Ариель Абарбанель

Манчестерский дневник

Вступление

Толстые шины маленького детского велосипеда шуршат по потрескавшемуся асфальту улицы Курляндской. Скорее всего, начался апрель месяц — солнышко уже не только светит, но и приятно пригревает. Почерневший снег заиндевелыми кучами лежит вдоль широкого тротуара, потихоньку испаряясь и тая. Приятная холодная свежесть проникает через ноздри и рот в лёгкие, радостно кружится голова. Жёлтые дома сверху, слева и справа надвигаются на мальчика, а велосипедик с толстыми шинами неумолимо несёт его вперёд, в сторону давным давно засыпанной песком и землёй реки Таракановки. Мальчишка смело крутит педали и велосипедик с изображением мишки на втулке рамы несёт его навстречу раскрывшему свои объятия будущему. У него ловко получается держать равновесие на оставшихся двух колёсах, несмотря на то, что два других, вспомогательных, демонтировали только несколько минут назад. Ребёнок катится и держится в седле так, словно он с этим велосипедиком вместе родился.

Раннее утро. Это, возможно, начало питерского лета — ранние восходы на светлом, не знающем в данную пору заката солнца, небе. Так называемые «Белые ночи». Стрелки часов движутся куда-то к четырём часам утра, но мальчику уже не спится. Он смотрит в окно на бело-голубое небо с нежными розовыми мазками на его фоне, мазками пастели от пробуждающегося солнца. Мальчику не спится, и его переполняет тёплый незнакомый восторг и чувство глубокого счастья: в коридоре стоит его новенький велосипедик «Орлёнок», мама ещё вчера купила его, наконец-то, накопив для его покупки большую для зарплаты инженера сумму. Рама у велосипеда тёмно-голубого цвета, а крылья — никелированные, отражающие в себе, как в зеркале, траву, машины- всё окружающее. Мальчик, тихонько одевшись и прокравшись в коридор, чтобы не разбудить спящих маму и бабушку, выносит свой новый велосипедик на лестничную площадку, вешает его на плечо, и лёгкой трусцой спускается с пятого этажа в свой двор-колодец. Там, оседлав железного конька по имени «Орлёнок», он выкатывает его через пасмурные дворы, сдержанно улыбающиеся ему розоватым рассветом, на Курляндскую улицу, и несётся навстречу июньскому ветру, свежесть которого через нос и рот наполняет его лёгкие, радостно и задорно кружа голову. Этот головокружительный ветер соткан из запахов хранящегося солода на соседской фабрики имени Степана Разина, из ароматных составляющих парфюмерной фабрики, находящейся напротив Судостроительного техникума и от цветущих тополей, которыми в изобилии засажены все аллеи и улицы района.

* * *

Сильный ветер врывается под куртку у горла и у рукавов, обнимая всё тело колючими мурашками. Леденящий ветер через нос и рот наполняет лёгкие и кружит голову. Мальчишка-подросток радостно и восторженно продолжает крутить педали, несмотря на достаточно крутой подъём моста имени Лейтенанта Шмидта. Новенький взрослый велосипед марки «Украина» сияет чёрной краской на раме, крыльях и, что особенно примечательно — двух багажниках, переднем и заднем. Подросший мальчишка ловко лавирует на этом своём коньке между других «коней», достаточно опасных тяжеловесов- грузовиков и легкого транспорта. Если бы его мама видела, как он один между машинами вот так ездит по дороге! Она бы сразу и полностью покрылась сединой, а сына закрыла бы под замок, пока он сам не состарился и мирно не поседел. Все мальчики, да и все дети, когда-то доставляют беспокойства и переживания своим заботливым любящим матерям. Наверное, до конца жизни жителям проспекта Огородникова будет слышан нечеловеческий крик одной из матерей, не уследившей за своим мальчиком по имени Юра. Наверное, все матери будут стараться ещё внимательнее следить за своими чадами, мальчиками и девочками. Тогда этот пятилетний мальчик Юра остался жив, но рукав его пиджака навсегда остался пустым, бесхозно и сиротливо засунутый в карман. Вагоновожатая, видя эту детскую руку, лежащую на рельсах, наверняка уволилась со своей работы и никогда больше не села в кабину трамвая.

— Однорукий, однорукий, — обзывал в отместку на обиду один мальчишка другого, отвечая на агрессию и злобу ребёнка-инвалида этим жестоким, необдуманным оскорблением, сожалея о нём потом всю свою жизнь, сожалея об этой своей несдержанности, об этих злых словах.

Спуск с моста был лёгким, и восторженный, подросший мальчишка не оглядывался вокруг и даже не думал об окружающих его железных дымящихся монстрах. Чёрно-глянцевый, теперь уже полноправно взрослый, велосипед с двумя багажниками нёс его вперёд и вперёд, как он думал, в светлое и безоблачное будущее. По обеим сторонам моста ёжилась северная Нева, наполняя и пронизывая выросшего ребёнка своим суровым дыханием.

08 февраля 2005 Поездка в Манчестер

Это было уже позавчера. Шамеш Центральной синагоги города Антверпена всё обещал и обещал Леви отправить его в Манчестер — Англию посмотреть, посмотреть на английских евреев и на их образ жизни. День поездки смещался каждый раз то одним, то другим обстоятельством: то нужный человек куда-то уехал, то внук у него вдруг родился и множество иных жизненных событий. После почти годовой «протяжки», подошёл, по окончании утренней службы, к Леви шамеш по фамилии Безбородый и сообщил ему:

— Ну вот, теперь в феврале ты можешь ехать.

В дорогу собирались долго, очень долго. Вымеряли и перепроверяли маршрут, срок поездки. Наконец, решение было принято — ехать в Роттердам, в Европорт, оттуда на Гуль, а уже оттуда до Манчестера относительно и рукой подать. Всё удовольствие двести шесть евро и, приблизительно, пятьсот километров езды в оба конца.

Школа 268

Ленинский район города Ленинграда, где из одной улицы можно перейти на другую и третью, используя лишь подворотни и проходные дворы. Недалеко от гостиницы «Советская» среди этих дворов есть большой прямоугольный двор, в котором размещено прямоугольное розовое здание с белыми колоннами. Это двести шестьдесят восьмая школа. В эту школу, в какой-то момент, совершенно своевольно перевели всех учеников школы номер двести семьдесят один, поскольку кому-то из Городского управления образования, видимо, понадобилось это симпатичное здание с удачным расположением. Целый год должен был ходить Леви в это «здание с удачным расположением» и отсиживать в нём уроки, на которых никто никого не учил и никто ни у кого не учился. Ученики курили в классе, играли в карты, ругали учителей, даже и чаще всего матерно, учителя плакали. После окончания уроков из здания невозможно было выйти не пройдя мимо великовозрастного недоучки, который, подобно охраннику, стоял у дверей и требовал со всех выходящих отдать мелочь — он тряс. Он тряс эту мелочь на последующую покупку выпивки и сигарет. Каждый такой выход из этой школы сопровождался или короткой дракой, или, в любом случае, испорченным настроением.

Леви был один. У него не было ни друзей, ни приятелей. Какие-то прохожие, фигуранты, окружали его. Леви с детских лет увлекался изучением языков и один из его одноклассников прознал об этом.

— Ты можешь, пожалуйста, перевести, что написано на этой пластинке? — спросил его одноклассник.

Леви перевёл. Потом этот юноша подходил ещё не раз, прося перевести тексты с различных заморских упаковок, тексты зарубежных песен. Они с ним тогда немного сблизились и после школы вместе возвращались домой. Этот одноклассник жил в доме на углу проспекта Огородникова по дороге в сторону левиного дома. Дойдя до этого тёмно-серого монументального здания, покрытого штукатуркой, подобной гусиной коже, один парень поднимался к себе в свою квартиру, другой же шёл дальше к себе домой. Звали того паренька не совсем по-русски — Серёжа Кундер.

Воскресенье 6 Февраля. Манчестер

Билет заказан, вещи в сумку уложены, только вот сердце никак не уложить! Ни в чемодан, ни в сумку. Никак не хочет оно расставаться ни со своей семьёй, ни с домиком. Полежал Леви на диване и в одной позе, и в другой — а ехать надо. Вышел из дому раз, зашёл обратно. Ещё и ещё раз. Но вот он уже сидит за рулём автомобиля, машет всем прилипшим к окнам и стоящим на крыльце: поехали!

Светило солнышко. Погода стояла вовсе не февральская, а самая весенняя. Сегодня воскресенье. Пробок совсем нет. Вот уже, казалось, нескончаемый Харингсфлитбрюг через Виллимстад остался позади, а впереди ждёт зияющая пасть подземного дракона — Хаенорд тунеля. Окружная автомагистраль ведёт Леви сначала вокруг Роттердама, а потом вдоль бесконечных нефтеперерабатывающих предприятий и судоходной реки Маас. Номер какой же гавани был мне нужен?

— 5870. Значит, это сюда.

— Hallo! Ваш паспорт, пожалуйста, — кивает чиновник.

— Пожалуйста. Вот, паспорт. Вот карта Visa. Шторма нет на море? Нет? Вот и славненько. Тогда едем дальше.

— Hallo! Откройте, Ваш багажник, пожалуйста, — обращаются ко мне жандармы.

— Пожалуйста.

Жандармы, не найдя там двадцати или хотя бы хоть сколько-нибудь замороженных китайцев или индусов, с сожалением захлопывают крышку багажника и указывают дальше в сторону парохода.

Чтобы попасть в его чрево, надо въехать по невероятно крутому подъёму-горке, это чрево продолжает поглощать и поглощать движущийся поток машин, подобно жертвенными животным для хищного прожорливого дракона. Имя дракона-лайнера «Pryde of Rotterdam».

Леви с машиной в утробе этого дракона, в грузовом трюме. Закрывает машину и шагает к стойке, где ему вручают «ключ» от каюты.

Стоя на нужной палубе, Леви открыл бумажным карточкой-ключом дверь. Вошёл внутрь. Два нижних места уже заняты более проворными сопассажирами. Ну что ж, наверху иметь место тоже неплохо. Устроился. Сопассажиры совсем неразговорчивы — один немец по имени Томас Шулер, учится, зачем-то, в Англии, а другой — неизвестно кто и откуда — так и не проронил ни слова за всю эту морскую поездку.

Волосы головы «другого» и хвостик его бороды были выкрашены в белый цвет, лицо украшено серёжками и пирсингами, он всё время спал, пока Леви бодрствовал, а о своём присутствии сообщал лишь исходившей от него вонью, декларировавшей любовь к алкоголю и табаку. Покинув этот маленький колоритный коллектив, Леви вышел из каюты и спустился на нижнюю палубу в просторный зал. Игровые автоматы шеренгами, как солдаты на параде, выстроились по обеим сторонам этого зала. Стояли ещё и другие закрытые чехлами, готовясь обстрелять и победить кого угодно, кто осмелится к ним подойти, пушки-столики-рулетки. Пароход-казино — справедливо заключил Леви и пошёл дальше, разглядывая и изучая внутренности и достопримечательности «Роттердамской гордости». Чем дальше он двигался, тем меньше его окружало что-либо заслуживающее внимания: многочисленные столы, прогнутые под тяжестью разнокалиберных бутылок, полупьяные вальяжные лица, полулежащие на бордовых плюшевых диванах. В конце зала находились судовые магазины, забитые своеобразным оружием массового поражения и предметами скоротечных порочных удовольствий: табачной и алкогольной продукцией, стопками журналов с голозадыми белозубыми красавицами на их обложках.

— Суета сует и погоня за ветром, — подумал Леви, — ветром в голове и в кошельке.

Он подошёл к большущему овальному окну иллюминатора. Бездонная темень молча глядела на него в ответ. Не видно и не слышно волн, не видно и не слышно звёзд и луны. Такова обычно ночь Северного моря. Леви постоял ещё мгновение перед этой пустой молчаливой великанской глазницей.

Постоял, шепча губами свои незатейливые просьбы — мольбы о благополучной поездке, о благословении, о добром отъезде и возвращении. Прошептал, сказал «Амень» и пошёл к себе на покой, в свою, на эту ночь, каюту 10218, железный замок которой открывался бумажным ключом.

На верхней левиной койке была табличка: «Пользуйтесь лестницей».

Леви понадеялся на свой рост и «спортивность», полез, но не сумел с первого раза одолеть подъёма, спрыгнул обратно на пол, а потом, со второго раза, всё же одолев, перекатился на спину и облегчённо вздохнул:

— Ну вот, день иссяк.

В другой ситуации непросто было бы заснуть в такой сплошной железной коробке, неряшливо выкрашенной в больнично-белый цвет, подобный настоящему архаичному сейфу, но усталость дня, впечатления, семейные перипетии, переезды, так властно надавили на веки, что он почти сразу погрузился в глубокий морской сон, подобный последнему виду из иллюминатора — чёрному, непроглядному мессиву моря и неба, зловеще беззубому и безмолвному, и заснул. До завтра.

Серёжа Кундер

— Тебе Сережа Кундер звонил.

— Да, мама. Давно о нём ничего не было слышно. А чего он хотел?

— Рассказал, что его выписали из психиатрической больницы, где он находился на обследовании и лечении. Там ему поставили диагноз «Шизофрения», и «выдали» вторую группу инвалидности.

Теперь вот ему не надо будет работать, как он и мечтал когда-то в детстве, печально подумал Леви.

— Что он хотел, мама?

— Ничего. Просто интересовался, где ты и, как у тебя дела.

— Надо зайти к нему.

— А надо ли?

Мама всегда берегла Леви от неблагожелательных, как ей казалось, знакомств. Совершенно справедливо. Но от всех сберечь всё же не сумела. Из всего класса той злополучной школы номер двести шестьдесят восемь, Сережа был, наверное, самым лучшим кандидатом в приятели, но и то только на фоне учеников этой школы. Он не хотел учиться и заниматься каким-нибудь трудом. В трёхкомнатной квартире вместе с ним жили бабушка, мать и брат. Брат долго маялся в поисках работы, но потом всё-таки пристроился инкассатором на Железной дороге. Женился, родил девочку и умер, в раннем для этой распространённой болезни желудка, возрасте. Серёжа остался один с матерью и бабушкой. С чёрного рынка он приносил редкие пластинки, ставил их на свой патефон, и на полной громкости с открытым окном слушал днями напролёт «космическую музыку» разных зарубежных исполнителей. Леви изредка заходил к нему, звал пройтись по городу:

— Пойдём, Серёга, чего дома сидеть? Смотри, во дворе погода какая чудная!

Серёга сначала собирался было прогуляться, надевал кроссовки, но в последний момент передумывал:

— Знаешь, давай в другой раз? Я сейчас музыку немного лучше послушаю.

Они не виделись уже очень давно, и вот, теперь это безрадостное сообщение. Леви приехал к маме из за границы, где он находился много лет. Мало чего радостного за это время произошло в Петербурге, в «их» районе — в основном вещи неутешительные и печальные. И не только в семье у Кундеров.

И тем не менее, навестить парня надо, не сказав вслух, чтоб не растраивать маму, подумал Леви.

Последний этаж глухой питерской парадной серого дома-колодца. Звонок в окрашенную суриком дверь:

— Кто там?

— Здраствуйте!

Дальше за дверью слышится оживление и прокуренный голос безошибочно называет точные левины данные вплоть до домашнего адреса и телефона. Потом дверь резко распахивается и легко узнаваемый Серёжа своей скороговоркой приглашает Леви внутрь:

— Как я рад! Как я рад! Заходи, заходи! Хочешь сигаретку покурить или музыку послушать, например «Электрик лайт оркестр» или «Будка суфлёра»?

На столе посредине комнаты высится гора из пачек дешёвых сигарет — Балтийских, Прима. В комнате сизо от дыма. Зубов у Серёжи почти не осталось, сигарету он курит одну за другой. Волосы покрыты прокуренной жёлтой сединой, цвет кожи землистый, лицо одутловатое.

Лев и в такой музыке ничего не смыслит, и отвечает:

— Нет. Не надо, благодарю.

— Хочешь пластиночку на память взять?

Леви отрицательно кивает головой.

— Могу ли я что-то для вас сделать? Вот здесь у меня некоторые носильные, ещё добротные вещи, может они вам пригодятся?

Сергей охотно забирает мешок. Безразлично благодарит. В комнату на шум разговора старых приятелей входить постаревшая мать Сергея. Она ещё помнит и сразу узнаёт Леви.

— Ты не хотел бы купить нам овощей?

Леви не отказывается, и с выданным заботливо списочком и охотой идёт сначала в аптеку, а потом в продовольственную лавку. Когда возвращается с покупками, то мать Серёжи просит его снова повторить этот поход по закупкам. Леви снова не отказывается и вскоре возвращается вновь нагруженный пакетами. На третью попытку постаревшей, но ставшей более энергичной матери приятеля послать Леви в следующий заход по магазинам, Леви обращается к ним обоим::

— Мои дорогие! Очень рад, что мы увиделись, что я вам хоть немножко и чем-то смог помочь. Прошу меня извинить, меня сейчас ждут неотложные дела и люди, которым я также смогу, может быть, немножко быть полезен.

Молчаливое согласие, окрашенное лёгким разочарованием, разливается по прихожей — визит окончен.

Серёжа, закрывая за Леви входную речь, провожает его своей пулемётной речевой очередью:

— Заходи ещё! Обязательно заходи! Музычку послушаем, а то и прогуляемся куда-нибудь, пройдёмся по городу.

— Конечно! Обязательно приду! — посылает Леви свои слова уже с нижней площадки лестницы, стоя перед зарешеченной кабиной лифта. Старая коробка на железных тросах лениво и со скрипом спускает его вниз на первый этаж, который обдаёт Леви затхлым запахом старого здания, запахами дешёвой приготовляемой пищи, вырывающиеся сразу из нескольких квартир и смешивающийся на первом этаже с друг другом. Леви пытается задержать дыхание и идёт навстречу свету и чистой струйке воздуха, просачивающиеся через приоткрытую парадную дверь. Он рывком распахивает её, и оказывается окружённым стенами каменного серого колодца. Сверху зияет дыра, из которого смотрит такое же серое, как и стены домов, небо, из рванных щелей которого струится золотистая лазурь, которая подобно драгоценному сокровищу скрывается за тучами. Леви глубоко и облегчённо вдыхает этот свежий, благодатный воздух улицы:

— Слава Б-гу! Важный визит дня завершён! Хранит их всех Г-дь!

7 Февраля. Манчестер

Леви проснулся, и сразу одновременно ощутил себя на корабле в железном сейфе и во времени близкому к шести, времени подъёма. Нащупав рукой выключатель на стенке сейфа, нажал. Заклокотал, заморгал и разгорелся белый неоновый свет.

— Благодарю Тебя за то, что Ты по Великой милости Своей возвратил душу мою мне. Велико Твоё доверие ко мне, — зашептал Леви, ощущая себя живым и сознавая, что ему подарен новый день. Так он и начался новый день: седьмой день февраля.

Каюта-сейф такая маленькая, без окон, что не было и речи о том, чтобы хоть как-то отжаться и взбодрить зарядкой полупроснувшееся тело. Душ же принять было возможно, и Леви использовал эту возможность максимально, наслаждаясь сначала горячими, а потом холодными струями воды. Быстро оделся и вышел наверх, в кают-компанию, пока сокаютники ещё спали. Больше он их так и не видел. Бархатная тьма окутывала судно. Леви постоял у зачехлённого столика, попросил, прошептавши пожелание хорошего дня, хорошей дороги. Закончил и оглянулся: магазинчики уже светились лампами и вялым движением персонала и клиентов, пытаясь до прибытия в порт ещё побольше продать своих товаров. Леви подошёл к голландскоговорящей рецепцеонистке и поинтересовался на её языке:

— Госпожа, извините, когда прибываем?

