не менее, по большей части у ее австралийских друзей есть негласное правило – не копать слишком глубоко. Эш такой же.

– Нам не обязательно говорить обо всем, – сказал он однажды.

Как будто она сказала слишком много, хотя по правде, слишком мало.

После приступа, казалось бы, необоснованной паники на следующее утро после поминальной службы в парке, Руби была осторожна с Эшем. Хотя они по-прежнему часто переписываются, большинство их сообщений стали безликими, вежливыми, как у людей, которые больше думают о том, чего говорить не стоит, чем о том, что стоит высказать. После того, как Руби так много скрывала от Эша – от всех, кто остался дома, – для нее волнующе оказаться в центре такого насыщенного, содержательного разговора. Она никогда бы не подумала, что подобное возможно с людьми, которые ей едва знакомы. Хотя, безусловно, этот вечер дал Руби шанс лучше узнать своих соседей по столу, высветил некоторые их качества, чего не удалось сделать первому совместному завтраку. Например, она быстро понимает, что Сью, с ее коротко подстриженными седыми волосами и выступающими скулами, излучает спокойную, завидную уверенность, независимо от того, выбирает ли она вино или высказывает свое мнение. Эта женщина одна путешествовала по миру, она совсем не считает нынешнее одиночество Руби странным и не хочет показаться бесполезной своей новой знакомой.

– Не путай любовь к собственной компании с полным бездействием, – советует она, когда Руби признается, что в Нью-Йорке она не работает и не учится. – Ты же дизайнер, верно? Что ж, в наше время при необходимости можно работать даже лежа в собственной постели.

Руби не может представить, чтобы ей пришло в голову раздавать такие непрошеные советы малознакомым людям, но все же она благодарна Сью за вежливый выговор и подумывает выложить весь список своих проблем, просто чтобы услышать, что скажет эта пожилая женщина («Это Клуб смерти, а не Исповеди», – Руби приходится напоминать себе об этом не раз, когда дело доходит до Сью).

Джош, наоборот, бросает заявления, как гранаты. Причем ущерб устраняет сам, если видит, что зашел слишком далеко.

– Прошу прощения, – говорит он несколько раз в течение вечера, но в его голосе совсем нет сожаления. – Прозвучало не так, как я хотел.

– Я пишу так, как говорю, но не говорю так, как пишу, – объяснит он позже. – Из-за чего иногда я попадаю в неприятности.

К тому же, теперь Руби может с уверенностью признать, что помимо наличия твердого мнения почти обо всем, Джош еще и не обделен красотой. Он родился в Миннесоте, Ленни использовала термин «выходец из Среднего Запада», чтобы описать его телосложение. Наделенный сильными руками и широкой грудью, Джош вызывает в голове образы фермы, зерноуборочного комбайна и долгих летних месяцев, проведенных на открытом воздухе. Для Руби, которая сравнивает каждого мужчину со своим любовником, Джош кажется твердой, крепкой скалой по сравнению с прохладной, узкой рекой, на которую похож Эш. Знай Джош о ее оценке, сказал бы, что теперь он находится не в лучшей форме. Ведь Руби неизвестно, что до несчастного случая он весил на тридцать фунтов[31] меньше, легко застегивал на себе модные костюмы или забирался в постели красивых женщин, на одной из которых потом и женился. Джош так и не примирился с новым, более тяжелым телом. Он тоскует по тому эффекту, который производил, просто входя в комнату, о том, как его жена загоралась при одном взгляде на него. Руби пришлось бы броситься на Джоша прямо через стол, чтобы тот заметил, что даже теперь женщины засматриваются на него: но кто захочет, чтобы его ценили за те вещи, которые он жаждет в себе изменить? После ухода жены он собрал то, что осталось от желания, и спрятал подальше, в темном месте. Джош полагает, что там этому самое место.

(Вслух он, конечно, ничего такого не говорит.)

Сразу ясно, что Ленни в группе, как тепло или домашний очаг. Я вижу яркие оранжевые и золотые искры, что отскакивают от ее пальцев. Они остаются на плечах ее друзей, когда она говорит, расслабляют мышцы и даже кости. У нее всегда был этот дар, своего рода сияние, что пропитывает окружающих ее людей, от тех очарованных официантов, которых Руби заметила во время их первого ужина после ПТСР-встречи, до Сью и Джоша теперь, когда любое напряжение, которое они принесли за стол, в течение вечера постепенно соскальзывает с них. Руби не может видеть свечение, но она чувствует его; несмотря на сложность разговоров, что ведутся в Клубе Смерти, вскоре она впервые за очень долгое время чувствует себя расслабленной.

Я же, наоборот, не могу успокоиться. Меня волнует растущее чувство предвкушения. Я жду, наблюдая, как каждый раз они обходят стороной единственный вопрос, который я хочу, чтобы они обсудили сегодня вечером.

Что происходит после смерти?

За этим столом, заставленным бокалами с вином и разноцветными недоеденными блюдами, я могла бы рассказать им, что мы действительно осознаем, когда это происходит. Я могла бы объяснить, что темнота, которую Джош помнит после несчастного случая, только начало. Смерть не наступает в одно мгновение. Мы не щелкаем выключателем, чтобы отключить источник питания. Мы все еще там, в самом начале, когда боль усиливается, как натянутая струна, сильнее и сильнее, так туго, что наша кожа начинает пылать, и только тогда – не знаю, выбор это или необходимость – покидаем свое тело. Мы отступаем от агонии и огня, и, оказавшись в темноте, инстинктивно знаем, что нам нужно просто потерпеть. Темнота – это комната ожидания, короткая пауза в ночи нашего существования, прежде чем мы, спотыкаясь, двинемся вперед в поисках стен и двери, чтобы выбраться. К тому времени ничто из того, что могут сделать с вашим телом, не причинит боли. Не в плане нервов, сухожилий или костей.

Но вы определенно осознаете, что мертвы. Чего я до сих пор не знаю, так это того, что ждет меня дальше.

Джош вернулся. Каким-то образом я сделала то же самое. Я знаю, что где-то в этой новой дали, созданной из пространства и времени, есть другие. Те, кто не вернулся, люди, которые просто двинулись дальше.

Все чаще и чаще я чувствую их уход, напоминающий щелчок закрывающейся двери, но я не знаю, куда именно отправляются эти мертвецы, которые здесь больше не живут.

Что произойдет, если вы не последуете за ними? Что произойдет после вашей смерти, если вы все еще осознаете, что мертвы? После проведенного в темноте времени Джошу пришлось снова учиться ходить. Значит ли это, что я тоже могу снова научиться говорить, дотрагиваться, могу снова быть услышанной? Смогу ли я послать эту последнюю вспышку в мир, чтобы показать Руби, что я все еще здесь?

На мой взгляд, Клуб Смерти знает ответы. Скоро правда откроется сама собой. До тех пор, пока эти четыре вопрошающих разума, каждый со своим набором опыта, будущих надежд и текущих сложностей, продолжают прижиматься носами к тайне смерти, продолжают пытаться пробиться сквозь стекло. И Руби стоит в самом центре этого.

И я, их пятый член, ожидающий с другой стороны.

Лучший Клуб Смерти на свете!!! Джош никогда еще так много не говорил о несчастном случае. И Сью – боже, она так тебя полюбила! Следующее собрание вести будет она, скоро пришлю тебе все подробности. Спасибо. Поцелуйчики.

Сообщение от Ленни приходит рано утром следующего дня. Полусонная Руби улыбается, пока читает его.

«Спроси, могут ли мертвые разговаривать с нами», – шепчу я ей на ухо, но она уже снова засыпает, и мои слова звучат как тихий металлический звон жалюзи о ее открытое окно.

* * *

В качестве следующего места встречи Клуба Смерти Сью выбирает «У Пэтси», итальянский ресторан на Западной 56-й улице, где Фрэнк Синатра когда-то обедал за своим любимым столиком.

– Любимым фильмом Лизы был «Увольнение в город» с Синатрой и Джином Келли, – объясняет Сью, когда они впервые садятся за столик, – и она всегда просила разрешения поесть здесь, когда мы приезжали в город. Пусть это не один из тех дорогих и популярных у туристов ресторанов, о которых постоянно говорит Ленни. Зато здесь есть часть истории Нью-Йорка – и часть моей тоже.

Прошла неделя с тех пор, как они встретились в «Таверне Грамерси». За это время, с небольшой помощью с моей стороны, четверо членов Клуба Смерти думали друг о друге, тосковали и даже засыпали, размышляя о чужих историях, чего никто из них не ожидал. И хотя ни у кого не имелось внятного объяснения, почему, три первоначальных участника клуба больше всего думали о Руби. Так что к концу недели Сью не может избавиться от мысли о том, как близка Руби к тому возрасту, в котором была бы сейчас ее дочь Лиза, останься она жива. Женщина прокручивает эту мысль между кончиками своих пальцев снова и снова, пока она не становится блестящей отполированной жемчужиной. Ее дочь в Нью-Йорке. Ее дочь обедает в модных ресторанах и пьет хорошее вино. Ее дочь… но фантазии Сью каждый раз обрываются, потому что она еще недостаточно знает о Руби, недостаточно знает о том, кем могла стать ее собственная дочь. С таким количеством вопросов Сью обнаруживает, что бесконечно размышляет, ищет подсказки, какие-то намеки. Чем обычно занимается женщина в возрасте тридцати с небольшим в наши дни? Конечно, поначалу Сью опиралась на мнение Ленни о Руби, но ведь она, должно быть, оставила позади целую жизнь. Любовники, семья, друзья. Карьера, которую она строила в Австралии. Какие фильмы она любит, какие книги читает? Каким мужчинам отдает предпочтение?

(Выживи Лиза, кем бы она стала?)

Мне потребовалось немного больше времени, чтобы привлечь, или скорее, направить внимание Джоша. Его не интересовала причина, по которой Руби приехала в Нью-Йорк. Он не задумывался ни о том, как она живет, ни о том, как проводит свои дни, ни о том, что она оставила в Австралии. За поздним завтраком он совершенно упустил из виду изгиб ее скул и очертание рта, остался равнодушным к изящным рукам, к тому, как ее пальцы сжимали стакан, который она держала, или к ее привычке теребить мочку уха, когда она глубоко задумчива. Ничто из этого Джоша не интересовало, ничего из этого он не принес с собой домой после встречи, что было вполне нормально, потому что в последнее время его мало интересовал противоположный пол. Ленни и Сью – другое дело. Джош находил время для Клуба Смерти, потому что ему нравилось, как работают их умы, то, что они не отказываются обсуждать некоторые вещи. А еще потому, что его агент согласился, сказав, что когда-нибудь из этих собраний может получиться хорошая книга. Вот как я в конце концов поняла, как привлечь его внимание. Нужно положить в мышеловку сыр.

Я.

Джейн из парка Риверсайд.

Конечно же, он слышал обо мне, но после встречи с Руби начал уделять больше внимания деталям. Именно тогда Джош заметил упоминание о бегуне в каждом блоге или новостной статье, которые он читал. Тело нашел бегун. В шесть утра бегун сделал жуткое открытие. Бегун натыкается на мертвое тело в Риверсайде.

Парк. Сколько раз он читал вариации этого предложения и не переставал думать об этом вездесущем бегуне, присутствующем во многих рассказах о несчастье? Как, будучи писателем, он не подумал о том, на что похоже обнаружение мертвого тела, особенно если это открытие попадает в заголовки и приводит к масштабному расследованию. Как странно, что эта австралийка, новая подопечная Ленни, с которой та настояла, чтобы он встретился, оказалась одной из таких бегунов. На самом деле, именно тем бегуном. Из искры очарования Руби разгорелся маленький огонь. Джош заинтересовался, и вот тут-то и вмешалась я, поддерживая зародившееся пламя, пока оно не лизнуло его мечты.

С каждым разом становится все легче. Потому что после последнего разговора в Клубе Смерти я позволила себе вспомнить кое-что, что сказал Ной, одну из тех вещей, которые раньше не понимала.

– У тебя богатый внутренний мир, Алиса. Населенный людьми и местами, которые тебе нравятся.

Он имел в виду следующее: все мы существуем в наших собственных маленьких мирах, в наших собственных частных вселенных. Нам не нужно видеть человека во плоти, чтобы думать о нем; достаточно того, что он есть в наших головах, где мы в любом случае проводим большую часть нашего времени. Поэтому не имеет значения, осознаю ли я что происходит. Важно то, что первоначальные участники Клуба Смерти теперь могут видеть Руби, даже когда закрывают глаза. Мне просто нужно показать им то, что уже и так существует.

Конечно, есть и ограничения. Например, я не могу заставить Джоша думать о Руби, когда он чистит зубы или разговаривает по телефону, но я могу помочь ему повернуть голову, когда он проходит мимо множества австралийских кофеен рядом со своей работой. Я могу побудить его остановиться на матче по австралийскому футболу, когда он пролистывает спортивные каналы поздно вечером. Песни по радио только упрощают мне задачу. AC/DC. INXS[32]. Он подпевает своим любимым группам из Down Under[33], и его мысли сами собой возвращаются к Руби. На этом моя работа закончена.

С Ленни вообще не требуется никаких усилий. В основном потому, что она влюбляется в людей с первого взгляда. Речь не о романтической любви, а о чем-то, похожем на своего рода восторженное любопытство, которое побуждает ее разгадывать тайны человека, узнавать, кто он на самом деле. Ленни не ошиблась, заметив острое одиночество Руби в тот вечер, когда наблюдала за ней с другого конца комнаты на сеансе групповой терапии. Она также оказалась права, что одиночество, как и любое другое страдание, скрывает человека, его милые причуды, забавные истории и добрые намерения. Под этим плащом всегда скрывается кто-то очень интересный, Ленни уверена в этом. Она полна решимости помочь Руби сбросить свой плащ, предчувствуя, без какой-либо помощи с моей стороны, что с этой женщиной что-то случилось еще до того, как она обнаружила мертвое тело, что ее горе связано с чем-то большим, чем смерть безымянной девушки.

По сути, они сделали все идеально. Взяли свои собственные истории и нашли способ поместить Руби в их центр, сделав ее новым клеем, скрепляющим членов Клуба Смерти вместе. Именно этого я и хотела: чтобы они продолжали встречаться, продолжали разговаривать, продолжали задавать вопросы и отвечать на них. Чтобы, в конце концов, эти вопросы привели ко мне. Не к Джейн из парка Риверсайд, какой бы интересной она ни была, а ко мне настоящей, к девушке, которой предстояло прожить более семидесяти девяти лет. Пока один мужчина не забрал все эти годы.

Неужели наша смерть предопределена? Есть ли у нас неизбежный, предсказанный судьбой конец, или все происходит совершенно случайно?

Этот вопрос звучит сегодня вечером в «У Пэтси», пока паста накручивается на вилки, а красный соус болоньезе, заказанный Ленни, пачкает белоснежную скатерть между ними.

Я бы спросила иначе: «Всегда ли он намеревался убить меня?».

Сью, первая из сидящих за столом изъявившая желание говорить, полна решимости.

– Я всегда думала, что судьба – просто концепция, созданная для того, чтобы помочь нам разобраться в вещах, которые уже произошли. Это наш способ пережить различные последствия жизни.

– У моих родителей для этого есть Бог, – говорит Ленни. – «В полу бросается жребий, но все решение его – от Господа»[34], не так ли говорится? В любом случае, они, похоже, уверены, что это он командует парадом.

– Я предпочитаю доверять Мойрам[35], – отвечает Джош, сверкая белыми зубами в сардонической усмешке. – Три старухи плетут нашу судьбу, прядут, отмеряют, режут. Жизнь висит на волоске. Гораздо более впечатляюще, чем какой-то старик, дергающий за веревочки, который при этом является или не является собственным сыном.

В ответ Ленни улыбается Джошу.

– Увы, из-за католического образования, что я получила, мне трудно забыть про этого старика. Тем не менее не могу с уверенностью сказать, что где-то там, за поворотом меня ждет определенный вид смерти. Не очень-то это утешает.

– Может быть, такое возможно, – предполагает Руби. – Может, если бы мы знали, когда и как умрем… – Но она замолкает, когда воспоминание моего покалеченного тела, четкое, как на фотографии, возвращается к ней. – Неважно, не знаю, что именно я хотела сказать. Представьте, если бы Джейн в то утро знала…

– А он? – спрашивает Ленни, прикусив губу, как будто сомневаясь, стоит ли задавать свой вопрос. – Парень, который убил Джейн. Как вы думаете, в то утро он вышел из дома именно с этой целью?

(Волны разбиваются. Вода звенит у меня в ушах. Я знаю, что могла бы помочь ответить на этот вопрос, если бы действительно захотела. Потому что я есть и в его вселенной тоже.)

– Судя по тому, что я читал, это больше похоже на преступление, совершенное по неосторожности, – отвечает Джош, в то время как Руби бледнеет. – Из тех случаев, когда бедняжке не посчастливилось оказаться не в том месте и не в то время. Какой-то мудак увидел шанс поиграть в Бога и воспользовался им. Значит, виной не столько судьба, сколько мания величия. Давай просто надеяться – или молиться, Ленни, – что он совершил достаточно ошибок, чтобы полиция в конце концов его поймала. Хотя примерно сорок процентов убийств остаются нераскрытыми, так что…

– Я много молилась, когда была маленькой, – перебивает Ленни, ловя встревоженный взгляд Руби и меняя тон. – Я искренне верила, что смогу избавиться от всех ужасных вещей в мире, остановить их. Возможно, это означает, что я действительно верю в судьбу или в идею, что ей можно управлять, если выбрать правильный путь.

Сью кивает на это, отчего маленькие бриллианты в ее ушах сверкают.

– После аварии я тоже некоторое время молилась. О том, чтобы вернуться к той ночи, когда мы отправились в кино, чтобы сесть за руль самой и принять на себя весь удар. Раньше я лежала в постели и пыталась повернуть время вспять. Я молилась, предлагала взамен все, что угодно, умоляла. Иногда, когда мне наконец удавалось заснуть, все получалось. Та ночь проходила по-другому. Выпадал такой сильный снег, что дороги перекрывали, или мы узнавали, что билеты на восьмичасовой сеанс распроданы. Иногда Лиза просила меня сесть за руль, а этот мужчина, что менял свой диск с музыкой, не глядя на дорогу, сбивал меня, забирал мою жизнь, а не ее.

Она делает паузу, прежде чем продолжить.

– Естественно, молитвы ничего не изменили.

– Как ты думаешь, какой была бы твоя жизнь сейчас, если бы тогда действительно выпал снег или билеты на фильм были бы распроданы? – тихо спрашивает Ленни. Я знаю, что сегодня они обо мне больше не заговорят.

– Если бы Лиза была жива? Думаю, – Сью смотрит в потолок и делает глубокий вдох, – думаю, я бы все еще жила в том красивом большом доме в Коннектикуте, а она – здесь, в Нью-Йорке. Я бы все еще продолжала жить в несчастном браке с ее отцом, вела бы ничем не примечательную, хотя и привилегированную жизнь. Проводила бы лето на Мартас-Виньярд, вместо того чтобы посещать Окленд, Париж и Марракеш. Стала бы членом Дамского Книжного Клуба вместо Клуба Смерти. Вот как все могло бы обернуться для такой женщины, как я.

– Но, в конечном счете, я не знаю, какой была бы жизнь Лизы, – теперь Сью смотрит на Руби, – потому что она ушла в семнадцать, слишком рано, чтобы я могла по-настоящему узнать ее, или понять, какой матерью бы я стала для женщины, в которую она превратилась.

Впервые я понимаю, что не только у мертвых есть жизни, которые они не могут прожить. У живых людей тоже есть столько неизведанных версий самих себя, сколько возможных путей, которые закрываются. Некоторые версии лучше, а некоторые, без сомнения, хуже. Кроме смерти Лизы есть еще и жизнь Сью. Женщина, которой она никогда не станет. Из-за ночи, когда не выпало снега, а билеты на фильм не были распроданы, и из-за мужчины, который посмотрел вниз, чтобы поменять свой компакт-диск. Целые миры были потеряны, изменены навсегда, прежде чем он поднял взгляд и заметил, куда направляется.

Никто не живет только одной жизнью. Мы начинаем и заканчиваем наши миры множество раз. Теперь я понимаю, что все мы хотим большего, чем получаем, независимо от того, остаемся ли здесь надолго или совсем нет.

Поскольку члены Клуба Смерти продолжают разговаривать до поздней ночи, я оставляю их в покое и возвращаюсь к тому, с чего началось это заседание. К вопросу, о котором раньше я даже не задумывалась.

Если моя смерть действительно была предопределена, была ли это моя судьба или, в конце концов, его?

Если бы я была жива.

Если бы в то последнее утро, когда мы были вместе, я потянулась к мистеру Джексону, прижалась губами к его губам, ничего не сказав. Если бы я позволила факту моего предстоящего дня рождения скользнуть по его теплой коже, раствориться в ничто по сравнению с важностью наших тел, снега снаружи и его тяжести, окутывающей меня, как простыня. Если бы в тот последний день, когда мне было семнадцать, мы занимались любовью, а на следующее утро я решила бы, что дни рождения не важны ни для кого, кроме самих виновников торжества, и попросила бы его вместо этого нарисовать мой портрет, чтобы сохранить что-то от своего нового, взрослого «я»… Выжила бы ли я тогда?

Выиграла ли бы я годы таким образом, тихо проскользнув в жизнь с мистером Джексоном, где мне исполнялось бы двадцать, тридцать, сорок, и, просыпаясь рядом с ним перед очередным днем рождения, я думала бы: «Я приблизилась еще на год к 79,1!». Стали ли бы мы после той первой зимы настоящей парой, начали бы настоящую совместную жизнь, которая включала свадьбу, детей и дом в другом городе, где он мог бы преподавать искусство, а я могла бы…

Здесь, как и Сью, которая представляет Лизу, я не знаю, как увидеть мир, который мог бы вырасти вокруг нас. Поступила ли бы я в колледж? Или осталась бы сидеть дома с прекрасными детьми, которых мы родим? Помогала бы мистеру Джексону продавать его произведения искусства? Оставалась бы его музой, даже достигнув возраста своей матери и продолжая идти вперед, становясь все старше и старше, пока он увековечивает каждую новую линию на моем теле?

«Никаких линий, мне не нужны линии», – сказал он перед нашим самым первым днем вместе. Продолжал бы он любить меня по-прежнему, когда мое тело превратилось в хорошо читаемую карту?

Если бы я была жива.

Если бы тогда я ничего не сказала о своем дне рождения. Если бы я не села в автобус до Нью-Йорка. Если бы не постучала в дверь Ноя. Если бы я этого не… Глупо думать об этом сейчас. Я мертва. Потому что какой-то мужчина слишком долго притворялся кем-то другим. Когда он дотронулся до меня в то последнее утро моей жизни, это показалось ему самым настоящим из всего, что он когда-либо делал. Так что поступи я по-другому в прошлом, это все равно ни шло бы в сравнение с силой подобного человеческого откровения.

Семнадцать

Расстояние между ними быстро сокращается.

Двери открываются. Пусть люди вначале проходят через них медленно, осматривая помещения, но достаточно скоро распахиваются окна, а с мебели вытирается пыль. Место становится уютным, перестает быть заброшенным. После медленного, осторожного старта все стремительно ускоряется. Когда-то у меня была такая же близость с Ноем, с Тэмми, и с мистером Джексоном тоже. Когда внезапно кто-то, кого вы никогда не знали, становится для вас целым миром.

– У меня появились новые друзья, – говорит Руби Кэсси. – Это заняло всего семь недель.

(«И одно убийство», – добавляет она про себя.)

Ее сестра испытывает облегчение. Она беспокоилась о новой одержимости Руби смертью и убийствами. Ей самой не удается понять то, что сестра называет Пляской Смерти[36]. Хотя Кэсси и сочувствует тому, что пережила ее сестра, она бы точно не тратила многие часы на размышления обо всех ужасных вещах, которые могут случиться с женщинами. Завести новых друзей кажется более здоровым шагом, так что Кэсси рада возможности сказать «да» и действительно иметь это в виду, когда в следующий раз их мать спросит, действительно ли у Руби все хорошо там, в Нью-Йорке.

Будучи экспертом по недомолвкам, Руби не упомянула о некоторых особенностях своих новых друзей, иначе Кэсси потребовалось бы время, чтобы смириться с ними. Клуб Смерти, как говорила Ленни, мог бы прийтись не по вкусу ее сестре, а Руби не хочет, чтобы что-то испортило то, что внезапно кажется ей таким важным. Кроме того, рассуждает она, само существование Клуба Смерти является доказательством того, что некоторые разговоры лучше оставить для людей, которые тебя понимают. Для тех, кто знает, что близость к смерти меняет вас коренным образом.

Я могла бы добавить, думая о том, кем стали мои старые друзья, что вы также меняетесь, если стараетесь держаться от смерти подальше.

Но я не хочу подкидывать Руби мысли на этот счет.

За неделю до следующего собрания Клуба Смерти происходит несколько событий:

Руби замечает, что в ее местном кинотеатре проходит киномарафон Джина Келли, и в программу включено «Увольнение в город». Так что Руби робко спрашивает Сью, не хочет ли она составить ей компанию на сеансе в среду вечером, и едва не плачет, получив утвердительный ответ. После фильма – легкого, яркого любовного письма, посвященного Нью – Йорку – пара выпивает в баре рядом с кинотеатром и разговаривает о Лизе. Сью рассказывает Руби, что ее дочь была начинающей актрисой и проводила лето в театральном лагере, где, начиная со второго курса, заполучала главные роли в каждом мюзикле. Ей оставалось всего несколько месяцев до окончания, и она планировала поступить в колледж исполнительских искусств в северной части штата, когда этот водитель потерял управление и проехал знак «Стоп». Лиза, которая вела машину осторожно – как и всегда, – погибла, приняв весь удар на себя.