— Уже подошли, — ответила госпожа — надо дождаться иммиграционных властей. Скоро должны приехать. Власти и вправду не заставили себя ждать, пока Леви сидел в детской комнате и смотрел на сладенькую историю о любви коричневой Покахонтас. Прозвучал сигнал, и голос на четырёх языках пригласил пройти на палубу к своим машинам.

По такому же крутому и извилистому съезду, как при заезде, Леви выехал вместе с другими автомобилистами на широкий причал и встал в один из рядов. Эти ряды выстроились на большой площадке в ожидании въезда в эту островную страну под названием Великоритания — Great Britain.

Загудели двигатели и движение началось. У ворот выезда стояли люди в куртках с жёлтыми светоотражающими полосами. Возле них нужно было притормозить и показать паспорт, чтобы можно было выехать за пределы порта. Вот запетляла антрацитная лента скоростной дороги — Motor way — между невысокими, но благородными горами. Справа, то и дело, проглядывало серое, окутанное светло серыми мехами-туманами беспокойное море. Понять о частых туманах можно было и по специальным табличкам, расположенными посередине дороги. В их чёрных рамках горели лампочки, составленные в трёхбуквенное слово «FOG». Ещё очень долгое расстояние, почти до самого Манчестера, Леви сопровождали эти «FOG». Дорога была совсем непутанная, она прямиком тянулась до Лееда, а через него и на Манчестер. От порта каких-то сто восемьдесят километров. Ерунда, по европейским меркам. Вот и съезд и магистрали и сразу нужный район — Салфорд. Это хороший знак. Но, как же найти теперь нужную улицу Брун-лейн, ведь ни карты, ни навигации нет. Леви заглядывает в словарь: брум — метла, лейн — дорожка. Надо, значит, искать «дорожку». Только, чтобы слишком долго не искать, лучше спросить, решает Леви и заходит в первый попавшийся большой магазин со своей парковкой и вывеской на крыше «Копи». В подвальном помещении клиентов мало. За кассой сидят носатые женщины в париках. Леви показывает им бумажку с адресом.

— Всё прямо и прямо, а у магазина Нетто налево, а там ещё раз налево — найдёте или спросите снова, — инструктируют женщины.

Улица Ланкастера многократно поднималась и опускалась, поднимая и опуская Леви, покачивая его в его машинке. Ему пришлось неоднократно спрашивать прохожих, чтобы понять на каком же повороте будет эта «Метёлочная тропинка». Вот и нужный номер. Мезуза на косяке двери. Леви нажал кнопку звонка. Невысокая, круглая, как бочонок, женщина с соломенного цвета париком на голове отворила дверь:

— Кто Вы?

— Здравствуйте, моя фамилия Таубе, — сказал Леви, — мы с Вашим супругом договорились о моём приезде по телефону перед прошедшим Шаббатом.

— А-а. Сейчас мужа нет дома, — женщина собралась закрыть дверь.

— А когда он вернётся?

— Через час, — женщина на мгновение призадумалась — Таубе, Таубе… Ага! Да входите же внутрь. Вы ведь, действительно, договорились.

Леви вошёл в дом. Обычный домик. Немаленький, но мог бы быть и побольше. Женщина смешно суетилась:

— Идите за мной.

Она, часто дыша, поднималась по достаточно крутой лестнице, обитой ковровой дорожкой.

— Вот, Ваша комнатка, — открыла она дверь в небольшую, но светлую кабинку.

— Всё ведь не железный сейф, — подумал Леви, а вслух сказал:

— Fine. Very lovely.

Женщина вышла, а Леви разложил свои вещи на постели и спустился за ней вслед на кухню. В окно кухни он увидел въезжающую большую девятьсотсороковую Вольво, вагон. Из неё вышел и вошёл в дом бородатый мужчина в шляпе и очках. Он протянул руку Леви, а он — ему, и они пожали их друг другу, одновременно представившись.

— Я ему ключи от дома уже дала, — протараторила женщина в соломенном парике.

— Хорошо, хорошо, — только и приговаривал её муж.

Ещё немного постояв, все вместе сели за стол. Взяли и съели по куску хлеба, помазав его какой- то жёлтенькой пастой из банки с большой печатью и надписью «Кошер». После такой коротенькой трапезы все вместе стали читать «Благодарение за пищу и за землю», а закончив произнесли дружно и хором «Амень ве Амень»— да будет так. Произнесли «Амень» и все, как по волшебству исчезли. Господин Лайтнер побежал на свою работу, а госпожа вернулась к своему бесконечному хозяйству. Леви, уставшего с дороги, предоставили самому себе. Но, как же сидеть-то на месте и терять время, когда вокруг всё так захватывающе и интересно?!

Ради хронологии и справедливости надо упомянуть, что перед минитрапезой отвёз господин Лайтнер Леви в ближайшую ешиву, где они с множеством юношей-студентов молились послеобеденную молитву Минха.

Здание ешивы было похоже на дворец, и оно поразило воображение Леви, как, впрочем, и прохождение службы. При входе в здание ешивы, на окнах правого и левого флигеля, гроздями висели белые сохнущие рубашки. Леви до этого дня никогда не был в таком огромном помещении, битком заполненным юношами в чёрных костюмах и шляпах, в белоснежных рубашках. Все раскачивались в такт молитве и хором повторяли: «Барух — Благословен» и «Амень, амень». Впечатление от этого действа было куда сильнее, чем от вида учеников-волшебников в чёрных колпаках при школе в книге про Гарри Поттера.

И вот, только после этого эпизода следовала жёлтенькая паста-смазка для хлеба, после трапезы которой Леви был оставлен один.

— Пойду пройдусь. Проинспектирую эту ближайшую улицу, — подумал Леви, оделся, вышел за дверь и пошёл. Он шёл и шёл по этой подпрыгивающей вниз и вверх дороге, а никаких достопримечательностей ему всё не встречалось. Лишь несколько убогих еврейских магазинчиков да пара стаек «пейсатиков» в лоснящихся комзолах, подобно вечерним теням, проплыли мимо. Встречались женщины в париках, толкающие большущие коляски и тянущие за собой одного, а то и двух-трёх детей. Леви двигался, словно притягиваемый невидимым магнитом, к центру города. Он уже полностью миновал улицу Ланкастер и упёрся в другую улицу. Повернул направо, прошагал ещё порядочное расстояние и, увидев высотные здания, повернул налево. Эта дорога вела сначала между гаражами, а потом вдоль очень-очень высокой стены и ещё более высокой башни. Снедаемый любопытством и желанием подтвердить свою догадку, Леви обратился к копошащимся у стены рабочим, занятым расщеплением дерева:

— Sorry, it’s a prison?

— Yes, yes, it’s prison, — согласно закивал рабочий мужичок в цветной каске.

— Ничего себе, тюрьма с таким огромным забором, что, наверное, в три раза больше, чем у питерских «Крестов», — изумился размаху размеров строения Леви.

Проходя дальше по этой улице, Леви встретил пивоваренный завод. А помимо этого завода справа и слева — магазины, магазины, магазины с большими вывесками на дверях: «Для частной публики вход воспрещён. Только для оптовых торговцев». Преодолев пешим ходом такое расстояние, Леви был вознаграждён — дорога стала интереснее. Вот старинный мост из чёрно-серых гранитных блоков, вот костёл, вот крепость, а вон там — небоскрёбы и сияющее огнями вдали Колесо обозрения.

— Это уже другое дело! — приободрился Леви. Его ноги получили второе дыхание и радостно понеслись вперёд навстречу новым впечатлениям и открытиям.

— А ведь ещё и обратно такой же путь проделать надо будет! — вмешивался на ходу, пытаясь притормозить ход ретивых ног, всегда такой рассудительно-прохладный разум. Но жажда новизны несла Леви всё вперёд и вперёд, без оглядки и мыслей о возвращении. Несмотря ни на усталость, ни длинную дорогу, город понравился Леви. Всё, что он раньше о нём слышал, так это только то, какой он серый, скучный, всегда дождливый.

— Будто сама Англия такая солнечная и радостная, — вставал на защиту Манчестера мысленно Леви, наслаждаясь новыми незнакомыми видами.

— Представьте себе, что Лондон — он солнечно-сияющий, пытался умозрительно сравнить он два города.

Леви гулял по Манчестеру, впитывая в себя атмосферу этих улиц и зданий. Когда-то бывал Леви и в Лондоне, и теперь, гуляя по Манчестеру, он мог бы назвать его младшим братом английской столицы, так в его глазах они были похожи.

Небо посерело, а потом и почернело. Звёзд из-за нависших скучившихся облаков не было видно. Но вот, зажглись неоновые лампы, осветив здания, улицы и всё действо вокруг вообще, превратив картинку города в ещё более привлекательную и интересную, чем она была днём. Над зданиями нависло медленно вращающееся Колесо обозрения, белоснежное и сияющее от множество зажжённых неоновых лампочек. Город не отпускал, хотелось испить, впитать встречу с ним как можно полнее, но свинцовая ночь накрыла небо, спина согнулась от усталости и Леви, к счастью запомнивший дорогу обратно по архитектурным ориентирам, заковылял к себе в Салфорд. Обратная дорога, как это зачастую бывает, оказалась короче и не подкосила уже измождённого ходьбой парня, который очнувшись от своих мыслей с удивлением стоял перед домом на Метёлочной тропе — Брум-Лайн — доме своего ночлега. Мистер Лайтнер уже ждал его. Он посадил его в машину и они поехали на соседнюю улицу в Дом Собрания- Бейт-Кнессет, чтобы вместе с другими людьми вновь раскачиваясь благодарить Хозяина Мироздания за всё и в том числе за хорошо пройденный и проведённый день. По возвращению на Метёлочную был горячий тыквенный супчик с подобием сухариков, таких мелких жёлтых подушечек, пережаренное мясо и картофель. Поднявшись в отведённую ему келью, Леви прилёг на топчанчик и нежно обволакивающий сон тотчас же забрал его с собой в своё непостижимое, немыслимое путешествие.

Миша Буров

Всё до боли знакомо, всё запылённо, законсервировано, как будто находишься в какой-то антикварной лавке старьёвщика на окраине большого города: пропылённые с осыпающейся штукатуркой дома, пропылённые улочки с асфальтом в широких глубоких трещинах, пропылённые деревья, через пыль которой недолгим летом проглядывает тусклый изумруд матовых листьев. Ленинский район, теперь Адмиралтийский, а в древности вообще финская деревня, губерния. Леви движется в сторону дома по Рижскому, потом отклоняется от курса, желая отклонится от шума проезжающих машин, от суеты, ища тишины, сворачивая на одну из Красноармейских улиц. Ноги плывут по асфальту, а глаза по стенам, крышам старых домов. Всё знакомо, ностальгично, печально. Симфония в камне, реквием человеческой жизни, как цветку, сумевшему пробиться сквозь толщу асфальта, но никогда не сумевшему расцвести, распуститься, ставшему серым и, в конце концов зачахнувшему.

По левую руку, по направлению к дому Леви, его глаза встречаются со знакомыми окнами. В окнах горит приглушённый свет. Окна большие, но немытые, занавески за стёклами выгоревшие, смятые. Чьи эти окна?

В голове всплывают воспоминания бурных веселей праздненств. Миша Буров! Да, там жил Миша Буров со своей женой Ириной. У них, вроде была дочь, но их обоих или от прежней связи самой Ирины, неизвестно. Ирина — еврейка по происхождению, деловая, бережливая и терпеливая. У неё густые волосы, типичный еврейский нос по представлению окружающих, чувственные пухлые губы. Симпатичная, обаятельная женщина. Представляется, что, как и в большинстве таких браков, тому, что имел Миша, он должен был быть благодарен своей жене. Она была настоящей умницей.

1981 год. Заснеженный Питер. Снега по колено и по грудь. В то время, когда на двадцать советских семей во дворе стояли одни Жигули или старенький Москвич, у Миши был микроавтобус из Японии, блестящий, с правым рулём. Миша, как ребёнок радовался своей машинке.

— Поедем в ресторан, — предложил он Леви.

Мише удавалось почти каждый вечер проводить в ресторанах, несмотря, что стоимость одного обеда там, равнялась стоимости средней месячной зарплаты. Иметь связи с иностранными гражданами вне государственных было запрещено законом, но те кто на них отваживался и имел торговые сделки, покупал-продавал, наживал неплохие барыши, мог позволить себе и каждодневный обед в ресторане и блестящий автобусик неотечественного производства.

Ресторан, куда они отправились всей кампанией, находился недалеко за городом. Его громадный зал был почти полностью наполнен праздными людьми. Было нестерпимо шумно и душно. Помнилось, что весь вечер на сцене выступали цыгане. Они пели, танцевали. Посетители же пили, ели и снова пили. Миша поднимал руку с оттопыренным локтём и отведённым в сторону мизинцем и вливал стопку за стопкой прозрачную жидкость в свои несгораемые внутренности.

— Уже поздно. Может быть, поедем обратно домой?

Миша не спорил, и около двух-трёх часов ночи они, к счастью, покинули этот загородный ресторан.

Миша невысокого роста, с тёмной густой бородой, постоянно шутит и много говорит. Милый балагур. Говорит ртом и всеми десятью пальцами. Он здорово оправдывает своё имя так как и, вправду, похож на бурого мишку.

Терпение жены Миши — ангельское. Она не только выносила нескончаемые попойки благоверного, но и его слабость к женскому полу, о котором она, конечно же, не могла не знать. Миша, используя своё обаяние, заговаривает с понравившейся женщиной на улице, осыпает её комплиментами, сулит всяческие блага. Неизбалованные мужским вниманием и галантностью российские женщины рисуют себе различные фантазии насчёт возможного развития «серьёзных отношений», верят Мише, клюют на его посулы и идут в гости. Эти «гости» происходят у него дома, если, конечно же супруга отсутствует, но чаще в дешёвой гостинице, где можно снять номер без предъявления документов и всего лишь на «часик». Первое импровизированное свидание проходит с нехитрой закуской и выпивкой. Видимо, из-за частой смены партнёров и постоянной алкоголизации, Миша не может удовлетвориться, как обычный мужчина, и принуждает женщину к извращению. Женщина колеблется, не хочет, немного сопротивляется, ей больно и она кричит. Миша настаивает. Леви невольно стал свидетелем таких сцен, когда заходил к Мише, как к соседу и по каким-то незначительным коммерческим вопросам. Миша или не имел стеснения или со временем от безнаказанности потерял его. Не желая быть и дальше зрителем этих неуместных сцен, Леви говорил: «Миша, мне нужно идти» и просто захлопывал за собой дверь.

Как-то один некий приятель Леви со смешным прозвищем Енот, здоровенный добродушный верзила и такой же кутила, как Миша, на его вопрос, слышал ли он что-либо о нашем общем знакомом, рассказал:

— Знаешь. Сейчас Миша немного оклемался. До этого, вообще, на каталке ездил, а Ира его из ложки кормила.

— Что же с ним случилось?!

— Да, ты же знаешь Мишу — невозмутимо продолжал своё повествование знакомый — подснял каких-то тёлок, посидел с ними в кафе, они там выпили и плеснули ему в стакан клафелина. Слава Б-гу, что он вообще очнулся. Правда с пробитой башкой и пустыми карманами. А деньги на том момент у него, по слухам, были немалые. До сих пор его Ирина за ручку как дедушку водит и он — «там помню, там не помню».

Леви проходит мимо этого старого серого прокопчённого дома с осыпающейся штукатуркой, из-за мутных стёкл, которых пробивается тусклый свет и, как бы слышит крик обольщённых, зазванных в «гости» девушек и женщин:

— Миша, не надо! Больно! Я не хочу! Пожалуйста, не надо!

8 Февраля 2005. Манчестер

Перед левиным носом стоял будильник с большими, светящимися, красными цифрами. Внутри самого Леви также находился будильник, позволяющий отличать день от ночи и помогающий вставать в задуманное время. Будильник непостижимый в своей простоте и мудрости.

Сквозь разорванный сон глядел Леви на будильник с красными глазами-цифрами, а он на него. И, когда превращение цифр 3,4,5 сменились шестью, Леви встал. Совершив быстро весь свой ритуал от омовения рук до зарядки тела и ледяного душа, Леви спустился вниз, в гостиную, и уже ждал хозяина дома, чтобы вместе с ним отправиться в Дом Учения для Благодарности и наложения тфилин, таких заповеданных коробочек на голову и руку с волшебными словами. Под дверью комнаты лежала записка, где не очень разборчиво, но всё же отчасти читаемо, уведомлялось, что мистер Лайтнер ушёл из дома раньше обычного и, что это утро Леви проведёт вместе с его сыном Рафаэлем, приехавшим погостить из Израиля.

Этим утром на повестке дня для участия в утренней молитве Шахарит стояла синагога белцких хасидов. Громадное здание заполненное пейсатыми и бородатыми евреями в белых гольфах. Всё прошло отлажено, быстро и динамично. После Молитвенного дома все возвратились домой и после короткого ланча каждый отправился по своим делам. Леви же была вручена записка с адресами и рекомендательное письмо, чтобы он мог уже сейчас пойти и искать себе работу и жильё, поскольку собственных иждивенцев предостаточно. Инструкции выданы и Леви не мешкая направился по первому пункту списка Лайтнера. Господин Зальцман, Halperns Shop. Но перед этим надо было обязательно посетить господина Вилкина в Агуде офисе, а по- простому в СОбезе. Улочки, улочки. Дома и домишки. Дома роскошные и обветшалые, большинство с мезузами на дверях. Вон нужный номер- Агуда офис. Дверь закрыта. Общение через интерком — «кто-куда-откуда». Ясно. Заходите.

— У Вас нет апойтмента — встречи?! Тогда сидите и ждите!

Леви сидит и ждёт. Пейсато-кофтанный мистер Вилкин продолжает растолковывать маленькой женщине, одетой в большое не по размеру пальто, в очках с толстыми стёклами на лице, в съехавшем на бок парике, премудрости какой-то там компьютерной программы в классной комнате. Проходит больше получаса. Раздаётся звонок в дверь. Внутрь протискивается цилиндр, рыжая борода, сюртучок:

— Здрасьте, я Вам звонил

— А, да, да, проходите, пожалуйста — указывает мистер Вилкин рукой, приглашая в свой кабинет, который находится напротив классной комнаты.

— Этот, — показывает котелок на меня, — пришёл «before» меня.

Before не before, а апойтмент есть апойтмент и надо ждать.

— Этот джентельмен — то есть Леви — подождёт, — бросает мистер Вилкин в его сторону и они оба удаляются в глубоком кабинете.

Так сидит Леви между двумя приоткрытыми дверями, из одной из которых выглядывает озадаченная мордочка в нахлобученном парике, таращаяся на экран компьютера, растерянно хлопая глазками. Из щели другой двери непрестанно шуршит заговорщицкий голос Рыжей бороды. Но вот Борода выпустил весь свой шорох и шелест и пригнувшись выскользнул из вагончика, солидно именуемого «офисом».

Мистер Вилкин позвал Леви к себе в кабинет. На столе стояли несколько раскрытых ноутбуков марки IBM. В один из них занёс мистер Вилкин данные Леви для предстоящих курсов английского языка. Потом взял трубку, стал куда-то звонить:

— Ну вот. Есть Вам работёнка. У господина Зальцмана. Очень хороший человек. Его супермаркет на Ланкастер стрит. Сейчас он находится на послеполуденной молитве Минха, а после, в полтретьего, он ждёт Вас.

— Удачи — протянул мистер Вилкин свою руку в сторону Леви, и заспешил к своей обескураженной компьютерной ученице.

— Ну вот, — размышлял, выходя из вагончика-офиса Леви, — просидел полтора часа, чтобы быть направленным к тому же самому Зальцману. Похоже, что на весь Манчестер он единственный кто имеет вакансии и хоть какую-нибудь работу.

Вот он нужный магазинчик с нужной вывеской. Магазинчик, как магазинчик, не Пассаж, конечно, не супер опрятный, но и не совсем хлев. Бакалея и гастрономия, парфюмерия и галантерея мультикультурно и дружно были перемешаны на всех полках. Между полками озабоченно и напряжённо сновали парики и кипы, стремясь поскорее наполнить свои корзины и мешки покупками-поклажей. Когда в назначенное для «апойтмента» время, ни через десять ни через пятнадцать минут, мистер, соответствующий описанию мистера Зальцмана, не появился, Леви обратился с вопросом к проходившей мимо женщине:

— Извините, Вы не знаете, господин Зальцман на своём месте?

— Минуточку, — ответила женщина, прекратила раскладывать товары по полкам и закарабкалась по крутой лестнице куда-то наверх.

После этого за Леви пришли и он тоже должен был карабкаться по этой лестнице и долго ждать в отдельной маленькой комнатке этого приёма «всей его жизни», пока наконец в проёме двери не соизволил материализоваться сам Зальцман, который отвёл его к себе в кабинет и усадил в потрёпанное кресло:

— Вы хотите у меня работать? Кто Вы и откуда? — начал свой допрос с пристрастием господин Зальцман.

Леви достал сопроводительное письмо от господина Михи Лайтнера.

— Очень хорошее письмо. Очень. Можно я копию сделаю?

Леви согласно кивнул:

— Делайте.

После моего одобрения у господина Зальцмана началось оживление. Он встал и стал ходить туда-сюда, а когда закончил, вернулся с бумажкой обратно. Взял мобильный телефон и принялся куда-то напряжённо звонить, а потом передал трубку Леви:

— Это моя жена. Она из Бельгии. Поговорите с ней.

Легко догадаться, что господину работодателю хотелось одновременно проверить мою правдивость и знание нидерландского языка.

— О! Как я давно не говорила по-голландски, — защебетал в трубке голос женщины по имени Роза, — Откуда Вы и, как долго собираетесь у нас проработать?

— Знаете, госпожа Роза, моя задача подучить английский язык до приличного уровня, а чтобы покрывать расходы на жильё и питание, я готов заниматься каким-нибудь, пусть даже простым, неквалифицированным занятием. Если моя кандидатура вам подойдёт, сколько готовы вы будете мне платить?

В трубке на слово «платить», что-то сразу булькнуло, голос Розы пожелал Леви всего наилучшего и попросил передать телефон её мужу.

— Ага, ага. Му-му, му-му, — беседовал со своей супргугой мистер Зальцман, согласно покачивая головой, прикрытой крышечкой-кипой.

Потом он закончил содержательную тёплую беседу, задумчиво посмотрел на Леви и вновь отвёл слегка помутневший от впечатлений взгляд:

— Вы знаете, у нас сейчас «митинг-совещание», мы, вот, все посоветуемся и Вам позвоним и сообщим о своём решении. У нас есть Ваш номер.

— Что же, советуйтесь, — подумал Леви, а на прощанье сказал:

— Хорошего дня. Ацлоха, Удачи!

С несколько отяжелённым сердцем Леви вышел на улицу, полностью наполнил лёгкие освежающим влажным воздухом и с силой выдохнул его вместе с воздухом этого замечательного магазинчика, его товаров, его владельцев и посетителей. Выдохнул и добродетельный воздух господина Зальцмана, которым посчастливилось вместе с ним дышать.

Скажем: ОК, как здесь говорят и, как стали говорить теперь все и везде. Теперь и этот пунктик из дедушкиного листочка можно вычеркнуть. Занятия в этом районе были окончены и Леви пошёл в сторону своей Вольво, чтобы ещё раз отправится в центр города и внимательнее с ним познакомиться. Надо заметить, в самом районе Салфорд автомарка Вольво пользовалась небывалой популярностью — только на одной «Метёлочной тропинке» вдоль поребрика их стояло шесть или семь штук. Может быть, таким образом их набожные владельцы пытались выразить протест разбитому гитлеровскому Рейху, а теперь и шрёйдеровскому правительству, немецкой экономике, автопрому с их Мерседесеми, БМВ. Может ближайший дилер Вольво был чей-то родственник, а, может, Вольво сама по себе хорошая, добротная машина. Несмотря на обилие шведских авто, за углом парковался немецкий люксовый болид — Порше Каррера 4Х4. Чтобы скрасить его явное арийское происхождение, еврейский владелец раскошелился и… Приобрёл необычные регистрационные знаки с надписью «Машиах» — Спаситель. Кто знает, может веками ожидаемый мессия-машиах и вправду должен прийти из варварской Германии.

Леви проехал мимо невиданно высокой стены местной тюрьмы, завернул на улочку между пивоваренным заводом и мойкой для машин, остановился.

— Вот и славненько. Отсюда центр уже недалеко и стоянка без поборов и надзирателей. Леви закрыл на ключ дверь своего верного автомобильчика и зашагал по направлению центра.

Второй день знакомства с городом-монстром состоялся в более светлое время суток, нежели в прошлый раз. Это прогулка вновь увлекла Леви- и он всё шёл и шёл опять по широким улицам и через зелёные скверы, украшенные памятниками неизвестных знаменитостей, шёл, получая свою обильную порцию этого города, живущих и живших здесь людей, этих каменных зданий, этих задумчивых, молчаливых, уже немолодых деревьев.

Получив эту дневную долю и насытившись, Леви повернул обратно к своей машине. В листочке-списке, данном женой хозяина дома, одним из оставшихся пунктов было указано, что надо заехать ещё к одному еврею по имени Яэль, работнику или владельцу булочной, который интересовался его автомобилем.

Леви притормозил перед булочной, видя, что припарковаться совсем негде. Ему навстречу шли два негритёнка, одетые в муниципальную форму.

— Hallo, — позвал Леви их через приоткрытую форточку автомобиля — можно я здесь свою машину на пару минут припаркую?

— Делай, делай! — одобрительно закивали оба африканских хлопца, и проследовали дальше.

Леви вошёл в булочную.

— Здравствуйте! Меня послала госпожа Лайтнер. Она сказала, что кто-то здесь хотел, возможно, купить мою машину.

Как часто происходит в подобных историях, рыжий пейсатый толстячок, вылупил на меня и без того не в меру вылупленные глаза:

— Ой, я госпожи такой не знаю, машина мне не нужна, — неразборчиво месил он слова в своём рыхлом рте, как, вероятно, замешивает машина тесто для шаббатных хал и мягких булочек. Видя, что его мямленье не производит на Леви впечатления и он не уходит, толстячок как бы пробудился:

— А! Как же, как же! Конечно же! Машина! Пойдёмте скорее на неё посмотрим, — толстячок опрометью забежал куда-то и зачем-то в боковую подсобку, быстро вернулся и стоял уже рядом с Леви разглядывая его немытый вагон- Вольво В70.

— Можете капот открыть?

— Конечно же, можем.

Леви открыл капот. Дизельный двигатель мирно и мерно цокал своим механизмом. Пекарь Яэль стоял и смотрел на дребезжащий стальной агрегат. Что надеялся он там увидеть, этот еврейский булочник?! Замешивающееся тесто, халы на шаббес или, может, торт со взбитыми сливками? Закрывающаяся крышка капота оглушительно хлопнула и впечатлившийся Яэль заглянул внутрь салона:

— О, электрические стеклоподъёмники! — воскликнул поражённый он, — а третье сиденье у Вас есть?

— Нет, третьего сиденья у меня нет, — господин Яэль, — терпеливо отвечал Леви, — но его монтаж предусмотрен и, если Вам хочется, Вы можете его приобрести и установить.

Рыжий протянул свою тёпло-влажную липковатую ладонь, Леви пожал её, вызвав автоматическую улыбку рыжего, который торжественно и чувственно произнёс:

— Я очень, очень заинтересован в этом автомобиле. Обязательно, сегодня же позвоню Вам.

Он так никогда и не позвонил, и больше Леви ничего об этом рыжем пекаре не слышал.

Леви вернулся в дом своего ночлега, пришёл хозяин Миха и они вдвоём, как уже завелось, сели в большой вагон Вольво 940, заехав за угол, припарковались, и пошли в Дом Учения — Бейт Мидраш. После возвращения с молитвы, был неизменный оранжево-коричневый супчик с мизерными подушечками из теста и жаренное мясо. После трапезы, Леви поднялся к себе, помылся, почитал учебник английского языка и крепко заснул. Незаметно всё тело погрузилось в состояние «Stand by», а часть души подключилась к каким-то никому неведомым уровням Небес. Для подзарядки. Sleep sweet.

Валера Люстик

Ноги неспешно бредут по изборозждённому глубокими старческими морщинами асфальту, впитывая его пыль и неизбывную грусть. Улица Курляндская. Институт Авиаприборостроения, из социалистического прошлого стоит слегка возвышаясь над закопчёнными домами с коммунальными квартирами, в которых живут по много семей, стараясь с миром делить одну уборную, одну кухню, иногда одну плиту — по конфорке на семью. Не доходя до школы 271, где Леви когда-то и сколько-то учился, он решает завернуть на Дерптский переулок, чтобы пройдя через него попасть на проспект, теперь называемый Рижским. В конце проспекта виднеются ершистые воды Фонтанки: рядом Финский залив и его приливы и отливы с Северным ветром влияют на настроение реки. Бывает, что осенью это настроение таково, что воды выходят из берегов и идут гулять по набережной, разливаясь всё дальше и дальше по прилегающим улицам и площадям. На повороте ноги поворачивают налево, на Рижский проспект. Когда-то посредине него лежали трамвайные рельсы, те рельсы, на которых оставил свою пятилетнюю руку мальчик по имени Юра. По рельсам ходил трамвай, мерно постукивая и позвякивая уже с пяти утра. Пришла новая власть и руководитель города приказала убрать рельсы, перепродав их на переработку, как старый металл, а альтернативой передвижения стали «маршрутные такси», а их владельцем какой-то её родственник или приятель.

Леви движется по правой стороне проспекта, видимо, по привычке оставшейся со школы, со школы номер 278, в которой он учился и из неё ребёнком возвращался домой. Идя по этой стороне заглядывает он на окна второго этажа розового невысокого дома, по другую сторону улицы. Та другая её часть имеет чётные номера, тридцатые числа. Когда-то из целого ряда этих окон, почти целого этажа теплился уютный гостеприимный свет. В этой квартире жила дружная семья Люстиков — мать, отец, сын и младшая дочь. Валера Люстик был 1963 года рождения и старше Леви, но, тем не менее, им удалось как-то познакомиться и поддерживать приятельские отношения. Леви охотно заходил к Валере в гости. Ему никогда не отказывали в приёме, но и относились безразлично, ведь пользы от него никакой не было. У Валеры всегда был полный дом различных людей, гостей разнообразных и интересных. Он с ними заключал какие-то свои сделки, а они ещё и друг с другом. Квартира эта была полна деловой жизнью. Сестра у Валеры — симпатичная милая девушка с полными влажными губками. Леви сказал Валере, что ему очень нравится его сестра.

— Ты знаешь, — с небольшим снобизмом и взрослой обстоятельностью, затянул Валера, — у нашей семьи на неё свои планы. Мы хотим выдать её замуж за богатого еврея из Венгрии.

Ну, что ж, из Венгрии, так из Венгрии. Леви не мог ничего предложить этой симпатичной девушке — ни богатства, ни положения. Конечно же Валера прав.

Так случилось, что с 1983 года Леви не видел больше Валеры долгих шесть лет, а когда появился вновь в Ленинграде, то не заходил к нему, поскольку поведать особо чего ему не было. Но время шло, Леви понемногу вставал на ноги, стал неплохо зарабатывать. Во время прогулки по проспекту, свернул в знакомую парадную, поднялся на второй этаж, нажал кнопку звонка.

— Кто там? — незнакомый голос за дверью. Леви представился.

Дверь отворилась, и открывший дверь сразу скрылся в комнатах. Леви вошёл. Множество модно разодетых парней важно беседуют, переговариваются. Среди них ещё больше пополневший Валера, в полосатой рубашке, румяный с короткой мягкой бородой на лице.

— О, Леви! Привет! Как дела?

— Слава Б-гу! Всё хорошо. Как у тебя?

— Тоже отлично, дружище. Ты здесь присаживайся, если хочешь, а я должен о делах с ребятами поговорить.

Валера отошёл в сторону и говорил, говорил, говорил. А Леви сидел. Но сидел он недолго, поскольку понял, что гнать его никто не будет, но и развлекать тоже нет, поскольку он здесь никому не нужен и, справедливо, не интересен.

— Спасибо за гостеприимство. Ну, я пойду, — направился Леви к дверям.

— А, ну будь здоров, — полубезразлично прозвучал ответ, — заходи как-нибудь ещё.

«Заходи» прозвучало как формальное приглашение и Леви, действительно, зашёл. Не сразу, не на следующей неделе, может, через полгода, а может и через год. Дверь открывали не так быстро, как в прошлый раз, всё расспрашивали кто да откуда. Когда впустили внутрь, лично проводили в гостиную, где сидело несколько человек и среди них понурый Валера. Румянец пропал со щёк, на лицо легла глубокая печаль и безнадёжность.

— А, это ты, Леви. Привет.

— Привет, Валера. Как дела?

— Ты знаешь, скверно.

Валера не стал ничего таить и скрывать, а совершенно простодушным упавшим тоном рассказал:

— В один из вечеров позвонили во входную дверь. Вошли два мужика в масках, вооружённые пистолетами, приказали всем лечь на пол и после этого забрали из стола деньги и, не попрощавшись, ушли. Серьёзные ребята. Хорошо, что все живы остались, — уныло добавил он.

— Сколько денег у тебя забрали, Валера? — спросил я, что бы не молчать и хоть что-то спросить.

— Больше ста тысяч рублей. Деньги эти не мои. Это деньги тех людей, которые заходили ко мне в гости и оставляли их на хранение. Беда в том, что эти люди зная об этой моей беде, тем не менее требуют их с меня и требуют очень жёстко.

Сто тысяч! Какая невероятно колоссальная сумма, ужаснулся про себя Леви. Сто тысяч, когда средняя зарплата по стране составляет лишь сто рублей в месяц! И все эти люди, зачем они оставляли свои деньги у Валеры? Чтобы потом кто-то из них мог сделать «наводку», привести своих приятелей и потом ограбить его, чтобы затем требовать всё обратно. Вот такие деловые отношения и такие деловые партнёры, не приведи Г-дь.

Моросит холодный дождик. Леви вспоминает, как он также шёл по этому тротуару и также моросил холодный дождик, но он специально распахнул свою куртку, чтобы все видели его час назад в первый раз повязанный красный галстук. Холодно и гордо. Концы галстука трепещут от радости, играя с ветром. Вот одноэтажное здание больницы имени Луи Пастера. Семилетнему Леви здесь спасли жизнь, когда у него обнаружили гнойный аппендицит. Он тогда очень не хотел, чтобы его усыпляли, устроил на операционном столе драку и всё кричал — «фашисты, фашисты».

Вот «Бароновский» дом, напротив которого стояли два пивных ларька и длинная очередь из мужиков, которые сдували пену с кружек, разбавляли пиво водкой, а потом матерились, мочились, дрались, валялись. Ларьков этих давно нет, но запах смеси пива и мочи, кажется, поселился здесь навечно.

Сколько же он не видел с того трагического момента Валеру? Не видел он его больше никогда. Только пара телефонных разговоров была у него с ним. Зачем? Наверное, низачем. Ностальгия, когда люди пытаются заглянуть и возвратиться в своё прошлое.

— Как твои дела, Валера? Ты живёшь всё там же? — задаю я вопросы на другом конце провода из нидерландской земли.

— Разве ты не знаешь? Я теперь живу в Ужгороде и пытаюсь зарабатывать, как таможенный брокер.

— Почему?

— Да потому! Потому, что мою квартиру заставили продать!

— Такая хорошая квартира, в удачном месте. Да ты, вроде, не нуждался.

— Почему, почему! — раздражается Валера. Воспоминания для него, видимо, очень болезненны и мучительны. — Отвезли меня в лес, подвесили вниз головой, как Буратино, и заставили документы подписать. Квартиры у меня теперь нет, живу в Ужгороде.

Морось сыплет с неба, прибивая к земле, кажется вечную, неумолимую питерскую пыль. Дышится свежее, легче. Окна бывшей квартиры Люстиковдавно остались позади, а его немного наивное полное лицо всё ещё маячит передо мной. Есть у человека созвездия и предначертание или нет?

1981 год. Гостиница «Советская». Счастливый Валера Люстик — обладатель двух тёплых курток с капюшонами, которые он только что приобрёл у финских туристов. В стране, где только две фабрики пошива одежды, фабрика имени Володарского и «Большевичка», можно продать эти трофеи с большой прибылью. К Валере подходит разбитной парень по прозвищу Овца и берёт у Валеры эти два мешка под каким-то предлогом. Деньги он ему не даёт, а с угрозами отсылает прочь. Валера не может ничего поделать и уходит ограбленный с непроходимым разочарованием и горечью, которые, оказалось, должен будет нести всю свою жизнь.

Помимо лица Валеры всплывает ещё одно лицо, не такое румяное и наивное, как у Люстика — лицо некоего Вити Чингина, которой также любил сиживать и беспричинно засиживаться у Валеры, здорового парня-чемпиона по борьбе. Наш мир такой маленький и планета такая маленькая. Встретил Леви его, на удивление, в Амстердаме. У Вити жена была еврейкой, а её братья жили в Нидерландах. Вид на жительство всем им предоставили очень быстро и без каких-либо ограничений на основании того, что их брата Борю Фастовского похитили в Ленинграде и требовали за него выкуп. Тогда его отпустили и написали об этой истории в газетах. С этими газетами Боря приехал в Голландию, притянув к своим перипетиям антисемитские мотивы. Он и все за ним приехавшие родственники и приятели, также воспользовались этими газетами и этими мотивами, зажили безбедно и припеваючи. Позже Леви узнал, что случилась чудовищная трагедия: из одной из амстердамских башен, где находился офис Бориса, его похитили. Похитители требовали выкуп в миллион гульденов, но по каким-то причинам выкупа им не дали и Борис навсегда пропал. Узнать о его судьбе не помогла его матери ни полиция, ни экстрасенсы, ни деньги. Виктор Чингин со своей супругой отсидели небольшой срок в следственном изоляторе по подозрению в соучастии в похищении, но за недоказанностью были отпущены на свободу. Через какое-то время, по слухам, они развелись, но ещё долго судились друг с другом из-за общих или чужих денег.

Дождик усиливается и Леви прибавил шагу. Независимо в какую сторону Рижского проспекта, в сторону Торгового порта или Лермонтовского проспекта, проходя мимо тридцатых номеров, он каждый раз бросает взгляд на зажжённый свет в окнах второго этажа и видит мирную и дружную семью Люстиков: маму, папу, Валеру и его симпатичную сестру-брюнетку со вьющимися волосами и полными, чувственными, влажными губами.

9 Февраля 2005. Манчестер

Красный расширенный глаз будильника смотрел прямо на Леви напряжённым взглядом: 06:02:

— Лежишь ещё?

— Не-не, встаю. — вскочил на ноги Леви, быстро произнеся Благодарность за возвращённую душу, доверие и новый шанс, — уже встаю.

Подошёл к раковине, омыл руки, сделал зарядку, быстро принял ледяной душ.