– Сейчас ей было бы чуть больше, чем тебе, – признается Сью этим вечером, и Руби видит горе, превратившееся в камень. Эта мать никогда не перестанет скучать по своей дочери, как по девушке, которую она знала, и как по женщине, которую никогда не сможет узнать.

– Мысль о том, что мы могли бы остаться близки, помогает, – говорит Сью. – Если мы с тобой сможем найти общий язык, стать друзьями, возможно, это значит, что и моя дочь в этом возрасте все еще хотела бы, чтобы я была рядом.

– Она бы точно этого хотела, – искренне говорит Руби. Они чокаются бокалами, и я замечаю мерцание тонкой нити, мягко обвивающей их мизинцы, растягивающейся между ними, когда они отстраняются.

В другой вечер Руби и Ленни идут в бар на крыше. У края внутреннего дворика плещется бассейн, вокруг которого группами стоят люди в дорогой одежде, похожие на блестящие плоды виноградной лозы. Время от времени то один, то другой уходит в ванную или направляется к бару, чтобы заказать очередную порцию дорогостоящих напитков. Все они осматриваются по сторонам, явно желая быть замеченными и рассмотреть других.

– Я привела тебя сюда ради вида, – сказала Ленни, когда они приехали, и Руби поняла, что она под этими словами подразумевает не только блеск Манхэттена в сумерках, но и одиноких мужчин. Они стояли в углу, потягивая мартини и разговаривая о разных вещах, когда Руби обнаружила, что не может заставить себя произнести имя Эша, не может сформулировать причины, по которым едва замечает этих проходящих мимо мужчин в темно-синих костюмах и рубашках в розовую клетку. Дружба казалась слишком новой, слишком неокрепшей, чтобы рисковать – вдруг Ленни ее осудит. И кое-что еще: она так привыкла держать свои отношения с Эшем в секрете, что говорить о нем сейчас казалось почти предательством. Раскрывая себя так, как обычно делают новые друзья, Руби могла придержать эту часть своей жизни до лучшего времени.

(Что прекрасно получается, когда все идет хорошо. Но что делать, когда они разбивают вам сердце?)

Они вышли из бара около восьми вечера, когда очередь за очередным напитком стала слишком длинной, и перешли к макаронам с сыром в полупустой закусочной за тридевять земель от крыш Нью-Йорка. За едой разговор вернулся к мужчинам и отношениям. Ленни смеялась над недавним, катастрофическим опытом онлайн-знакомств Руби – «Боже, фото члена – худшее, что может случиться!» – когда внезапно она остановилась и помахала вилкой в сторону Руби.

– А что насчет Джоша?

– А… что насчет него? – Руби почувствовала, как ее щеки вспыхнули.

– Ты говорила, что в последнее время не засматриваешься на парней. Но на Джоша немного трудно не засмотреться, тебе не кажется?

– Он определенно красив, – признала Руби, при этом невольно обратив это наблюдение в факт, так что при следующей встрече с Джошем она почувствует странное предвкушение и нервный трепет. Было бы неплохо, рассуждала она над своей тарелкой с макаронами, иметь кого-то еще, о ком можно было бы время от времени подумать. Именно так ее собственные запертые двери начали медленно, но верно приоткрываться. Иногда это так же просто, как сказать что-то вслух, превратив это в свою новую правду.

(Что? Вы думали, что за желанием кроется нечто более сложное?)

Только Руби не знает, что в тот же день Ленни встретилась с Джошем за чашечкой кофе. Он сказал ей, что пытался расследовать дело Джейн из парка Риверсайд, даже упросил своих приятелей в участке ему помочь, но пока ничего не нашел.

– Как будто этой девушки никогда и не существовало, Ленни, – сказал он. – Или определенные люди хотят заставить нас так думать.

(Когда я думаю о молчании тех, кто знает подробности моего существования, мне кажется, что Джош подошел к истине ближе, чем любой другой до сих пор.)

Пока они продолжали разговор обо мне, Ленни заметила, как часто Джош упоминает Руби.

– Она сама немного загадочная, верно? – не удержалась Ленни, когда имя Руби снова всплыло в разговоре. Пожатие плеч Джоша было слишком небрежным, слишком обдуманным, чтобы означать что-либо еще, кроме согласия.

– И немного экзотичная, – лукаво добавила она. – С этим акцентом и большими карими глазами. Поразительно, что она приехала сюда сама, просто прыгнув прямо в неизвестность.

– Не уверен, имеют ли отношение к делу ее глаза, – парировал Джош, но ухмыльнулся, и Ленни поняла, что никогда раньше не видела такого особенного, почти застенчивого выражения на его лице. Ей осталось только приготовить стрелы и натянуть лук, ибо для человека, что любит помогать другим, нет ничего более опьяняющего, чем превращение двух людей в пару. Ленни знала, что это дело потребует изобретательности; обе ее цели открыто опасались романтики. Тем не менее она не сомневалась, что в этом имеется потенциал, так что в тот день Ленни решила, что сделает все возможное, чтобы свести Руби и Джоша, как будто именно это она и задумывала с самого начала.

Кстати, не свяжись она случайно с мертвыми, это вполне могло бы стать делом ее жизни – играть роль свахи для покалеченных несчастной любовью людей.

В эту неделю маленьких, но значительных моментов, неделю, когда плакаты с моим лицом развешаны на столбах, а мое настоящее имя остается тайной, Ной проходит мимо участка на Западной 82-й улице четыре раза подряд. ДНК с места преступления снова вернули в участок: совпадений не найдено. Ни жертва, ни преступник не числятся ни в местных, ни в национальных базах данных; вопросительные знаки остаются там, где должны быть написаны наши имена.

Проходят дни с момента моего убийства, и некоторые люди раскрываются, как цветы, лепесток за лепестком. Но другие продолжают свято хранить свои секреты.

Руби и Джош появляются на следующей встрече Клуба Смерти, третьей официальной встрече Руби за столько недель, в одно и то же время. Проходя через двери устричного бара «Гранд Сэнтраль», Джош видит, как глаза Руби расширяются, когда она смотрит на освещенные янтарным светом, выгнутые дугой терракотовые плитки над их головами. Он забыл, насколько культовым является потолок этой похожей на пещеру комнаты. Реакция Руби заставляет его почувствовать что-то похожее на гордость.

– Это город, где всегда следует смотреть вверх, – говорит Джош. Ему нравится, как Руби поворачивается, чтобы посмотреть на него. Когда официантка провожает их к столику, она улыбается паре так, как незнакомцы улыбаются влюбленным, заговорщически и одобрительно, так что все трое на мгновение смущаются. Когда прибывают другие члены Клуба Смерти и становится ясно, что на самом деле это не свидание, официантка выглядит странно разочарованной. Любовь облегчает ей работу, разбавляет постоянный, прибывающий каждый вечер, поток рабочих и туристов с усталостью и обидами, что гудят вокруг них. Было бы здорово в этот весенний вечер оказаться в окружении романтики.

(Она не единственная, кто так думает.)

Сидя напротив друг друга за столом в красную клетку, в ожидании Ленни и Сью, Руби и Джош находят, что разговор завязывается намного легче, чем кто-либо из них мог предположить. Вскоре Джош рассказывает Руби забавную историю о знаменитом потолке Большого Центрального Вокзала, которую я уже знаю благодаря Ною. Как в далеком тысяча девятьсот тринадцатом году, в день открытия вокзала, астроном-любитель, проходивший мимо нового здания, остановился и заметил, что сине-золотая фреска с зодиаком, висевшая высоко над головами людей, нарисована наоборот, так что восток стал западом, а запад – востоком. Это означало, что созвездия были совсем не там, где им следовало. Джош любит этот нью-йоркский промах; его забавляет думать о величии дня открытия и о том моменте, когда один анонимный, но практичный человек посмотрел наверх и сбил всю спесь со столько важного момента.

– Я никогда об этом не знала! – смеется Руби, признавая, что сама не отличила бы Ориона от Пегаса. – Так ты говоришь, что небо там, наверху, вверх тормашками?

– Либо так, либо фреска предназначена для того, чтобы рассматривать небеса снаружи, – отвечает Джош. – Инспекция все еще не определилась, было ли изменение местоположения звезд преднамеренной или довольно ироничной ошибкой для здания, предназначенного для навигации.

Сейчас они оба смеются, имитируя ужас тех, кто отвечал за торжество, устроенное в день открытия. Я же предпочитаю думать об одиноком астрономе, только что сошедшем с поезда. Он изучает небо, прижимая большой и указательный пальцы к подбородку. В этот момент я вижу лицо Ноя, и Франклина тоже. Они наблюдают из дверного проема, словно ждут меня. Сцена размыта, как будто я смотрю на нее сквозь слезы, но на этот раз волны не приходят. Я пытаюсь понять, что это значит, когда появляются Ленни и Сью, заставляя другие лица исчезнуть в мерцании.

Каждый из нас садится за стол.

Вскоре становится ясно, что сегодня вечером будет необычная встреча Клуба Смерти. Джош и Руби все еще смеются, Ленни просит объяснить причину такого веселья, и вскоре Джош повторяет историю о звездном потолке. С этого момента истории начинают вертеться между устрицами с солевых ферм Кейп-Мэй, мартини и крем-карамелью. По большей части их рассказы остаются легкими и жизнерадостными, против чего я не возражаю. Что-то в том, что я увидела Ноя и Франклина, заставило меня почувствовать нечто большее, чем печаль. Так что я не могу винить этих друзей в желании весело провести этот вечер. Это кажется даже неизбежным, когда я смотрю, как Ленни морщится при виде сырой устрицы, и слышу, как Джош вспоминает очередную историю о причудах и ошибках Нью-Йорка, в то время как Сью объясняет Руби разницу между омарами и раками, откусывая кусочек от своего рулета из омаров штата Мэн. Никто не думает, что сегодня они не будут говорить о жизни и смерти, но все они согласны взять небольшой перерыв. Я вижу, как понимание этого незаметно проскальзывает между ними, и отодвигаюсь от стола, позволяя их разговорам затихнуть.

Наблюдать за ними издалека – значит видеть соприкасающиеся руки, соприкасающиеся ладони. Широкие улыбки и тайные взгляды. Звякающие друг о друга стаканы, падающие со звоном вилки. Масло, капающее на скатерть, и салфетки, прижатые ко ртам. Просьба принести красного вина и виски, и тихие вздохи. Я вижу, какое большое расстояние они преодолели вместе за последнюю неделю, как пассажиры, входящие и выходящие из вокзала над нами. Если их сближение слишком стремительно, она еще и щедра, предоставляя такие ночи, как эта, чтобы укрепиться, собрать их всех в одном месте.

Я очарована этим сдвигом, но это более глубокое, чем печаль, чувство не исчезает. Потому что я знаю, что мне не место за этим столом. Я не могу присоединиться к живым, когда они делятся своими историями, не могу, как они, рассказать о своем дне, своем прошлом или настоящем. Они открывают друг друга, вместе движутся вперед, в то время как я остаюсь мертвой девушкой, Джейн. Риверсайд, Доу. Спустя месяц после моего убийства, без каких-либо новых улик, которые могли бы вызвать общественный интерес, я становлюсь старой новостной статьей.

Потому что люди, которые знают мои истории, хранят молчание. Друзья – и любовник тоже, – которые тянутся к своим телефонам всякий раз, когда слышат об убийстве в Риверсайде, но никогда, никогда не звонят. Точно так же, как члены Клуба Смерти отодвигают меня в сторону сегодня вечером, люди, которые знают и любят меня, делают это уже несколько недель. Даже если каждый из них думает: «А что, если это моя Алиса?», они все равно отмахиваются от этих мыслей.

Когда вы видите все это со стороны, вам становится ясно, как мало вещей остается на положенных им местах. Любовь людей тоже запутывается, переворачивается. Восток становится западом, а запад – востоком.

Иногда изменение порядка проходит незаметно, а иногда, посмотрев наверх, вы увидите огромное пустое пространство там, где раньше были звезды.

Жизнь Руби Джонс налаживается. У нее, как она сказала сестре, появились друзья. Нью-Йорк сияет в их присутствии, о подобном она не могла и мечтать. В некоторые вечера, как, например, этот, она может даже сказать, что счастлива.

Наконец-то.

Но все еще есть мертвая девушка. Мертвая девушка без имени, которая появляется в ее снах с просьбой, чтобы ее узнали. Все еще есть это окровавленное умоляющее лицо, которое Руби видит, когда закрывает глаза. Она не может это игнорировать.

Как быть грустной, Руби знает. Она знает, что делать со своим горем. Но как насчет счастья? А что делать с радостью, которая подкрадывается к отчаянию и обезоруживает его смехом и светом? Как поступить с подобным противоречием?

Другими словами: как держать свою боль близко к сердцу и в то же время отпустить ее?

Тэмми, наконец, звонит.

Из всех именно она не могла выкинуть меня из головы, хотя ей потребовалось время, чтобы понять, что что-то не так. В отличие от мистера Джексона, Тэмми не подписана ни на одну из национальных газет; моя подруга вообще редко обращала внимание на новости, поэтому какое-то время она понятия не имела об убийстве, произошедшем в Нью-Йорке. Она действительно была слишком занята, следя, чтобы отец оставался трезвым, а Рэй не попал в неприятности. Оба все чаще использовали ее силу и уравновешенный характер в качестве опоры. Дни Тэмми были заполнены, а ночи компенсировали дневную усталость, так что она провела несколько недель, а затем еще несколько без разговоров со мной. Тогда она все еще думала, что я с мистером Джексоном, помнила, как я повесила трубку, когда он вошел в дом. Если честно, этот последний телефонный звонок немного обеспокоил Тэмми. А именно то, как сильно я, казалось, была поглощена им. Этого было недостаточно, чтобы она обиделась на меня, но достаточно, чтобы удержать ее от отправки поздравительного сообщения на мой день рождения (хотя она все равно сказала бы, что просто забыла), и переключить ее внимание на что-то другое.

«Она со мной свяжется, если я ей понадоблюсь», – сказала она себе, и на этом все.

Вот как легко человек может ускользнуть из вашей жизни. Иногда, если кто-то про вас забывает, значит он просто слишком долго вас ждал.

Время шло, пока однажды, просматривая онлайн-журнал мод, Тэмми не наткнулась на статью о недавней волне нераскрытых убийств в стране. Заголовок гласил: «Серийный убийца на свободе?». В этой статье было мое лицо или лицо, достаточно похожее на мое, так что, закрыв глаза и наложив набросок из статьи поверх своих воспоминаний, Тэмми узнала мои глаза, нос и рот (хотя в тот момент она думала: «Алиса никогда не выглядела такой чопорной».). Тем не менее, она попыталась прогнать беспокойство. Это просто какая-то случайная девушка из Нью-Йорка, а Алиса несомненно в городе, изо всех сил пытается угодить мистеру Джексону. Однако этого пустяка оказалось достаточно, чтобы Тэмми позвонила мне на мобильный. С тех пор, как месяц назад она пропустила мой звонок, мы не связывались. Когда она набрала мой номер после прочтения статьи, сразу же попала на голосовую почту.

Привет, вы дозвонились до Алисы Ли. Хотя вам это, вероятно, уже известно. Оставьте сообщение, и я перезвоню вам, как только смогу!

Тэмми тут же подумала о том, чтобы обратиться в полицию. Но что ей сказать? О, здрасте. Эта фотография мертвой девушки очень похожа на мою лучшую подругу. Где она живет? Эм… Думаю, в настоящее время мне это неизвестно. Возможно, в Нью-Йорке, потому что она всегда говорила о том, чтобы переехать туда. Кроме того, что, если приедут копы? Существовало много вещей, которые ее отец, не говоря уже о ее парне и его братьях, хотели бы скрыть от людей в форме.

Было легче поверить, что некоторые дружеские отношения строятся именно так.

Но на прошлой неделе, когда стало жарче, а серые облака нависли над озером, Тэмми поехала обратно в город. Она сказала Рэю, что хочет взять немного денег у своей матери. Подъехав к заправочной станции на окраине города, она увидела мистера Джексона. Он стоял у одной из автозаправок и смотрел на свой телефон. Тэмми опустила стекло.

– Привет, мистер Джек… Джейми. Как дела у Алисы?

Позже, рассказывая об этом, она будет клясться, что он подпрыгнул при звуке моего имени.

– Вы бы видели виноватое выражение его лица, – скажет она. – То, как он бросил: «Не понимаю, о чем ты!» и убрался оттуда так быстро, как только мог.

Но Тэмми заметила и распознала страх, она поехала домой так быстро, как только могла.

Войдя в свою старую спальню, Тэмми направилась прямо к коллекции глупых совместных фото, которые мы делали на протяжении многих лет. И, глядя на наши смеющиеся, беззаботные лица, она поняла, – Алиса Ли всегда возвращалась к ней, она бы не исчезла без причины.

Ни за что на свете, только если у нее не было другого выбора.

– Мама! – Тэмми легла в постель к своей матери и показала историю о моем убийстве на своем телефоне. – Мам, я думаю, с Алисой случилось что-то плохое. – И Тэмми рассказала матери все, что знала.

В этот момент истина начала раскрываться.

Совсем скоро меня найдут. А значит – и его тоже.

Восемнадцать

Вот, что было на мне в то утро, когда меня убили.

Серые спортивные штаны, с начесом внутри, с потертыми штанинами и с эластичной резинкой на поясе, так что я могла свободно носить их низко на бедрах. Пудрово-голубые, хлопковые трусы «Виктория Сикрет» с маленьким сердечком и розовым логотипом спереди. Такое повседневное нижнее белье продается комплектом из пяти штук за двадцать долларов. Черный лифчик под фиолетовой футболкой. Легкая, пушистая, как стеганое одеяло, и такая же фиолетовая парка. Вот так: фиолетовая куртка, фиолетовая футболка, синие хлопчатобумажные трусы, простой черный бюстгальтер и пара старых спортивных штанов. Плюс – почти новые кроссовки, покрытые запекшейся грязью от спуска по камням и борьбы. Меня нашли и занесли в каталог в лифчике и футболке. В то утро мой социальный класс, мою профессию и мои намерения оценили, основываясь на моих волосах и оранжевых ногтях, а также на тех немногих предметах одежды, которые он оставил.

Пропавшая одежда в рюкзаке, который хранится в центре города, в частном шкафчике спортзала, что расположен в подвале. Люди, сотни людей, проходят мимо этого шкафчика каждый день. Некоторые из них даже читали обо мне, следили за расследованием дела Джейн из парка Риверсайд. Один или два клиента этого спортзала отправились на службу, устроенную в ту ночь. Эти люди задаются вопросом, кто мог сделать подобное с молодой девушкой. Направляясь в центр, они искоса поглядывают на мужчин в метро, а после проходят мимо злополучного шкафчика два, пять, а то и десять раз за день. Спортивные штаны, синее нижнее белье, пара кроссовок и куртка, а еще – оставленные мной пятна крови, которые теперь больше напоминают ржавчину. И фотоаппарат – винтажная Leica, без пленки и объектива. Предмет, всего за несколько недель украденный дважды, теперь завернут в пластик и лежит в подвальном шкафчике, код от которого: 0415.

У каждой загадки есть ответ. Независимо от того, сколько времени потребуется для решения, ответ появляется в то же время, что и вопрос. Вот что думает детектив О’Бирн, когда впервые произносит мое настоящее имя и начинает собирать воедино мелкие факты моей жизни с помощью рассказов Тэмми и результатов теста ДНК Глории Ди («Я думала, что она с Тэмми», – причитает снова и снова мой бывший опекун, словно это оправдывает ее безответственность).

– Алиса Ли, – говорит О’Бирн, думая обо всех людях, которые меня подвели. – Кто же сделал это с тобой, малышка?

Я думала, что моего имени будет достаточно. Что загадкой, которую они все пытались решить, была моя личность. Но для О’Бирна это только начало. Мое имя всегда было только подсказкой. Для детектива настоящая загадка – то, что произошло там, у реки.

По крайней мере, следующий свой вопрос он адресует именно мне. Как будто в этой ситуации у меня все еще есть право голоса:

– Как нам найти этого ублюдка, Алиса? Что мы упускаем из виду?

В отличие от О’Бирна, Руби старается не думать о преступнике. Она перестала вздрагивать от громких звуков, старается улыбаться в ответ здоровающимся с ней мужчинам, когда она покупает закуски в продуктовом магазине или еще одну бутылку водки на Бродвее. Она не хочет быть той, кто косо смотрит на незнакомцев, не в городе, где хватит пальцев одной руки, чтобы сосчитать людей, которых она действительно знает. Но преступник все равно остается на периферии ее сознания, отбрасывает тень, проскальзывает по углам, так что Руби всегда кажется, что как только она пытается его поймать, он исчезает.

Она старается не думать об этом мужчине слишком много, но в глубине души знает, что так же привязана к моему убийце, как и ко мне. Что между ними осталось что-то незаконченное. Иногда Руби спрашивает себя, что было бы, последуй она за ним по этим углам, столкнись лицом к лицу с человеком, чьему ужасному преступлению она стала свидетелем.

Признаюсь, О’Бирн подсказал мне одну идею, заставил задуматься кое о чем.

Джош – первый член Клуба Смерти, который произносит мое имя.

Алиса Ли.

Язык прижимается к зубам, когда он произносит слоги, пытаясь создать мой образ из скудных подробностей, которые ему удалось раскрыть до того, как они попали в новости. Теперь, когда я официально идентифицирована, моя жизнь уместилась в маленький список: девушка из небольшого городка со Среднего Запада, без родителей, ни профессии, ни известного адреса в Нью-Йорке. Ничего, что помогло бы определить мотив, ничего, что указывало бы на то, что я делала одна в парке тем утром. Но есть имя, начало положено.

Это уже кое-что. Джейн из парка Риверсайд на самом деле Алиса Ли.

Алиса.

Джош смотрит на фотографию, которая скоро станет достоянием общественности. Он видит красивую молодую девушку с небесно-голубыми глазами и носом, усыпанным веснушками. Он пытается, но никак не может сопоставить это фото с тем, что со мной случилось. Это кажется невозможным, но, с другой стороны, подобные вещи всегда непостижимы, верно? Мы не знаем, что ждет нас в будущем, когда делаем счастливое фото.

Джош получил наводку от друга из «Дейли Ньюс». Женщина, с которой он переспал один или два раза после одиннадцатого сентября, когда весь город сотрясался.

– Они опознали девушку, которая тебя так интересует, – сказала она по телефону. – Какая-то девушка из Висконсина. Я отправлю тебе фотографию, которую они прислали. Не стесняйся отблагодарить меня хорошим ужином.

Но в тот вечер Джош приглашает на ужин Руби. Путается в том, как лучше сформулировать вопрос, и в конечном итоге останавливается на следующем: «Мне нужно кое-что рассказать тебе о Джейн». Он не хочет, чтобы Руби подумала, будто это свидание, но, когда она заходит в маленький итальянский ресторанчик недалеко от Линкольн-центра, и направляется к барной стойке, за которой он сидит, Джош протягивает ей свой телефон, как будто это букет цветов.

На экране мое улыбающееся лицо.

– Это Джейн?

Вцепившись в предложенный ей барный стул, Руби впервые смотрит на настоящую меня. Она представляла себе этот момент уже несколько недель. Облегчение от того, что наконец узнает, кто я такая. Только чувство совсем непохоже на то, которое она себе представляла. Боль внезапно становится невыносимой.

Джейн.

Алиса.

Руби, меня зовут Алиса Ли.

Когда она впервые произносит мое имя вслух и начинает плакать, мне хочется протянуть руку и сказать, что я была здесь все это время. Только я не могу заставить мир, даже его крошечную часть, двигаться в моем направлении. Будь это возможно, я бы обняла ее, до боли крепко.

Их колени почти соприкасаются.

Сейчас они в другом баре, одном из тех секретных мест, где нужно нырнуть за стену и подняться по лестнице, но которые никогда не остаются секретными надолго. Они делят маленький диванчик, спрятанный за бархатными занавесками, – единственное свободное место в этот час. Когда они присели, Руби вспомнила ту молодую пару, которую видела в дайв-баре в тот день, когда нашла мое тело. Как девушка закинула ногу на бедро парня, какой первозданной казалась их сияющая своей новизной любовь, когда сама Руби чувствовала себя такой усталой и напуганной. Возможно ли, что сейчас она хочет подобного сияния и для себя?

Они разговаривают обо мне всю ночь напролет, передают мою фотографию из рук в руки. Джош и Руби лепят жизнь вокруг тех немногих вещей, которые они знают, так что к третьему «Манхэттену» – мой напиток! – они создают дюжину моих версий. Воспоминая о вкусе вишен у меня во рту, я шепчу сумасшедшие предложения, чтобы помочь им. Подружка гангстера! Наследница в бегах! Они не слышат меня из-за звона кубиков льда и джаза, что играет на заднем плане. Но я все равно воображаю себя скульптором. Когда Руби говорит Джошу, что хотела бы встретиться со мной при жизни, узнать, кем я была на самом деле, я понимаю, что хочу этого так же сильно.

За ужином Джош признался, что расследовал убийство в Риверсайде. Он рассказал Руби о сети друзей и деловых контактов, с которыми он говорил обо мне, так что она представила карту людей по всему городу, линии, соединяющие пульсирующие точки. Он говорит Руби, что его интерес чисто прагматический, что это фантастическая тайна, которую нужно разгадать, но я знаю правду. Это путь Джоша к ней. Руби Джонс. Одной из немногих людей, которые заставили его снова радоваться жизни.