Когда Леви спустился вниз в холл, господин Лайтнер был готов и уже ждал его. Они вдвоём оперативно сели в машину, заехали за угол и вошли в шуль.

Сегодня был первый день месяца Адар по лунному календарю. Это значило, что обычная утренняя молитва имела специальные вставки на Рош Ходеш, Новомесечье. Кто-то из общины подошёл к Леви и спросил:

— Вы — коэн? Вы — левит?

Леви чувствовал себя очень смущённым этим вниманием и в этом момент ощущал себя «никем», поэтому он только коротко утвердительно кивнул.

Молитва продолжалась, открыли Арон А-Кодеш, Святой шкаф, вынесли свитки Торы. Начали читать благословения, а затем пригласили Леви по имени — такой-то сын такого-то. Леви поднялся на Биму, возвышение-помост, коснулся кистью талита буквы Святого текста. Произнёс необходимые благословения. Хазан читал главу Пинхас из книги Бемидбар, которую обычно читают в Новолуние месяца Адар. Чтение закончили. Леви благословили и он сел к себе, погруженный в молитвенное действо.

После утреннего Собрания и возвращения в дом Лайтнера, все сидели вместе за столом и завтракали. Леви выбрал себе коричневую коробку со швейцарским флагом. На этом красном флажочке было написано «Zohar», Свет. Содержание упаковки и его описание казалось очень здоровым: изюм, овёс и ещё какие-то там очень полезные семечки. Надпись на коробке утверждала, что если съевший эту смесь не почувствовал себя бодренько, то открытую упаковку можно отослать обратно на фабрику.

— Эти смеси мы делаем, — подал голос мистер Лайтнер, — Я сам на этой фабрике работаю. Я — химик.

Действительно, адрес на упаковке подтверждал слова химика: Broom lane, значилось на картоне. После этого эпизода перед Леви каждое утро выставляли коричневую картонную коробку со швейцарским пейзажем и маленькую бутылочку молока с этикеткой «Кошер». Необходимость выбирать из разноцветных коробок, из какой в какое утро есть, отпала — постоянным завтраком Манчестера стал «Zohar».

Господин Лайтнер задал традиционный вопрос:

— What is the program?

Программа дня была незатейливая: Леви давно желал посетить английский автомобильный аукцион, а господин Химик упорно уклонялся, чтобы помочь Леви найти нужный адрес. Может быть, об аукционах у англичан была дурная слава, а у верующих людей и вообще репутация, как обмана и балагана. Господин Лайтнер своей позиции в этом вопросе не прояснил. Леви, в свою очередь, упорно желал исполнить задуманное и после небольшого завтрака, сел в свой автомобиль и покатил в сторону ближайших автодилеров. Перед представительством Lexus остановился, зашёл внутрь:

— Скажите, пожалуйста, как доехать до Белле Бю?

— О, это очень просто- ответил ему приветливый голос, всегда готовый помочь — сначала прямо, потом налево на М57. Это в небольших десяти минутах езды отсюда.

— Thank You!

— Добро пожаловать! — помахал рукой представитель автосалона.

В Нидерландах имеются представительства этой фирмы, этих аукционов — ВСА — Бритиш Кар Аукцион. Когда- то Леви приходилось приятно сотрудничать с этой фирмой и ему было любопытно посетить его головное представительство, посмотреть на его работу.

Когда Леви заехал в этот самый Белле Вю, площадки аукциона он увидел сразу, ему показалось его территория была не меньше размера трёх футбольных полей. Большими буквами над ним возвышался билборд:

«ВСА, может быть, самый большой аукцион в Европе.»

Действительно, ооочень большой, наверное раз так в пять больше своего нидерландского собрата.

Леви вошёл внутрь. Осмотрелся. Множество ангаров с техникой. Один ангар — с автобусами и грузовыми машинами. Другой ангар помещал в себя легковой транспорт. Поодаль ещё несколько таких же огромных ангаров. В одном из ангаров как раз проходит аукцион, и аукционщик выкрикивает цифры, его молоток отстукивает, подтверждает сделку, мини-автобусы с грузовиками медленно движутся от одних ворот к другим мимо амвона-возвышения, меняя свой статус с продаваемых на проданные. Человеку, знакомому с работой нидерландского представительства, картина знакомая — язык только непривычный, английский и масштабы обширнее.

Леви прогуливается по рядам между стоящими машинами туда-сюда: роскошные авто! Все самые лучшие имеют наклейку на лобовом стекле от Шотландского банка. Леви открывает дверь одного из лимузинов. Усаживается, погружаясь в мягкое кресло кремовой кожи. Люкс! Вольво кабриолет.

— Может быть, когда-нибудь, — вздохнул, вылезая из машины Леви, захлопнул дверь.

— Какие же все хорошие машины! Только руль у них справа.

Тотчас подбежал какой-то дядька, видом чернорабочий, стал что-то страстно лепетать на английском языке, тыча пальцем вверх:

— Cameras! Cameras!

— Я же не воровать сюда пришёл, сорри, — если, что не так, — безразлично пожал плечами Леви и продолжил свою прогулку. Он уже утолил своё любопытство, быстро поняв, что различие аукционов лишь в языке, на котором они проводятся и в масштабах, направился к своей Вольво.

Возвращался Леви к себе «домой» той же дорогой, которой ехал в изначально, стараясь держаться знакомых ориентиров. Но где-до в человеческой навигации произошёл сбой, и он оказался на автомагистрали, а потом в лабиринте неизвестных дорожных развязок и улиц. Путаясь и кружась, прибавляя напряжённости и волнения, дорога всё же смилостивилась перед «неместным» Леви и «отрыгнула» его на очередном съезде, съехав с которого он с облегчением увидел знакомые очертания Колеса Обозрения и костёла. Леви, как и в прошлый раз, оставил свою машину у пивоварни, желая насытиться впечатлениями, прогуляться, пройтись пешком по городу, но что-то остановило его: «насыщение впечатлениями» на сегодня оказалось достаточным и он решил не задерживаться более и вернулся к автомобилю. Вскоре он уже ехал по центральной улице района, в котором проживал — Ланкастерстрит. Картинки от аукционных автомобилей в его воображении поблёкли, вытесняемые реальными сценами манчестерского гетто. Сразу с этими образами в памяти всплыл ещё один, последний, невыполненный пункт из списка Лайтнера: Хоме, Коэн. Леви вспомнил к своему удовлетворению это задание из листка. Вспомнил и, подъехав к нужной двери, остановился. Вышел, позвонил. Из динамика интеркома традиционные вопросы «Кто, откуда, от кого?»

Леви отрапортовал. Электрический замок щёлкнул, Леви вошёл внутрь и стал карабкаться по крутой лестнице наверх. Сверху вниз на него, на Леви, смотрел мужичок в синем костюмчике с надетой сверху одежды белой накидки с кистями до колен.

— Кто Вы? Зачем? — вновь начал допрос мужичок.

— Я к мистеру Коэну от мистера Лайтнера, — чётко ответил Леви

— Мистера Коэна нет. И Фридмана, его заместителя нет также. Но есть я — заместитель его заместителя. Итак, что Вам надо?

— Да, вот, хотел пожить здесь в Манчестере, в еврейском районе, — начал свое нехитрое повествование Леви, — Мистер Лайтнер сказал, что через вас комнатушку можно снять. Он меня к вам сюда послал. Вот и записочкой сопроводительной снабдил, посмотрите, пожалуйста, — протянул Леви сложенный втрое листок списка Михи Лайтнера.

Зам зама взял записочку, что-то переписал оттуда к себе в блокнотик, после чего и вовсе вознамерился оставить записочку себе.

— Нее, не, — остановил его Леви, — Вы, если хотите, копию себе с неё сделайте, а записочку-то мне верните.

Костюмчик в накидке куда-то скрылся, а вернувшись протянул записку обратно Леви:

— Сегодня вернётся господин Фридман и мы Вам ОБЯЗАТЕЛЬНО позвоним.

— ОК, — согласно кивнул Леви и вышел на улицу.

Ни мистер Фридман, ни мистер Коэн, ни зам зама, как и когда-то пекарь Яэль не позвонили Леви.

День клонился к вечеру и Леви вернулся обратно на Брумлейн. Вернулся домой и мистер Лайтнер, и они оба, сев в его машину, поехали за угол в Haddas Yeshurun. После общественного вечернего благодарственного мероприятия чета Лайтнеров уехала куда-то в гости, а Леви остался вдвоём с их сыном, шестнадцатилетним мальчиком по имени Менахем. Менахем по какой-то причине сидел дома, зачастую за компьютером и никуда из дома не выходил. Его отец рассказал, что Менахем учится в той ешиве, куда они днём ходят на послеполуденную молитву. Скорее всего, ребёнок был просто простужен, а после того, как жар спал, его выдерживали дома до стабильного состояния и окрепшего здоровья.

— Идите ешьте, — обратился он к Леви, позвав к столу.

Леви спустился в столовую. На столе уже ждал привычный тыквенный супчик из микроволновки. К первому блюду, мальчик нёс следующее в раскалённой тарелке, которую, чтобы не обжечься, он обхватил рукавами чёрного махрового халата. В тарелке дымились куриная ножка и пюре.

— Какой универсальный замечательный халат, — отметил непритязательность мальчика Леви, — видимо, поэтому Менахем не расстаётся с ним ни днём ни ночью, меняя лишь в Шаббат на костюм.

— А Вы, реб Менахем, что кушать не будете? — поинтересовался Леви.

— Не, я не хочу. Я потом, — лениво протянул парень, продолжая играть мобильными телефонами в обеих руках.

— А у вас в Голландии тоже есть Нокиа?

Леви утвердительно кивнул.

— А какой мобильный телефон у Вас?

Леви сходил наверх в свою спальню, вернулся обратно, неся аппарат:

— 9310

— У-уу! Старый! — промычал разочарованно-безразлично еврейский подросток.

— Какой есть — такой есть, я доволен, — помолчав ответил Леви, — мне лишь бы аккумулятор служил долго и тексты было удобно набирать.

Беседа таким образом иссякла, и Леви, доев предложенную пищу и поблагодарив за неё Создателя, поднялся наверх в отведённую ему спальню. Одолев небольшой урок английского языка перед сном, он подморгнул красному глазу будильника, пожелав «Доброй ночи» и сказав «До завтра», крепко заснул.

Ленпродмаш

Минуя ворота, ведущие в больницу имени Луи Пастера, где теперь также размещается пункт Скорой помощи и минуя кусок аллеи, на которой разбитый асфальт переходит в тёмно-красное, почти коричневое покрытие, похожее на запёкшуюся кровь, состоящее из мелких густо рассыпанных камешков, Леви доходит до перекрёстка со светофором, чтобы перейти на сторону улицы с чётными номерами домов. На другой стороне, на углу улиц, разместилось небольшое здание, занявшее своими крыльями-помещениями часть Рижского проспекта и часть теперешней улицы, названной именем Циолковского. На стыке крыльев, немного в углублении от проезжей части, изящная арка, с колоннадой, напоминающей греческие храмы. Арка светло-жёлтого цвета, колонны — белые. Когда-то, до революции, господин Яков Паль основал на этом месте сталелитейное предприятие. Теперь здесь размещается завод по производству оборудования для пищевой промышленности.

— Вы хотите взять меня на работу? — спрашивает юноша, возраст которого только немного преодолел отметку в двалцать лет, начальника отдела кадров.

— У нас есть вакансия в отделе снабжения. Подойдёт Вам работа начальника склада? Для начала можем предложить зарплату в сто пятнадцать рублей. Это-очень, очень неплохо, — размеренно, то ли уговаривая соискателя, то ли повествуя, ведёт монолог тучный мужчина в сером костюме.

После недолгого раздумья Леви соглашается. В течении нескольких дней он собирает, подписывает документы. Он даже подписывает Договор о материальной ответственности и немного гордится, что вскоре сможет здесь «непыльно» трудиться на должности начальника. Его тешет и радует мысль, что место это так рядом от его дома и, что у него наконец-то будут свои доходы. В Питере теплеет. Выдохнувшийся в изматывающей борьбе с упрямой зимой месяц март на исходе и, после возвращения из Сибири, из крошечного, неприметного посёлка под Иркутском, местный климат кажется особенно мягким и нежным. Из тех дальних мест Леви привёз лишь четыре рубля, поломанную судьбу и небольшую надежду. Его мать лежала в кровати и смотрела бесконечные программы Советского телевидения на чёрно-белом экране — всякие фильмы, наполненные попойками, убийствами и развратом, вообще всякими несчастьями, так свойственными этой эпохе строительства коммунизма, который так никогда и не наступил. Смотрела она их, чтобы облегчить свою нескончаемую депрессию и безысходность, которые от этих фильмов, становились лишь тяжелее и чернее. Его мать уволили с работы, поскольку она так за долгую жизнь и не научилась молчать с начальством, а прямолинейно и откровенно высказывалась на работе по разным поводам. «Правдоискательница». Будучи уволенной, она не стала искать новую работу, а используя свой каллиграфический и литературный талант — писала, писала, писала. Писала во всевозможные инстанции, «добиваясь справедливости» и восстановления на прежнем месте. Её пищей был лишь жалкий чёрный хлеб и хлорированная вода из проржавелого крана. И вот ещё почему был Леви так несказанно рад этой удаче с вакансией начальника склада на ЛенПродМаше.

Начальником он считался лишь формально, поскольку склад входил в ведомство Отдела снабжения, где подлинным начальником был левин «единоверец», тучный еврейский мужчина, но чуть менее тучный, чем другой начальник — кадровик.

— Ты подписал Договор о материальной ответственности? Теперь надо будет принять инвентарь и имущество, находящиеся на складах, — быстро тараторил, подрагивая студенистым телом полный мужчина в роговых очках с толстыми стёклами. — У нас два склада, один здесь на Рижском, а другой на Петроградской стороне, на набережной имени Жданова. Что ты делаешь сегодня? Ничего? Ну вот, иди и пересчитывай моторы на этой территории завода.

Склад — это кусок земли под открытым моросящим небом. На деревянных поддонах лежат овальные механизмы тёмно-красного цвета, называемые моторами. Накрапывает неизменный дождь. Леви считает эти моторы и заносит данные о них в лист Акта о приёмке. Назавтра ему предстоит поездка на Петроградскую сторону для проведения инвентаризации второй площадки склада завода, после чего от него ожидают подписи самого «Акта о принятии». Утром следующего дня приходит приободрённый чувством значимости и занятости Леви на новое место работы и они с начальником отдела Снабжения едут на троллейбусе на место назначения. Троллейбус тянется несказанно медленно, останавливаясь на множественных остановках, впуская и выпуская пассажиров. Район, где расположен склад, Леви знаком, он там учился на Новоладожской улице, в пятьдесят четвёртой школе. Тянется троллейбус, тянутся и левины воспоминания, связанные с этими местами и тем временем. Первая любовь. Первые профессиональные изнуряющие тренировки. Столовая завода «Вулкан», где, как спортсменов, их, ребят, кормили каждый день аж на целый рубль!

Вот и нужная остановка. Место выхода. Они вместе с семенящим и слегка колышущимся жирком начальником идут в сторону промзоны. Унылый пустырь, окружённый дырявым забором, украшенный убогим венчиком обломанных, заржавелых колючек. Мы добросовестно начинаем считать багряные тыквенноформенные агрегаты. Потом пишем. Опять считаем. Те же поддоны, те же цилиндры в краске цвета запёкшейся крови, называемые моторами.

— Подсчитали! — восклицает еврейский толстячок, облегчённо вздыхая и ставя заключительную закорючку на помятом, желтоватом листе. Потом немного пройдя в сторону проходной, поворачивает свою полное лицо к Леви, становится сосредоточенным, напряжённым:

— Ты знаешь… Ты, наверное, заметил, — начал мямлить он, — что моторов, которые мы считали, недостаёт. Но, это — ерунда. Эта недостача — пустяки, каких-то сто тридцать — сто пятьдесят тысяч рублей. Ты, главное, сейчас подпиши Акт о приёмке, а потом мы с руководством с тебя их, эти моторы, спишем, — и, после паузы, ухмыльнувшись, добавляет: — ещё и премией наградим.

Леви молчит, переваривая услышанное. Толстячок, соображает быстрее и похлопав Леви по плечу, одобрительно утешает:

— Ничего страшного. Бывают недостачи и побольше. Разберёмся. Завтра придёшь на работу с утра и подпишешь «Акт о приёмке».

Его слова звучат, как окончательное решение, но Леви решительно не согласен. Леви не согласен, но не знает, как об этом сказать и надо ли говорить вообще. Как-то его хороший знакомый адвокат Александр Осоцкий сказал:

— Знаешь девиз лётчиков? «Не знаешь, что делать — не делай ничего»!

Леви не знал, следовал ли господин Осоцкий этому девизу, но сам он принял его на вооружение, и от случая к случаю ему следовал. Сейчас был, видимо, один из таких случаев. На эту работу он никогда больше не пошёл.

Старенький скрипучий троллейбус также медленно, а, может, ещё медленнее, тянулся в обратный путь, и также, как и в начале маршрута, потянулись воспоминания через посеревшую, в цвет неба родного города, левину голову. Только были эти воспоминания не воспоминаниями о любви и успехах, а воспоминаниями о безвозвратно ушедшей юности, о неизбывной надежде на Освобождение, о Свободе. Как недавно это ещё было! Этот день 18 марта. День Парижской коммуны. День, утром которого он ещё стоял на пороге невообразимо высоких ворот колонии Иркутской области и день, когда он уже, пройдя по, тогда ещё проспекту Огородникова, стучал в дверь квартиры, где жила его мать, где когда-то, вечность назад, жил он сам.

18 марта — день Парижской коммуны

Леви сделал первые шаги за ворота учреждения и остановился ошеломлённый: весь мир был цветной! Его взору предстало бескрайнее поле с ржавой травой, над которым кружились плотные облака колючих снежинок. Он стоял так и смотрел на эту бесконечную снежную игру. До сознания доходило, что не только мир имеет краски, но и воздух имеет вкус. Такой упоительный, свежий, ледяной запах летящего снега, запах невспаханного поля, прошлогодней травы — такой сумасшедший запах Свободы!!!

В этот день из учреждения освобождались два человека: «ООР-овец» (особо опасный рецидивист) и Леви, оправданный «под чистую». До ближайшей остановки единственного транспорта — старенького автобуса, фыркающего тучками дыма и бензиновыми выхлопами, было необозримо далеко. Рецидивиста, в просторечии «ооровца», сопровождал молоденький лейтенант на казённом «газике», ему «автобусик» был не нужен. Такие были правила в учреждении, что всех таких ооровцев всегда необходимо сопровождать, в данном случае — даже прямо к самому дому.

— Вы меня до Иркутска не подвезёте? — спросил Леви, уверенный, что сейчас они все вместе отправятся в эту первую свободную поездку. Но ответ был неожиданный:

— Не положено. Ты теперь свободный человек и передвигаешься сам по себе.

После этих слов дверь армейского джипчика-«Уазика» пронзительно лязгнула, мотор прорычал своё «Не унывай!» и машинка быстро уменьшившись, вскоре исчезла из поля зрения совсем, оставив после себя облако вонючего сизого дыма.

Леви было всё равно, едет он или идёт — он шёл вперёд, прочь от этой высоченной стены, укутанной колючей проволокой, от неприступных железных ворот высотой с трёхэтажный дом, вперёд и вперёд, дальше и дальше. Ветер дул с силой навстречу, снежинки били и кололи лицо, стараясь повернуть Леви обратно, вернуть в учреждение. Но всё, что делали снег и ветер представлялось Леви лишь лаской, а вернуться в учреждение, как ему казалось, не заставили бы ни дикие звери, ни непроглядная тьма, ни ядовитые насекомые. Леви шёл и шёл, пока, через какое-то время, не оказался на автобусной остановке.

Автобус подпрыгивал на ямах и ухабах, нёсся по направлению к Иркутску. Несмотря на ранний час пассажиров было достаточно, но Леви не допекала давка: сообразительный народ, видя потёртую фуфаечку Леви, прямоугольный след от фамильной срезанной бирки, короткую стрижку, предусмотрительно раздвинулся, образовав вокруг ровное пространство. Так, окруженный таким вниманием, оказался Леви ранним утром в негласной столице Сибири — Иркутске.

Был ранний час и всё было ещё закрыто. На улице, несмотря на март, ощущалось по-сибирски прохладно и пасмурно. Тогда с автобусной остановки привели ноги Леви к большой вывеске с пронзительно синими неоновыми огнями — Аэрофлот. Леви ходил туда-сюда перед закрытой дверью, приобретя за много проведённых в Учреждении лет привычку так ходить и так ждать, совершенно погружаясь в неведомые другим миры своих мыслей. Сейчас он был в полной эйфории. Если кто-нибудь теперь спросил бы — знаешь, что такое счастье, то Леви смог бы чётко и сразу ответить на этот вопрос.

Он даже не думал о том, что он делает здесь перед кассами Аэрофлота с четырьмя рублями в кармане, которыми осчастливила его администрация лагеря. У него, правда, был ещё билет в общий вагон до Москвы от доброй администрации, которую не интересовало, что на такие расстояния в четырнадцать дней пути существуют лишь плацкартные, купейные и мягкие вагоны. Не интересовало её также и то, что отпущенный на свободу гражданин направляется по «месту прописки» в небезызвестный город Ленинград, находящийся в шестистах километрах от Москвы. Администрация думала, наверное, так: «Мы добрые и щедрые, и вот тебе билет и четыре рубля, а если вдруг не хватит и ты попытаешься „достать“ так, как не положено, то мы с радостью примем тебя обратно на следующую пятилетку.» Обычно такой трюк срабатывал, и недавно освободившиеся возвращались вновь к заскучавшей администрации на новый срок. Порой даже в течение нескольких дней. Все были довольны и при работе.

Внутри офиса внезапно заморгали люминесцентные лампы и всё помещение наполнилось ярким светом. Начинался рабочий день. Леви спокойно вошёл внутрь:

— Доброе утро. Мне нужно лететь в Ленинград, — произнёс он.

Даже не подходя к стойке и не глядя на клиента, какой-то голос из глубины помещения механически и сухо ответил:

— Ни в Ленинград, ни в Москву билетов на сегодня нет.

— А на когда есть? — скорее из автоматизма, чем любопытства, спросил Леви.

— Есть через две недели, — ответил тот же голос.

Леви стоял у стойки, у него не было ни разочарования, ни отчаяния, вообще никаких эмоций, кроме всеобъемлющего чувства продолжающегося счастья. Он размышлял о том, что если бы его просьбу о материальной помощи в двадцать пять рублей удовлетворили, хватило бы этих денег на доплату за плацкартный вагон. Он ещё дрожал и от общего волнения — быть или не быть: день Освобождения выпадал на воскресенье, и администрация лагеря могла освободить как в понедельник, так и в субботу, дрожал от бессонной ночи, литров выпитого чая, ходьбы «туда-сюда», парализующей неизвестности до момента пока не пришёл с документами лейтенантик и не зачитал: «имя, фамилия, с вещами на выход».

Женский голос неожиданно вывел Леви из этого лабиринта воспоминаний:

— Ой, милый, да ты что, из тюрьмы что ли освободился?! — Подошедшая женщина слегка испуганно рассматривала левин потрёпанный, казённый гардероб.

— А где ты сидел, милый? А сколько? А хочешь ли покушать? — другие женщины-сотрудницы подтягивались к стойке, по-матерински сочувственно разглядывая Леви. Они дружно взяли упирающегося Леви под руки, привели к себе в кабинет, накормили, попричитали и, собрав еды, вопреки протестам, дали этот продпаёк ему с собою в дорогу. Эти добрые, русские женщины! Они стояли и рассказывали, как бы сами себе: А у меня вот сын сидит за то-то и за то, а у меня муж… У кого-то брат. Не встречал ли случайно?

«Милые и сильные русские женщины, кого видели вы тогда во мне, исхудалом и измождённом? Своего мужа? Брата? Сына?» — думал Леви, сидя в самолёте у иллюминатора и поглощая ножку куры с картофелем, такое царско-сказочное блюдо! Самолёт летел сквозь облака, мягко и тихо. Не было времени, не было волнений, было лишь счастье, которое Леви ощутил впервые за свои двадцать три года…

Он смотрел через этот кружок на синеву, белые барашки и на душе было тепло и блаженно. Леви вспоминал ту тюремную сибирскую больничку, в которой он находился в феврале этого года, такие же солнечные и приветливые дни, как он лежал на койке с учебником также у окна, через решётку смотря на переливающиеся на солнце сосульки, переполненные весенним эликсиром; сосульки капали этим эликсиром на снег и извлекали из сугробов бодрящую музыку, именуемую капелью. Тогда ему в палату принесли пересмотренный приговор Верховного суда СССР: вместо изначальных 14,5 лет лишения свободы приговор был пересмотрен и срок так пересчитан, что Леви должен был покинуть эти места уже в мае. Чуду было трудно поверить. Леви ходил, как околдованный: эта сибирская весна, приветливое солнышко, призрачная музыка капели, и вот… Почти Освобождение. Время перестало существовать. Через сколько-то дней в палату вошёл офицер из спец. части, назвал фамилию Леви -

— Распишитесь, осуждённый. Руки у Леви дрожали, сердце готово было разорваться от напряжения: неужели ошибка?! И в этом письме лежит постановление-подтверждение того, что Леви всё же будет должен сидеть свой срок до конца. Леви разрывал конверт, а пот капал на листок-постановление, ложась на него, маленькими лупами — круглыми сферическими каплями. Когда Леви сумел взять себя в руки и сконцентрироваться так, что б слова не размывались, то он прочёл, что Верховный суд ещё раз произвёл различные арифметические действия, и … Ещё одно невероятное, невозможное чудо — по новому постановлению освобождался теперь он не в мае, а в марте! То есть, вот-вот.

Администрация учреждения сочла, что Леви — представитель разведки, секретной службы, присланный для проверки дел в лагере и самого начальника колонии, полковника Тарана. И что вся эта административная возня — всего лишь игра Москвы: никогда ещё не бывало в практике Учреждения, что вот-вот поступивший осуждённый для отбытия более чем восьми лет в их колонии, через два месяца получал вот так запросто оправдание и собирался спокойненько себе домой. Леви перестали трогать, водить на работу, стали с ним предельно-учтивы и вежливы. Леви отсчитывал дни, ночи, часы, секунды до заветного дня. Он ставил крестики в календаре и бесконечно мерил своими шагами коридоры зданий Учреждения.

День выпадал на воскресенье, когда канцелярия закрыта, а, значит, или до или после; и кто кому подарит этот драгоценный день — Леви администрации или администрация Леви. Подарок сделала администрация, желая расстаться с таинственным Леви как можно быстрее. Днём-подарком стала суббота.

Началась посадка. За серой пеленой облаков невозможно было разглядеть аэропорт. Только толчок известил о приземлении.

В здании аэропорта никто не встречал, моросил привычный питерский дождик, серело небо, серела земля.

— Здравствуй, Питер! Здравствуй, родной! Как ты тут без меня, не соскучился? Питер не скучал, он только безмолвно, время от времени, бросался охапками освежающего дождя.

Перед выходом из аэропорта Пулково ждала клиентов длиннющая очередь из такси. Леви обратился к одному из них:

— До кинотеатра Москва не подвезёте?

— А что платишь? — процедил водитель, пренебрежительно оглядывая Леви сверху вниз.

— У меня вот есть четыре рубля.

Шофёр криво усмехнулся.

— Да ты чего спятил, дружок? Здесь, как минимум четвертак. А то, что всего четыре — не плети, вы там хорошо зарабатываете, должны быть денежки-то.

Четвертак — это четвёртая часть сотни, то есть, двадцать пять рублей. Таких денег у Леви не было и он пошёл себе шагом на автобусную остановку. Очень хорошо, поеду на метро, думал он. Ничто не могло нарушить его настроения и состояния счастья. Леви шёл к остановке, смотрел на горизонт, на холмы вдали, покрытые редким и лысым лесом. Годы мучений и заточений остались где-то в заоблачной дымке, призрачные и нереальные.

Начиналась новая жизнь, новая её глава и это был её первый день, день нового Рождения, нового левиного шанса.

Было ли это взаправду или лишь пригрезилось, приснилось? Была ли эта тюремная маленькая больничка при ИЗ 45/1 на Арсенальной набережной, где он ждал развязки, когда кровь выходила из внутренностей, а его не могли по условиям содержания оперировать ни в какой из больниц? Когда, сидя в течении положенного условиями содержания часа на «прогулке» в крохотном дворике, он наблюдал, как мимо проплывали носилки, а иногда и по двое в день, накрытые белыми простынями — «жмурики», покойники-заключённые, таким образом освобождавшимися и от заключения и от своей поломанной, неудавшейся жизни.

Были ли в действительности эти «камеры смертников», со стенами, испещрёнными надписями «Дали вышак», «Иду на исполнения приговора», «Дали расстрел — прости меня, мама!»— прощальные вопли души, размазанные по краске стен и штукатурке остатками карандашного грифеля или шарикого стержня? Были ли эти сочувственные слова какого-то безразличного сожаления: «Вот — он! Пришёл к нам ещё мальчишкой, а вот теперь его на расстрел привезли!» Было ли это всё?! Какой-то кошмарный короткий липкий сон, который хотелось поскорее сбросить с себя, встряхнув головой, забыть. Рукав рубашки сползает с руки, держащейся за верхнюю ручку в троллейбусе, оголяет пульс и выколотый на нём пятизначный номер — нет, не приснилось! Нет, никак не забыть! Но смотреть вперёд, не оглядываться, смотреть навстречу «Восходу», навстречу улыбки Жизни и самому улыбаться наивным доверием ей в ответ.

Жизнь широко и улыбалась Леви сквозь дождь, сквозь облака. Она раскрывала для него свои объятья. Солнце ещё не зашло и день не закончился. Такой большой, может, самый большой день в левиной неспокойной жизни. День Парижской Коммунны, 18 марта.

В динамике салона троллейбуса с треском прозвучало название нужной Леви остановки. Через окно троллейбуса на Леви мирно смотрел проспект Газа, запылённый, со следами-отблесками проглядывающего сквозь тучки солнца, с мчащимися по нему машинами и цокающими на стыках рельс трамваями. Леви очнулся и вышел навстречу по-городски свежему воздуху: было ли это сном, наваждением? Вот, он здесь, в своём городе. И сейчас он пойдёт домой, туда, где его мама. Потом пойдёт на работу. Нет. Нет! Он не пойдёт на эту работу. На эту работу он не пойдёт больше никогда!

Как-то в этой троллейбусной поездке, глядя через его большое окно на проплывающий городской пейзаж и на из пелены воспоминаний всплывающие недавние картины пережитого, он явно понял всю конструкцию, всю подоплёку этой «приветливости новых коллег» и их желания «пойти навстречу». Конечно же его, недавно освободившегося и принятого начальником склада, обвинили бы во всей этой недостаче! Скорее всего, завели бы уголовное дело, а сами спокойно «умывали руки». Нет, нет и нет! Благодарю Тебя, Господь! Благодарю тебя, мой ангел хранитель, за своевременную подсказку и предостережение!

Леви вяло плёлся в сторону сорок восьмого дома, пытаясь решить сложную задачку: на работу идти обязательно — прогуливать нельзя, а там на ней будут вновь принуждать к подписанию проклятого акта. Жить надо на что-то, доходы нужны…

— У Вас что? — спросила женщина в белом халате и белой шапочке на густых волосах.

— Да, вот, поскользнулся здесь на прошлогодних листьях, упал, стукнулся затылком. Теперь головокружение, тошнота.

Женщина-доктор, после нехитрого осмотра, выписала больничный лист длительностью в две недели. Хорошо! Оттяжка в две недели! Дальше что-нибудь придумаем, — думал Леви, надеясь найти выход, казалось бы, из безвыходной ситуации.

— Это очень хорошие люди! — надрывающимся криком звучал материнский голос из-за двери — они тебя на работу ведь взяли! Премию обещают, тринадцатую зарплату, отпуск! Подпиши сейчас же, что они просят, — продолжала настойчиво требовать она.

Ох уж эта наивная мамочка! Обжигаясь и спотыкаясь о вероломство и подлость, она так и не научилась распознавать подлинные намерения людей. Позже, когда её сын объяснит ей всё, она, конечно же, поймёт и даже будет очень жалеть, но всё это уже постфактум. Сейчас она стояла и отчаянно била в дверь, продолжая неистово кричать. Леви же продолжал молча лежать на кровати стиснув зубы: решение он уже принял. За шесть лет он набрался опыта и наблюдений подобных схем, которые в просторечье назывались «подставой». С больничного листа его выписали, так как у этих людей была «длинная рука» и большой интерес заставить Леви прийти на работу и выполнить их требование. Леви не пошёл больше на эту работу. Не пошёл никогда. Его уволили по какому-то там параграфу Трудового законодательства с занесением в Трудовую книжку. Ему было всё равно. Март перетекал в апрель, солнышко сияло ярче и теплее, с залива дул свежий вольный ветер. Настоящий вольный ветер, который чувствуешь по-настоящему только на воле.

Подморгнул зелёный глаз дрожащего гладко-голого столба светофора, приглашающего Леви к переходу. Леви перешёл улицу, повернул направо в сторону своей подворотни. Жёлтые стены Ленпродмаша остались слева. С крыши здания свисали, казалось, вечные длинные и вечно плачущие сосульки. Их слёзы становились опасной зеркально-гладкой наледью на тротуаре. Леви сошёл на более безопасную и менее скользкую проезжую часть проспекта. Вечерело. Чередующиеся подворотни чернели своими зловещими чревами, в которых, как в глотке у дракона, исчезали теперь редкие прохожие и машины. На небе появились малиновые разводы от ушедшего на покой добросовестно отработавшего своей день солнца. Со стороны Торгового порта, со стороны Фонтанки, дул свежий морской ветер. Вольный ветер. Ветер Свободы.

10 февраля 2005. Манчестер

06:05. Чёрный прямоугольник будильника выпучил на Леви свой красный круглый глаз:

— Как, ты ещё не встал?!

В ответ на этот вопрос Леви незамедлительно поспешил на омовение рук в ванную. Этот утренний ритуал становился потихоньку необходимой рутиной. После этого он, перенесясь в другое измерение, уже сидел с мистером Лайтнером в Доме учения за углом дома Михи на «Метёлочной».

Был второй день Нового месяца и все поздравляли друг друга:

— Ходеш тов! Ходеш тов! Ходеш тов а меворах!

По возвращению из дома Собрания был стандартный простодушный завтрак из молока, овсяных хлопьев с семечками и фрагментами фруктов. После этого надо было отправиться по нескончаемо растущему пунктами «Списку Лайтнера». Вновь — Home — Amco. Berry New Road 80. Карты к замечательному списку добавлены не были, а таблички с названиями улиц в Манчестере было явлением редким, левин английский язык не отличался ни беглостью, ни изяществом, чтобы запросто расспросить необходимые вещи и понять ответы о них.

— Господин Лайтнер, не объясните, пожалуйста, где Берри Нью Роад?

— А-а, конечно! Вот, всё время — прямо, — показал он рукою в сторону, противоположную центральной улице, — до конца, а потом — налево.

Леви пошёл. Он шёл и шёл, потом, как было указано, свернул направо и продолжал двигаться в горку. Скудное солнце всё же грело и приятно грело слегка сгорбленную спину, а воздух, хотя и утренне свежий, был пропитан дымом и горечью от дорожной машины, называемой по-русски катком, которая отглаживала складки на вновь положенном глянцевом чёрном асфальте. От этой горечи, замешанной на свежести утра и обновления, некуда было деться, и Леви вынужден был продолжать свой путь — вперёд и вперёд. Так как не уходила горечь, не уходило и сомнение: а в правильном ли направлении держит он свой путь? Впереди, на холме, показалось невыдающееся своей архитектурой прямоугольное здание с большой вывеской «Police» на фасаде. Леви нажал звонок у входной, парадной двери. Дверь отворили, хотя и не сразу. Леви изложил свой вопрос женщине-полицейской, которая, показывая рукой на дорогу, по которой он шёл, сказала:

— Это и есть Берри Нью Роад.

— Как же тогда может быть, что номера домов не убывают, а возрастают: 460, 480 и так далее, — удивлённо возразил Леви.

— Потому, что это всё ещё район Салфорд, а дальше номера начнут изменятся, когда начнётся Пресвич.

— ОК и thank You, — поблагодарил Леви и тронулся дальше в свой с горчинкой нехитрый путь.

Погруженный в свои мысли и ласковые ощущения от ненавязчивого нежного солнца, Леви не заметил, сколько времени и расстояния он прошёл. Может, час, а, может, два. Может, километр, а, может, пять. В любом случае где-то на горизонте, в конце дороги выплыли серые низкие строения. Убогонький райончик, скорее даже деревенька, размещённая по обеим сторонам дороги. По этим сторонам жмутся к друг другу и теснятся обветшалые лачужки-домики. Вот и, вроде как, необходимый номер дома — 80. Наверное, и вправду это нужный адрес. Как бы в подтверждение своей догадки, Леви разглядел валяющуюся на земле заплесневелую вывеску со словом «АМСО». Значит, Леви сюда. Опять знакомый Интерком. Опять знакомый вопрос-пароль:

— Кто-куда-зачем?

— Зачем, зачем?! Понятно, что за тем, чтобы жильё попробовать через вашу фантастическую контору снять, а не за картофелем или игрой на бильярде, — хотел сказать Леви. Но эти слова не понадобились, поскольку оказалось достаточным и невнятного Левиного «му-му», чтобы дверь открылась. Леви вошёл внутрь.

— Здравствуйте. Вы — Пинхас Коэн?

— Нет. Я — его заместитель.

— Понятное дело!!!

— Я хотел бы… Меня послал такой-то… Чтобы я через ваш офис мог снять апартамент.

Заместитель протянул листочек формата А4. Предложения жилья на нём занимали меньше половины площади.

— Не густо!

— У вас имеется что-нибудь на одного человека? Какая-нибудь студия? Вот, например, эта, с одной спальней?

— 75 паундов в неделю, 325 — за месяц.

— ОК. Благодарю покорно, — сказал Леви. Сказал «Goodbye» и, откланявшись, вышел восвояси.

Он ещё желал съездить снова в центр Манчестера, поскольку списочек, на удивление, был почти исчерпан, безрезультатность хождений налицо, а времени оставалось достаточно, чтобы постараться получить впечатления другого качества, кроме этих сегодняшних утренних со вкусом горечи в воздухе, взглядах и словах людей.

— Скорее всего, — размышлял Леви, — мистер Лайтнер, добрый и мудрый человек, полагал следующим образом: походит, погуляет этот неугомонный юноша, разомнёт ножки, в языке опять же попрактикуется. Будет при деле, не будет никого допекать и установит необходимые социальные контакты, которые, может, когда-нибудь, пригодятся. Всё не дома без толку сидеть!

Навстречу шагающему Леви выглянул лайтнеровский дом. Время приблизилось к 13:00, времени молитвы Минха. Они легко перекусили с Михой и пошли в уже знакомую ближайшую ешиву.