Я вижу, что происходит, когда он смотрит на нее. После той ночи в устричном баре я вижу яркий синий свет, который начинается прямо под его ухом. Он изгибается под его челюстью, спускается по шее и разлетается во все стороны на груди. Джош думает, что там, где раньше было желание, теперь тьма, но он искал не в тех местах. Его ярко-синяя тоска спрятана глубже, далеко под его мрачными мыслями. Я хочу сказать ему, что так и должно быть, что это должно вывести его из той напускной холодности, за которой он прячется. Я хочу провести указательным пальцем от его уха вниз по шее, до груди. Там мне понадобились бы обе руки, все пальцы, растянутые, как артерии, или сияющая волна от взрыва. Прикасаясь к каждому месту – здесь, здесь, здесь, – я бы сказала: это она. То, как она наклоняет голову, когда слушает тебя, яркий блеск в ее глазах, когда она чем-то тронута. Изгиб тела под ее хлопчатобумажной рубашкой, и то, как застенчиво она оттягивает ткань, не подозревая, что в то же время притягивает тебя.

Если бы живые могли видеть весь этот свет, карты городов, нарисованные под кожей, их бы переполняло благоговение. Глядя на Руби и Джоша прямо сейчас, они бы увидели, как нервозность и предвкушение могут показаться одинаковыми на первый взгляд, но у них разный источник. Нервозность – стремительная вода, устье реки, но предвкушение – нечто гораздо более тонкое, как маленькие пузырьки, которые лопаются. Один яркий взрыв за другим, пока тело не становится бокалом шампанского, миллионом золотых шариков воздуха.

Это прекрасно. Видеть, сколько радости может вместить тело.

– Мои друзья, что остались в Австралии, вряд ли поняли бы меня, – говорит сейчас Руби, и эти маленькие пузырьки начинают формироваться. Они говорят о Клубе Смерти, о взаимном увлечении смертью в целом.

– Я даже не уверена, что они захотят поддерживать связь. Возможно, я слишком… со мной сложно.

– Со мной тоже было нелегко найти контакт после аварии, – признается Джош. – Тем, кто знал меня раньше.

– Ты имеешь в виду свою бывшую жену? – спрашивает Руби, приподнимая брови.

На другом конце стола Джош корчит гримасу.

– Давай просто скажем, что она не очень хорошо справлялась с новой версией меня. Или это я перестал ладить с ее прежней версией. В любом случае, все довольно быстро стало слишком сложным.

– Говорят, развод – своего рода смерть, – неуверенно говорит Руби, протягивая руку через стол, чтобы коснуться Джоша. – Должно быть, тебе было тяжело, ведь твой мир перевернулся с ног на голову.

Джош открывает рот, как будто хочет что-то сказать, но просто качает головой.

– Да, – наконец отвечает он. – Было мало приятного, но теперь это все в прошлом. Для нас обоих.

Руби пока нечего добавить; она убирает руку и переводит разговор на более безопасную почву.

– Я все еще не понимаю, неужели так долго никто не вспоминал про Алису. Почему потребовалось так много времени, чтобы кто-то заметил ее исчезновение?

– Я предполагаю, что людям, которые знали ее лучше всего, было что скрывать, – отвечает Джош. – У большинства людей есть секреты. Хотя, возможно, в своей жизни она имела дело с не лучшими людьми.

И вот так просто они возвращаются к игре, снова представляют, какой была моя жизнь. Только на этот раз это сводит меня с ума, потому что в очередной раз Джош слишком близок к истине.

Некоторые люди предпочли оттолкнуть меня. Они прекратили – или даже не пытались – меня искать. Потому что они хотели держать дистанцию. Даже после того, как стало ясно, что случилось что-то плохое.

Но теперь это будет сложнее, верно? Когда мое имя у всех на устах.

Ночь почти закончилась. Именно на такое свидание я хотела бы когда-нибудь сходить. «Манхэттен», джаз и электричество под кожей. Я решаю сыграть в свою собственную маленькую игру. Во имя всего, что я потеряла.

Толчок по коленям, на этот раз более сильный. Я собираю свой гнев на всех людей, которые подвели меня, и изменяю его форму, превращая в реальную силу.

Пока Руби проводит указательным пальцем по краю своего бокала, а после теребит мочку уха, Джош не двигается, не может убрать свое колено от ее. Почувствовал ли он что-то странное? Толчок от кого-то невидимого?

(Вполне логично, что парень, который умер и вернулся к жизни, почувствовал это первым.)

Я хочу сесть перед ними. Хочу показать Руби нервы, которые трепещут в местах, где они соприкасаются, переместить ее пальцы от стакана к его губам, сказать: «Здесь, в этом месте, мой дом». Я подозреваю, что если прошепчу это Джошу, он действительно услышит меня. Я стараюсь изо всех сил, но слова вырываются как соло саксофона, заполняющее комнату.

– Это твоя ночь, – произношу я громче, и занавески шуршат. – Дерзай! – кричу я, и свеча между ними мерцает. Мой голос, теперь, когда я знаю, как его слушать, – музыка, пламя и бархат. Я – любое легкое, задерживающееся на коже касание. Все меньше и меньше я напоминаю конечности, волосы, зубы и кости. Все больше – воздух, ощущение и искру, которая стреляет голубой рекой по всему телу мужчины.

Это новое чувство ощущается как сила. Способность в конце концов заставить мир двигаться в моем направлении. Это необыкновенное, внушительное чувство. После того, как меня так долго бросало из стороны в сторону.

Я точно знаю, куда его направить.

Мужчина, который убил меня, сидит дома, всего в одном или двух кварталах от реки. Мерцание свечей, свист ночного воздуха. Он глубоко затягивается сигаретой, наблюдая, как его дыхание превращается в спираль дыма. Этот мужчина думает о том, каким могущественным он был там, у реки. Его самомнение заставляет меня пробить трещину в небе, призвать гром, который сотрясает его, сидящего в кресле.

Мой внезапный, восхитительный гнев заполняет комнату. Это он должен быть тем, кто думает о конечностях, зубах, волосах и костях.

Потому что – шипит ветер, мерцает свеча – все, чем я была раньше, все, что он забрал у девушки по имени Алиса Ли, скоро постучится в его дверь.

На следующий день Руби не может перестать думать о Джоше. Мужчина, который подарил ей имя ее умершей девушки.

Они говорили, а когда очнулись, было далеко за полночь, на часах было полтретьего ночи, когда он поймал ей такси. Шел мелкий дождь. Прощаясь, Джош наклонился и поцеловал влажную щеку Руби. Он не отстранился, когда она повернулась к нему. Их первый поцелуй, что-то мягкое, осторожное и быстрое, но все же в такси Руби прижимала руку к губам всю дорогу до дома. Из нее даже вырвался легкий смешок, отчего водитель тоже засмеялся и сказал, что приятно видеть, как кто-то хорошо проводит время.

Это была волшебная ночь. Но что ждет их на следующий день? Неужели, воодушевленные алкоголем, дождем и странными обстоятельствами, они случайно перешли черту? Отдалятся ли они друг от друга, когда взойдет солнце? В тридцать шесть лет это не должно так сбивать с толку, думает Руби. Джош прислал сообщение, чтобы убедиться, что она добралась домой. Это, несомненно, можно считать хорошим знаком. Сегодня утром он не писал, что, несомненно, можно считать знаком плохим. Поцелуй пробудил бабочек в ее животе, что следует признать не просто хорошим знаком, а настоящим чудом, учитывая, как долго эти крылья оставались сложенными под ее кожей. Руби понятия не имеет, почувствовал ли Джош то же самое. Определенно плохой знак. Ей надоело не знать, что чувствует к ней мужчина. Что вполне логично.

Рубцовая ткань никогда не бывает такой же эластичной, как та, которую она заменяет. Как я уже говорила, переезд в другой город на самом деле не делает вас совершенно новым человеком. Все остается с вами – привычки, мысли, страхи – весь этот багаж тоже отправляется в дорогу. Прошлой ночью, прямо перед тем, как они с Джошем поцеловались, Руби почувствовала, как тротуар накренился под ней. Это длилось не более секунды, но этого оказалось достаточно, чтобы она почувствовала, – мир открывается, что-то наконец-то меняется. Руби широко раскинула руки и развернулась, подставив лицо дождю. Жест, который она видела в сотне фильмов, в сотне моментов, подобных этому. Джош рассмеялся, схватил ее за руку, чтобы не дать упасть, но на самом деле в тот момент Руби мечтала, чтобы у нее закружилась голова.

(Прошлая ночь стала откровением для нас обеих.)

Однако сегодня не было никаких грандиозных жестов. Просто еще одно безобидное сообщение от Эша – Эй, не спишь? – которое она до сих пор игнорировала. Она не хочет рассказывать ему об имени, которое не может перестать произносить вслух (и она не может рассказать ему о Джоше, хотя мне бы хотелось, чтобы она это сделала).

Если бы вы могли видеть выжидающих Джоша и Руби.

Люди хранят свою тоску в разных местах. Для Джоша тоска живет в кончиках его пальцев, так что, когда она становится слишком сильной, он, чтобы облегчить пульсирующую боль, потирает большой палец об указательный или широко разводит руки, хрустит костяшками пальцев и фалангами. Независимо, тянется ли Джош к женщинам или к словам, руки выдают его желание. Тоска Руби живет глубоко в ее руках, она приходит как пронизывающее до костей чувство, которое Руби пытается стряхнуть, как дискомфорт, который следует выдавить. Ни один из них никогда по-настоящему не учился, не позволял себе справляться с такой гаммой эмоций. Испытывать желание – значит преследовать цель или убегать от нее, ни больше – ни меньше.

Руби не знает, что весь день Джош тянется к ней, хрустя пальцами.

Сообщение от него приходит, когда Руби сидит, крепко скрестив руки, на крыльце местной прачечной в ожидании того, когда высушится ее белье.

Гудение телефона заставляет ее подпрыгнуть, хотя она мечтала услышать его целый день.

Руби. Спасибо за прошлую ночь. Я прекрасно провел время, хотя концовка была немного неожиданной. Я чувствую, что должен был сказать тебе кое-что, когда это произошло. Поэтому я хотел бы прояснить ситуацию. Я все еще женат. Хотя и живу отдельно, но формально я все еще в браке. Если ты свободна сегодня вечером, может, мы могли бы обсудить это лично?

Руби роняет телефон, и тот со звоном падает на тротуар.

Подобного поворота даже я не могла предвидеть.

Девятнадцать

Вот что происходит, когда все узнают, кто вы. Все меняется. Они начинают копаться в вашей жизни, потому что «мертвой девушке» нужно нечто большее, чтобы заинтересовать людей. Просто ее ухода всегда недостаточно, поэтому они копаются в прошлом, перебирают кости, обгоняя даже репортеров и редакторов новостей. Шок и трагедия хорошеньких мертвых девушек.

Я упростила задачу этим рассказчикам. Ни матери (самоубийство!), ни отца (кто он?), и маленький городок – достаточно, чтобы люди могли полакомиться. Выходцы из разных меньшинств, которые ходили со мной в школу, помогают поддерживать теории о причине моей кончины. Только, независимо от того, как глубоко они копают, большинство зацепок – разочарование, тупик. Хорошая ученица. Никаких приводов в полицию. Никаких серьезных отношений, насколько люди могли судить. Ни одного скандала, пока…

Мистер Джексон сидит в своей студии в ожидании, когда кто-то постучится в дверь. Испачканные углем пальцы скрючиваются, в шкафу, в запертой коробке спрятана пачка фотографий лицевой стороной вниз. Мистер Джексон осознает, что не в силах выбросить их. Он постоянно размышляет о том, чтобы закопать их или сжечь, но так и не может заставить себя уничтожить эти фотографии. С того дня, как я уехала, он не взглянул ни на одно из моих фото. Успокоившись и прояснив разум, он вернулся и обнаружил, что дом пуст. Он ходил из комнаты в комнату, пытаясь найти меня, намереваясь извиниться. Мистер Джексон хотел сказать, что теперь мой возраст не имеет значения. Что мы наконец-то сможем вместе выйти в мир. Он обнаружил пропажу денег и камеры своей матери. Ужасные слова, которые он сказал ранее в тот же день, отдавались эхом, заверяя его, что я отправилась на озеро к Тэмми, и что мы никогда не вернем то, что у нас было.

Осознав, что потерял, мистер Джексон сел на кровать и заплакал. Точно так же он рыдал в тот день, примерно два месяца спустя, когда мое имя засветилось на экранах всех телевизоров и компьютеров города. Местная девушка, Алиса Ли. Жестоко убита в Нью-Йорке. Больше не в состоянии притворяться, что я просто перестала звонить, не в состоянии скрывать правду от самого себя, он, наконец, позволил себе представить незнакомца, царапающего мою кожу, увидел, как тот разрывает меня и оставляет там, на камнях. Чтобы кто-нибудь другой нашел.

Мистер Джексон – не единственный человек, который погрузился в проблемы моей жизни, но единственный, кто знал мягкость моей кожи, мою нежную плоть и то, как я растворяюсь, подобно снегу.

Он уверен, что никогда больше не посмотрит на эти фотографии. Никогда не вернется к честности и красоте, которую запечатлел случайно. Тем не менее он также знает, что эти фотографии – бомба замедленного действия, каталог его ошибок. Точно так же мистер Джексон знает, что кто-то неизбежно постучится в его дверь.

Но, когда люди в темно-синей униформе, с блокнотами и пистолетами наготове, появляются у его двери, он оказывается совершенно неподготовленным. Мужчина сидит на маленьком, покрытом простыней диване и трясется. Всего несколько вопросов. Вас в убийстве не подозревают. Возможно, вы могли бы помочь расследованию. Если бы мы только…

И женщина-детектив изучает взглядом книги на полках, картины, его тело.

– В любом случае, что она здесь делала?

Ложь дается легко. Она была молодой женщиной в беде. Ей больше некуда было идти. Она искала место для ночлега, укрытие на несколько недель. Алиса всегда была хорошей ученицей, а он просто проявил заботу по отношению к ней. Возможно, она рассказала пару историй своей подруге Тэмми, пытаясь сделать так, чтобы все выглядело более захватывающим.

– Такое же случается с девочками-подростками, верно?

Полицейским следует знать, что сама Тэмми доставляла немало хлопот, так что, что бы она ни говорила, он и пальцем не дотронулся до Алисы. Она была просто несчастным ребенком, оказавшимся в трудном положении, а он всего лишь пытался ей помочь. Мистер Джексон хотел ее выручить.

Нельзя обвинить его в том, что он никогда не представлял, чем все в итоге закончится.

Руби снова начинает бегать. Сообщение Джоша, как раз в тот момент, когда она начала тянуться к нему, поставило ее в тупик. Впервые она задумывается о том, что именно следовало сказать Эшу много лет назад, когда он сообщил ей, что помолвлен. Руби видит другую версию себя: ту, что вернулась домой одна после выпитого с Эшем бокала, оплакивая время и упущенные возможности, еще одно «почти» в ее жизни. Что, если бы она была той женщиной? Достаточно смелой, чтобы уйти, каким бы сильным ни было притяжение? Игнорировать сообщения Джоша, отгораживаться от него определенно будет нелегко, но она знает, что этот временный дискомфорт не идет ни в какое сравнение с болью, что ждет ее впереди, если она снова влюбится в мужчину, который не способен принять твердое решение. Кроме того, он солгал ей, верно? Когда она сказала, что развод – своего рода смерть. Вот идеальный момент, когда Джош должен был сказать ей правду. Именно тогда ему следовало объяснить, что технически он все еще женат, потому что Руби уверена, – молчание тоже считается ложью.

Руби злится на Джоша за то, что он не был честен, когда она думала, что нашла кого-то, кто ценил правду. Она также разочарована в Ленни и Сью. Руби уверена, – они знали, что Джош все еще женат. Учитывая, что Сью с готовностью поделилась фактами о своем собственном разводе, а Ленни все время говорила о романтике, они должны были сказать ей. Как так получилось, что никто ни разу не упомянул жену Джоша в разговоре? Когда ей удается немного успокоиться, Руби понимает, что ведет себя неразумно, что раздельная жизнь и брак – не одно и то же. Но и завершением отношений это не назовешь, поэтому она позволяет себе почувствовать укол предательства и решает, что пока не хочет иметь ничего общего ни с одним из членов Клуба Смерти. Проходит неделя, в течение которой Руби оставляет без ответа не только сообщения Джоша.

Когда Руби плывет по течению, я делаю то же самое. Через несколько дней после того, как открывается секрет Джоша, мы возвращаемся к бесцельному блужданию по улицам этого города. Руби подумывает о возвращении домой в Мельбурн. Я же даже не знаю, где теперь мой дом. Как раз в тот момент, когда я думаю, что поняла это, все снова меняется. Я полагала, что как только верну себе имя, как только волны перестанут разбиваться вокруг меня, мне станет понятно, что дальше делать. Может быть, даже удастся выяснить, куда уходят другие мертвые девушки.

Но я все еще здесь, все еще невидимая. «Кто убил Алису Ли?» – на самом деле вопрос не обо мне, верно? Но это единственное, о чем люди беспокоятся в последнее время.

В любом случае, без Клуба Смерти в качестве нашего компаса мы с Руби, похоже, вернулись к тому, с чего начинали. Одинокая женщина и одинокая мертвая девушка вместе в Нью-Йорке. Руби Джонс и Алиса Ли застряли в игре по перетягиванию каната между живыми и мертвыми.

Со дня моего убийства Руби избегает парка; она никогда не возвращается к реке, не может даже пройтись по Риверсайд Драйв, там, над Гудзоном, где обещание лета вытягивает людей из дорогих домов, выводит их из спячки, так что улицы, поля и беговые дорожки никогда не пустеют, по крайней мере, пока не сядет солнце. Руби мысленно возвращалась к камням тысячу раз, изучала фотографии места преступления, так что теперь оно существует в ее сознании, подобно карте. Только каждый раз, когда она поворачивается к парку, что-то в ней противится, толкает ее назад. Руби хотела бы обсудить это с Ленни и Сью. Или, что еще лучше, с Джошем, который однажды сказал, что ему потребовалась целая неделя, чтобы собраться с духом и вернуться на место аварии. Когда он, наконец, добрался до места, то вскоре обнаружил, что совсем не узнает его. Он сел, возможно, в совершенно неправильном месте, а его кровь впиталась в почву вокруг какого-то другого дерева, и понял, насколько несущественным был его несчастный случай в общей картине мира.

– Не похоже, чтобы место могло тебя запомнить, – сказал он Руби, качая головой.

Если бы они продолжали общаться, Джош мог бы спуститься с ней к реке, мог бы взять ее за руку и заверить, что… Но здесь Руби останавливает ход своих мыслей. Джош не тот человек, за которого она его принимала. Между ними приключилась небольшая драма, но теперь все кончено. С этого момента ей просто нужно стать более осторожной в своих суждениях. Перестать так быстро отдавать свое сердце.

(Почему хорошие люди всегда винят себя, когда их кто-то обманывает? Мне кажется, в таких ситуациях плохим парням сходит с рук гораздо большее, чем их очевидное преступление.)

Возможно, виной ее нынешняя изоляция, наступившая так неожиданно после того, как она подумала, что нашла людей, с которыми хорошо ладит. Возможно, это способ выкинуть Джоша из головы, чтобы сегодня думать о чем-то другом. Или, возможно, все из-за простого вопроса времени и неизбежности. Как бы то ни было, в этот вторник, в конце мая, через шесть недель после моего убийства, Руби снова оказывается в Риверсайд-парке, территория которого теперь гудит от людей, бегунов, велосипедистов и роллеров, что проезжают мимо металлических столбов, на которых развевается реклама фильмов «Сумерки» и приглашение на занятия йогой на рассвете, что начнутся совсем скоро.

(Мне бы очень понравилось это место летом.)

В этот солнечный день, когда Руби пересекает верхние уровни парка и направляется к набережной, ее воспоминания о том раннем штормовом утре больше похожи на фильм, чем на что-то, действительно произошедшее. Промозглые туннели и тупики сменяются пестрыми деревьями, прогуливающимися семьями, собаками на поводках. Идущая вдоль реки беговая дорожка сегодня больше похожа на автостраду: быстро и медленно люди движутся взад и вперед. Руби кажется невероятным, что когда-то она была здесь совсем одна. Она вертит головой из стороны в сторону, отмечая разные приятные мелочи. При солнечном свете все выглядит незнакомым; как будто она никогда не была здесь раньше.

Не похоже, чтобы место могло тебя запомнить.

В то утро, когда Руби нашла меня, парк давил на нее, казался замкнутым пространством. Теперь же он выглядит ослепительно ярким. Справа от нее вода, спускающаяся к Нью-Джерси, слева – спортивные площадки и лестницы. Парк широко раскинулся, как на открытке. Только когда Руби подходит к нужному месту, только когда она наклоняется и кладет руки на металлические перила, точно так же, как сделала тем утром шесть недель назад, ее тело протестует. Оно напоминает ей, в приливе адреналина и сердцебиения, что в ее голове не фильм. Мгновенно, глядя вниз на воду, она возвращается к тому, что здесь произошло. Небо трескается, над головой проносятся машины, дождь пропитывает ее насквозь, в глазах лужи, а у кромки воды лежит лицом вниз девушка. Она не встает, не переворачивается, когда Руби пытается до нее докричаться. Она помнит, как ее тело подняли и вынесли из-под тропинки, помнит ярко-красный цвет и бледность обнаженных ног. Мигающие сирены, яркие пятна перед ее глазами, серебряная фольга, обернутая вокруг трясущихся плеч. Мужчины в перчатках, разыскивающие улики. Где-то среди этих мысленных образов внезапно появляются Джош и Эш, что сбивает Руби с толку и дезориентирует ее чувства так же сильно, как воспоминание о теле Алисы Ли.

Руби пытается прорваться сквозь эти беспорядочные воспоминания, когда мимо подходит дружелюбно улыбающийся ей мужчина.

– Милое местечко здесь внизу, не правда ли, – говорит он, такой высокий и широкоплечий, что на секунду заслоняет собой солнце.

– Я… – Руби моргает, впечатленная его необъятностью. На нем опрятные шорты и футболка-поло. Незнакомец пахнет чем-то древесным, дорогим, а его ярко-голубые глаза сверкают. Если это место, где Руби нашла тело Алисы Ли, совсем не кажется приятным, то этот мужчина, по крайней мере, что-то чистое, свежее и отдельное от ужаса.

«Было бы неплохо забыть об этом на мгновение», – думает она почти в отчаянии. Хорошо бы научиться игнорировать то, что она знает об этом месте.

Руби отворачивается от реки, от Джоша, от Эша, от меня, чтобы посмотреть в лицо незнакомца.

(Я должна была знать, что в конце концов она это сделает.)

– Да, это довольно особенное место, – говорит Руби голубоглазому мужчине.

– Ух ты! Что это за акцент? – выпаливает он в ответ, подходя ближе.

Руби пытается улыбнуться шире.

– Я из Австралии. Наверное, все еще не научилась нью-йоркскому акценту.

Вот так все и начинается. Он спрашивает, как давно она в городе, говорит, что живет по соседству, интересуется, нравится ли ей эта часть города. Пока они разговаривают, Руби делает вывод, что мужчина хорошо за собой ухаживает, начиная с его загорелой кожи и ярких глаз и заканчивая неприметными дизайнерскими этикетками, нашитыми повсюду, от рубашки до ботинок. А еще эти ровные американские зубы. В своих изношенных кроссовках, Руби не упускает из виду, как между предложениями мужчина бросает взгляды на ее тело, очевидно тоже оценивая ее.

– Я же вам не мешаю, правда? – спрашивает он в какой-то момент.

– Нет, вовсе нет, – говорит она и почти верит в это. – Приятно, когда есть с кем поговорить.

– Тогда не хотите ли выпить со мной кофе? – спрашивает мужчина. – Я всегда хотел посетить Австралию, так что было бы чудесно задать вам несколько вопросов о стране.

Если Руби и чувствует, как ее сердце колотится от настороженности, этот шум теряется в желании забыть, где она находится, и что она знает.

– Конечно. Было бы здорово, – отвечает Руби, и, прежде чем успевает передумать, следует за мужчиной в переполненный внутренний дворик небольшого кафе. Она занимает место, которое он предлагает. Оказывается, его зовут Том, и он работает в финансовой сфере.

– Да-да, на Уолл-стрит!

Разговор Том ведет непринужденно и дерзко, так что Руби остается только кивать на его комментарии или прямо отвечать на вопросы, а не придумывать что-то новое или интересное, чтобы сказать. Пока Том продолжает болтать в своей манере, Руби обнаруживает, что ее мысли возвращаются к Клубу Смерти. Она скучает по тому, как ее новые друзья слушали так же хорошо, как и говорили. Она так много могла бы им рассказать, особенно после того, как сегодня вернулась в парк. Прошла неделя с тех пор, как она узнала, что Джош все еще женат. Сначала они присылали сообщения о следующей встрече, на которые она не отвечала. Затем отдельные, только для нее. Теперь же сообщения перестали приходить, и Руби не уверена, как преодолеть эту вновь образовавшуюся пропасть. Она боится, что с момента откровения Джоша что-то между ними было безвозвратно потеряно.

Она потягивает свой латте, пытаясь раз и навсегда выбросить Клуб Смерти из головы, когда Том ставит свою кофейную чашку и смотрит на воду. Кажется, он взвешивает то, что хочет сказать, прежде чем действительно заговорить.

– Знаете, Руби, ведь здесь, в парке, была убита девушка. Всего несколько недель назад, еще в апреле.

Руби чувствует, как горят ее щеки.

– Да, я слышала об этом.

Том все еще смотрит вдаль, щурясь от солнца.

– Такое ужасное событие. Хотя обычно здесь безопасно. Я заговорил об этом только потому, что вы сказали, что приехали в Нью-Йорк одна.