В этот раз её огромный зал был занят важным мероприятием- учёбой ешиботников — поэтому они спустились в подвал, где уже стоя, раскачивалась, в такт словам молитвы группа мужчин одетых в костюмы тёмных тонов, с молитвенниками в руках.

После молитвы мистер Лайтнер уехал по своим делам, а Леви, обнаружив в пресловутом списке ещё один невосполненный пунктик, решил всё-таки связанное с ним задание завершить.

Пунктик звучал, как «School». Вот эта необходимая Legh Road и окружающий её огромный забор с колючкой наверху. Несмотря на внешнюю строгость и неприступность, ворота открыты. Леви вошёл внутрь.

Теперь доступ к живым душам, засевшим в здании, разделяла лишь стена и нажатие кнопки, помещённой на ней:

— Hallo! Я пришёл к вам по поводу устройства в вашу школу своих детей.

— ОК. Заходите.

Леви вошёл в помещение.

Какая-то госпожа бегло взглянула на него из окошечка рецепции и сразу вручила ему стопку формуляров и различных брошюр.

— После, как Вы заполните все эти бумаги, Вам будет необходимо пройти интревью, — начала наставлять Леви эта работница.

— Кому — «вам» — мне или детям? — попытался уточнить Леви.

— Всем, — как будто отрубила она и продолжала: — а ещё Вы должны будете предоставить свидетельство об еврейской свадьбе, Ктубу.

— Стойте, стойте, подождите, пожалуйста! — прервал Леви начинавшую расходиться госпожу — Вы что?! Какая «Ктуба»?! Мы же женились ещё при коммунистах в так называемом ЗАГСе.

Женщина не сдавалась:

— Несите от коммунистов из России, если хотите, но Ктуба должна быть…

Леви не стал больше дискутировать с ревностной служительницей, пожелал ей «A Good day» и пошёл, на ходу засовывая пачку формуляров в свой карман.

Нелли Владимировна

Направо от Ленпродмаша — проспект Огородникова, налево — проспект Циолковского или бывшая речушка Таракановка, которою кто-то из прихоти засыпал и сделал пешую магистраль. Таракановкой этот участок дороги называют и по сей день. От реки Фонтанка до Обводного канала он состоит из трёх зелёных сквериков со скамейками для отдыха и качелями-горками для досуга детишек. Параллельно проспекту Огородникова и следующая улица, пересекающая Таракановку — Курляндская улица. Днём она неприметная и запылённая, вечером, в тёмное время суток, по ней лучше не ходить — в это время по ней бродит всякая подвыпившая шантрапа, ищущая приключений и пристающая к редким прохожим. Поэтому, если и приходится возвращаться к себе домой в тёмное время суток, то лучше это делать по самым освещённым, оживлённым и менее опасным улицам.

И, несмотря на это знание, шёл в один из тёмных вечеров Леви как раз по злополучной улице Курляндской. Было безлюдно, ветрено-промозгло, зловеще-сумеречно. Когда Леви пересёк перекрёсток с Таракановкой, то на другой стороне улицы заметил большой тёмный свёрток. Свёрток шевелился. То ли от ветра, то ли… Леви напряг зрение: то ли большая собака в мешке, то ли какое другое животное. Тревожное любопытство Леви заставило его всмотреться внимательнее и подойти ещё ближе. Это был человек! Человек лежал на проезжей части, но ближе к поребрику, вроде не так близко к проезжающим машинам, а значит не так опасно. Леви хотел продолжить путь, но не мог: а если всё-таки машина коснётся этого тела, и то, что сейчас ещё живой человек, через миг станет мёртвым кровоточащим мешком с торчащими осколками костей?! Леви перешёл дорогу, склонился над телом — женщина. Грязная женщина с всклокоченным мочалом вытравленных волос, с сильно опухшим лицом лежала на чёрном мокром асфальте.

— Вам плохо? — спросил её Леви.

— Помогите, помогите, — прохрипело страшное человеческое существо.

Леви попытался её поднять и хотя бы для безопасности перенести на тротуар. Женщина была непонятно и невероятно тяжёлой. Леви получилось поставить её на ноги и теперь она стояла пошатываясь, вцепившись в него.

— Я здесь рядом живу, — продолжала хрипеть она, — пожалуйста, проведите меня до дома. Из темени улицы они вошли в ещё большую темень арки, через которую нужно было пройти, чтобы попасть во двор, а через него в одну из парадных, где находилась квартира этой нечеловеческой женщины.

Нужная парадная распахнута, интерком не работает. Женщина просит довести её до самых дверей квартиры. Это на втором этаже. Они доходят до нужных дверей. Звонят в звонок. Дверь открывает пожилая женщина с сигаретой во рту, одетая во фланелевый халат:

— О, доченька!

* * *

Дверь открывает женщина, одетая во фланелевый халат с сигаретой в руке:

— О! Здравствуй, здравствуй! Заходи, заходи!

Леви заходит в типичную петербургскую квартиру. Обстановка обычная, внутри достаточно чисто, только прокурено очень. Женщина говорит скороговоркой, рассказывает, как она много работает крановщицей и ещё «подрабатывает» у магазина Альбатрос для моряков загранплавания — скупает различные дефицитные вещи, чтобы впоследствии перепродать с прибылью.

— А всё зачем? Всё для доченьки, для душеньки, для кровиночки. Чтобы её получше одеть, накормить, образование дать.

Шкафы пестрят иностранными этикетками бутылок с алкоголем. Нелли Владимировна показывает на них рукой и поясняет, что всё это для гостей и хорошего застолья. Почему Леви зашёл к ней в гости? Зачем? Наверное, потому, что соседи и хорошие знакомые. Когда Леви было около десяти лет они собрались в путешествие по Волге на речном судне. В то время на Волге была эпидемия холеры и судно отправили по реке Каме. Среди туристов была Нелли Владимировна со своей дочерью. После беседы и знакомства с ней, выяснилось, что она соседка, и живёт в пяти минутах от дома Леви, в их Ленинском районе.

Как обычно соседи, познакомившиеся во время поездки вдали от своих домов, дают друг другу обещание по возвращении встретиться и ходить друг к другу в гости. Вот, памятуя об этом обещании, Леви и зашёл в гости к Нелли Владимировне.

Говорить больше не о чем, визит нанесён и Леви прощается с «тётей Нелли»:

— Я пойду. До свидания.

— Да, да, конечно, — спешит проститься Нелли Владимировна- непременно заходи снова. А, забыла спросить, как мама? А, Хорошо? Ну, слава Б-гу! Иди, иди домой. До свидания, — гулко отдаваясь эхом лестничной площадки, захлопывается дверь за левиной спиной. Он идёт по правой стороне Курляндской улицы в сторону своего дома. Эта правая сторона намного шире левой, и Леви всегда выбирает её. Когда-то по этой части улицы он делал свои первые поездки на своём первом велосипедике с толстыми шинами, с изображением мишки на передней втулке.

* * *

— О, доченька! — вздыхает совершенно пожелтевшая и поседевшая также той же желтизной женщина из клубов сигаретного дыма из тускло освещённого коридора одиноко висящей лампочкой-грушей на извивающемся проводе. Леви передаёт «доченьку» в руки её матери, дверь перед его лицом захлопывается и мало изменившаяся, разве, что более пожелтевшая и облысевшая, обеззубевшая Нелли Владимировна исчезает за нею со своим ненаглядным чадом перед обескураженным Леви. Он медленно спускается по стёртым ступенькам лестницы, покидая парадную, заглатывает свежий воздух полными лёгкими. Выходит из двора на Курляндскую улицу, переходит на правую, широкую её сторону. Перед глазами воспоминаниями плывут картинки того речного путешествия по реке Кама, где он был маленьким мальчиком, был вместе со своей мамой и они познакомились с приветливой, разговорчивой женщиной с не совсем привычным русским именем Нелли и с её упитанной, толстенькой и избалованной доченькой, которые оказались их соседями по району. И, может быть, по какому-то провидению должен был Леви избавить эту выросшую девочку от смерти под колёсами лихого водителя в эту тёмную, тёплую, моросящую ночь. Может быть. Справа чернеет другая арка, каких много в этом городе, арка, нырнув через которую Леви, пройдя колодезные петербургские дворы, нырнёт в ещё одну такую же следующую арку и окажется в парадной своего дома и, наконец, в своей квартире, оставив ночь и нескончаемую тёмную морозь за дверью.

2005 г. Манчестер

— Чем ходить по чужим записочкам безрезультатно, так, может быть, лучше пройтись снова по этому завораживающему городу, погрузиться в его дух, в его архитектуру, в эту симфонию в камне — а она у каждого города своя — погрузиться в свои мысли, в самого себя, получше разобраться: кто я, и какой во мне самом смысл и смысл вообще во всём.

У пивоваренного завода «левино место» не занималось. Островок для парковки был разделён белой краской на две части, на одной из которой каждый день дремал «Ягуар». Рядом с парковкой располагалась небольшая автомойка. Вполне возможно, эта машина была её хозяина. Леви неспешно запарковался на «оставленном для него месте». Закрыл двери на замок, прижал зеркала к выпуклым глянцевитым бокам и пошёл в центр. Пошёл вдоль дороги со снующими в обе стороны автомобилями, прошёл под серым мостом в множестве громадных заклёпок, прошёл мимо одинокого, кажущегося необитаемым костёла. Вот он и центр!

На голодный желудок съеденное пирожное — большая радость и наслаждение, второе — так себе, третье уже идёт с трудом и оно в тягость. Так во всём. Парадокс пресыщения. Вид одного и того же города и прогулка по нему стали незаметно приедаться Леви. Он брёл по знакомым улицам, но уже не испытывал того первого восторга новизны. От этого его мысли бродили в каких-то других пространственно-временных измерениях. Он находился сейчас где-то в Берген оп Зооме, в своём доме, на дне рождения у своей маленькой доченьки Брахи-Рут. Да-да, как раз сегодня у неё был день рождения! Ещё совсем недавно, каких-то три года назад, пришёл в этот мир маленький человеческий комочек. Теперь этот комочек расправился в славную девочку, которая бегала по дому, радовалась свечам на торте, пёстрым упаковкам на коробках с подарками, с которых она эти бумажные упаковки сосредоточенно срывала и ещё больше радовалась содержимому самих пакетов-подарков. Трусики, заколочки, бантички — все вещи были носителями любви и детского непосредственного счастья. По лунному календарю день рождения Руши выпадал на месяц Адар, его первое число. Он ясно видел, как сейчас вся семья садится за стол и сейчас этот самый торт будут есть, прежде, разумеется, съев салат Оливье и селёдку под шубой — бабушкины кулинарные произведения, унаследованные от исчезнувшей в никуда Советской страны.

— Что делал Леви здесь вдали от своего дома, от этого дорогого ему празднования?! Как он оказался здесь, разделённый со своей доченькой Рушей?!

В городе Антверпен, в доме Собрания, куда, в то время, чаше всего ходил Леви на общественные молитвы и субботничья, работал служка-шамеш с красивой серо-белой окладистой бородой по имени Безброда. Родом он был из Дании, но уже очень давно, наверное большую часть жизни, проживал в Бельгии, в Антверпене. Это был небольшого роста педантичный дядька, старавшийся добросовестно исполнять свои обязанности: подносить, убирать, выдавать аксессуары — такие, как, например, свечи и виноградный сок для обряда Авдала. Он говорил на какой-то дикой помеси немецкого и идиша с невероятным акцентом, но в целом было понятно, что он хотел своей речью донести. Он-то и пообещал Леви «отправить» его в Манчестер, где у него проживали родственники. Об этом он обмолвился ненароком за шаббатным столом, рассказывая, что выдал дочь замуж, а её свёкр, человек гостеприимный, любит принимать и принимает охотно гостей. Обещание поездки от Безброды растянулось почти на целый год. Каждый раз, когда Безбородый видел Леви и их глаза встречались, он виновато бубнил в свою роскошную бороду: «Ну, наверное, в следующем месяце уже можно будет поехать.»

Этот «следующий месяц» наступил уже через год и был определён, как февраль.

В одну из суббот Безбородый подошёл к Леви и сказал:

— Ну, что, на следующей неделе ты можешь ехать.

— ОК. Здорово. Благодарю.

Леви подумал, что после окончания субботы надо было бы ему позвонить, чтобы чётко записать все необходимые данные — адрес и номер телефона. То ли случайно, то ли нет, по номеру телефона, данному Безбородым, неизменно отвечали, что спрашиваемый господин по этому адресу не проживает. Оказалось, что цифры 1 и 9 поменяны местами. Произошла ли это перемена случайно? Наверное. С кем не бывает, даже когда переспрашиваешь о точности несколько раз.

Леви продолжал колебаться: ехать — не ехать? Для путешествия в три дня, расходы на дорогу — огромные деньги. В субботу ездить на машине нельзя, а в воскресенье день оождения у Руши, очень бы хотелось на нём быть.

— Поезжай, Леви, поезжай! Когда ещё пригласят? — уговаривала супруга, — ты же видишь — сначала пригласили, потом испугались и отказали. Безусловно, она была права! Леви прижился в Нидерландах и даже пресытился, после жёсткого житья-бытья в Советской стране и, как многие, от хорошей жизни стал искать «большего добра» — присматриваться к Великобритании: «не переехать ли нам туда»?

Но ведь, чтобы куда бы то ни было перебраться, надо знать, что это за место и зачем туда надо. Съездить, осмотреться, изучить. Перефразируя перл русской мудрости, изучить брод, прежде, чем войти в воду. Наверное, это и вправду уникальная возможность поехать на целую неделю в незнакомую страну на полный, можно назвать, пансион, в гетто, к единоверцам. Леви отъезжал от дома, стиснув зубы, со слезами на глазах. Когда он отъезжал, он понимал также, что эта поездка, возможно, внесёт некоторое оздоровление в климат семейных отношений: станет меньше упрёков, поучений, придирок, наставлений — всего того комплекса раздражителей, появляющихся при спёртом, стоячем воздухе в непроветриваемом помещении. В общем, поездка пойдёт всем на пользу. И для развития кругозора, конечно, эта поездка — целый клад.

С этими мыслями брёл Леви по улицам Манчестера, через его разросшийся каменный лес, вспоминая свою «голландскую жизнь».

Отчётливо стоял перед глазами накрытый праздничный стол у него дома на Balsebaan 104, зажжённые на нём праздничные свечи с пляшущими лепестками огоньков. Всё семейство соответствующе наряжено, Руша, распаковывающая подарки… Леви там не было! Не мог он сейчас, по велению сердца, ни расцеловать, ни обнять. Он мог лишь послать SMS, ограниченное ста шестьюдесятью знаками. Он так и сделал и, почти, тот час, получил ответ, что за морем, на материке, как раз все собрались вместе, раскрывают свёртки, и это примечательное событие снимают на видеокамеру, чтобы как можно дольше удержать его и эту от него радость в памяти и на кассете.

— Что ж, может быть, так оно и лучше, что сейчас мы не вместе, может быть, — мысленно утешал себя Леви, — все получат от меня «передышку» и мероприятие пройдёт спокойнее. Это утешение не настолько работало, чтобы отвлечься от своей грусти и поэтому Леви продолжал бродить от улицы к улице, от магазина к магазину, пытаясь заглушить эти невесёлые мысли. К тому же надо было, по принятым обычаям, привести «гостинцы» из-за границы — всем сёстрам по серьгам. То, что на первый взгляд могло показаться пустяковым делом, на практике не осуществлялось: подростковых вещей, модных и задорных, каких их хотел бы видеть Леви, он не находил. В этом фланировании от магазина к магазину Леви забрёл в один из множества универмагов. Он поинтересовался у проходившего продавца, где может находится отдел одежды для подростков и есть ли такой здесь вообще. Продавец указал взмахом руки в приблизительном направлении. Леви понял это как знак воспользоваться эскалатором. Он и поднял Леви в этот отдел, который занимала «Новая коллекция»: ветошь и лохмотья — так в его глазах выглядела эта «коллекция». Леви не хотел себе даже в жутком сне представить, что его дочери наденут на себя «это» — рваные джинсовые шорты, юбки, прикрывающие лишь лобок, бёдра и чуть-чуть «пятую точку». Всё с неряшливой бахромой, с умышленно проделанными дырками в ткани, в грязных подтёках-пятнах. Мода широких масс! Коротко осмотрев здешний текстильный балаган, Леви поспешил ретироваться и покинуть эту демонстрацию насмешки над одеждой и человеком. Уже у выхода он услышал русскую речь, для него здесь в Манчестере очень редкую, и, возможно, здесь в центре услышанную им даже впервые, догнал обладателей этой речи. Это были парень с девушкой. Леви извинился:

— Вы из России?! Здравствуйте!

Парень, услышавший приветствие на родном языке, сразу откликнулся и пошёл на контакт, девушка же опасливо и выжидающе отошла в сторону.

— Вы откуда?

— Из Москвы.

— Что вы здесь делаете? Учитесь? На кого? Где? — засыпал вопросами, изголодавшийся по общению с соотечественниками Леви.

— В университете. На общего менеджера. Всего обучения осталось ещё пять месяцев, — отвечал невысокий, худощавый паренёк.

Леви своими вопросами, как бы завёл невидимый механизм паренька, привёл его в движение и теперь пружинки этого механизма, расправляясь, приводили в движение уже другие шестерёнки и рычажки его речевого аппарата и паренёк говорил, говорил, говорил. Этот монолог звучал у выхода универмага не менее часа и не затрагивал ни кого, ни входящих-выходящих посетителей, ни спутницу паренька, ни Леви. Рассказ Вадика, так звали паренька, волновал, скорее всего, только его самого. Вадик рассказывал и рассказывал о том, как он два года учился в колледже, чтобы должным образом повысить и получить уровень английского языка. Рассказывал, что девушка вместе с ним — это его сестра, что отец оплачивает им их учёбу в размере лесяти тысяч паундов в год и их жильё.

На вопрос Леви, почему они не покупают вещи по уценённой стоимости, Вадим пренебрежительно махнул рукой в сторону отделов с одеждой:

— Да нам не надо. У нас деньги есть. Отец присылает.

Русских, понял из рассказа москвича Леви, здесь в Манчестере немного. Понял, что прожив некоторое времени здесь в Англии и чего-то достигнув, эти русские люди приобретают стойкую неприязнь к местным порядкам, к населению и его ментальности. Уезжают кто-куда. В Европу; многие уезжают в Испанию. Приятели Вадика, к примеру, уехали в Канаду. Практически все русские девушки, вышедшие когда-то за англичан замуж, уехали отсюда на материк, забрав своё драгоценное приобретение с собой. Сам Вадик хотел уехать по окончании университета в Словакию. Он был там один раз и ему очень понравилось. Понравилась приветливость местных людей и та лёгкость с какой можно было с этими людьми познакомиться, зайдя мимоходом в первый встретившийся бар. Понравилось ему также и то, что цены на большинство товаров и услуг на тот момент были почти в четыре раза ниже, чем в Великобритании и то, что с 2006 года Словакия должна была войти в Евросоюз. В таком случае, Вадик мог, живя там, колесить по всей Европе без Шенгеновской визы, а лишь с один местным видом на жительство. Такими грёзами тешил себя этот московский худосочный паренёк. Далее монолог Вадика приобретал всё более мрачные тона. Больше и больше проявлялось и чувствовалось недовольство в его повествовании. Недовольство Англией, англичанами, Россией, русскими и их президентом.

— Да, что там делать, если русское правительство — всё мафия! — праведно возмущался он. — Надо уезжать из Англии, — продолжал митинговать Вадик, всё более распаляясь — здесь одни вырожденцы и извращенцы! Я девушек люблю, а на англичанок и смотреть не хочется. Живу здесь уже пять лет и ещё ни с одной из них не познакомился, — краснея и негодуя расходился московский паренёк.