Он поворачивается, смотрит ей в глаза.

– Как женщине, что совсем одна в этом городе, вам следует быть осторожной, Руби.

(Демонстрируя таким образом свою заботу, они хотят, чтобы вы были благодарны. Руби понимает это. Ее возмущает обеспокоенность этого мужчины, даже если это – всего лишь вежливость.)

– Я достаточно осторожна, Том, – говорит она, улыбка выходит кривой. – Вообще-то, большинство женщин проявляют осторожность. Могу даже предположить, что Алиса тоже не искала неприятностей.

– Я бы не сказал, что быть одной в темном городском парке – это осторожность, – отвечает Том с лукавой ноткой в голосе, как будто Руби обидела его, но затем он вздыхает и качает головой. – Прошу прощения. Что я могу знать о таких вещах? О том, каково это – быть женщиной. Просто у меня самого есть сестры и племянницы. Мне становится дурно при мысли о том, что с ними случится что-то подобное. В любом случае, – Том снова качает головой, как бы приводя мысли в порядок, – какой ужасный разговор в такой прекрасный день. Расскажите мне подробнее о том, почему вы решили приехать сюда. Как я уже сказал, я всегда хотел поехать в Австралию. Думаю, сначала посетить Сидней, потом…

И вот так просто Том возвращается к своему жизнерадостному разговору.

Однако для Руби чары разрушены. Он знает об убийстве. Учитывая, что об этом все еще говорят во всех новостях, обратное показалось бы странным. Руби думала, надеялась, что сможет убежать от этого, хотя бы на час, но чего она ожидала, вот так спускаясь к реке? Она ругает себя за излишний оптимизм, даже когда понимает, что чувство покалывающего беспокойства возвращается. Том, такой легкий и свежий всего несколько мгновений назад, теперь раздражает ее. Как он может быть таким беспечным, таким равнодушным к тому, что происходит вокруг, удивляется Руби. Он даже не заметил перемены в ее настроении.

Руби знает, что несправедлива по отношению к нему. Она понимает, что не следует обижаться на тот факт, что у этого жизнерадостного мужчины нет никаких забот. Только из-за этого отсутствие ее друзей из Клуба Смерти ощущается еще более остро. Особенно, когда Том начинает очередную бойкую историю, на этот раз о том, как встретил Мела Гибсона в баре в центре города.

– Отличный парень, – говорит Том, плохо имитируя австралийский акцент. Руби заставляет себя улыбнуться, но все, о чем она может думать, – это о желании извиниться и как можно скорее уйти от этой неудачной попытки вести себя нормально. Дома, в Мельбурне, они обычно говорили, что за день может смениться четыре сезона: температура стремительно падает, солнечный свет без предупреждения сменяется градом. Теперь Руби думает, что сама стала погодой.

У нее появляется время передохнуть, когда телефон Тома, лежащий на столе экраном вниз, жужжит.

– Боюсь, мне придется ответить, – говорит он.

– Пожалуйста, не стесняйтесь, – кивает Руби. – В любом случае, мне нужно идти.

Том выглядит разочарованным, но не делает никаких попыток остановить Руби, когда та отодвигает свой стул и встает.

– Кажется, я совсем забыла о времени, – говорит она.

– Что ж, очень этому рад, – отвечает Том, прежде чем отмахнуться от денег, которые она пытается положить на стол.

– Ни в коем случае, Руби. Джентльмен всегда платит. Хотя, возможно, в следующий раз, когда мы встретимся в парке, вы позволите мне угостить вас настоящей выпивкой.

Предложение игривое, с намеком. Том хочет увидеть ее снова. Руби чувствует, как что-то сжимается у нее в груди. Позже она решит: это от того, что ее хочет не тот мужчина. Сейчас же она улыбается своей самой лучезарной улыбкой и пожимает протянутую ей через стол руку Тома.

Сильные, теплые пальцы обхватывают ее и крепко сжимают.

– До скорых встреч. – Том в последний раз надавливает на ее руку, прежде чем отпустить. – И я имел в виду то, что сказал. Будьте осторожны, Руби. Здесь не так безопасно, как может показаться.

После того, как они расстаются, Том оглядывается, поворачивается и преувеличенно машет рукой, прежде чем подняться по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и покинуть парк. Вместо того, чтобы последовать за ним и вернуться домой, Руби обнаруживает, что возвращается к воде, следуя по извилистой тропинке, пока снова не добирается до того небольшого изгиба, где вода бьется о камни.

Опустив голову на металлические перила, Руби изо всех сил старается не заплакать.

Здесь, в парке, была убита девушка. Всего несколько недель назад.

Я знаю, потому что это я нашла ее.

Руби могла бы, должна была сказать это Тому. Ей следовало рассказать правду об этом милом местечке у реки.

Но как, черт возьми, продолжить после этого разговор?

Она не единственная, кто избегал места преступления. Все эти недели, когда она подходила к краю пропасти, я отталкивала ее подальше. Это я клала руки на ее грудь и сильно толкала всякий раз, когда река звала меня. Потому что я знаю, что она зовет и его тоже. Я вижу кровавый след, по которому он идет, слышу, как он шумит в его ушах. Конечно, он осторожен. Всегда находит причину вернуться к тем камням, при этом ничем не отличаясь от любого другого человека в Вест-Сайде. В конце концов, он знает это место, как свои пять пальцев.

«Прихожу сюда почти каждый день», – вот что он ответил бы, спроси его кто-нибудь.

Правда в том, что я не просто скрывала от него Руби. Когда он приходит сюда, когда он стоит и смотрит на воду, я чувствую его удовольствие, волнение в его груди, шипение на кончиках его пальцев. Этот человек вгрызается в причиненную им боль, наслаждается ею, как будто сдирает мясо с кости, снова и снова пробуя на вкус те последние ужасные моменты моей жизни.

Раньше это ошеломляло меня, но теперь я вижу этого человека лучше. Я больше не боюсь мира, который он создал. Я остаюсь рядом, ожидая еще одного шанса напасть, пробиться к нему. В ту ночь, когда мое имя было произнесено вслух, мой гнев вспыхнул ярко и быстро. Короткое, но красивое пламя.

Я знаю, что получу второй шанс, что заставлю его почувствовать тяжесть моих мертвых костей.

Джош кое-что опустил в истории о том, как он вернулся на место аварии. Он искал корень дерева, который перевернул его велосипед, искал какое-нибудь воспоминание о своей боли, но ничего не находил. Все казалось совсем не таким, как он запомнил. Только отказавшись от своих поисков, смирившись с безликостью палок, камней и грязи, он заметил что-то, поблескивающее под гнездом из гниющих листьев, – циферблат его часов, треснувший в сотне мест. Стрелки согнулись и остановились, одна поверх другой. Должно быть, когда Джош рухнул на землю, удар выбил маленький диск с его запястья и отправил его в полет. Подняв обломок и осмотрев повреждения, Джош почувствовал странное облегчение. Он искал доказательства, что-то, способное подтвердить, насколько изменился его мир. И вот оно. Теперь он держит его в ладони. Циферблат, найденный через несколько недель после несчастного случая, вещь, значения которой всем остальным было не дано понять.

Видите ли, правда не всегда громко заявляет о себе.

Иногда она настолько мала, что помещается в вашей ладони.

Если вы знаете, что ищете.

Иногда я оставляю Руби у реки, а сама прихожу посидеть с Ленни в морге и понаблюдать, как она ухаживает за своими мертвецами. Большинство ее подопечных уже давно покинули свои тела, но иногда я вижу, как кто-то нависает над Ленни, осторожно похлопывает ее по руке или прикасается губами к ее лбу, пока девушка работает. Когда это происходит, я вижу, как встают дыбом тонкие волоски на ее руках, чувствую покалывание кожи головы, а затем человек уходит. Бывает, что ее мертвые девушки ненадолго появляются и в других местах, следуя за Ленни в рестораны или стоя рядом, пока она рассматривает стеллажи в своем любимом магазине винтажной одежды. Я замечаю их только мельком, но теперь могу с уверенностью сказать, что то, что Ленни считает неуклюжестью, – постоянное спотыкание и звон бокалов – на самом деле просто женщины, которые из-за любви к ней случайно подходят слишком близко.

В морге я также заглядывала в отдельные комнаты для прощаний, видела, как семья и друзья сидят рядом с телом своего любимого человека. Я наблюдала, как каждый скорбящий человек приносит в комнату свою любовь, память и боль, следила за тем, как все это смешивается воедино, прежде чем выплеснуться наружу потоком красок. Увидеть горе вблизи – все равно что посмотреть на свет, проходящий сквозь призму. Он похож на радугу, но намного ярче. Эта дуга воспоминаний самая великолепная вещь на свете, как будто начало и конец человека всегда были только светом.

Живые, конечно, не могут этого видеть. Они заняты тем, что ищут что-то, способное помочь им жить дальше. Достаточно скоро горе сменяется другими эмоциями. Гнев, отчаяние, неверие, смирение – вот инструменты, необходимые для выживания. Тем не менее именно первое сочетание цветов, это слияние горя, освещает комнату. Оно освещает мертвых и напоминает нам, что нас не забудут, даже если мы вынуждены отпустить свой свет.

Наблюдая за тем, как разворачиваются эти личные, пронзительные моменты, я понимаю кое-что еще. Важно, кто именно вас помнит. Люди, которые знали меня, далеки друг от друга, каждый из них хранит свои собственные воспоминания об Алисе Ли, которыми они не могут поделиться. В зависимости от того, кого из них вы спросите, я могу быть или слишком многим, или совсем ничем. Руби пыталась собрать все кусочки воедино, сформировать меня, но частички пазла не всегда подходят друг другу. Ну, и еще потому, что в качестве поводыря у Руби – мертвая девушка, так что пока она не слишком продвинулась.

Быть может, именно поэтому я все еще перетягиваю канат между живыми и мертвыми. Потому что я все еще разбита на куски, точно так же, как тогда, когда Руби нашла меня там, внизу, на скалах.

Кое-что им все же удалось узнать. Несмотря на то что они старательно собирают по кусочкам историю девушки по имени Алиса Ли, остается еще так много пробелов. Что они скажут обо мне, если я заполню некоторые из этих пробелов?

Она позировала для порнографических снимков.

У нее был роман с ее же школьным учителем.

Она позволила старику, с которым жила, покупать ей вещи.

Или, возможно, это: она не могла уснуть после того, как позвонила мистеру Джексону в последний раз, так что встала в пять утра и, спотыкаясь, вышла под самый сильный и самый красивый дождь, который когда-либо видела. Алиса Ли застегнула молнию на своей фиолетовой куртке, спрятав под ней прижатую к груди камеру. Тогда она думала о портфолио, которое нужно отправить в школу фотографов, и о том, что жизнь во многом похожа на этот дождь, смывающий не только все плохое, но и некоторые хорошие вещи тоже. Это нормально, потому что впереди ее ждет так много хорошего. А потом какой-то мужчина с его чередой плохих дней, полных разочарований, подошел к Алисе, когда та пыталась сфотографировать шторм. Он разозлился, потому что она не подняла глаз, не заговорила с ним. Пока этот мужчина смотрел, как она фотографирует реку и дождь, все выпавшие на его долю плохие дни раздувались, как воздушный шар, пока он не ослабил образовавшееся внутри давление через кулаки, через тяжело опускающиеся на тело этой молодой женщины пальцы. Он пронзал ее, как будто это ее нужно было сдуть. Он был зол, что она не улыбнулась, что отвергла его. Его сигарета погасла, а когда он спросил, есть ли у нее огонек, и Алиса отрицательно покачала головой, этот мужчина заявил, что она была груба с ним. Не только небо раскололось, когда он обрушился на нее своим праведным негодованием.

Столько лет она пыталась выжить только для того, чтобы стать жертвой мужчины, которого разозлил погасший свет.

Так что он забрал ее.

Он тряс ее, она сопротивлялась, толкалась локтями.

Долю секунды у нее еще был шанс спастись, а потом она упала, ударившись о камни и землю. Мужчина возвышался над ней, наслаждаясь тем, каким сильным он чувствовал себя, снова и снова обрушивая объектив камеры на лоб своей жертвы. Немедленно почувствовав отвращение к тому, во что превратилось ее лицо, он обхватил руками тонкую и влажную шею. В этот момент мужчина обнаружил, что может уничтожить целый город, спрятанный в этой молодой женщине, все, чем она была и будет. Он – взрывающаяся бомба, превращающая жизнь в обломки. Когда он расстегнул молнию на джинсах и отвернул ее голову, чтобы не пришлось смотреть на лежащую перед ним непристойность, этот мужчина казался себе самым могущественным человеком в мире. Будто все вокруг было создано для того, чтобы он мог это забрать.

Он так и не зажег ту наполовину выкуренную сигарету. Пришлось ждать до возвращения домой, тихо и осторожно рыться в миске со всевозможными вещами в поисках спичек. Дождь усиливается. Окровавленное нижнее белье девушки засунуто в его карман, остальные ее вещи он собрал в качестве сувениров.

Ей следовало быть с ним повежливее. Он всего лишь попросил прикурить. Позже тем же утром, когда этот мужчина будет слушать дождь и вой сирен, ему покажется, что успокаивающее удовольствие сигареты могло бы немного замедлить ход событий. Кто знает, если бы она улыбнулась, приложила бы побольше усилий, он, возможно, даже дал бы ей шанс ответить взаимностью на его ухаживания.

(Такой мир он создал для себя. Теперь я готова рассказать вам немного больше. Никуда не уходите, скоро мы рассмотрим его более детально. Но не верьте ни единому слову, которое он говорит обо мне.)

Двадцать

Ной наблюдает, как люди в форме рассыпаются веером по его квартире, рассматривает элегантность их движений. Они точно знают, чего хотят. То, как каждый член следственной группы ловко поднимает вещи, вытирает с них пыль или опускается на колени. Каждый по отдельности и все вместе, они ищут ответ на один-единственный вопрос. Для Ноя, что наблюдает из своего кресла, происходящее выглядит как сложный, но красивый балет. Франклин печально сидит у его ног, с подозрением смотря на занятых своим делом незнакомцев, которые не улыбаются ни ему, ни его человеку. Все они игнорировали молодую девушку, ту, что наблюдала со своего места за пианино.

Ной обратился в полицию, как только они обнародовали мое имя. Сказал, что у него имеются подробности, которые могут их заинтересовать. Он даже предложил обыскать свою квартиру – «ордер не требуется» – и, отклонив любое соболезнование или желание принести ему чашечку кофе, согласился сдать все необходимые анализы. Он пришел только ради одного – помочь полиции найти человека, который причинил боль Алисе Ли.

Ною все еще не нравится думать обо мне, как об умершей.

В тот день, когда я исчезла, а в Риверсайд-парке нашли тело молодой девушки, он отказывался признавать, что со мной что-то случилось. В тот первый день он отгородился от сирен и новостей, отменил всю работу и сидел в гостиной с Франклином, ожидая, когда я вернусь домой. Они сидели там, наблюдая, как дождь барабанит в окна, пока проходил час за часом. Даже на следующее утро этот человек и его собака не сдвинулись с места, прислушиваясь к шагам за дверью.

Когда через несколько дней дверь так и не открылась, что-то в Ное умерло. Ему было легче поверить, что мне наскучило жить с ним, чем принять возможность того, что те вещи в новостях, те ужасные вещи, произошли с его малышкой Джоан. Впервые в своей жизни он решил игнорировать факты, на что, как я думала, он был не способен. Только не Ной, который рассказал мне о пыли и звездах, не человек, который всегда знал, как все устроено. Когда он вот так отвернулся от правды, я неправильно истолковала его намерения; я думала, он отгораживается от меня, потому что ему все равно. В конце концов, он был не первым, кто меня бросил.

Теперь я вижу, что Ной заботился обо мне так сильно, что понимал, – подобная правда уничтожит его.

Ему следовало пойти в полицию раньше. Он должен был принять то, что и так уже знал, где-то глубоко внутри. Но вам следует знать, что мой дорогой Ной не думал о собственной безопасности, когда держался подальше. Он всегда думал только обо мне.

Возможно, мне тоже следовало понять раньше, что он никогда не будет таким, как остальные мужчины в моей жизни, что я не ошиблась, поверив в доброту незнакомца. Сомнения разлучили нас после моей смерти, но сейчас я здесь, с ним. Наблюдаю, как следователи изучают стопку моих долговых расписок, снимают с дверцы холодильника заметки, читают одно за другим все те маленькие обещания, которые я оставила. Одинокий синий листок падает на пол, и молодой офицер наклоняется, чтобы поднять его. На нем написано «Девичьи штучки», а после плохо нарисованный смайлик вместо точки. $9.87. Ежемесячный долг. Ной не может прочитать записку с того места, где сидит, но он видит, как офицер замирает, и, прижимая маленький листок бумаги к груди, возводит глаза к потолку. Ной уже знает, что говорится в этих расписках. Он запомнил каждое доброе намерение, которое я оставила после себя. От этого мужчина чувствует, как внезапно сжимается кулак там, где, как он знает, находится его сердце. Ежемесячный. Девушка, что написала эту записку, думала, что впереди у нее месяцы, целые годы. Она строила планы.

– Малышка Джоан, – тихо произносит Ной, протягивая руку за запиской. Забавная, милая, дикарка Алиса, влюбленная в Нью-Йорк, как в человека, и совершенно не понимающая собственной исключительности.

– Это же «до», Ной?

Он слышит, как я спрашиваю об этом в последний вечер, что мы провели вместе. Когда он кивает, сидя в том же кресле и бормоча что-то о том, какой шумной я стала, я ударяю по клавише, морщу нос и, смеясь, стучу по всем тем, которых могу одновременно коснуться.

– Пожалуйста, хватит!

Теперь же скрипящий, дребезжащий звук наполняет квартиру, скользит по стенам. Отвлекшись на шум, исходящий от кресла в гостиной, все прекращают поднимать вещи, стирать с них пыль и опускаться на колени, прекращают делать что-либо. Этот звук исходит от мужчины, непривыкшего плакать, когда его тело наверное впервые в жизни сотрясается от сильных, мучительных всхлипов. Понимая, что что-то не так, Франклин скулит и утыкается носом в ногу Ноя. Он удивляется, почему я не встаю со своего места за пианино, почему не подхожу, чтобы утешить их обоих. Пес отворачивается от Ноя и смотрит умоляющим взглядом своих шоколадных глаз прямо на меня. Я нажимаю на «до» так сильно, как только могу, и он лает.

– Хороший мальчик, Франклин. Хороший мальчик, – шепчу я, но из-за рыданий Ноя меня не слышно. Следователи собираются вокруг него, сила этого горя прерывает их идеально отработанный танец. Все, что я задолжала этому человеку, теперь запечатано в пластиковых пакетах, что лежат на кухонном столе позади них. Краткая история моей жизни в этой квартире, в этом городе и простое обещание слова «Ежемесячный».

Как рассказать полицейским, что эта квартира была самым безопасным местом, в котором я когда-либо была.

Руби отправляет сообщение своим старым коллегам, тем, которые сказали, что будут рады увидеться, как только она устроится в Нью-Йорке. Оба отвечают в течение нескольких минут.

– Я свободен в выходные, через две недели, – говорит один.

– Не знаю, смогу ли я перенести занятия на велотренажере на следующее воскресенье, – заявляет другой, и Руби смущенно опускает телефон.

«Такими темпами я умру в одиночестве», – думает она.

Я хочу ей сказать, что она не одинока, но не думаю, что компания мертвой девушки уж очень ее обрадует.

Полагаю, что, тайно живя с мистером Джексоном целый месяц, я привыкла оставаться незаметной для всех остальных. Или дело в годах, проведенных с моей матерью, когда мы переезжали с места на место. Еще один город, еще одно появление и прощание. То, как я вливалась в новую школу и в новую компанию, чтобы никто не расспрашивал, когда я приехала, и чтобы никто не скучал, когда я уеду. Думая об этом, я предполагаю, что уже владела искусством быть невидимкой, а мистер Джексон просто понял, как легко будет меня спрятать.

Проблема в том, что как только вы привыкаете оставаться для кого-то незаметным, вам кажется, что и другие вас не видят, как собака, спрятавшая голову под диван, не понимает, что ее хвост все еще остается у всех на виду (Гамбит, старый терьер мистера Уиткомба, делает так каждый раз, когда случайно мочится на диван). Опустив голову, вы забываете, что есть те, кто тратит всю свою жизнь на поиски девушек, что чувствуют себя невидимыми. Есть мужчины, которые активно охотятся за такими женщинами, и могут заметить их за версту. А отыскав их, такие мужчины точно знают, что делать.

Вы забываете об этом. Хотя, может быть, Руби никогда даже не думала о подобном.

О том, что некоторые мужчины всегда настороже. Они присматриваются к девушкам, которых никто и не подумает искать, если они вдруг пропадут.

Руби возвращается в парк каждый день. Без Клуба Смерти в качестве проводника она продолжает чувствовать себя потерянной и отчужденной. Не помогает и то, что на форумах о преступлениях появилась еще одна загадка, на которой можно зациклиться, – девушка по имени Бет, что была найдена обезглавленной в Аризоне – снова звонок-будильник – и национальные СМИ уже обратили свое внимание на бедную девочку. Дочь члена городского совета, Бет рассказала свои секреты (по крайней мере, некоторые из них) лучше, чем я.

Руби не понимает, что ей нужно сделать, чтобы наконец почувствовать, что она знает обо мне достаточно?

В дни, когда Руби спускается к реке, она все еще находит время, чтобы произнести мое имя вслух. Раз или два ей даже кажется, что она видит приближающегося Тома, того широкоплечего мужчину с улыбкой до ушей. Руби не может точно сказать, испытывает ли она облегчение или разочарование, когда в итоге оказывается, что она обозналась. Одиночество, что встречает вас снова и снова заставляет вас забыть о вещах, которые были важны. Забыть все, что вы знаете о мужчинах и желании.

Там, у реки, погруженная в собственные мысли, Руби забывает вот о чем: если вы кому-то действительно нужны, этот человек достанет вас даже из-под земли.

Двадцать один

– Мы должны перестать вот так натыкаться друг на друга.

Руби стоит внизу, у реки, в том месте, куда она возвращалась каждый день на этой неделе, пока май сменялся июнем. Иногда люди останавливаются рядом с ней, чтобы тоже посмотреть на воду. Некоторые даже улыбаются и здороваются, но по большей части Руби оставляют наедине с ее мыслями. Место моего убийства теперь превратилось в своего рода храм, убежище для самой одинокой женщины в Нью-Йорке. Это то, кем считает себя смущенная, но в то же время удовлетворенная собственной жалостью к себе Руби. Как будто она наконец-то разрешила себе почувствовать боль, которая когда-то и привела ее в Нью-Йорк.

Прошлой ночью Эш попросил прислать ему фотографию.

– Что-то, что поддержит меня в тонусе, – сказал он в своем сообщении, и Руби точно знала, что он имеет в виду. Подобные сообщения казались знакомыми – не то что их недавние «Как дела» и «Угадай, что я сделал сегодня», но, наклоняя камеру телефона под тем или иным углом, Руби не могла избавиться от ощущения, что она, словно актриса, играет роль в своей собственной жизни.

– Не сегодня, – в конце концов ответила она, впервые за все время их переписки, прежде чем выключить свет. Как только солнце снова взошло, Руби отправилась обратно к реке, подальше от Эша. Для нее это почти что край Земли.

Она настолько близко ко мне, насколько вообще может подойти.

Сегодня в парке появляется Том. Он кладет свои руки на металлический поручень прямо рядом с ее. Его голос раздается так близко к ее уху, что Руби подпрыгивает от неожиданности.

Она поворачивается к нему лицом и успокаивается.

– О, Том, доброе утро!

Возможно, из-за неразберихи, что творится в ее жизни, Руби все-таки счастлива снова увидеть его.

– Я надеялся, что найду тебя здесь, – признается Том и улыбается своей широкой, уверенной улыбкой. – Я думал о тебе, Австралийка.

– О.

Руби краснеет от его прямоты, от того, что он сразу же встает максимально близко к ней и ведет себя так, словно получил на это разрешение.

– Ну, не каждый день посчастливится встретить красивую австралийку, верно же, – добавляет он, подмигивая.

На этот раз Том определенно флиртует с ней, и Руби испытывает искушение подыграть ему, но обнаруживает, что не может проронить и слова. В таком тяжелом месте, как это, флиртовать с кем-то кажется чем-то легкомысленным. Следует также учитывать Эша. И Джоша, воспоминание о его поцелуе и предательстве все еще причиняют Руби боль.

«О, уходите!» – говорит она мужчинам, что заполняют ее мысли, но никогда не приходят, когда она в них нуждается. Их отсутствие побуждает ее сказать что-нибудь – что угодно! – мужчине, которому она явно нравится, мужчине, который сейчас так пристально смотрит на нее. Она уже собирается ответить, когда над ними пронзительно кричит чайка, а бегун, тяжело дыша, глухо топочет мимо по тропинке, почти задевая Руби.

– Эй, осторожнее! – кричит Том в сторону удаляющейся спины мужчины и приобнимает Руби, чтобы притянуть ее ближе. – В его распоряжении целый парк, а этот идиот бежит прямо на нас. Да пошел ты! К черту! Иди ты к черту!

Громко ругаясь на бегуна, Том сжимает предплечье Руби. Его пальцы белеют на фоне ее кожи. Всего лишь короткое давление, прежде чем он отпускает ее, но ощущение остается. Даже когда Том проводит рукой по волосам и качает головой, Руби чувствует, как каждый его палец сжимается, надавливая на ее плоть. Она наблюдает, как бегун постепенно удаляется, становясь все менее отчетливым, забирая с собой внезапную вспышку гнева Тома. Такой незначительный момент, скорее воображаемый, чем реальный, учитывая, насколько тонко она воспринимает опасность в последние дни. Нет никаких причин для того, чтобы ее сердце так колотилось. Руби пытается сказать себе, что не может позволить паранойе испортить каждое мгновение, каждую встречу. Не тогда, когда Том всего лишь пытается проявить заботу о ней.

Ведь именно это он делает?

Руби пытается расслабиться. Люди теряют над собой контроль каждый день. Том, вероятно, просто пытался произвести на нее впечатление, чтобы показаться героем, учитывая то, что он сказал ей в прошлый раз об осторожности. Руби просто забыла, что значит галантное обращение мужчины.

В свою очередь Том, похоже, не заметил перемены в ее поведении после столь сильного прикосновения: то, как она отодвинулась от него, как потерла то место, где он до нее дотронулся. Вместо того, чтобы продолжать оскорблять бегуна, Том снова улыбается, подставив лицо к солнцу.

– Еще один прекрасный день, – говорит он, закрыв глаза. – Такое облегчение после всех этих дождей.

Дождь льет как из ведра. Ее дыхание – призрак. Желтый тростник колышется на воде. Руби в прямом смысле пытается стряхнуть с себя эти навязчивые воспоминания.

– Хорошая погода, конечно, все меняет, – говорит она, обращая свое лицо к небу, так что теперь они стоят бок о бок, в одинаковых позах, притягивая солнце к своей коже.

Через некоторое время Том кладет руку ей на спину.

– Признаюсь, я был удивлен, обнаружив тебя в этой части парка, Руби. После того, как я рассказал тебе, что здесь произошло.

Руби могла бы пошутить, могла бы сказать Тому, что вернулась именно в это место, потому что именно здесь они впервые встретились. Принять наконец правила игры, в которую он, похоже, хочет, чтобы она сыграла. Вместо этого Руби решает сказать Тому правду.

– Я нашла тело, Том. Я нашла Алису Ли.

– Что? – сначала Том выглядит испуганным, затем смущенным. – Что ты имеешь в виду?

– Извини. Я знаю, звучит странно. Я имею в виду, что я – тот бегун, что нашел ее тело. Это я.

Том на секунду приоткрывает рот, а затем на его лице появляется странное выражение: кажется, будто его черты заостряются, когда он смотрит на Руби, а потом, неожиданно в них отражается нетерпение.

– Как она выглядела?

– А?

Руби моргает, услышав странный вопрос Тома, в котором сквозит едва скрываемый голод.

– Алиса Ли. Как она выглядела, когда ты нашла ее?

Руби качает головой и пятится на середину дорожки, подальше от металлических перил, воды и того, как Том смотрит на нее. Совсем не такой реакции она от него ожидала. Слишком похоже на то, как он вышел из себя, когда этот бегун пронесся мимо, слишком далеко от его широкой улыбки и бессмысленной болтовни. Внезапно Руби чувствует, что совершила ошибку. Независимо от того, как широко теперь улыбается Том.

Не будь Руби так шокирована, она бы вспомнила, что уже чувствовала что-то подобное рядом с ним. Можно не выдумывать причины – это ощущение точно дает ей право прекратить разговор, но прежде чем она успевает ответить, Том снова тянется к ее руке.

– Прости меня, Руби. Я такой неуклюжий собеседник. Я только хотел узнать, все ли с тобой в порядке? Потому что я слышал, что эта девушка была в таком ужасном состоянии, когда они… когда ты… нашла ее.

Сколько раз вежливость приковывает нас к месту? Когда мы стоим на краю пропасти, делая выбор, склониться ли к доверию или к отвращению. Всю жизнь нас учат быть вежливыми из страха задеть чьи-то чувства. В этот момент Руби хочет избавиться от похотливого интереса Тома, хочет попросить этого назойливого мужчину навсегда оставить ее в покое, но не знает как. Как и многие из нас, она не знает подходящих слов, так что Руби слабо улыбается, принимает извинения Тома и позволяет ему сжимать ее руку.

– Пойдем, – говорит Том. – Выпьем вина. – он смотрит на часы. – Уже перевалило за одиннадцать. Тем более, как по мне, ты очень даже заслуживаешь бокальчик чего-нибудь крепкого после всего, через что тебе пришлось пройти.

Соглашаясь кивком, Руби чувствует, словно кто-то пытается повернуть ее голову. Странное ощущение, но когда она снова садится напротив Тома в переполненном кафе, и ее спутник заказывает два бокала Пино Гриджио – Поверь мне, тебе понравится, – это чувство не проходит. Как будто каждое движение, что она делает, наталкивается на неведомую, толкающую ее в другую сторону силу.

«Ты ведешь себя нелепо, – мысленно ругает себя Руби. – Как сказал бы тот врач из Бостона, ты проявляешь чрезмерную осторожность и повышенную бдительность. Вот что происходит, когда ты никому не доверяешь, а меньше всего себе. Сидя здесь с несомненно обаятельным мужчиной, ты думаешь, что все вокруг – какое-то ужасное предупреждение. В этом мире невозможно так жить, если только ты не хочешь навсегда остаться одна».

С этой мыслью Руби буквально стряхивает с себя любое сопротивление, хотя Том не замечает ее дрожи. Она концентрируется на вещах осязаемых, реальных. Теплый металл столика кафе под ее пальцами, гладкий пластик стакана, который Том передает ей кислое вино, которое она сначала потягивает, а после делает большой глоток. Медленно, но уверенно Руби приходит в себя.

– Неплохой выбор, верно? – спрашивает Том, наклоняя к ней свой стакан. Когда Руби говорит «да», она почти в это верит. С этого момента Том упрощает ей задачу. Он рассказывает истории, заказывает еще вина каждый раз, когда ее стакан становится почти пустым, делает комплименты ее акценту, глазам и храбрости, которую она проявила, приехав в Нью-Йорк одна. Он даже встает со стула, когда она, выпив слишком много вина, извиняется, чтобы отправиться в уборную. Когда Руби возвращается, на столе ее ждет еще один наполненный стакан и блюдо с сыром.

– Я явно ищу способы задержать тебя здесь подольше, – говорит Том, когда она садится.

Это ее четвертый, возможно, даже пятый бокал. Теперь конечности Руби ослабли, напряжение, сковавшее шею, исчезло. Она раздумывает, что если бы не отправилась на пробежку в то роковое утро, могла бы узнать такой Нью-Йорк еще раньше. Незамысловатый Нью-Йорк, где она может пить вино посреди буднего дня, купаясь в солнечных лучах и внимании красивого незнакомца. Это Нью-Йорк романтических комедий и ситкомов, что показывают на телевидении: несчастная женщина встречает уверенного в себе парня. Поначалу она относится к нему настороженно, но постепенно он ее покоряет. В объективе – их свободная от невзгод жизнь, в то время как люди на заднем плане ходят на работу и занимаются обычными повседневными делами, чтобы этот город продолжал свое движение. Массовка, которая делает фильм таким похожим на реальную жизнь.

Руби прикусывает пластиковый край своего стакана, размышляя об этом объективе. Она признает, что совершенно пьяна.

– Какое интересное лицо ты только что скорчила, – говорит Том. – О чем ты думала, если не секрет?

– О фильмах, – признается Руби, слишком много выпившая, чтобы стесняться. – О том, как жизнь в Нью-Йорке похожа на кино. Или это и правда фильм, а я просто об этом не знаю.

– Интересно. Так какой же это фильм? – Том нагибается через стол и накрывает ее руку своей. – Комедийный? Мистический? Или все же романтичный?

Руби смотрит на его руку поверх своей и замечает пожелтевшее пятно от никотина на указательном пальце, а после – бледную линию у основания безымянного. Она отдергивает руку.

Том сгибает пальцы и видит то же, что и она. Он потирает тень от обручального кольца большим и указательным пальцами другой руки и вздыхает.

– Разведен, – говорит он, не глядя на Руби. – Я снял кольцо только зимой. Думаю, такие вещи оставляют след.

Когда он поднимает взгляд, его голубые глаза увлажняются.

– Но я не буду утомлять тебя сценарием этой драмы.

Руби не уверена, как лучше отреагировать. Она позволила себе на краткий миг представить, какого это – лежать под этим мужчиной, когда манящий взгляд его голубых глаз притягивает ее. Так же быстро изображение превращается в переплетенные конечности, неуклюжие прикосновения и неловкое прощание. Все составляющие секса без желания, и она молча ругает себя за то, что даже рассматривала подобный вариант.

«Все это страх одиночества», – думает Руби и одаривает Тома улыбкой, которая, как она надеется, охладит его пыл.

– Мне жаль это слышать, Том. Расставания никогда не бывают легкими.

– Судя по всему, ты недавно пережила свою собственную драму, – отвечает он. – Найти ту девушку, Алису Ли. Должно быть, это было ужасно.

– Прошу прощения! – быстро добавляет он. – Очевидно, тебе не нравится говорить об этом. Я просто никогда не сидел напротив человека, что нашел мертвое тело. Тем более, в моем районе.

– И подумать только, – продолжает он, и в его голосе нет и нотки сожаления, – они ведь могут никогда не узнать, кто это сделал. Полагаю, из-за этого тебе не спится по ночам. Из-за того, что подобное может сойти людям с рук. Особенно учитывая, что именно, по их словам, он с ней сделал.

Руби думает о Джоше, о его статистике и предположениях, о том, как она могла всю ночь говорить с ним об убийстве, и о том, как уважительно он всегда относился к Алисе. Внезапно Руби возмущена поведением мужчины, что сидит перед ней. Она отказывается выложить Тому Алису Ли на блюдечке, так, как он, кажется, этого хочет. Неожиданно для себя она понимает, что вино, сыр и комплименты только послужили способом вернуть их к этой теме. К другому мужчине, очарованному мертвыми девушками по совершенно неправильным причинам. Осознание этого мгновенно отрезвляет Руби.

– Мне, наверное, пора идти, – поспешно говорит она. На этот раз дискомфорт от компании Тома не проходит. – Уже поздно, а мне еще нужно кое-куда сходить.

– Ты продолжаешь убегать от меня, – говорит Том, хмурясь, когда она встает из-за стола. – Могу я хотя бы узнать твой номер, чтобы в следующий раз пригласить тебя где-нибудь поужинать?

– Я… – Руби не знает, что ответить. Внезапно она чувствует, что ее не только загнали в угол, но и она сама, по глупости, помогла это сделать. Пока она пытается придумать ответ, который не смутил бы ни одного из них, Том тоже встает и подходит к ее стороне стола. Прежде чем Руби успевает осознать, что происходит, он притягивает ее к себе. Она думает, что ей предлагают прощальное объятие, но вместо этого Том обхватывает руками ее лицо, а его губы цвета кислого вина сильно прижимаются к ее губам.

– Извини, не смог удержаться, – говорит Том, прерывая поцелуй. – Весь день об этом мечтал.

Руби чувствует, что вот-вот разрыдается.

– Мне действительно пора идти, – говорит она, пытаясь скрыть дрожь в голосе. – Спасибо за… за вино, Том.

(Мы успокаиваем, сглаживаем – все, что угодно, лишь бы выбраться оттуда.)

Даже если Том и чувствует поражение, его улыбка не ослабевает.

– Я дам тебе немного времени, чтобы передумать, Руби, – только теперь его улыбка исчезает. И он хмурится, – а до тех пор будь очень осторожна. Как я уже говорил, это не самое безопасное место для одинокой женщины. Качай головой, сколько хочешь, но что, черт возьми, ты делала в парке тем утром, когда нашла мертвую девушку? Она-то делала свои снимки, но у тебя вряд ли найдется оправдание, когда есть тысяча других мест, куда можно пойти на пробежку.

– Я недооценила погоду, – мгновение спустя отвечает Руби. Другого ответа у нее нет. – И, возможно, я решила, что в Нью-Йорке невозможно действительно остаться одной.

– Действительно. – Взгляд Тома скользит по другим посетителям кафе, а затем возвращается к Руби. – Просто пообещай мне, что с этого момента ты будешь более осторожна.

– Спасибо, Том. Я ценю твою заботу, – успевает ответить она, прежде чем они, наконец, расходятся.

Направляясь вдоль реки, Руби, не оглядываясь, знает, что Том смотрит ей вслед. У нее мелькает мимолетная мысль, похожая на ту, что посетила ее в день допроса в полиции, когда, проходя мимо молодого человека у стойки регистрации в своем многоквартирном доме, Руби почувствовала, что он наблюдает за ней. Возможно, Том может знать, где она живет, при желании он мог бы проследить за ней до самой ее комнаты. Это вызывает у Руби такое беспокойство, что она срывается на бег и не останавливается, пока не оказывается на расстоянии нескольких улиц от парка, на расстоянии нескольких улиц от него. Слезы, которые она до этого сдерживала, наконец проливаются.

О чем она думала, когда присела с ним за столик сегодня?

Вот что происходит, когда ты никому не доверяешь, а меньше всего себе.

Возможно ли, задается она вопросом, пока ее грудь тяжело вздымается, а ноги дрожат, что она снова пошла не тем путем?

Руби решает больше не думать об этом, когда поворачивается и направляется домой.

* * *

В ночь после случайного свидания Руби с Томом приходит сообщение от Ленни:

Джош наконец-то рассказал мне, что произошло. Он – тупая задница, но все не совсем так, как ты думаешь. Ответь. Я скучаю по тебе. Поцелуйчики.

Приходит еще одно сообщение от Сью:

Я оставила тебе дюжину сообщений, Руби. Перезвони мне, пожалуйста.

И чуть позже от Джоша:

Я знаю, ты злишься на меня. Я бы очень хотел все тебе объяснить. К тому же я нашел кое-что, что может тебя заинтересовать…

Он посылает ей адрес Ноя. Уменьшает карту Нью-Йорка до одной пульсирующей точки.

Как будто именно этого я ждала все это время.

Когда Руби появляется у двери Ноя, тот не сильно удивлен. Он ожидал чего-то подобного: что кто-то, имеющий ко мне отношение, в конце концов разыщет его. Тем не менее, встреча с женщиной, которая нашла мое тело, сама по себе является шоком, ведь Ной скорее думал о ком-то из моего прошлого. Пожимая руку Руби и приглашая ее войти, он решает спрашивать ее о чем угодно, кроме мельчайших подробностей того утра. Единственная вещь, которую он никогда не захочет знать.

Ной предлагает Руби чай, кофе или виски, и она испытывает искушение выбрать последнее, хотя на часах только девять утра, Ной видит блеск в глазах Руби и сразу решает, что эта австралийка ему нравится; любой, кого не смущает мысль о спиртном в такой час, уже его устраивает. Франклин также дает свое одобрение, когда тыкает носом руку только что присевшей Руби с просьбой почесать его. Старый пес все еще ищет меня и иногда даже находит, но сегодня утром я держусь на расстоянии: хочу, чтобы эта встреча прошла хорошо. Не только для Руби, но и для Ноя, который так же одинок, как и она. Моя опора в Нью-Йорке, мужчина, который позволил мне остаться с ним, и женщина, которая осталась со мной.

Они немного рассказывают о себе, а затем Руби делает глубокий вдох и задает вопрос, который не давал ей покоя с того самого утра у реки.

– Какой была Алиса, Ной?

Он долго смотрит на Руби, зная, насколько важным будет его ответ. Когда Ной наконец начинает говорить, в его голосе слышится нехарактерная дрожь.

– Элис была простодушной. Не совсем образованной, но в то же время самой умной молодой женщиной, которую я когда-либо знал. Она впитывала информацию, как губка, а потом разбрызгивала то, что узнала, вокруг себя. Да, она была красива, но не миленькой. В ней не было ничего милого. Она была как сырая, незаконченная работа художника. Оказалось, что никто никогда по-настоящему не позволял ей быть ребенком, поэтому временами она отличалась детской непосредственностью. Находиться рядом с ней было забавно и раздражающе, а иногда – удивительно. Ее было очень легко полюбить.

(Правда? Никогда раньше не задумывалась об этом.)

Он рассказывает Руби так много историй о вещах, на которые обращал внимание. Он говорит о моей матери, о моем дне рождения. О моей растущей любви к фотографии и о том, как сильно я дорожила старой Leica. Теперь Ной уверен, что я украла эту камеру у того «никчемного учителя», у мужчины, о котором я ему рассказывала, но совсем немного (мне следовало знать, что Ной догадается о том, что на самом деле произошло между мной и мистером Джексоном). Он говорит, что я страстно любила Крайслер-билдинг, что, описывая Нью-Йорк, я часто говорила как неотесанная[37] Джоан Дидион, и что, когда он впервые увидел меня, я показалась ему бездомной беспризорницей, которой и была. Ной даже плачет, рассказывая о том, когда видел меня в последний раз, как я раздражала его играя на пианино перед сном. Я была чем-то обеспокоена, а он этого не увидел. Ной жалеет, что не проговорил со мной допоздна, не проявил настойчивость, чтобы выведать мои секреты.

– Если бы я знал…

Ной замолкает, и Руби, потрясенная услышанным, тянется к его руке. Когда он не отстраняется, она сжимает его пальцы.

– О таком никому не дано знать, – тихо говорит Руби, и когда она спрашивает Ноя, можно ли ей снова навестить его, он отвечает «да».

Только намного позже, в тот же день, когда Руби сидит на своей кровати, думая обо всем, что рассказал ей Ной, она вспоминает кое-что сказанное Томом вчера.

Она-то делала свои снимки…

Руби садится, сводит кончики пальцев вместе, подносит руки ко рту. Между всеми поразительными и красивыми историями Ной упомянул что-то о Leica, верно? Руби изо всех сил концентрируется и слышит, как Ной говорит, что Алиса любила свою старую камеру и планировала записаться в школу фотографии, чтобы продолжить снимать свой любимый Нью-Йорк. Знал ли кто-нибудь еще об этом? Руби не может вспомнить, чтобы встречала хотя бы одно упоминание о камере во всех статьях, форумах и новостных заметках, которые она просматривала после убийства. Выключив телевизор, она открывает свой ноутбук и в тысячный раз набирает в Гугле мое имя. Ни в одном из новостных сюжетов Руби не находит упоминаний о камере или фотографиях. После она возвращается на сайты детективов-любителей, просматривает пост за постом в поисках дискуссий о том, почему Алиса Ли тем утром была одна в Риверсайд-парке. Возможно, потакая собственному увлечению мертвой девушкой из района, Том тоже сидел на этих форумах и именно на одном из них отыскал такую специфическую информацию. Просматривая десятки записей, Руби сталкивается с обычными теориями – проституция, грубый секс, неудачное онлайн-знакомство, – но опять же, никаких упоминаний о том, что Алиса Ли делала какие-то фотографии в парке.

Знаете, Руби, ведь здесь, в парке, была убита девушка.

Сердце Руби начинает бешено колотиться.

Она пытается вспомнить, что еще сказал Том. Напряженно думает о его расспросах, видит вспышку гнева, когда тот бегун подошел слишком близко. Должно быть, она преувеличивает. Неожиданный поцелуй явно выбил ее из колеи. К тому же, она слишком много времени проводит на этих чертовых форумах, находя слабые связи, потенциальные совпадения – Щелчок! – там, где их нет. Просто ей снова одиноко, и она любым возможным способом пытается восполнить отсутствие Клуба Смерти.

Все еще эта мысль закрадывается в голову Руби, упорствует. Что, если ее пути с Томом снова пересеклись на этой неделе неслучайно? Вернись она на тот каменистый пляж неделю назад или за неделю до этого, нашла бы Руби там этого мужчину, смотрящим на воду точно так же, как делала она сама в утро моего убийства? Что, если Том был там задолго до ее появления, а она просто оказалась той, кто увидел, какое зло он оставил после себя?

Что, если. Что, если. Что, если.

Что, если Том всегда был там, в милом местечке у реки, в ожидании, что будет дальше?

Руби не вспомнит, как наступила на что-то круглое и черное, как разбился пластиковый колпачок от объектива, который я потеряла, спускаясь к реке с камерой, засунутой под куртку, чтобы защитить ее от дождя. В спешке я даже не заметила, как этот колпачок слетел и упал на землю.

Из-за стольких событий, произошедших с того утра, Руби давно забыла молитву, адресованную богу потерянных вещей. А значит, – она никогда не поймет, что я с самого начала случайно рассказала ей о камере.

Неважно.

Скоро ее ждет еще одно поразительное открытие. Она почти на месте.

Двадцать два

Когда Руби звонит в квартиру Сью, Ленни уже сидит на кухне и режет овощи. Каждый раз, когда она опускает лезвие, острый металл находится в опасной близости от ее пальцев.

– Не исчезай снова, – мягко журит Сью, когда открывает дверь, но, когда Руби входит в комнату, Ленни ведет себя менее деликатно.

– Куда, черт возьми, ты пропала, Руби?

– Прости, – говорит Руби, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. – Мне нужно было кое в чем разобраться.

Обе ответили на ее экстренное сообщение в течение нескольких минут. Не успела Руби опомниться, как впервые оказалась на пути к их многоквартирному дому в Бруклине, манящему комфортом и домашней едой.

Произошло что-то странное. Мне нужно с вами поговорить.

Такое сообщение отправила Руби, снова и снова перебирая в голове комментарии Тома. Она чувствовала, что может сойти с ума в своей маленькой квартире, поэтому с замиранием сердца написала им и с облегчением, напоминающим порыв прохладного воздуха в душной комнате, обнаружила, что Сью и Ленни все еще хотят общаться с ней.

Усаживаясь рядом с Ленни, Руби наблюдает, как Сью, прежде чем вернуться к своей нарезке, молча поправляет хватку Ленни на ноже. Непринужденная интимность этого жеста по-матерински прекрасна, хотя ни одна из ее подруг, похоже, не задумывается об этом. Руби смотрит в бокал с вином, который для нее заранее приготовила Сью. Она размышляет, что, возможно, именно такая – спокойная и уверенная – разновидность дружбы самая лучшая. Она задается вопросом, сколько времени ей потребовалось, чтобы понять, – быть для кого-то изученным и известным намного лучше, чем быть для кого-то вечной загадкой.

Иногда я тебя не понимаю!

Руби понадобилось бы больше пальцев на руках и ногах, чтобы сосчитать, сколько раз Эш говорил ей подобное.

Она открывает рот, раздумывая, с чего бы начать свой рассказ о Томе, когда к ней поворачивается Ленни.

– Итак, ты уже говорила с Джошем?

Это почти облегчение – отодвинуть Тома на задний план, хотя бы на минуту, и сосредоточиться на теме, для которой намного легче найти слова.

– Я никогда не рассказывала, почему приехала в Нью-Йорк, – нервно начинает Руби, когда Сью прекращает резать. Ленни уже явно затаила дыхание.

– Я уехала, потому что у меня был роман. С парнем, по имени Эш, который в этом году женится. Я так долго была любовницей, ожидая, пока он выберет меня, так что когда Джош сказал, что все еще женат, мне показалось, что я наступаю на те же грабли…

Остальные подробности выплескиваются в спешке, – душевная боль, смущение и одиночество, которые преследовали ее от Мельбурна до Нью-Йорка. Прежде чем Руби успевает себя остановить, она уже плачет, а Ленни вскакивает со стула и заключает ее в крепкие объятия.

– Теперь все обретает смысл, – говорит Ленни, чей голос тоже срывается. – Я знала, что с тобой что-то не так! Нужно было рассказать нам об этом раньше.

– Согласна, – добавляет Сью, проводя пальцами по своим коротко остриженным волосам, – жест, который Руби теперь распознает как попытку собраться с мыслями, прежде чем заговорить.

– Я очень рада, что ты все нам рассказала, Руби. И я не стану тебя осуждать за то, как или кого ты решила любить.

– Что касается Джоша, – продолжает она, – тебе следует знать, что с ним все иначе. Он уже некоторое время живет один. Я все время твержу, чтобы он поторопился с разводом, но, когда дело касается его личной жизни, он такой прокрастинатор[38]. Мы надеялись, – Сью смотрит на Ленни, которая энергично кивает, – что ты могла бы стать для него катализатором. Чтобы он, наконец, начал двигаться навстречу новой жизни. Он, по сути, только о тебе и говорит.

Руби моргает, пытаясь переварить полученную информацию. За последние два дня на нее обрушилось так много откровений, что она едва поспевает за ними. Прошло даже не так много времени с тех пор, как она узнала мое имя, а теперь…

Алиса Ли всплывает в ее голове с поразительной ясностью, и Руби останавливается, вспоминая, зачем пришла сюда сегодня вечером. Она делает большой глоток вина, на какое-то время избавляясь от мыслей о Джоше.

– Думаю, мне стоит вас поблагодарить. Но… на самом деле, я хотела поговорить о другом. Вчера кое-что случилось.

Не торопясь, Руби рассказывает Ленни и Сью о встрече с Томом. О том, как он появился именно в том месте, где она нашла мое тело, и каким очаровательным он показался сначала, прежде чем продолжил пытаться вернуть разговор к убийству, даже когда она ясно дала понять, что не хочет об этом говорить.

Когда Руби вспоминает их встречи, она думает о детективе О’Бирне, а именно – о том, как пыталась объяснить ему, что произошло там, у реки, а он только сказал, что может потребоваться время, чтобы вспомнить детали, особенно важные. Руби следит, чтобы детали, которые она помнит о Томе, были расположены в правильном порядке. Она хочет дать своим друзьям самое ясное представление о нем, какое только может. Тем не менее после комментария Тома о «снимках» Руби выдерживает паузу. Она изо всех сил пытается описать эту конкретную деталь и все, что последовало за ней: нежеланный поцелуй и сообщение Джоша, встреча с Ноем, его истории об Алисе. Руби знает, что каждая деталь ее истории полна значения, но что, если она читает раскрывшиеся перед ней знаки неправильно? Когда в последний раз она сталкивалась с абсолютной правдой?