Откуда-то появилась и подошла к нам девушка, такая же худенькая и низкорослая, как Вадик, держа в руке пластиковые мешочки с покупками, взяла его двумя костлявыми пальцами, словно щипцами, под локоток, потянула. Вадик покорно последовал за ней:

— Ну, ладно. Нам пора. Всего доброго.

— Как вас зовут? — спросил Леви.

— Вадик, а Вас? — юноша протянул свою бледную костлявую ладонь навстречу левиной.

— Леви, — и Леви аккуратно пожал её.

— А Вы откуда? — поинтересовался, не желая, видимо, расставаться с так редко здесь встречающимся собеседником, Вадим.

— Из Голландии.

— Тогда понятно, почему такое имя.

Сестрица Вадима представиться не пожелала. Леви на прощание обронил фразу, обращённую к ним обоим:

— Молчание сестры уравновешивает говорливость брата. Во всём нужен баланс.

Эта левина реплика была встречена на этот раз полным молчанием, — молчанием сестры и брата.

Леви вышел из Торгового центра, сделав ещё круг или два по сереющим улицам, и пошёл в сторону своего автомобиля. Дневной день был почти исполнен.

Уже при заходе солнца сидел Леви с Михой Лайтнером в Доме собрания и благодарил в совместной молитве вместе с другими людьми Благословенного Творца за удачно прожитый день. После возвращения на Метёлочную был подан неизменный тёмно-жёлтый супчик, ни жидкий, ни густой, какие-то «примазки» в пластиковых коробочках и желанный сон. Сон ранний и бескрайне глубокий, сон после недолгого чтения святых текстов, краткого изучения уроков английского языка и немного писания вот этих самых строк.

Сон смешал краски дня и ночи, смешал вчера и завтра, смешал виды Манчестера с видами и впечатлениями от других городов, смешал привычные положения времени, окутав всё туманной дымкой, увлекая Леви в безвременье, в сладкое забытьё, откуда, на следующее утро, он должен был возвратиться «заряженным» новыми силами и новыми надеждами. Всё поплыло, слилось, перемешалось, и уже нельзя было различить, в каком городе шагает Леви и шагает ли он, а не летит, опираясь на воздух выросшими у него крыльями. Летит, паря между знакомых домов, площадей, улочек. Леви мирно спал.

Проспект Огородникова 48

К парадной, ведущей к квартире Леви, можно пройти как по Курляндской улице, так и по проспекту Огородникова. Вообще, Старый город можно очень долго насквозь проходить дворами-колодцами, от Обводного канала до Фонтанки, от канала Грибоедова до Невы. Проходя сквозь эти каменные мешки-дворы, слышишь эхо, рождённое глухим стуком подошв по растрескавшемуся асфальту, отдающихся стихами классика:

«… одна мне отрада осталась, смотреться в колодезь двора…».

В одном из таких непримечательных дворов-колодцев находится левина парадная.

Когда-то, когда эти дома только строились, они были предназначены для семинаристов, студентов духовных заведений. Какое-то время они в этих домах и жили. Вот ещё интересная деталь: во дворах дома на Рижском 48 в девятнадцатом веке находилась первая синагога петербургских любавических хасидов.

Лифт лениво скрипит несмазанными старыми железными кабелями к пятому этажу — к квартире Леви. Номер 129. Когда-то в ней кипела жизнь, справлялись праздники, пелись песни. Где сейчас те люди, которые эти песни пели и сидели за овальным столом, наполненным всякой вкусной снедью? Они, наверно, уже давно сами съедены могильными червями, а кости их размыты высокими грунтовыми водами и паводками, которые так привычны этому городу. Старая дверь старческим скрипом запускает в своё старчески-дряхлое болезненное нутро. В квартире стоит полумёртвый мрак: свет убогой лампочки в 25 Ватт, на скрученном шнуре, скаредно освещает захламлённое помещение, зияющие дырами стены с осыпавшейся штукатуркой. В эту квартиру никогда не заходит солнце. Чтобы увидеть его прощальные лучи, надо подняться на шестой этаж и, может, даже на чердак. Коробка лифта туда не ходит, и два пролёта надо одолеть ногами. Лифт, лестница, подъезд — всё дышит затхлым чахоточно-хроническим дыханием.

В чердачном помещении ещё большая темень, чем в квартире; где-то на теплеющих трубах воркуют голуби, вдалеке из небольшого чердачного окошка зиждется, протекает на пол и часть стен жалкий свет. Пыльно и грязно. Когда-то на двери чердака висел амбарный замок, но потом он пропал, видимо, БОМЖи в поисках тёплой ночёвки, сбили его вместе с петлями и выбросили подальше. Леви, склонившись под низким потолком, пробирается к желанному сочащемуся свету. Вот оно, чердачное окно — треугольник серого неба и глоток свежего, сырого воздуха!

* * *

— Да ты куда?! Разве можно?

— Можно, можно, — пойдём, не бойся!

— Да я и не боюсь, с чего ты взял?

Двое мальчишек выбираются на покатую крышу, прямо перед жёлобом, перед обрывом, огороженным жидкой, низенькой решёточкой. Один из них повыше росточком, он — впереди, другой — низкорослый, но коренастый мальчуган, вылезает за первым следом. Видно, что это затея с крышей ему не очень нравится, но он не подаёт вида, молча и терпеливо ползёт позади товарища. Выбравшись из этого полукруглого окошка, они карабкаются наверх. Кровельное железо, окрашенное красно-багровой краской, погромыхивает под детскими ступнями, коленями и ладонями. Вот они на плоском возвышении, на прямоугольной коробке с ровной поверхностью, под которой, по-видимому, скрывается мотор, приводящий лифт в движение и бобина со стальным скрипучим тросом.

— Смотри! Какая красота! — худощавый мальчишка показывает рукой в сторону залива.

Вид и правда захватывающий: из-за бесконечных холмиков и горочек блестящих и облезлых, матовых крыш домов, на них смотрит широкое сурово-серое море, уходящее в бесконечную даль. Подхода к этому морю из города для «обычных» граждан нет. Вдоль всего берега построены разные предприятия и порты с высокими заборами, окутанными колючей проволокой, которые плотно жмутся к друг другу, ревностно не давая протиснуться между ними даже существам размером с муравья. Где-то по этому морю плывут корабли. Одни заходят в порт, другие из него выходят, чтобы отправиться в дальние страны с грузом — большущими коробками, называемые контейнерами, наполненные всяким товаром.

— Здорово, Игорь! Ведь и, вправду, здорово! — трясёт, воодушевляясь, один мальчишка другого.

— Да не тряси ты так! Да. Здорово, — отряхивает руку коренастый мальчик, не впечатлившийся ни панорамой, ни этой высотой, на которую он так неожиданно и впервые попал.

Там вдалеке, куда ему показывает его школьный товарищ Леви — гавань и корабли, которые уходят в загадочную и недостижимую для них «заграницу». Потом эти суда возвращаются из плавания, дыша этой самой заграницей, думая по-заграничному, а экипаж судна даже одетый по- заграничному. Этот худощавый мальчишка ещё не знает, что в недалёком будущем он проникнет в этот порт, чтобы поближе взглянуть на иноземные лайнеры и грузовые суда и что его тогда арестуют и будут допрашивать офицеры службы со страшным названием КГБ, чтобы узнать кто он, откуда, с какой целью здесь оказался и какие его задачи. А он, ребёнок, будет отвечать, что он любит море, любит эти сухогрузы с разноцветными флагами на корме, что ему нравится порт и портовая жизнь. Офицер не станет верить его словам и продолжит по-прежнему допрашивать его по специальной методике, пытаясь найти в словах мальчика противоречие и поймать на нём его. Но это всё в будущем, а сейчас он стоит со своим школьным приятелем, возвышаясь над ленинградскими колодцами, раскинутыми колоссальным лоскутным одеялом вокруг них. Вон невдалеке — Троицкий собор, чуть дальше — Исаакий, ещё дальше — Телевизионная башня. Всё, как на ладони.

— Пойдём домой, может? Ведь всё видели, что хотели. Ты всё показал, что можно, — осторожно уговаривает Игорь Леви уйти с крыши.

Леви с наслаждением втягивает полной грудью этот настоящий морской и мокрый воздух, выдыхая вздыхает:

— Что ж, пойдём.

Они аккуратно сползают с крыши обратно до чердачного окна, цепляются за его края. Внизу — небольшой желобок и жиденькая оградка, за ней обрыв. Обрыв с высоты семиэтажного дома.

Как-то, когда Леви был совсем маленький и ещё не ходил в школу, его среди ночи разбудил жуткий крик во дворе. Его бабушка Зина силой отвела его в коридор и всё повторяла, чтобы маленького Леви ни в коем случае не подпускали к окну. Там по низу всего двора-колодца растеклось тёмно-красное пятно от разбитого человеческого тела. Первый и прощальный, и самый страшный крик был из этого теперь бывшего тела, а остальные крики были уже прохожих, свидетелей и сочувствующих. На утро красный цвет на асфальте дворники засыпали песком, который тоже стал сразу красным, а люди долго рассказывали, что какой-то подвыпивший жилец, не желавший смириться с тем, что его не пускают в таком состоянии в его же квартиру, полез в неё с лестничной площадки по тонюсенькому желобку. Красный песок в конце концов разметало ветром и смыло усердными дождями, но этот жуткий крик навсегда врезался в стены домов-колодцев.

И теперь, поскорее желая протиснуться в чердачное окно и оказаться в тёмном, но тёплом и безопасном помещении, Леви отчётливо слышал этот записанный на стенах домов двора душераздирающий крик из, казалось, совсем недалёкого прошлого.

Леви выходит из чердачного помещения и в задумчивости спускается по лестнице до шестого этажа, где его ждёт коробка скрипучего и провонявшего табаком, мочой и алкогольными парами лифта. В такой же задумчивости он останавливается, глядя в окно колодца: «…одна мне осталась отрада, смотреться в колодезь двора…».

Те же крыши, то же небо, та же узенькая полоска виднеющегося Финского залива. Но Игоря Архипова, мир и покой его простой наивной душе- того коренастого, невысокого мальчишки, больше нет… Его убили, когда, по слухам, он решил поиграть в «бандитов», в которые, в лихие девяностые годы играла, наверное, вся страна. Где он жил? В квартире на Курляндской, над котлетной? Да, жил с младшим братом и матерью. Они с Игорем не имели после той «вылазки» больше никаких отношений, и только случайно, раз в два-три года встречаясь на улице, здоровались друг с другом, как соседи, как бывшие одноклассники. Несколько раз посещал Леви проводимые вечера «Школьных друзей» в его бывшей 278 школе, где ему кто-то из прежних соучеников и поведал о печальном конце судьбы Игоря. Из уст этих же соучеников, Леви услышал о не менее печальных судьбах и некоторых других ребят, которых помнил ещё по начальным классам. Могут их души покоится в мире, там, куда их поместил Благословенный Творец и Судья.

Леви оставляет ящик лифта в покое и медленным шагом, по часовой стрелке, спускается по каменной, с отшлифованными ступенями тысячами ног и сотней лет, лестнице вниз, проходя мимо суровые, угрюмые двери, почти за каждой из которой скрывается свой рассказ или повесть. Леви спускается всё дальше вниз и видит себя маленьким мальчиком, когда он в восторге бежал по этой лестнице в школу, спеша учиться, спеша быть первым и лучшим. Леви спускается ещё на пролёт ниже и видит себя подростком с большущим чёрным велосипедом на плече, на котором он сейчас, выйдя во двор, сядет и поедет, чтобы пронестись через весь город. Леви спускается и видит… Дверь на выход…Высокая, тяжёлая и мрачная дверь открывается, выпуская Леви из его воспоминаний в каменный мешок двора-колодца. Он проходит этот двор через прокопчённую арку, выкрашенную когда-то в жёлтую краску, а сейчас ставшую грязно-серой, проходит в следующий такой же колодец и, перейдя его, одолевает ещё одну, уже последнюю арку и оказывается на Рижском проспекте, когда-то называвшимся проспектом Огородникова, а ещё когда-то — Ново-Измаиловским. Напротив этой подворотни — «Райкомовский садик», в котором Леви зимой катался с горки-бомбоубежища на своих саночках или на куске фанеры. Налево — проспект, уходящий в сторону Морского-Торгового порта и Финского залива, направо — дорога заканчивается упираясь в белое прямоугольное здание, когда-то проектного института, в котором давным-давно работал Леви.

Весь этот проспект, как и квартиры на лестнице дома 48, хранит свои рассказы, повести, романы. Утром, с одной его стороны можно наблюдать очаровательный восход, вечером — бордово-жёлтый элегантный закат. Вся его длина, как длина человеческой жизни: кто-то проходит его полностью до конечных цифр, кто-то «застревает» на полпути, а кто-то навсегда остаётся в начале, остаётся школьником-подростком, восторженно наблюдая игру красок северного восхода.

Когда-то по этому проспекту были проложены железные рельсы, по которым, начиная с пяти утра мирно стучали колёсами ранние трамваи, приятно пробуждая от ночного сна. Потом кто-то из городского правительства эти рельсы убрал и теперь на всей его протяжённости чернеет влажный асфальт, по которому несутся в обе стороны машины.

Вдалеке Рижского небо и дома покрылись непроницаемыми тучами и наступающей ночью, в противоположном его конце ещё догорают алые всполохи заката, играя всеми оттенками красного на тёмных стёклах и стенах домов, прощаясь с уходящим, прожитым днём. День догорает, на всей протяжённости проспекта включаются уличные фонари, с залива доносится свежий ветер, принося надежду и обещание, что и завтра, как много лет подряд, будет прекрасный восход, великолепное утро и великолепный день, новый шанс и новая жизнь.

11 февраля 2005. Манчестер

Красные цифры перед глазами. Благодарность за возвращённую душу, за новый шанс. Короткая зарядка и холодный, оживляющий душ. Далее, общинная Благодарность и просьбы о Милости и Добре в доме Учения. Небольшой блиц-завтрак из коробки со швейцарским флагом и силуэтом заснеженной горы. Сегодня начинается суббота — окончание и Корона всей недели. В доме Михи суетятся, готовятся. Леви тоже надо готовиться к шаббату. Он прибирает разложенные по дому вещи, берёт чистое бельё, идёт в душ.

— Лучше пораньше на помывку отправиться, — благоразумно рассуждает Леви — чем потом дожидаться очереди, — ведь, вон сколько народу в этом доме!

А полпятого уже и солнце идёт на покой. Конечно, поспешать надо.

Выйдя из ванной комнаты, Леви лежит и читает что-то о Высших, непостижимых мирах. После горячего душа и суматошной недели настоящее блаженство — вот так ненадолго прилечь и остаться с самим собой наедине.

Сегодня они не едут с господином Лайтнером в ешиву днём, в канун субботы: оба мероприятия, дневное и вечернее, объединены в одно. Еды на столе тоже пока нет, она появится после захода солнца. В доме идут праздничные и яростные приготовления: белые скатерти ложатся на столы, на кухне парится-жарится. Аврал. Все одеты в новые рубашки, праздничные костюмы, нарядные башмаки. Даже брючные ремни такие, которые в будние дни не используются. Леви тоже достаёт и надевает свой костюм в тонкую голубую ниточку-полосочку. Перед заходом солнца каждый отправляется кто-куда, каждый в «свой» Молельный дом. Благо их здесь в Манчестере двадцать пять! Обширный выбор.

Мистер Лайтнер возвратился домой в 13:00 — здесь в Англии всё чётко, всё по времени, по распорядку. Раз-два, раз-два. Теперь они пойдут вместе с Леви в ешиву, чтобы прочесть все необходимые дневные, вечерние, праздничные тексты. Леви и мистер Лайтнер идут вместе. Ногами. Неторопливо шагают. За угол их улицы, в «Хаддас Йешурун». У машин тоже началась суббота — покой — они отдыхают. Ну и пусть отдыхают, потупившись глазами-фарами в потемневший влажный асфальт.

Дорога в шуль. Дорога из шули. Дорога обратно к столу, застеленному белой скатертью, с горящими свечами, с глянцевитыми, румяно-бронзовыми халами — плетёнными пшеничными хлебами. Дорога, после произнесённых всех установленных и нужных слов, фраз, прославляющих текстов. После прославлений и благодарений мистер Лайтнер и Леви вдвоём, не спеша возвращались пешком домой. Вернее, возвращались лишь определённый участок дороги, потом Леви шёл один, так как мистер Лайтнер должен был к кому-то зайти, пожелать «Шаббат Шалом»— Мирной Субботы. Незаметно начал опять моросить своенравный английский дождик. Жёлтый свет ненавязчиво и мягко сочился в эту морось из ламп уличных фонарей и казалось, что в эту мокрую бархатную ночь добавляют, подливают яблочного сиропа из далёкого детства, чтобы её сделать сладкой. Пришла суббота, пришёл и покой неуёмной душе. Леви ощутил всех окружающих своими братьями и близкими, тревоги пропали, растворились в дожде, стало безмятежно и хорошо. Во всём доме горел яркий, торжественный свет, собирался у большого стола народ в ожидании хозяина. Ждали, когда он придёт и благословит вино и хлеб, поблагодарив Того, кто создал этот чудный мир в шесть этапов, а в седьмой отдыхал, Того, кто поддерживает жизнь во всём живущем. Вот, пришёл и сам мистер Лайтнер, сделал Киддуш, все омыли руки и уселись за стол. Из приглашённых было много учеников ешивы, среди них двое из бывшего СССР. Одного звали Шломо Малкинзон, родом он был, по его словам, из Витебска-Литвы. Другого звали Рома-Реувен, приехавшего из города Пинска в Белоруссии. Все кушали, пили, радовались. Англичане общались между собой, выходцы из СНГ обращались с вопросами к Леви, пытаясь удовлетворить своё любопытство, откуда же Леви так хорошо знает русский язык. Когда выяснилось, что русский язык для Леви — родной, говорит он на нём как бы «случайно», и очень давно проживает в Голландии, интерес задавать вопросы пропал и собеседники переключились на свои личные истории.

Шломо хвалил Литву и литовцев, и ругал русских. Рома же ругал Белоруссию и Лукашенко, да и, вообще, всех. При этом он заметил, что в самой Белоруссии о Лукашенко плохо говорить нельзя — за это преследуют.

Горели жёлтыми лепестками свечи, пели субботние песни и гимны. Приходило полное насыщение. Духовное и физическое. Леви прочёл вместе со всеми «Благословение за пищу, которую ели», поднялся в свою каморку, почитал книгу и лёг в кровать. Свет автоматически отключился, и Леви перенёсся, через незримые обычным зрением Духовные миры, в Завтра. В Субботнее завтра полное света и благословения. Субботний сон бережно и нежно окутал Леви и он уже сладко спал, растворившись в густом и сладком яблочном сиропе уличных фонарей и манчестерской ненавязчивой мороси.

«Не завидуй». Женя Жучков. Нарвские ворота

Напротив дома Сергея Кундера — ГосЗнак, предприятие выпускающее ценные государственные бумаги. Когда это было? В 1989 году? Леви шёл в сторону своего дома и проходя мимо величественных ворот этого предприятия, увидел выходящего из них дядечку громадного размера, с головой, по габаритам достойной взрослой лошади.

— Это же Дима!

Конечно же его невозможно было не узнать!

— Привет, Дима!

Дима флегматично и медленно повернул свою головищу в сторону голоса, который позвал его по имени:

— А, — протянул он — Привет.