Руби вдруг видит, как Джош протягивает свой телефон, словно букет цветов. На экране – мое улыбающееся лицо.

Сделав глубокий вдох, она продолжает, наконец в состоянии признать, насколько неудобно она чувствовала себя в компании Тома. Как он продолжал давить на нее, и на меня тоже.

– Похоже, этому парню известно то, чего, по сути, он знать не должен, – добавляет она, испытывая то же чувство, что и в начале, пока она, смущенная, поднималась по лестнице в квартиру Сью со страхом, что друзья захлопнут дверь у нее перед носом. Проделав такой долгий путь, она чувствует себя измученной, но, судя по выражению лиц Ленни и Сью, они полностью поддерживают ее.

– О Боже, Руби. Ты действительно думаешь…

Впервые Ленни не находит слов и замолкает, обращаясь за помощью к Сью. Пожилая женщина задумчиво молчит, пока наполняет каждый бокал почти до краев. Если бы Руби не знала ее лучше, она бы поклялась, что у Сью дрожат руки.

– Этот мужчина, кем бы он ни был, не имел права заставлять тебя так себя чувствовать, Руби.

Сью действительно дрожит, но не от страха. От ярости.

– И Алиса, бедная, несчастная девочка. Она была практически того же возраста, что и моя Лиза. То, что с ней случилось, сводит меня с ума. Эти гребаные мужчины, которые разрушают целые жизни просто потому, что могут.

– Я никогда, никогда не слышала, как ты ругаешься… – начинает Ленни, но останавливается. – Ты права. Меня это тоже чертовски бесит. И пугает.

Вино выскальзывает через край бокала Ленни, которая смотрит, как оно проливается на стол, прежде чем снова повернуться к Руби. Ее темные глаза широко раскрыты.

– Ты действительно думаешь, что он мог это сделать? Этот Том.

Как Руби может знать наверняка. Чтение реальных криминальных сюжетов и блуждание по Интернету с воображаемой лупой совсем не готовили ее к подобному. Даже то, что она видела работу на месте преступления вблизи или ее неуклюжие ответы на допросе О’Бирна, или встреча с такими следователями, как офицер Дженнингс, не могли бы дать ей в руки инструменты, необходимые для определения мотивов Тома вчера у реки или в любой из предыдущих дней. Как проникнуть в разум убийцы? А если все-таки удастся, будет ли этот разум выглядеть как-то иначе, чем у любого другого человека?

– Насколько я знаю, – медленно отвечает Руби, – Том отличный парень. Дерзости и странного отношения к Алисе недостаточно, чтобы считать его убийцей.

– Да, этого недостаточно, – отвечает Сью. – Поэтому я хотела бы задать тебе один вопрос. Вопрос, который мы недостаточно часто задаем самим себе. Доверяешь ли ты своему инстинкту, Руби?

Вопрос кажется таким же большим, как и комната, и все женщины, находящиеся в ней, делают паузу, чтобы обдумать его. Они думают о тех ночах, когда переходили дорогу, чтобы обойти припаркованную машину с включенными фарами, или притворялись, что разговаривают по телефону, когда кто-то следовал за ними на слишком близком расстоянии. Они вспоминают времена, когда пересаживались в общественном транспорте или говорили «нет, спасибо» на предложение выпить. Попытка защитить себя как замена инстинкту, потому что в таких случаях твоя правота может принести много бед.

Руби чувствует, как ее тело выгибается навстречу этому внезапному осознанию. Ее охватывает дрожь, которая почти побуждает подняться на ноги.

– Я боюсь собственной правоты, – говорит она, вытягивая руки, чтобы осмотреть крошечные волоски, вставшие дыбом. – Потому что… Вы представляете, что бы это значило?

Она вспоминает то, что Джош сказал ей той ночью в секретном баре, когда они, наконец, узнали мое имя.

– Они не всегда чудовища, Руби. Иногда это нормальные парни, способные на ужасные вещи.

Такая маленькая истина, что она, как и я, чуть не упустила ее из виду. Но вот она. Истина, наполовину скрытая камнями и грязью, ждущая, когда ее найдут.

Вы не должны винить меня в том, что произойдет дальше. Хотя, полагаю, некоторые из вас уже предвидели это. Возможно, в том, чем все обернулось, есть и моя вина. Только, пожалуйста, знайте, что я бы никогда намеренно не подвергла Руби опасности. Будь у меня возможность, я бы показала ей эту последнюю, важную деталь по-другому.

Она не может уснуть. Ленни и Сью решили, что ей следует немедленно обратиться в полицию.

– Может быть, утром, – сказала она перед тем, как отправиться домой, надеясь, что за ночь сумеет найти необходимые для звонка слова. Руби знает, что детективу О’Бирну понадобится что-то более конкретное, чем ее инстинкт или неприятные ощущения от встречи с Томом. Но слова не приходят. Вместо этого ее голова забита обрывками разговоров недельной, месячной, а то и годовалой давности. Теперь голос Тома звучит громче остальных. Теперь Руби кажется очевидным, что что-то – все – в их общении было неправильным. Почему он… и зачем ему… и что он… Руби в отчаянии сбрасывает покрывало с кровати. Что она упускает?

Том знает что-то об Алисе. Это невозможно, но она все же возвращается к этой мысли, снова и снова.

Она-то делала свои снимки…

Он не должен этого знать. Она – та, кто нашла тело, и ночь за ночью ходила по всему городу, соединяя воедино кусочки пазла, которые можно было по пальцам пересчитать. Так как же Том может владеть такой важной информацией, о которой она сама раньше даже не догадывалась?

Черт.

Происходящее похоже на то, что было в то утро. Комната слишком мала для ее слишком больших мыслей. Руби, будто бы в полудреме, встает в темноте с кровати и надевает кроссовки. Когда она выходит из своей квартиры и направляется к Риверсайд-парку, улицы так же пусты, как и в то утро. Одно отличие – сегодня нет дождя. Но неподвижность города, его тишина и ее разочарование те же. Взглянув на часы, Руби подсчитывает, что солнце взойдет через полчаса. У нее над головой небо уже меняет свой цвет. Это придает Руби смелости, делает ее шаги более легкими, когда она входит в парк.

Я чувствую, как адреналин течет по ее венам, толкает ее к реке. Мне хочется крикнуть «Стой!», найти способ остановить ее. Я бы расколола небо, пролила бы потоки дождя, устроила бы оползень и повалила бы деревья, если бы могла. Тем не менее Руби продолжает бежать. Она не видит и не слышит меня, не может предугадать, что ждет ее там, внизу, на этих камнях. Я мчусь между рекой и дорожкой, по которой она бежит через парк, отчаянно пытаясь удержать ее. Этим ранним утром в парке есть другие бегуны и велосипедисты, так что я пытаюсь переставить их, чтобы они попались на ее пути, но ничего не получается. Моя паника – легчайшее прикосновение, порыв ветра, сгибающий ветки деревьев, но Руби движется слишком быстро, чтобы почувствовать это.

А потом, к счастью, она останавливается. Небо все еще темное, а река еще темнее. Руби стоит высоко над тем местом, где все произошло. Она знает, что прямо перед ней – ступеньки, которые приведут к воде. Она задается вопросом: неужели это то, что чувствовала Алиса, направляясь к реке в то утро? Необъяснимую тягу к воде? Она сознательно игнорировала собственную безопасность, потому что у нее была цель, то, что было необходимо сделать?

Что, черт возьми, ты делала в парке тем утром?

Руби осторожно и тихо спускается по ступенькам. Достигнув среднего уровня парка, она, наконец, видит то, от чего я так отчаянно пыталась ее уберечь: под ней Том Мартин. Он стоит на камнях и перекладывает что-то из одной дрожащей руки в другую. На этой неделе он приходил сюда каждое утро, всегда до восхода солнца. Его глаза закрыты, ноги расставлены, он стоит на том самом месте, где нашел меня. Я тоже прихожу сюда каждое утро и наблюдаю, как разрастается грязно-коричневым цветом его желание к Руби. От этого мне хочется кричать. В их первую встречу именно я прошептала эти слова ему на ухо, пожелала, чтобы он произнес их вслух.

Знаете, Руби, ведь здесь, в парке, была убита девушка.

Я заставила ту чайку закричать, я сделала вино кислым. Когда он поцеловал ее, я приложила свою руку к его губам, так что она почувствовала хрупкость моих костей вместо его теплой плоти. Но этого оказалось недостаточно, чтобы предотвратить происходящее.

Этого оказалось недостаточно, чтобы держать Руби подальше от него.

Теперь я чувствую, как Руби дрожит. Инстинктивно она отходит немного назад, создавая достаточное расстояние, чтобы убежать, если Том внезапно отвернется от реки и увидит, что она наблюдает за ним. За долю секунды она прикидывает: ему придется карабкаться по камням, перелезать через металлические перила, так что у нее будет достаточно времени, чтобы спастись. Но Руби знает, – ее безопасность никто не гарантирует.

Сражаться. Бежать. Замереть. Что мы выбираем в такие моменты? Руби одновременно и приросла к месту, и готова бежать. Но есть кое-что еще, что пугает меня больше всего. В ней кипит раскаленная добела ярость, ее кровь заменяет пламя. Она представляет, как несется вниз по лестнице, сметая этого мужчину.

«Как ты посмел! – хочется ей кричать. – Как ты посмел!»

Теперь у Руби не остается никаких сомнений. Мужчина, который поцеловал ее два дня назад, – это мужчина, который изнасиловал и убил Алису Ли.

Что она сказала ему перед прощанием?

Спасибо, Том. Я ценю твою заботу.

То, что ни одна из нас не говорила, то, что ни одна из нас не скажет: Ты слишком настойчив. Я не знала, как сказать «нет», а ты так и не дождался моего «да». Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое. Мы проглатываем слова, пропускаем предупреждающие звоночки, чтобы терзаться сомнениями и отвергнуть настоящую правду. Мы успокаиваем, сглаживаем углы. Мы не говорим лишнего, не улыбаемся слишком много и позволяем им прикасаться к нам, надеясь, что скоро они уберут свои руки.

Когда он спустился на камни, когда подошел ко мне под проливным дождем и сказал: «Милое местечко, не правда ли?», я не столько испугалась, сколько насторожилась. Я заметила его интерес ко мне и сразу осознала, что теперь отвечаю за то, во что этот интерес выльется. Я знала, что мне следует отвечать на его ухаживания осторожно, что моя реакция определит, захочет ли он устроиться рядом или повернуться и оставить меня в покое, чего я от него и хотела. Вот о чем я думала, как раз перед тем, как он материализовался из пелены дождя. Я думала о том, что на самом деле свобода и безопасность – одно и то же. Было чуть больше половины шестого утра, воздух вокруг меня вибрировал и ветер свистел. Я сняла свою парку, чтобы прикрыть фотоаппарат от дождя, так что мои руки были открыты, выставлены напоказ. Стук дождевых капель и ледяной воздух бодрили. Я не спала, наблюдая, как просыпаются здания на другой стороне Гудзона, как на фоне темного неба одно за другим загораются окна. Я размышляла о свободе и безопасности, о том, какой независимой я стала. Нить, тянущая меня обратно к мистеру Джексону, наконец-то ослабла, если не оборвалась совсем.

Когда тем утром мой бывший любовник, явно все еще не до конца проснувшись, ответил на звонок, я сначала молча слушала, как он снова и снова повторяет «Алло?», пока, наконец, он не выдохнул мое имя.

– Алиса? – Его голос звучал устало. – Это ты?

– Прости, что забрала камеру твоей мамы, – сказала я в ответ и услышала еще один вздох, прежде чем мистер Джексон спросил, откуда я звоню.

Оглядывая свою спальню в квартире Ноя, я видела свою новую жизнь: брошюры школы фотографов на комоде, чистый набор стикеров для заметок, ожидающих, когда я что-нибудь напишу, книга об обычном поведении собак, фиолетовые кроссовки у подножия моей кровати, носками направленные к двери. Снаружи я услышала раскат грома, похожий на звук поезда, и сквозь приоткрытую занавеску увидела туманное оранжево-голубое грозовое предрассветное небо.

– Из дома, – ответила я, зная, что это такая же правда, как и все, что я когда-либо говорила.

Секунды, минуты я ждала, пока мистер Джексон спросит, все ли со мной в порядке. Я ждала, что он сосредоточится на прошлом месяце, когда я отсутствовала, начнет расспрашивать об этом, но вместо этого он молчал. И тут я поняла, что он не хотел знать, где я.

– Мне нужно идти, – сказала я наконец. – Я просто хотела дать тебе знать, что я жива.

Его затянувшееся молчание было волной правды, готовой обрушиться на меня.

Я повесила трубку.

Именно это длинное молчание вытолкнуло меня за дверь, в раннюю утреннюю бурю. Мне нужно было пространство, в котором я смогу вытянуться в полный рост после того, как наконец увидела, какой маленькой он пытался меня сделать. Все это время, проведенное с мистером Джексоном, я была под контролем. Он никогда не давал мне возможности совершать ошибки, понять, кем я была на самом деле. Он хотел, чтобы я вела себя так, как устраивало его, и даже больше, – чтобы мое поведение сохраняло его представление обо мне. Какое-то время такой любви для меня было достаточно.

Но не теперь.

Свобода тогда означала вырваться из этих ограничений раз и навсегда. Вот когда мое сердце замедлилось, а мир расширился. Шагая к парку, я ничего не боялась. Моя новая, головокружительная свобода была рукой на моей спине, что подталкивала меня к воде. Мимо выщербленных деревянных загонов для собак, куда я приводила щенков в погожий день, и пустых, превратившихся в грязное месиво, спортивных площадок, которые летом кишели людьми. Я поворачивала лицо к дождю, затем так же быстро, когда вода обжигала мне щеки, отворачивалась от него. Я чувствовала электричество в воздухе, прежде чем молния снова прорезала небо, а гром отзывался эхом вслед за ней. Я знала, что была такой же дикой, как этот шторм, такой же полной сил. Запечатлеть эту непогоду значило бы подарить фотошколе мой автопортрет, показать им, каким фотографом я намереваюсь стать.

А потом незнакомец начал спускаться по камням, направляясь прямо ко мне. Уставившись на мои голые руки, он ткнул в мою сторону потушенной сигаретой и спросил, нет ли у меня огонька. Должно быть, все произошло из-за того, как я слегка покачала головой, или из-за того, как снова обратила свое внимание на Leica. Моей последней ясной мыслью, когда я смотрела в этот маленький видоискатель, было то, насколько молнии напоминают кровеносные сосуды. Вены, разветвляющиеся по небу.

А потом именно он, а не молния, расколол меня надвое.

Хотя после ей будет казаться, что это все ей привиделось, сейчас, когда Руби смотрит на него, она видит все, что Том Мартин сделал со мной тем утром, ловит взглядом ослепительный красный свет злодеяния, что вспыхивает на его теле. Я понятия не имею, как это происходит, почему она внезапно может взглянуть на мир моими глазами. Вот я спускаюсь по скалам, чтобы приблизиться к воде. Мне нравится, как она отражает молнии, отражает небо. Вот я смотрю в свой видоискатель, обрамляю мир, думая, что он принадлежит мне. И вот я – стою, пораженная пониманием того, что кто-то стоит на тропинке позади меня, его глаза блестят в темноте. Руби может видеть каждый его уродливый электрический импульс, когда он приближается ко мне. Более того – к моему абсолютному ужасу – она внезапно может почувствовать все, что чувствовала я тем утром.

Как будто то, что случилось со мной, происходит и с ней тоже.

– Привет, – говорит он, и сначала я думаю, что все обойдется. Этот мужчина выглядит нормально, в своей аккуратной рубашке и обычных ботинках. Я предполагаю, что ему, как и мне, не спится, или он просто любит шторм, кому-то больше нравится стоять под дождем, чем лежать в постели. Я говорю себе, что нет причин бояться, но, когда он тоже перелезает через перила и не торопясь подходит ко мне, я боюсь.

– Огонька не найдется? – спрашивает он, протягивая наполовину выкуренную сигарету. На этот раз я замечаю. То, что его голос звучит слишком размеренно и осторожно, будто он едва сдерживает себя.

– Нет, – говорю я, расправляя плечи. Я надеюсь, что этот жест заставит меня выглядеть сильнее, чем я есть на самом деле.

Никогда не показывай им, что ты боишься – я прочитала это однажды, и теперь делаю все возможное, чтобы обмануть его, стоя на месте с одной только камерой между нами. Иногда я ошибалась, даже когда чувствовала опасность, пульсирующую в горле, так что какое-то время, пока он пытается завести разговор о погоде, моей камере, о том, что я здесь делаю в полном одиночестве, я думаю, что это один из таких случаев. Я отвечаю коротко и вежливо, выигрывая еще несколько минут, приближающих восход солнца. Но потом он говорит мне, что я красивая и спрашивает: «Тебе нравится трахаться?», и в глубине души я уже знаю, что в этот раз не ошиблась. Когда он приказывает мне улыбнуться, когда подходит ближе со своей самодовольной уверенностью, я уступаю. В последний раз я думаю, что знаю, что делать, что смогу выжить, если просто подыграю ему.

Как я уже сказала. В конце это все равно удивило меня. То, что у меня не было никаких шансов. То, как быстро Том Мартин покончил с моей жизнью.

Руби видит и чувствует все, что со мной случилось, а потом поворачивается и бежит. Тошнота подступает к горлу, вытесняя страх. Так что, когда она достигает безопасных верхних уровней парка, то сгибается пополам и выблевывает все, чему стала свидетелем.

Она оставалась на месте достаточно, чтобы перед побегом услышать всплеск, – безошибочный звук чего-то, брошенного в реку.

Эту деталь она запомнит лучше, чем остальные.

* * *

Я думаю, она ранена. Я не знаю, стоит ли мне подойти к ней. Должна ли я подойти? Пожалуйста. Скажите мне, что делать.

В течение нескольких недель Руби беспокоилась, что подвела меня. Хотя она никогда не признавалась в этом ни про себя, ни вслух, Руби все же задавалась вопросом, могла ли она в то утро сделать что-то – что угодно – иначе. Если бы она не заблудилась и не поскользнулась на перилах, если бы больше внимания обращала на окружающие вещи, детали, вместо того, чтобы беспокоиться о дожде. Был ли какой-то момент, который она упустила, способ, чтобы все изменить?

Все это время Руби искала отпущения грехов. За то, что пришла слишком поздно, за то, что не смогла добраться до девушки вовремя или еще лучше – до того, как до нее добрался он.

Ее одержимость мной и моим убийством была способом сказать «Прости».

– Правда, Руби, вы все сделали правильно, – сказал офицер Дженнингс после того, как она нашла меня. Сегодня, когда Руби трясущимися руками берет телефон и набирает номер, указанный на карточке, которую детектив О’Бирн дал ей тем ужасным утром, недели или целую жизнь назад, она наконец-то верит в это.

Ной был прав. Нью-Йорк всегда дает второй шанс.

Двадцать три

Начало положено. Они взяли его ДНК из окурка, брошенного на камни, прямо там, где он оставил меня тем утром. Оно совпадает со следами, найденными по всему моему телу. Прежде чем он оставил этот грубый генетический отпечаток, следователи наблюдали, как Том Мартин снова и снова возвращался на место преступления. Когда Руби позвонила, когда она сообщила о комментарии Тома по поводу «снимков» и о том, что она видела и слышала у воды, она не знала, что «Объектив камеры» числился четвертым в списке предполагаемого тупого оружия детектива О’Бирна. Он расположился ниже слова «Паяльник», но выше «Гаечного ключа» и «Молотка». Обведенный красной ручкой снова и снова, после того, как Ной спросил, нашли ли они Leica – это то единственное, что, наряду с фиолетовыми кроссовками и курткой, пропало из моей комнаты. Объектив камеры. Вещь, которая стала оружием, потому что просто попалась преступнику под руку. Это соответствовало составленному детективом описанию человека, которого они искали. Полный гнева, якобы несущий возмездие, кто-то, действующий импульсивно в порыве ярости. Плюс применение чрезмерной силы и то, как лежало мое тело: лицом вниз, будто меня смогли подчинить чужой воле. Каждый преступник оставляет ряд улик, и детектив О’Бирн знал мотивы, которые преследовал убийца Алисы Ли, в тот момент, когда увидел тело молодой девушки на камнях.

Звонок Руби отозвался металлическим стержнем в его позвоночнике, поднял его на ноги. Ее слов было недостаточно, чтобы привлечь Тома к ответственности, но О’Бирн был терпеливым человеком. Детектив немедленно приказал своей команде каждый день располагаться у реки под прикрытием. Небольшая группа следователей незаметно бегала трусцой, потягивалась, грелась на солнце, хлопая глазами, пока высокий светловолосый мужчина снова и снова возвращался к реке. Они наблюдали, как он перегибался через перила и не отрываясь смотрел на воду. В то же время детективы обыскали каждый магазин фотоаппаратов, каждый ломбард в окрестностях. Показывая изображение Тома Мартина, они раз за разом спрашивали: «Вы видели этого мужчину? Вы видели этого мужчину?», так прямо и настойчиво, что люди заикаясь отвечали «нет», гадая, что случится с бедным владельцем магазина или кассиром, которые смогут ответить на этот вопрос утвердительно. Один или двое догадались, что все это связано с хорошенькой мертвой девушкой из новостей, хотя, не желая оказаться втянутыми в то, к чему не имели абсолютно никакого отношения, они никогда не произносили моего имени вслух. Не в этот раз.

На той же неделе, по просьбе О’Бирна, полицейские обыскали реку. Они проверили погодные условия, рассчитали изменение приливов и отливов, а также прошедшие дни с тех пор, как Руби видела Тома на камнях и слышала, как он что-то бросил в воду. Течение рано или поздно выдает все секреты. Послания в бутылках обнаруживаются на чужих берегах через сто лет после того, как их выбросили в море. Река Гудзон соединяется с Атлантическим океаном, разделяет с ним ту же бурлящую воду, испытывает то же притяжение Луны. И вот однажды ночью следователи находят в солоноватой грязи щедро подаренный им приливами и отливами, переданный прямо в руки пятидесятимиллиметровый объектив с винтовым креплением. Из никелированной стали, с пятнышками моей, теперь напоминающей ржавчину, крови в канавках кольца отверстия. Оказывается, прошлое прилипает ко всему, к чему прикасается. Его невозможно просто смыть.

Детектив О’Бирн спокоен и задумчив, и они приближаются к самому важному и неоспоримому доказательству. Он уверен, что саму камеру они не найдут; речь идет о человеке, который захочет оставить себе сувенир. Что подводит О’Бирна к вопросу о фотографиях. Или снимках, как изволил выразиться Том. Подобный промах с его стороны был своего рода преднамеренным. Такие люди, как он, в конце концов выдают себя, раскрывают собственные секреты, потому что так отчаянно хотят оставаться в центре событий. Нарциссизм делает человека беспечным, каким бы умным он на самом деле ни был. Если Том до сих пор прятал камеру, непроявленная пленка, должно быть, дразнила его. Точнее, незнание, что на ней, особенно учитывая, что тело так долго оставалось неопознанным. Это заставило бы такого человека сгорать от любопытства. Фотографии, что бы на них ни было, стали бы окончательным доказательством его достижений, потому что только он знал, кто эта девушка, только он мог владеть каждой ее частичкой.

По расчетам О’Бирна, у Тома Мартина было меньше шансов проявить пленку после того, как его жертва была публично идентифицирована, как только набросок Джейн Доу заменили реальными изображениями Алисы Ли. Импульсивность имеет свои пределы, поэтому любые действия вскоре после преступления следует искать где-нибудь за пределами города. Подобные люди может быть и беспечны, но, по опыту О’Бирна, они редко бывают откровенно глупы.

Нужным местом оказалась двенадцатая лаборатория по обработке пленок. Бутик-магазин, специализирующийся на аналоговой фотографии, всего в двух часах езды от Манхэттена. Хорошо раскрученный в Интернете, его легко было найти с помощью поиска в Гугл. Когда они показали владелице лаборатории фотографию Тома, она прикусила губу и сказала:

– Да, кажется, я его помню. Он был здесь, может быть, месяц назад. Сказал, что приехал из другого штата. Большинство таких людей, как он, присылают свои пленки по почте, а мы отправляем обратно компакт-диск, но он сказал, что хочет именно распечатать фотографии. На самом деле он так и не вернулся. У меня где-то сохранились и фото, и негативы тоже. Некоторые из них получились не так хорошо…

Я оставила после себя собственную версию города. Я сфотографировала натянутые проволочные мосты и Крайслер-билдинг, а также людей, выходящих из метро. Я сфотографировала Статую Свободы с палубы парома Стейтен-Айленд и прозрачное основание Всемирного торгового центра. Суматоху на Таймс-сквер и статую моей тезки[39] в Центральном парке, маленьких детей, свисающих с нее, как украшения. Я посетила каждое из этих мест и запечатлела каждое мгновение, которое теперь существуют как доказательство того, что я была здесь. Детектив О’Бирн просматривает каждое фото, каждое черно-белое изображение. Предпоследний снимок ощущается как удар. На нем ливень, горные породы, бурлящая река и подернутые дымкой огни Нью-Джерси на другой стороне от воды. А потом последний, сделанный мной снимок. Отражающаяся в текущей реке молния и, поскольку я все еще училась, намек на мои фиолетовые кроссовки в левом нижнем углу кадра. Детектив держит в руках последние мгновения моей жизни. Он видит то, что видела я, прямо перед тем, как из-под дождя вышел мужчина и разозлился настолько, чтобы схватить меня за горло. Настолько, чтобы вырвать камеру из моих рук и разбить ее о мой череп. Его злости хватило, чтобы вонзиться в мое умирающее тело, царапая мою спину о камни, чтобы навалиться на меня, изливаясь внутрь. На тот момент меня больше не было, я уже покинула собственное тело, но оно все еще было моим, когда он упал, кряхтя, на то, что от меня осталось. Горячее дыхание и липкая холодная кожа. Надломленный звук, с которым он заправляет рубашку в джинсы и застегивает молнию. Звук, который говорит, что он покончил со мной.

О’Бирн был прав. Том не мог устоять перед пленками и их тайнами. Воспоминаний о том, что он сделал, оказалось недостаточно, чтобы удовлетворить его. Так что он осторожно вынул пленку, нашел фотолабораторию, которая, как он думал, расположена достаточно далеко от реки. Он намеревался вернуться за фотографиями, но потом они узнали мое настоящее имя. Мое лицо, на этот раз настоящее лицо, то, от которого он отвернулся, когда убивал меня, снова было повсюду. Тогда Том осознал, насколько был глуп и захвачен моментом. Он так и не вернулся, чтобы забрать эти фотографии.

Но он не мог перестать возвращаться к реке. Сначала он старался избегать места преступления в необычное время – в пять утра или в полночь, – когда чувствовал самое сильное притяжение. Он спускался туда только когда мог слиться с толпой и остаться незаметным. Когда Руби наконец появилась, он был там, он ждал. В момент, когда он увидел ее, перегнувшуюся через перила, с закрытыми глазами и подрагивающими мышцами, Том убедился, – она знает, что там произошло. Он предположил, и странная гордость разлилась в его груди, что эта женщина не осталась равнодушной к драме мертвой девушки. Он видел таких же на службе, в ту ночь свечей и гнева. Так много пугливых женщин, наивно полагающих, что их страх – это гнев, способный в конце концов что-то изменить. В ту ночь, стоя рядом со своей женой, он склонил голову. Она сжала его руку, увидев, как по щеке мужа скатилась слеза. Его жена думала, что он плачет из-за девушки, но он плакал от красоты всего происходящего, от великолепия этой грандиозной трагедии, которую сам же и организовал. Как это могло не тронуть, после того как он так долго чувствовал себя невидимым?

Когда Том подошел к Руби и пригласил ее выпить чашечку кофе, ему и в голову не пришло, что именно она обнаружила тело. Эта невероятная новость, когда она, наконец, рассказала ему, была подобна электричеству. Жар тела напоминал о том первом моменте, когда он ударил меня. То, что эта австралийка сама приплыла прямо ему в руки, было похоже на судьбу. Наконец-то у него появилась возможность поговорить с кем-то, кто знает, с кем-то, кто был там. После стольких недель произошедшее начинало казаться ему сном. Разговор об этом снова сделал бы его деяние благословенно реальным, но Руби продолжала отказываться, отмахиваясь от его вопросов. Тому потребовалась вся сила воли, чтобы не взорваться. Сидя за столом напротив него во второй раз, Руби пила вино, за которое он заплатил, ела еду, которую он заказал специально для нее, и все еще была такой благочестивой, вежливой, что у него возникло внутреннее желание ударить ее, посмотреть, как она упадет. Чтобы упасть на нее самому.

Очень жаль, что погода в тот день отказалась играть по его правилам.

Та оговорка, когда он прощался с ней, была чистой случайностью. Он был слишком поглощен мыслью о том, что в то утро Руби была в парке одна. Том думал о том, как легко было бы перетащить ее на строительную площадку, что дальше по реке – для этой дамочки металл и грязь, а не камни и вода – так что он просто перестал следить за словами. Тем не менее, австралийка никак не отреагировала, на ее лице не отразилось ничего, что бы говорило о том, что она заметила его ошибку. Поэтому Том не ожидал, что его слова когда-нибудь приведут к правде. Подумаешь, какие-то снимки, сделанные по всему городу.

Вторую ошибку Том совершил в тот же день, когда детектив О’Бирн держал в руках мои фотографии. Он оставил окурок, предложив свою ДНК полиции, которая пока что не имела права попросить ее официально. Что-то столь небрежно выброшенное, и в то же время что-то найденное. Мне нравится думать, что два этих события происходят в один день.

Том никак не ожидал стука в дверь. Также постучались к мистеру Джексону. Только на этот раз, когда Том Мартин открывает, по другую сторону двери стоят по стойке «смирно» мужчины. Когда они застегивают наручники на его запястьях, его жена выходит в коридор.

– Томми? – сначала в ее голосе слышится замешательство. – Томми! – Затем наступает очередь страха. Она бросается к мужу, но полицейские преграждают ей путь.

– Мэм, – говорят они, удерживая ее. – Извините, мэм.

Такая вежливость в последние мгновения, прежде чем они разрушат все ее существование, прежде чем они произнесут обвинение, которое оставит ее задыхающейся от рыданий на полу. Ее муж арестован за изнасилование и убийство Алисы Ли. Эта женщина крепко держала его за руку во время службы. Она мягко смеялась, когда он просил быть осторожной, ведь мужчина, совершивший это, может быть где угодно.

Мужчина, совершивший это, может быть где угодно.

Целой жизни мало, чтобы соскрести всю ложь, которую Том Мартин вылил на тело этой женщины. Каждое последующее откровение, что выплывет наружу – жесткая порнография или видео с растлением несовершеннолетних на его компьютере, поддельные профили, которые он размещал на сайтах знакомств, пакеты с амфетамином, спрятанные в его шкафу, бывшая девушка, которая скажет, что он преследовал ее, когда она решила прекратить отношения. Довольно скоро появятся подробности того, как он разбил голову восемнадцатилетней девушке объективом ее же камеры, сдавил ей горло своими испачканными никотином пальцами и продолжил надругаться над ее телом, пока она умирала на берегу реки Гудзон. Подробности о том, как он, стоя над изуродованным телом девочки-подростка, подобрал ее нижнее белье, обувь и куртку и отвинтил окровавленный объектив от камеры. Даже если никто другой не поймет природу ее ужаса, эта часть будет преследовать жену Тома дольше остальных. Спокойствие, с которым ее муж, должно быть, упаковал свидетельства жизни молодой девушки. Расчет, с которым он решил, что забрать, а что оставить.

Эта женщина больше никогда и ни во что не сможет поверить. Люди, подобные Тому, никогда не разрушают только одну жизнь.

Теперь пришло время рассказать его историю. Время для газетчиков изучить мельчайшие детали его жизни, чтобы выяснить, почему он сделал то, что сделал. Хотя на самом деле это не имеет значения, верно? Вы и так уже достаточно знаете о нем. Я не хочу рассказывать его историю. Я даже не хочу больше произносить его имя. Мне непонятно, почему именно его следует собирать по кусочкам, запомнить. Я Алиса Ли. И это моя история.

Они схватили его.

Они схватили его.

Сначала Руби ошеломлена. Когда так долго задаешь один и тот же вопрос, требуется время, чтобы ответ обрел смысл, показался реальным. Она смотрит на лицо этого человека в новостях, вспоминает время, проведенное с ним, и кажется, что-то ползает по ее коже, забираясь внутрь. Не тупая печаль, заставляющая таращиться на стены, как было после того, как она нашла мое тело, а ожог, зуд, который пробирает ее до костей.

Я делаю все возможное, чтобы забрать свои воспоминания, те ужасные вещи, которые она каким-то образом смогла увидеть и почувствовать, но где-то, в тумане своей лихорадки, Руби отказывается отвести взгляд от того, что увидела. Поэтому я просто сижу с ней, нашептывая другие, сладкие и нежные, истории. Чтобы, когда лихорадка спадет, Руби могла вспомнить что-то еще, кроме этой правды.

Женская половина участников Клуба Смерти утешает ее, как могут. Сью привозит пироги, пирожные и кексы, все теплое и свежее. Когда Руби не может встать с постели, Ленни приносит цветы, следит, чтобы окна в квартире оставались открытыми. Бок о бок они читают поток новостей, вместе сталкиваются с этой ужасной правдой. В первые беспокойные ночи после ареста Тома Ленни остается, чтобы помочь Руби заснуть. Она звонит Кэсси, когда сидящая рядом с ней Руби не может подобрать слов, и заверяет обеспокоенную семью и друзей, что о Руби хорошо заботятся и что она в безопасности: «Да, у нее был шок, но она была великолепна. Серьезно, Кэсси, твоя сестра раскрыла чертово преступление. Думаю, она даже может получить медаль».

Позже, когда лихорадка спадает, Руби делает три телефонных звонка. Во-первых, говорит с Кэсси и матерью, чтобы, учитывая обстоятельства, убедить их, что с ней действительно все в порядке. К настоящему времени новость о том, что убийство, произошедшее в парке Риверсайд раскрыто, пересекла Тихий океан и попала в австралийские газеты и журналы; Руби – невидимая нить во всем, неназванное начало и конец событий. Немногие читатели когда-нибудь узнают, как она связала эту историю воедино, но она хочет, чтобы все именно так и оставалось.

– Эта история, – говорит она, – всегда принадлежала Алисе.

Закончив разговор с семьей обещанием впредь избегать трупов, Руби звонит Ною. Она догадывается, и правильно, что он будет относиться к новым событиям с осторожностью, захочет узнать подробности того, как она опознала мужчину, убившего его друга, но не пожелает обсуждать самого мужчину. Он говорит Руби, что не может даже смотреть на фотографии этого подонка, потому что один взгляд на его лицо вызывает в нем непривычную ярость и беспрестанное желание отомстить. Ной инстинктивно понимает, что подобные люди питаются подобными эмоциями, поэтому решает лишить моего убийцу кислорода, пока тот не исчезнет без следа.

– Ты храбрая, очень храбрая женщина, – говорит Ной, когда они заканчивают разговор. – Спасибо за все, что ты сделала для Алисы.

Последний телефонный звонок, который делает Руби, предназначен для Джоша. Он отвечает после второго гудка, как будто все это время ждал ее звонка.

– Мне очень жаль, – говорят они одновременно, как будто репетировали. Джош рассказывает ей, что нравоучения, полученные от Сью, были весьма свирепыми, хуже, чем нравоучения его собственной матери, а Ленни вообще была в ярости.

– Ты не можешь целовать кого-то, пока не расскажешь ему правду о себе, – сказала она ему. – У тебя нет такого права!

Он спрашивает о том, что произошло, он чувствует трепет и замешательство по поводу событий, которые произошли так быстро.

– Ты можешь рассказать мне все, – говорит он. – Я всегда рядом, если нужен тебе.

Руби, уставшая раз за разом повторять одно и то же, вместо этого просит Джоша рассказать его историю.

Он говорит, что его брак распался после несчастного случая на велосипеде. В первые месяцы выздоровления собственное тело начало казаться ему чужим, чем-то по непонятной причине прикрепленным к нему, так что Джош часто чувствовал себя одним из тех ходячих мертвецов, что застряли между жизнью и смертью. Как будто его настоящее тело куда-то ушло, забыв про него. Зная, что это не может быть правдой, чувствуя бьющийся пульс на запястье и мучительную боль от медленно срастающихся костей, Джош рационально понимал, что все еще был живым. Но темнота продолжала затягивать его, смола продолжала растекаться, пока его разум не стал густым от нее. Язвительный писатель, которым он был раньше, оказался в ловушке этой тягучей массы. Не только Джош задавался вопросом, будет ли он когда-нибудь снова писать или чувствовать себя счастливым.

Сначала Лиззи поддерживала его, – оставалась рядом с его больничной кроватью, суетилась вокруг него дома, – но чем дольше он жил в темноте, тем беспокойнее становилась его жена.

– У тебя ситуативная депрессия, – продолжала утверждать она, каждый вечер просматривая различные веб-сайты на своем iPad и сообщая мужу найденные факты. – Здесь сказано, что ситуационная депрессия часто встречается у людей, которые, – и она читала вслух ту или иную статью в журнале, мнение экспертов о том, почему после выписки из больницы Джош по-прежнему неохотно возвращался к своей прежней жизни, к своему прежнему «я». Лиззи пыталась понять, почему он вдруг стал как чистый лист, почему ни одна из обычных вещей не производила на него впечатления, не трогала его, и почему – факт, наиболее тревожный для любого, кто знал, каким подвижным он был до аварии, – новое состояние, казалось, не пугало его, независимо от того, сколько долгих дней и еще более долгих ночей оно длилось.

Лиззи потребовалось шесть месяцев, чтобы уйти от него. Она уже больше года живет в Лос-Анджелесе, пишет сценарии для телешоу. Сначала она все же лелеяла надежду, что прежний Джош вернется.

– Мы найдем для тебя шамана, – сказала она примерно через два месяца после того, как они поселились на Западном побережье. – Они могут проникнуть гораздо глубже, чем любые доктора. В ту темноту, куда ты погрузился.

Она присылала ему видео с медитациями и ссылки на занятия йогой на Бали. Вещи, которые могли бы вернуть его к ней, к привычному ритму их отношений, царившему до того, как однажды ночью он решил поехать домой через Центральный парк на велосипеде, колесо которого зацепилось за корень дерева и изменило все. Она скучала по их вечеринкам на крыше, по затуманенному только что выкуренным косяком сексу, и по тому, как имя ее мужа мелькало в заголовках ее любимых журналов. В конце концов, любовь Лиззи иссякла. Сначала ее стало меньше, а потом она ушла без остатка, как будто она раздавала ее из ограниченного запаса.

Лиззи уже давно перестала говорить об ароматических палочках и целебных растениях пустыни. Теперь в полученных от нее электронных письмах и сообщениях упоминаются документы на развод и продажа квартиры на Восточной 97-й улице. Джош говорит Руби, что избегает следующего шага не потому, что все еще надеется поработать над браком. Скорее, он был бы рад, чтобы все осталось так, как есть. Теперь Джош признает, что боится того, что может принести очередная перемена.

– Все пошло не так, как было задумано.

– Я понимаю, – говорит ему Руби. – Действительно понимаю.

Она думает о том, чему научилась, пока росла на краю дикого открытого океана. Если вы попали в ловушку подводного течения, то у вас нет выбора, кроме как сдаться и следовать туда, куда хочет унести вас вода. Сила течения в конечном итоге ослабнет, но только в том случае, если вы позволите ему унести вас достаточно далеко в море. Безопасность приходит, если плыть по течению, пока не освободитесь от него, и тогда, только тогда, вы сможете развернуться и поплыть к берегу.

Руби знает, как ориентироваться в явлениях, что случаются в изменчивом океане. Почему с таким стихийным бедствием, как любовь, должно быть по-другому, спрашивает она Джоша. Никто никогда не оказывается там, откуда начал, но вы добираетесь до дома, когда приходит время. Если, конечно, держали голову на поверхности, пока течение швыряло вас из стороны в сторону.

Иногда именно капитуляция, а не борьба спасает жизнь.

Руби не звонит Эшу. Это он присылает сообщение, говоря, что на работе ходят слухи, будто она помогла раскрыть крупное преступление.

С ума сойти, какое приключение! Не могу дождаться, чтобы обсудить с тобой это. Возможно, даже в Нью-Йорке:)

Руби знает, что он не хочет обидеть ее этим бесцеремонным ответом, но она все же задается вопросом, когда Эш начнет воспринимать ее всерьез. Ответ скрыт в самом вопросе. Он не хочет, чтобы она была серьезной. Она – его способ отдохнуть от других серьезных вещей. Эту часть их сделки Руби больше не в состоянии выполнять. Не теперь, когда то, чего она так хотела, действительно произошло. Руби не уверена, что она все та же женщина, что отвечала Эшу взаимностью даже после того, как узнала, что он помолвлен. Эта ее версия кажется несовместимой с сильной и уверенной Руби, которая сидит перед детективом О’Бирном и подробно описывает свои встречи с мужчиной, что убил Алису Ли. Руби предлагает достаточно важной информации, чтобы, оглядываясь после на это преступление, считать ее тем, кто привел сложное расследование к его завершению.

Это не та женщина, которую когда-то знал Эш.

Это та женщина, которой она хочет быть.

Не думаю, что тебе следует приезжать сюда, Эш, – в конце концов отвечает Руб.

Ты должен посвятить все свое время невесте. Ты сделал выбор, и я не хочу мешать. Женись на ней. Каждому из нас пришло время идти своим путем.

После отправки этого сообщения Руби целый час смотрит в потолок. Говорят, что правда освобождает, но иногда это делает и ложь. Ответа не приходит. Эш не станет отвечать. Руби в последний раз позволяет себе погрузиться в страдания, что приносит образ, который она создала, представляя их вместе в Нью-Йорке. Она пробует на вкус мечты о темных барах и сверкающих крышах, перекатывает их на языке, чувствует во рту привкус тоски по Эшу. Руби сглатывает жизнь, которую ей не довелось прожить. Все было так близко, но она не может продолжать цепляться за то, чего уже нет.

Я любила тебя.

Эту финальную, завершающую истину она не отправляет через океан. Для такого момента, для такого конца слов слишком мало. Только тишина может вместить ее печаль сегодня вечером.

В пачке с фотографиями был еще один снимок. Самый первый, сделанный задолго до всех остальных фотографий Нью-Йорка. Когда эта черно-белая пленка была только загружена, когда учитель давал инструкции своему ученику.

– Нужно смотреть вот сюда. Поскольку это дальномерный фотоаппарат, сначала ты видишь два изображения, а этот рычаг фокусировки помогает приблизить их друг к другу… Требуется немного практики, чтобы освоиться, но в конечном итоге из двух разных точек получается единое четкое изображение. Видишь?

Мистер Джексон был так близко, а камера казалась такой интимной, что я отвернулась как раз в тот момент, когда он сделал снимок. Мои волосы серебристо светятся в кадре, фосфоресценция в темноте. И хотя вы не можете видеть моего лица, я знаю, что смеюсь.

Подобные вещи невозможно забыть.

Двадцать четыре

Руби совершает долгую прогулку по центру города. Когда она бежала на север вдоль реки, в голове ее появилась мысль продолжить идти до самого моста Джорджа Вашингтона. Только, чем больше Руби продвигалась, тем дальше казалось огромное сооружение. Когда она развернулась и, уставшая, отправилась в путь обратно в свой район на Западной улице, уже почти стемнело. Сегодня она начинает с Бродвея и просто продолжает идти. Проходя мимо кварталов, которые похожи на ее собственный, Руби отмечает кафе, в которые может заглянуть на следующей неделе, и комиссионные магазины с дизайнерскими куртками из коллекции прошлой зимы на витрине. Добравшись до безошибочно узнаваемых просторов Колумбийского университета, Руби толкает металлические ворота и ступает на его территорию. Это место кажется знакомым так, как могут показаться знакомыми многие другие места в Нью-Йорке: широкие ступени и внушительные здания появлялись во многих фильмах и телешоу, которые она видела. Руби пересекает главный двор, направляясь на восток. Она улыбается студентам, сидящим поодиночке или небольшими группами. Ей интересно, что они изучают сегодня, она даже подумывает тоже начать заниматься здесь осенью. Если все же решит остаться. Выйдя из университета, Руби поворачивает к дому, следуя по западной границе Морнингсайд-парка, восхищаясь пространством, которое этот город создает для своих людей. Руби понимает, – ей еще так много предстоит узнать о Нью-Йорке.

Когда она направляется в Амстердам, среди малоэтажных зданий современного жилого Нью-Йорка перед ней возвышается невероятно богато украшенный Кафедральный собор Иоанна Богослова. Руби не верит в Бога, но сама церковь так прекрасна, так притягательна, что любопытство ведет ее вверх по широкой лестнице, через широкие двойные двери. Внутри похожего на пещеру собора отражается солнечный свет. Калейдоскопом он манит ее, и Руби ошеломляет открывшийся вид. Она нащупывает пятидолларовую купюру, чтобы положить в ящик для пожертвований у входа в неф, и переносит вес тела на носки, не желая стучать каблуками по полу. Возможно, все было бы по-другому, будь церковь заполнена молящимися, но в этот полдень в середине недели Руби одна из двадцати человек, что медленно передвигаются между толстых колонн и арок. Она ощущает безмятежность и умиротворение, которых не ожидала почувствовать в этой громадине.

И она не забывает посмотреть вверх.

Спокойно исследуя собор, Руби чувствует, как в ее горле появляется комок, который разрастается до тех пор, пока не становится больно глотать. Стена с именами, датами и прочерками, – слишком много, чтобы произносить каждое вслух, – вызывает в Руби слабость. Чтобы успокоиться, она подумывает присесть и попробовать произнести молитву, но перед этой стеной, перед этими именами, стоит другая женщина. Склонив голову, со слезами, что текут по ее лицу, эта женщина уже молится. Руби смаргивает собственные слезы и идет дальше.

Когда она добирается до Уголка поэтов Собора, комок в горле Руби, наконец, отступает, и горячие слезы проливаются, заставляя расплываться слова, выгравированные на каменных плитах пола и стен. Она стоит перед памятником в честь мастеров слова этой страны, тех, кто кропотливо перевел человеческий опыт в крошечные, совершенные предложения. Писатели, которые своими словами изобразили мир и его печали.

Оставшись одна, Руби читает вслух цитаты тех поэтов, имена которых знает лучше всего.

Есть Миллей с ее песнями и эпитафиями. Дикинсон, описывающая плен и сознание. Эмерсон и Хемингуэй, просящие только правды, и Хьюз с его душой, глубокой, как река. А также Болдуин, говорящий о нарушении общественного порядка.

И это.

Уолт Уитмен. Мужчина, поэт, который так любил Нью-Йорк и был любим этим городом в ответ.

Я где-нибудь остановлюсь, ожидая тебя[40].

Другие посетители уходят, оставляя рыдающую женщину наедине с поэтами и горем. Целые поколения писателей тянутся вниз, чтобы обнять ее, оставляя свои представления о жизни и выживании на ее коже.

Руби приглашает Джоша к себе, как только возвращается домой. Она говорит, что хочет что-то ему сказать, но, когда он входит в крошечную студию, заполняет ее, у Руби нет слов. Она бросается к нему, прижимается к его коже, прежде чем он успевает поздороваться.

Занимаясь любовью в первый раз, они неуклюжи и осторожны. Они учатся ориентироваться в новом теле, что лежит перед ними, в этом новом клубке нервов. Они смеются друг другу в губы и закрывают глаза, когда их следует держать открытыми, но в этом многочасовом исследовании нет ни смущения, ни колебаний. Они учат друг друга, приветствуют полученные уроки, и когда Руби приходит к кульминации на руке Джоша, ей кажется, что ее тело словно расправляется, пустые уголки ее тела наконец-то заполняются.

– Я где-нибудь остановлюсь, ожидая тебя, – шепчет она, но Джош наэлектризован, синий свет гудит внутри него, заглушая ее признание. Неважно. Они будут делать это снова и снова, с каждым разом все лучше понимая друг друга.

Ной оплачивает мои похороны. Саму службу он не посещает, оставаясь верным своему заявлению о том, что никогда не посетит Висконсин. Тем не менее, он платит за цветы, гроб и бутерброды, которые подают после. И за кремацию моего тела тоже. Ной только просит сделать что-то особенное с моим прахом. Он говорит о туманностях, о ярких ночных небесах и об умирающих звездах, но никто его не понимает.

– Руби, – заявляет он. – Нам придется сделать что-то самим. Для нее.

В день похорон СМИ сообщают, что маленькая часовня на углу Пирсон и Флашинг заполнена скорбящими. Люди высыпают на гравийную подъездную дорожку, вытягивая шеи, чтобы услышать службу, идущую внутри. Здесь дети из моей средней школы и зеваки из других городов, а Тэмми и ее мать сидят в первом ряду, рядом с Глорией. Мать, дочь и опекун объединились, наслаждаясь кратким мгновением, когда и они находятся в центре внимания. У них уже запланированы встречи с продюсерами криминальных шоу, а на прошлой неделе они дали интервью одному из еженедельных бульварных журналов. Я не возражаю. Я бы хотела показать им что-то за пределами этого города, за пределами этих людей. Тэмми всегда была добра ко мне. Возможно, сложившаяся ситуация – шанс и для ее матери, и для Глории на лучшую жизнь.

В том интервью Глория говорила о моей матери. Она рассказала вещи, которые я уже знала: насилие в детстве, распад дома и семьи, пока в восемнадцать лет она не сбежала, и никто не потрудился ее искать. То, как она воспитывала меня сама, желая, по словам Глории, для своей Алисы только самого лучшего. Но были и вещи, которые я слышала впервые. Например, что этот травмированный ребенок так никогда и не вырос по-настоящему, что моя мать страдала психозом и иногда отключалась от реальности. Подобные моменты я, должно быть, в то время принимала за игры. Оказывается, она делала все, что могла, чтобы обеспечить мою безопасность, от торговли наркотиками до того, чтобы спать с дряхлыми стариками за деньги. При этом она забывала защитить себя, все глубже и глубже увязая в проблемах с собственным разумом и законом. Даже Глория не могла сказать, что заставило мою маму нажать на курок в тот день, но она заметила:

– Я знаю, что эта женщина любила свою дочь всем сердцем. По крайней мере, теперь они могут быть вместе.

Мистер Джексон тоже не приходит на похороны; он уже давно уехал из города. Дом заколочен, а художественная студия закрыта. Он не вернется в школу этой осенью. Учитывая все слухи, что ходят о нем, это просто невозможно. Большинство молодых девушек, которых он учил, отнеслись с презрением к тому, как этот мужчина воспользовался Алисой Ли. «Скорее все было наоборот», – говорят другие, которым преподаватель искусств нравился больше. Эти девушки не подозревают о дрожи, что пронеслась под моей кожей, когда мистер Джексон впервые попросил меня раздеться. Они не знают, что иногда приходится сказать «да», чтобы выжить. Они не поймут, пока однажды не придет их очередь согласиться.

В любом случае, мой учитель ушел в подполье. В конце концов он появится со своей собственной историей, раной, которая привлечет к нему других молодых женщин. Он скажет им, что когда-то любил девушку, но она умерла. Он будет искажать правду до тех пор, пока сам не поверит в собственную ложь. Не убедит себя, что ищет утешения, а не власти, когда затаскивает очередную семнадцатилетнюю девушку в свою постель.

Одна из этих девушек позже поделится своей историей. На этот раз найдутся люди, заметившие ее исчезновение. Тогда в дверь мистера Джексона снова постучат. Этот стук раздастся только через некоторое время, но вы уже можете его слышать, верно?

Теперь, когда знаете, к чему прислушиваться.

Мои друзья спускаются к реке. На дворе первый день лета. Время года сменилось, а небо голубое и яркое.

Ной несет розы на длинных стеблях, своим цветом они напоминают радугу. Руби прижимает к груди маленький серебряный замок. Они тепло приветствуют друг друга и обнимаются. На пушистой шее Франклина аккуратно повязан фиолетовый шарф.

В этот ясный день на улице много людей, так что Ной и Руби окружены детьми, собаками и пятыми или шестыми подачами бейсбольных матчей на траве. В очередной раз Руби поражается, что в этом месте люди продолжают спокойно жить своей жизнью. Кварталы, полные детей, семей, спортивных команд и домашних животных, часы, проведенные вместе на общем заднем дворе.

Они проходят мимо одной из собачьих площадок. Сорвавшись с поводков, толпа щенков и старых дворняг носится вокруг, гоняясь за мячами, собственными хвостами и друг за другом. Руби на мгновение останавливается у забора. Она думает обо мне, размышляет, что вполне могла однажды пробежать мимо меня на этом самом месте. Она представляет себе эффектную девушку-блондинку, подзывающую своенравного бигля или мопса, ныряющую за дизайнерским поводком, когда вокруг нее кружат собаки. Ной тоже видит это, возможность подобной встречи, и легонько подталкивает Руби плечом.

Они продолжают идти к воде.

И Руби, и Ной замолкают, приближаясь к маленькому пляжу. Река сегодня спокойна, так что открывается прекрасный вид на Нью-Джерси. Для Руби эти деревянные столбы, торчащие из воды, все еще выглядят жутко, напоминая о скрытых за ними глубинах. Тем не менее, Руби признает, что, если отбросить воспоминания, в этом месте нет ничего необычного, ничего хорошего, плохого или таинственного. Оно так и осталось бы маленькой, безобидной частью огромного городского парка, если бы не злой мужчина и апрельское утро, в которое одновременно началась и закончилась чья-то жизнь.

– С тобой все в порядке? – спрашивает Ной, яркие, красивые цветы обрамляют его лицо.

Руби кивает.

– Я просто подумала, что в этом месте на самом деле нет ничего особенного. – Она смотрит вниз на выброшенную коробку от сока, что трепещет на камнях. – Я могла бы пробежать мимо тысячу раз и даже не вспомнить его.

– И все же, – она поворачивается к Ною, крепко сжимая пальцами замок, – в то же время это и самое невероятное место. Здесь я нашла Алису. Тогда я не могла избавиться от чувства вины. Думала, что должна была сделать больше. Но что, если бы я продолжила бежать в тот день? Что, если бы я не остановилась? Можешь себе представить, что бы я тогда упустила?

– А ты можешь себе представить? – повторяет Ной, прежде чем взять одну из своих роз и бросить ее в реку.

Они наблюдают, как покачивается цветок, ярко-желтая звезда, танцующая на мутной воде. Молча они перебрасывают оставшиеся розы через перила, один за другим яркие, красивые цвета заливают темную поверхность Гудзона. Когда последний бутон падает на воду, Руби присаживается на корточки и закрепляет висячий замок у основания металлических перил. Почувствовав щелчок, когда он закрывается, Руби проводит указательным пальцем по букве А, выгравированной на блестящей поверхности.

На тропинке позади них визжит и хихикает ребенок. Руби встает, делает глубокий вдох, Нью-Йорк наполняет ее легкие.

– Спасибо, Алиса Ли, – тихо говорит она, а затем отворачивается от камней, от реки и уходит.

Если бы я была жива.

Женщина садится на скамейку в парке рядом со мной и пытается отдышаться. Она бежала на юг вдоль реки, почти до самого Круизного терминала, совсем забыв, что после придется возвращаться назад. Теперь она зажала голову между ног, желая, чтобы все вокруг замедлилось. Возможно, она даже не заметила бы меня, если бы Франклин не уткнулся своим мокрым носом в ее щеку. Его способ поздороваться.

Удивленная прикосновением, она вздрагивает, но затем ее лицо смягчается в улыбке.

– Ну здравствуй, молодой человек, – говорит она, почесывая ухмыляющегося пса за ухом.

– У тебя, – смеется она, поворачиваясь ко мне, – довольно дерзкий пес.

– О, он не мой, – начинаю я, но слова, которые я хочу сказать, больше не кажутся мне правдой. Поэтому я просто улыбаюсь ей в ответ.

– Да, Франклин – настоящий житель Нью-Йорка. Знает, чего хочет.

– Этому мне следует у него поучиться, – отвечает женщина.

– Откуда вы родом? – спрашиваю я, замечая ее акцент.

– Иногда сложно сказать, – отвечает она, и мы впервые смотрим друг на друга по-настоящему. Небо и земля встретились.

– Я Алиса, – говорю я, протягивая руку.

– Руби, – отвечает она, и наше прикосновение вызывает маленькую искру.

– Я переехала сюда всего месяц назад, – продолжает она, и вскоре мы обнаруживаем, что приехали в ту же темную ночь, на пороге той же дождливой весны.

– Я убежала, – признаюсь я, и Руби сообщает, что приехала сюда, чтобы убежать от мужчины.

– Я тоже! – восклицаю я, наконец-то разыгрывая карты правильно.

– Серьезно? Сколько тебе лет, Алиса? – спрашивает Руби, приподнимая брови.

– Восемнадцать. А вам?

– Мне тридцать шесть. Значит, ты ровно вдвое моложе меня.

– Или вы вдвое старше меня, – парирую я, и по тому, как она смеется, понимаю, – мы будем друзьями. Мы разговариваем, сидя на скамейке в парке, по меньшей мере час. Франклин у наших ног, переводит свой влажный взгляд с одной женщины на другую. Мы обсуждаем наш странный новый город и места, которые оставили позади, но обходим стороной мужчин, от которых сбежали.

– Все довольно сложно, – вздыхает она.

– Это уж точно, – отвечаю я, зная, что все равно расскажу ей всю историю.

Когда-нибудь.

Мы болтаем так долго, что, когда дождевая капля бесцеремонно падает на голову Франклина, мы обе удивляемся, заметив, как потемнело небо. Снова надвигается ливень.

– Недавно я застряла здесь, в парке, утром, когда начался настоящий шторм, – говорит Руби, вытягивая ладонь перед собой, чтобы почувствовать воздух. – Должна признать, было немного страшно находиться здесь одной.

– В прошлый вторник? С этим ужасным громом и молниями? – взволнованно спрашиваю я. Щелчок! – Я тоже была здесь, фотографировала грозу. Может, это не самая хорошая идея, но фотографии получились великолепными! Что не убивает, делает тебя сильнее, и все такое.

– Тебе следует быть осторож… – начинает Руби, а затем пожимает плечами. – Вообще-то, ты кажешься девушкой, которая может сама о себе позаботиться. Я бы с удовольствием посмотрела на твои фотографии. – Теперь она выглядит задумчивой. – Приятно знать, что я все-таки была здесь не одна, Алиса.

Если бы я была жива. Если бы в то утро кто-то другой не решил все за меня, мы могли бы обнаружить, что все время искали друг друга.

Мы могли бы встретиться и поделиться своими историями совсем иначе.

* * *

То, что Руби была той, кто нашел мое тело, одна из двух самых замечательных вещей. То, что она осталась со мной, забрала меня к себе домой. То, как она страдала от кошмаров и смятения, жила не только со своими собственными, но и с моими вопросами тоже. Еще до того, как она узнала мое имя, Руби пробивалась сквозь свои собственные дикие волны и в то же время держала меня на плаву, рядом с собой.

Незнакомые люди могут изменить вашу жизнь. Разве это не так? Я изменила жизнь Руби Джонс – надеюсь, к лучшему. Хотя, думаю, были времена, когда все выглядело совсем наоборот. Когда она, возможно, предпочла бы томить свою печаль на медленном огне, вместо того, чтобы позволить ей закипеть так, как это случилось после.

И Ной, что разместил это объявление, прекрасно зная, что на пороге появится кто-то вроде меня. Ной со своими долговыми расписками, улыбками и уроками о Нью-Йорке, рассказывающий мне все, что я хотела знать. И кое-что из того, чего я знать не хотела.

Я изменила и его жизнь тоже. Я знаю это. Я вытащила его обратно в мир, прямо перед тем, как меня саму выбросили из этого мира. Я только жалею, что мы не провели больше времени вместе до того, как это случилось. Вдобавок, мне следовало было знать с самого начала – Ной никогда не переставал ждать, когда я вернусь домой.

Руби и Ной. Моя опора в Нью-Йорке. Подумайте обо всех рисках, на которые они пошли, когда впустили меня в свою жизнь, как далеко им пришлось зайти, чтобы встретиться со мной. Так что, когда они наконец встретились, все маленькие кусочки меня тоже сошлись воедино.

Впитай в себя целый мир – и он весь и всегда будет у тебя под рукой.

– Тебе нужно вступить в Клуб Смерти, Ной.

Руби повторяет приглашение, которое сама получила, кажется, целую вечность назад. До того, как узнала мое имя. До того, как они узнали друг друга. Ной принимает это предложение, потому что он так же одинок, как и Руби когда-то, и потому что иногда вы перестаете быть самим собой и вам необходимо найти путь к себе.

Другие члены Клуба Смерти рады встрече с Ноем и соглашаются на спонтанное собрание в дайв-баре недалеко от Риверсайда.

– Бар недалеко от моего дома, – объясняет Руби, отправляя сообщение с адресом. – Приходите принять участие в вечере памяти Алисы. Только одно правило. – Она будет соблюдать его до тех пор, пока они с Ноем не будут готовы, пока суд и последовавший за ним приговор не сделают это табу бессмысленным. – Никаких разговоров об этом мужчине, пожалуйста.

Я наблюдаю, как прибывает каждый член Клуба Смерти. Ленни, вваливается в дверной проем, окруженная мелкой пылью от каждого мертвеца, с которым она когда-либо работала. Этот ореол напоминает туманность так сильно, как ничто другое, что я видела на земле. Следующей прибывает Сью – в дымке материнской любви и заботы, что скрываются в ней. Затем Джош, спешащий к бару и думающий о губах Руби, прижатых к его губам, о том, как она обвивается вокруг него, отчего все его тело будто бы покрыто светлячками, пока он тянется к ней этой теплой июньской ночью.

Они приветствуют Ноя, как хорошего друга, с которым давно не виделись. Никто не обращает внимания на липкий пол, неровные стулья и рассеянного бармена, наблюдающего за игрой по телевизору. Эти пять членов Клуба Смерти – шесть, если считать Франклина, лежащего у ног Ноя, – просто рады, что нашли друг друга. Сидящие за столом, они выглядят как созвездие, и я прослеживаю образованный ими узор, запоминаю его. Я знаю, что по мере того, как проходят часы, а собравшиеся светятся все ярче, что-то меняется этой ночью. Они говорят обо мне по-разному, таинственно и настойчиво, с грустью и мукой. Если бы я выжила… но я умерла. Меня убили у реки, когда я только начала понимать, где мое место, когда я любила небо с дождем, Ноя и это новообретенное чувство, что, в конце концов, у меня может быть счастливая жизнь.

(Если бы я только могла добраться до этого момента. Я была так близка.)

Мне кажется, я понимаю, что они больше не задаются вопросом, кто я. Вместо этого сегодня вечером они вспоминают меня.

Итак, что же будет дальше? Как я и предполагала, именно Ной все-таки задает этот вопрос.

Куда уходят мертвые? Они потеряны для нас, или они все еще там – здесь – с нами?

– Может ли и то, и другое быть правдой? – спрашивает Сью в ответ, думая о Лизе и тех редких, прекрасных моментах, когда она возвращается к своей матери во сне. Похоже, я не единственная, кто появляется таким образом. Размышляя об этом, я мельком вижу саму Лизу. Где-то недалеко отсюда. Она тоненькая, гибкая, красивая, и, хотя я не могу сказать наверняка, кажется, она протягивает мне руку.

Что-то меняется этой ночью.

– Ну, основы физики говорят, что энергия постоянна, – отвечает Ной в своей привычной, непринужденной манере. – Ее нельзя ни создать, ни уничтожить; она просто меняет состояние, находит свое выражение в другом месте. Думая об этом таким образом, каждый атом Алисы будет существовать вечно. В той или иной форме. Возможно, это означает, что теперь она повсюду, а не только в одном месте, как мы.

От мысли, что мне не нужно выбирать, что я могу уйти и в то же время оставаться здесь, я чувствую, как силы, поддерживающие мое существование, начинают ослабевать.

Я смотрю на Руби, соленые слезы текут по ее щекам, пока она обдумывает слова Ноя. Я знаю, она должна сделать свой собственный выбор: уехать из Нью-Йорка или остаться и пустить здесь корни. Мы прибыли сюда в одну и ту же ночь, оставив позади одно и то же, и мы обе переросли свое прошлое. Возможно, я хочу сказать ей, что решения, которые мы примем, на самом деле не имеют значения. Если не забыть посмотреть вверх, можно заметить, что небо меняется, даже когда вам кажется, что вы стоите на месте.

Мир продолжает вращаться. Уходи или оставайся, Руби, – мы обе уже где-то в другом месте.

Я не должна удивляться тому, что происходит дальше. Ощущению маминых рук в моих волосах. Члены Клуба Смерти обсуждают науку, небеса и времена, когда были уверены, что слышали, как мы – мертвые – шептали им что-то.

– Я так часто чувствовала, что она здесь, со мной, просто я не могу ее увидеть, – говорит Руби, и я чувствую, что растворяюсь. Только на этот раз я не сопротивляюсь. Это все равно что засыпать после самого долгого и прекрасного дня.

Уже поздно. Стол заставлен пустыми стаканами, а в баре теперь играет классика соула, и музыка не громкая и не тихая – в самый раз. Сэм Кук. Эл Грин. Марвин. Арета. Отис. Внизу, у реки, вода плещется в радуге ярких роз, а нежные волны подхватывают их и уносят в открытое море.

Молодые девушки иногда устают.

Джош тянется к руке Руби, и небо снова меняется.

Благодарности

Вот и все.

Прежде всего, спасибо удивительным женщинам, которые сделали это возможным: моему агенту и Каре Ли Симпсон и моим издателям Дарси Николсону и Джейн Палфрейман. Вы изменили мою жизнь. В лучшую сторону.

Моя благодарность Талии Проктор, Софи Уилсон и Кристе Маннс за редакторское руководство издалека, а также команде ANA[41] за то, что помогли Алисе Ли путешествовать по миру. Ее прошлым, настоящим и будущим чемпионам в Sphere/Little, Brown, Allen & Unwin[42] и за ее пределами: спасибо вам за то, что стал нашим маленьким городом.

Так сильно. Со всей любовью я благодарю мою семью: маму, от которой мне достался дар сочинять истории и быть одержимой великими навязчивыми идеями. Карену, Таню, Шейн и Джоди, которые помогли вырастить меня. Моих родственников со стороны мужа за то, что вступили в этот клуб. И моих замечательных племянниц и племянников. Вы – моя радость и гордость.

Отдельное спасибо моему помощнику, Карене, которая всегда рядом со мной на всех выступлениях, и Киту, чья щедрость во всем, что касается вина и мудрости, сохранила мне рассудок.

Так много дорогих друзей и коллег по работе помогли этой книге сформироваться. Знайте, что я глубоко благодарна вам за вашу поддержку. С особой признательностью к Стефу Бонджованни, Лоре Брейсгердл, Карен Ловелл, Клэр Амелии Грэм и Вейлу Джой за то, что прочитали эту историю, когда она была еще простым наброском. К Джессике Льюис за то, что помогла мне начать. Сьюзан Уиттен, которая делает самую сложную работу. Жаклин Тейлор за то, что с помощью Манхэттена(ов) помогла почувствовать себя как дома. Симоне Теркингтон за волшебство. И людям, которые стали моим самым безопасным убежищем на протяжении всего пути: Стейси Лемон, Пау Пау, Брок, Аарону Бекхаусу, Линдси «Л.К.Б.» Эндрю, Крису Салливану, Соне Коул, Инес Кэри, Майклу «Бет» Баттри, Конраду Брауну и Клинтону Бермингему. Я не смогла бы сделать это (жить) без вас.

Целую Ниппи и Руби, которые рядом в самые трудные времена.

Шлю самую большую любовь моей Малышке и самой первой читательнице, Софи Аллан.

И, наконец, Джонни Би, который научил меня двигаться вперед и не сдаваться. Я должна была узнать, как снова найти тебя, папа. Оказывается, ты был прямо здесь, на финишной прямой, радушно приветствуя всякий раз, как я возвращалась домой. Люблю тебя.

Об авторе

Жаклин «Рок» Баблиц – писательница, феминистка и арахнофоб – постоянно путешествует между Мельбурном, Австралия, и своим родным городом на западном побережье Северного острова Новой Зеландии.

Свой дебютный роман «Прежде, чем ты узнаешь мое имя» Жаклин написала после того, как провела лето в Нью-Йорке, где слишком много времени провела прогуливаясь по моргам и темным закоулкам городских парков (и человеческой психики).

Сейчас Жаклин работает над своим вторым романом, где продолжает исследовать бессмертные темы любви, потери и родства.

Примечания

1

Leica – фотоаппараты, выпускаемые одноименной немецкой компанией Leica Camera AG. Аббревиатура имени создателя Эрнста Лейтца и товара – камеры.

2

Шоу Фила Донахью (The Phil Donahue Show) – американское телевизионное ток-шоу, ведущий Фил Донахью, которое в течение 26 лет транслировалось по национальному телевидению.

3

Тиндер – популярное, частично платное приложение для мобильных платформ Android и iOS, предназначенное для романтических знакомств в соответствии с заданными параметрами и с учетом геолокации.

4

В Тиндере фото понравившегося человека нужно смахивать (свайпать) направо, а непонравившегося, наоборот, налево.

5

Около 11 000 метров.

6

Строительные леса – временное вспомогательное сооружение для размещения рабочих и материалов при выполнении строительных, монтажных и других работ. Применяются как снаружи, так и внутри здания. Чаще всего строительные леса собираются из унифицированных металлических и деревянных элементов.

7

«Нью-Йорк Янкис» – профессиональный бейсбольный клуб, базирующийся в Бронксе, одном из пяти районов города Нью-Йорка.

8

Серый Гусь (Grey Goose) – бренд французской водки премиум класса. Изначально создана Сиднеем Френком, затем в 2004 году бренд купила компания Bacardi. Мэтром брожения для водки «Серый Гусь» стал Франсуа Тибо, который, работая во французском городе Коньяк, разработал оригинальный рецепт производства этой водки.

9

Около 16 000 километров.

10

Крайслер-билдинг – небоскреб корпорации Chrysler, построенный в 1930 году, один из символов Нью-Йорка. Здание высотой 320 м расположено в восточной части Манхэттена на пересечении 42-й улицы и Лексингтон-авеню. В течение 11 месяцев в 1930–1931 годах здание являлось высочайшим в мире.

11

Диафрагма – это отверстие с изменяемым диаметром внутри объектива, через которое свет попадает непосредственно на фоточувствительный сенсор матрицы или пленку. Принцип работы диафрагмы схож с принципом работы человеческого зрачка: чем шире он открыт, тем больше света попадает на сетчатку глаза.

12

Досл. «красный кирпич». Дом с фасадом из красновато-коричневого камня, особенно распространенный в Нью-Йорке.

13

Эркер – выходящая из плоскости фасада часть помещения, частично или полностью остекленная, улучшающая его освещенность и инсоляцию.

14

Малышка Джоан (Baby Joan) – знаменитое преступление, произошедшее в Нью-Йорке, в 1973 году. 7-летняя девочка Джоан была убита и изнасилована учителем химии. Найдена в парке.

15

Эйфория бегуна – состояние особого подъема, сходное с легким опьянением, наблюдаемое у спортсменов в циклических видах спорта во время длительной физической активности, в результате которого возрастает устойчивость к боли и усталости.

16

Метрополитен – один из крупнейших и четвертый по посещаемости художественный музей мира.

17

Плавильный котел – модель этнического развития, пропагандируемая в американской культуре в XX веке. В соответствии с данной парадигмой, формирование американской национальной идентичности должно было идти по формуле «сплавления», «смешивания» всех народов, при этом предполагалось как их культурное, так и биологическое смешение. Сформулированная теоретическая концепция имела апологетический характер в том смысле, что она отрицала наличие каких бы то ни было конфликтов в обществе – социальных или этнических.

18

Граунд-Зиро – участок в Нижнем Манхэттене площадью 65 000 м², на котором до 11 сентября 2001 года располагался первоначальный комплекс зданий Всемирного торгового центра.

19

Техника эмоциональной свободы, или Техника эмоционального освобождения (англ. Emotional Freedom Technique, EFT) – техника альтернативной медицины и псевдонауки, основанная на принципах традиционной восточной медицины (акупрессура) и западной психологии. Технику Эмоциональной Свободы иногда называют «иглоукалывание без иголок» или «эмоциональная версия иглоукалывания». Базовая процедура ЕFТ заключает в себе стимуляцию определенных точек акупрессуры при концентрации внимания на аспекте проблемы.

20

92nd Street Y – это культурный и общественный центр, расположенный в Верхнем Ист-Сайде Манхэттена в Нью-Йорке, на углу 92-й Ист-Стрит и Лексингтон-авеню. Его полное название – Еврейская ассоциация молодых мужчин и молодых женщин на 92-й улице.

21

Хай-Лайн – надземный парк в Среднем и Нижнем Манхэттене, в районах Митпэкинг и Челси, на высоте 10 метров от земли, разбитый на месте надземной железной дороги. Имеет общую длину 2,33 км.

22

Экспозиция – это значение количества света, которое попадает на датчик изображения камеры и определяет, насколько светлыми или темными выглядят снимки.

23

Около 167 см и 57 кг.

24

Около 170 см и 70 кг.

25

Посттравматическое стрессовое расстройство – тяжелое психическое состояние, возникающее в результате единичного или повторяющихся событий, оказывающих сверхмощное негативное воздействие на психику индивида. Травматичность события тесно связана с ощущением собственной беспомощности из-за невозможности эффективно действовать в опасной ситуации.

26

Дженга (англ. Jenga) – настольная игра, придуманная в 1970-х английским геймдизайнером танзанийского происхождения Лесли Скотт и распространяемая компанией Parker Brothers (подразделение Hasbro). Игроки по очереди достают блоки из основания башни и кладут их наверх, делая башню все более высокой и все менее устойчивой.

27

Snap (Щелчок) – карточная игра, в которой игроки сдают карты и быстро реагируют на пары карт одного ранга. Карты либо сдаются в отдельные стопки вокруг стола, по одной на игрока, либо (особенно когда играют с маленькими детьми) в одну общую стопку.

28

Национальная система пропавших без вести и неопознанных лиц (NamUs) – это национальный информационный центр по делам о пропавших без вести, неопознанных и невостребованных лицах в Соединенных Штатах.

29

Худанит – это разновидность детективной фантастики, основанная на сложном сюжете, в которой основное внимание уделяется загадке о том, кто совершил преступление.

30

От фермы до стола – общественное движение, которое продвигает блюда местной кухни в ресторанах и школьных столовых, предпочтительно путем прямого приобретения у производителя.

31

14 кг.

32

INXS – австралийская рок-группа, образованная 16 августа 1977 года в Сиднее, первоначально играла смесь фанк-рока, ска и регги.

33

Down Under – обобщенное название для обозначения Австралии и Новой Зеландии или островных стран Тихого океана вместе взятых.

34

Книга Притчей Соломоновых, Глава 16, стих 33.

35

Мойры – богини судьбы в древнегреческой мифологии.

36

Пляска смерти – аллегорический сюжет живописи и словесности Средневековья, представляющий собой один из вариантов европейской иконографии бренности человеческого бытия: персонифицированная Смерть ведет к могиле пляшущих представителей всех слоев общества – знать, духовенство, купцов, крестьян, мужчин, женщин, детей.

37

Джоан Дидион – американская писательница, получившая известность благодаря своим романам и литературной журналистике. Ее романы и очерки исследуют распад американской нравственности и культурный хаос, а главной авторской темой выступает индивидуальная и социальная разобщенность. Большинство ее произведений пронизаны тревогой или страхом.

38

Прокрастинация – в психологии – склонность к постоянному откладыванию даже важных и срочных дел, приводящая к жизненным проблемам и болезненным психологическим эффектам.

39

Речь об «Алисе в стране чудес».

40

Строка из стихотворения «Песнь о себе» Уолт Уитмен (1855).

41

Авиакомпания All Nippon Airways.

42

Названия издательств. Дело в том, что издательство Sphere выкупило права на публикацию книги по всему миру, кроме Австралии и Новой Зеландии. В этих странах продвижением книги занимается издательство Little, Brown, Allen & Unwin.

Content

Жаклин Баблиц
Прежде чем ты узнаешь мое имя

Один

ДВА

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Двадцать два

Двадцать три

Двадцать четыре

Благодарности

Об авторе

Примечания