По замедленной реакции Димы было непонятно, узнал он Леви или нет. Он разглядывал его вдумчиво, что-то соображая, наконец его лицо слегка порозовело и он повторил:

— Привет, — узнал, значит, всё-таки.

Леви знал Диму из 1981–1982 годов. Они познакомились с ним на квартире у Жени Жучкова. Женина мама когда-то работала вместе с мамой Леви в одном конструкторском бюро, и эти мамы в своё время познакомили друг с другом своих сыновей.

На этой квартире все были недюжинной комплекции. Поскольку Женя серьёзно занимался лёгкой атлетикой, метал ядро, все его знакомые и друзья были также из спортивных клубов — метатели ядер, копий. Женя казался Леви настоящим монстром с его ростом 2,02 см в 18 лет, а его друг Дима перегнал его в этом и достиг аж 2,13 см. Немудрено, что Диму можно было признать в любой толпе даже по прошествии многих лет. Дима с Леви и тогда-то не были друзьями — так, поверхностные знакомые, и поэтому их начавшийся разговор быстро иссяк. Перед тем, как проститься с Димой, Леви спросил то, что его больше всего занимало в их разговоре и занимало с самого его начала — судьба и местонахождение Жени.

— Дима!

— А?

— А, что с Женей? Ты наверняка помнишь? Ну Жучков, с Нарвского проспекта. Что с ним? Детей родил, большим начальником стал?

— Он там, — Дима показал своим вялым взглядом наверх в небо.

Леви решил, что, как он и ожидал, подающий надежды Женя сделал карьеру и находится сейчас в начальственных верхах.

— Большим начальником стал? — уточнил Леви.

— Да, нет. Умер.

— Как умер?! Ведь молодой парень ещё?!

— Да как умер? Попал в аварию. Оторвало ноги. От потери крови скончался, — без всяких эмоций доложил Дима.

— У него была своя машина?

— Нет, экспедитором работал, мясо возил.

Наступил долгая пауза. Дима, как в замедленной съёмке посмотрел на Леви со своей высоты и неторопливо протянул пятерню размером с лопату. Левина рука утонула в этом «рукопожатии».

— Ну пока, — великан Дима развернулся и поплыл в известном ему одному направлении.

Несмотря на его габариты, его внушительный силуэт вскоре растворился в сгущающихся вечерних сумерках.

Леви стоял, как оглушённый. Как так? Этот парень! Из состоятельной, интеллигентной семьи, хороший спортсмен, пышущий здоровьем! Как так? Его нет?! Просто нет! Нельзя пойти на Нарвский проспект, позвонить в звонок знакомой двери и спросить: Женя дома? А после войти и говорить о разных разностях, слушать музыку, пить горячий чай?…

Дима исчез, сообщив, что Жени не стало, и Леви надо было теперь с этим известием жить дальше. Когда Леви переживал посланные ему испытания, он считал, что он самый бедный и несчастный, и несчастнее его нет в мире. Но вот, он стоит сейчас под этим посеревшим небом, вдыхает этот вечерний воздух полной грудью: он, слава Б-гу, здоров, свободен и его жизнь полна новыми шансами. Леви подавленно побрёл в сторону дома 48, неуклюже размышляя о судьбе, человеческой жизни, о её смысле и предначертанности.

Вот и родной колодезь.

«Одна мне осталась отрада — смотреться в колодезь двора…»

Когда-то он, будучи мальчишкой пытался развлечь эти стены и её жильцов исполнениями мастеров отечественной и зарубежной эстрады: в тёплые дни Леви открывал окна своей квартиры на пятом этаже и выкладывал на подоконник приёмничек, из динамика которого раздавались голоса и песни популярных в то время Бони М, Аббы, Аллы Пугачёвой и других, а в чреве этого маленького магнитофона крутилась аудиокассета с тоненькой коричневой плёнкой, на которой и хранилась эта вся бодрящая музыка.

Этот приёмничек, купленный в комиссионке сердобольной мамой, жалобно пищал, жалуясь, что его включили «на полную», тем не менее продолжая работать и пропитывая штукатурку окружающих стен не только криками, стонами и пьяной бранью, но и, всё-таки, позитивными веселящими звуками. До этого у Леви были наушники, на конце провода которых находился штепсель, который можно было воткнуть в специальную радиорозетку, находящуюся в стене, и слушать новости и концерты исполнителей Советской эстрады. А как-то раз, из этой розетки в динамики жёстких пластиковых наушников добрался голос самого Хулио Иглесиаса! Был светлый летний вечер, с неба мерцали точечки-звёзды, из динамиков раздавался медовый голос незнакомого заграничного певца, исполнявшего что-то на непонятном, но приятно звучавшем языке.

Когда Леви в первый раз побывал у Жени Жучкова в гостях, он увидел у него музыкальную аппаратуру, большой магнитофон с крутящимися бобинами с намотанными на них коричневой плёнкой, большими колонками-динамиками в половину человеческого роста, удивился и спросил:

— Ты это сам всё купил? Это же очень дорого!

— Я ходил работать на ткацкую фабрику и за всё лето заработал столько, чтобы это купить, — просто ответил Женя.

Леви запали в память слова Жени, и он решил также попробовать свои силы на фабрике. Прошло некоторое время после этого разговора, много или мало, Леви не заметил, но он решительно настроился воплотить свой план в жизнь. Если он правильно понял, речь шла о фабрике «Веретено», находящейся на Курляндской улице. Не по годам деловой Леви, в один из весенних дней, после школы, пришёл на эту фабрику и используя свой дар убеждения, изложил охраннику суть своего визита. Его пропустили к начальнику Отдела кадров.

— Здравствуйте, — поздоровался Леви с женщиной-начальницей.

— Здравствуй. Хочешь у нас работать? — спросила она. Но мы не можем тебя взять, так как тебе ещё только триандцать лет. Ты должен быть, по крайней мере шестнадцатилетним.

Дальше следовала непродолжительная беседа, во время которой Леви пустил в ход и свой природный дар убеждения и своё природное обаяние.

— Ну, хорошо, договорились, — женщина-начальник поднялась со своего кресла — приходи завтра к 07:30 на свой неполный рабочий день, попробуешь, поработаешь. Да, не забудь принести фотографии на пропуск. Сейчас получишь временный, а потом выдадим тебе постоянный. Всё ясно? Да, хотела спросить, а зачем тебе деньги? На аппаратуру? Музыку любишь? Ну, иди, музыкант. Завтра не опаздывай.

Долгожданные утренние часы! Первый рабочий день в левиной юной жизни! Сейчас как раз наступили летние каникулы и, когда его сверстники занимаются всякими глупостями и безделицами, Леви может немного поработать на этой фабрике, как его товарищ Женя, чтобы впоследствии купить себе вожделенные предметы.

Запылённая Курляндская улица, запылённые тополя. Клочки запылённого пуха свисают с них, лежат грязными комьями у их корней, некоторые тяжеловесно пытаются подняться в воздух, но тут же оседают в серую пыль асфальта. Слева через дорогу — широкие железные ворота, здание из когда-то белых кирпичей с большими орденами на фасаде — фабрика «Веретено». Леви запускают без лишних проволочек через проходную, проводят в цех. Леви не знает, что делать, за что взяться. Какая-то женщина в сером халате инструктирует его, показывает железную телегу, на которую надо будет грузить шпули с нитками и перевозить их от одних станков к другим. В громадном зале стоит серо-сизый туман от пыли, недостаточного освещения и от никогда не мытых стёкол, стоит нескончаемый грохот, перекричать который невозможно. Это гул от тысячи ткацких машин с их железными деталями равномерно бьёт сначала по ушным перепонкам, потом проникает всё глубже и глубже, добираясь до мозга, сердца и нервов. Леви катит неподдающуюся телегу от одного станка к другому медленно и мучительно. То ли от недостатка свежего воздуха, то ли от какой-то безнадёжности, которой этот воздух наполнен, Леви покрывается липким противным потом. Леви ищет глазами часы, которые сквозь туман проглядывают с закопчённой стены. Их стрелки, подобные колёсам телеги, видимо, такие же тяжеловесные — передвигаются с превеликим трудом или же вообще не передвигаются. Ползёт время, ползёт тележка, наполненная шпулями с намотанными на них нитками. Леви знает, что около двенадцати часов дня должен наступить обеденный перерыв. Но эти двенадцать часов упрямо не наступают, всё пребывает в каком-то тягостном забвении и только струйки пота под рубашкой весело сбегают вниз, довольные, видимо, тем, что им не приходится лицезреть всей этой удручающей обстановки, тем, что они спрятаны под тканью одежды.

— Эй, парень! Перерыв. — Выводит Леви из забытья мужицкий голос и похлопывание по плечу. — Перерыв на тридцать минут, иди перекуси в столовку.

Пропылённый мужик в робе исчезает, сливаясь со станками и стенами, а до Леви доходит, что это, наконец-то ожидаемое время, ожидаемый перерыв! Он всё в том же забытье с железным гулом в ушах, выходит через проходную на улицу, которая после ткацкого цеха уже не кажется такой пыльной и серой. Ни о чём не думая он идёт к себе домой. Окружённый всё тем же туманом и гулом в ушах, Леви поднимается к себе домой на лифте, заходит в квартиру. В квартире мягкая тишина и прохлада. Леви заходит в ванную комнату, открывает на полную мощность кран с холодной водой, наполняет ванную. Потом он раздевается и полностью погружается в это прохладное блаженство. Вместе с освежающей, оживляющей прохладой в мозг проникает и твёрдо оформляется мысль: «я больше в своей жизни никогда работать не буду».

Птицы поют на улице, на крышах. Воздух наполнен возрождающейся после зимы жизнью: кое-где пробивается трава, цветы. Деревья свежей зеленью шелестят на ветру.

— Как же прекрасна эта жизнь! Как прекрасен этот мир! Никакие деньги не стоят такой работы. Больше я никогда, никогда так работать не буду, — повторяет Леви уже вслух посетившую его мысль.

12 февраля 2005. Манчестер. Шаббат

Так как, понятно, что всё в Шаббат должно покоится, покоились и письменные принадлежности Леви: ручки, тетрадь. После окончания Шаббата он попытался восстановить события дня, не так полно, но, всё-таки, его последовательность и вот, что получилось.

Этот Шаббат, как и всякий Шаббат имел три молитвы: Маарив, Шахарит и Минха. На утренней молитве Леви молился уже в знакомой ему ешиве. После молитвы в ней был маленький Киддуш: вино в минзурках и печенюшки. На обеде за столом у мистера Лайтнера были всё те же двое русских: «литовец» из Лиепая и «белорус» из Пинска. На Сеуду Шлиши, Третью трапезу «литовец» не явился, видимо, «выдохся» — пришёл один лишь «белорус». Были ещё две приглашённые гостьи, девушки, имя одной из которой Eigentaal. На послеполуденную молитву ходили в Хаддас Йешурун. На Сеуду Шлиши подали холодный картофель, а после окончания Шаббата и Авдалы — Разделения, хозяева ушли в гости на «Выкуп первенца». Окончанием программы было «Благословение луны» — «Киддуш левана», и долгожданный, глубокий сон. Началась ещё одна рабочая неделя, неделя надежд и активной жизни, соединённой с работой.

Володя Головков

С высоты восемнадцатого этажа, в безоблачном прозрачном воздухе, взгляд простирается на десятки километров, выхватывая из городской мозаики знакомые фрагменты, с которыми связаны те или иные эпизоды или даже целые людские жизни — судьбы, подходящие для объёмных романов. Вот бывший проспект Москвиной, прямой линией тянущийся к перекрывающему ему дорогу узорчатому зданию станции метрополитена «Технологический институт». Вдоль него выстроились монументальные здания. Среди них, словно генерал, возвышается в нарядной бело-голубой мантии Троицкий собор. Через большой оживлённый перекрёсток, недалеко от здания метро, спрятался уютный сквер, относящийся к строгому антрацитного цвета зданию — районному ЗАГСу. Недалеко от него притулилось здание, в котором когда-то находилась булочная. Леви приглядывается к этим стенам, что-то задерживает его взгляд, не давая продолжить своё визуальное фланирование и дальше расслаблено скользить по его крышам, стенам, улицам и площадям.

— Да. Здесь когда-то была булочная, но что же могло в ней быть примечательного — мало ли в Ленинграде булочных?!

Леви задумывается. 1989 год. Да, кажется, это было именно 1989 год, год его Освобождения.

* * *

— Есть два пути развития, горизонтальный и вертикальный — возбуждённо объясняет один юноша другому, — мне кажется, твой путь — путь вертикального развития.

Два худощавых паренька сидят за задушевной беседой глубокой ночью в камере ленинградской тюрьмы следственного изолятора ИЗ 45/1, в просторечии именуемой «Кресты». Интеллигентные ребята, интеллигентный разговор. Что они делают здесь, в этой затхлой, смрадной камере шести квадратных метров, с двумя рядами трёхъярусных нар, на которой шевелятся, похрапывая и посапывая, закутанные в куцые застиранные одеяла их сокамерники, ожидающие каждый своего суда и приговора? Один из них с «Вертикальным развитием» уже несколько лет ждёт сам не зная чего, переводимый из камеры в камеру, из колонии в колонию. Другой находится всего лишь пару дней в этом страшном мешке из красного кирпича с железными дверьми, железными решётками, железными жалюзями.

— Ты знаешь, я был такой счастливый, когда сдал последний экзамен, получил диплом и свои лейтенантские погоны! Как я был им рад! Выпускник Военно- Медицинской академии, Леви, ты понимаешь, как это круто!

— Конечно, конечно. Это — серьёзная учёба.

— Самое тяжёлое было — фармацевтика. Зубри-и-и-ить и зубрить, — затягивает Володя, — латынь и названия препаратов — это была работа! А сама учёба — ничего, не сложно. Я люблю учиться. Вот награда — диплом с отличием.

— Как тебя сюда угораздило? Провокация?

— Я сам не понимаю, — разводит плечами Володя, — зашёл за дом у метро Владимирская, помочиться. Какой-то БОМЖ стал приставать, чтобы я купил у него часы. Потом подъехал ГАЗик с милицейским нарядом, арестовали, предъявили обвинение по статье 145 УК части 1, в ограблении — и вот, я здесь, — Володя ещё раз растерянно, беспомощно пожимает плечами, разводит руки в стороны, — наваждение какое-то.

Володя отбыл в заключении под следствием восемь месяцев, и был освобождён из зала суда за отсутствием состава преступления. Всё бы хорошо и быть бы счастливым, но что-то в судьбе было уже испорчено, исковеркано, повреждено. Володя не знал, кем он себя больше должен чувствовать — доблестным офицером-врачом или отпущенным на свободу «зеком».

Леви перелистывает страницы потрёпанной записной книжки, вынесенной «контрабандой» на свободу, думая и колебаясь — позвонить или не позвонить? Расстались ведь, вроде, «не очень», да и все эти тюремно-лагерные контакты — к чему они? Хочется, всё же, совершенно новой «страницы», чистой и девственной, а ещё лучше — новой книги.

Рука тянется к телефонному диску, крутит его пальцем, тыкая в дырочки с цифрами.

— Алло! Володя? Это — Леви. Узнал? Рад? Хочешь встретиться? Здорово! Тогда у Техноложки в булочной?

* * *

Весенний день. Тополиный пух, смешанный с петербургской пылью, витает в воздухе. Перед дверью булочной стоит непримечательный паренёк, непримечательно одетый с непримечательным лицом слегка землистого цвета.

— Володя!

— Леви! Как я рад тебя видеть!

— И я.

Парни крепко жмут друг другу руки, обнимаются. Потом заходят в кафе, заказывают по чашке кофе с лакомой булочкой, беседуют. Володя рассказывает, что он устроился работать урологом при поликлинике, подведомственном Морскому Торговому Порту. Леви пока рассказать нечего. Если только о том великом чуде своего Освобождения.

— Пойдём я тебя с евреями познакомлю? — предлагает Володя.

— Зачем это ещё? Мне не надо.

— Да ты не понимаешь! — настаивает Владимир, — это организация такая, СОХНУТ называется. Помогает евреям уехать в Израиль. Ты мог бы её возглавить. Такие люди, как ты, там нужны.

По пропылённой лестнице немытого подъезда они поднимаются в квартиру, в которой располагается «офис». В «офисе» сидят сонные, вялые, безразличные люди с немного отличающимися от других россиян лицами, среди вороха бумаг. Они вяло смотрят на приятелей, вяло здороваются, вяло прощаются. Русские, которые думают, что они евреи, «помогают» другим русским, тоже думающим, что они евреи, покинуть родину — привычный уклад, работу, карьеру, обосноваться в восточной стране с чужими людьми, с чужим языком, где они навсегда останутся вторым, если не третьим сортом, превратившись из академиков и учёных в поломоев и охранников.

— Ну всего тебе доброго, Володя! — Протягивает ему руку его приятель по столь непопулярному месту.

— И тебе всего доброго! Я так рад, что ты позвонил! Огромное спасибо! Очень рад был тебя увидеть, — искренне улыбаясь в ответ чеканить Владимир.

* * *

Леви всё же отрывает взгляд от здания, где когда-то располагалась та уютная булочная, где он когда-то уютно пил тот ароматный кофе и ел ту лакомую булочку. Отрывает взгляд, и, прочерчивая прямую к себе за спину вдоль Фонтанки, пытается отыскать здание, где должно находиться здание, где когда-то находилась поликлиника, где должен был работать врачом его добрый товарищ по имени Володя со смешной, по левиному восприятию, фамилией Головков. Сверху видны только разноцветные жестяные крыши домов и мягкий изгиб реки, где-то там прячется клиника.

Как-то, когда Леви уже давно жил не в Советском Союзе и не в России, он вспомнил своего задушевного товарища, с которым так жестоко на самом старте поступила его судьба, вспомнил задушевную ночную беседу в душной камере, утрамбованной мужицкими вонючими храпящими телами, когда они вдвоём сидели на железных нарах, именуемых на местном лексиконе «шконкой», за железным столиком, экзотически прозванном «вертолёт», ночную задушевную беседу, в которую Володя вложил всю свою прожитую жизнь и всю жизнь, которую он чаял ещё прожить, все свои мечтания все стремления. Леви вспомнил своего товарища и, найдя потрёпанную телефонную книжку и нужный поблёкший номер, набрал его, тыкая пальцем в квадратики с цифрами.

— Здравствуйте. Позовите, пожалуйста, Володю к телефону. Кто спрашивает? Леви спрашивает. Его товарищ. Вы знаете? Володя дома?

На другом конце провода после подробных вопросов-ответов начались всхлипывания с последующим плачем:

— Володи больше нет. Володи больше не-е-е-е-е-е-е-ет. Он уехал в тот вечер на такси и больше никогда не вернулся. Он всегда надевал крестик с цепочкой, а в этот вечер его не надел, — рыдала безутешная мать, — надел белую рубашку, а вот крестик не надел, хотя всегда надевал. И вот авария. Нет больше Володи.

Взгляд следует за почти незаметным изгибом Фонтанки, пересекает Калинкин мост, раскачивающий своими массивными цепями, устремляется в сторону горизонта, где кончается земля и начинается Финский залив, выход в море, выход в Большой мир. Где-то за морем с заходящим солнцем играют зарницы, окрашивая бордово-золотыми всполохами небо и, оповещая, что и этот день уже подходит к концу, как когда-то подошли многие другие, и многие другие также в свой черёд к нему подойдут. Множество жестяных крыш радуется игре красок, радостно подхватывая её, отражая в самих себе и посылая эти будоражащие блики своим соседям, знакомым и друзьям.

Начало Рижского перегорожено когда-то белого цвета прямоугольником. В нём, в своё время помещался Гипробум, где Леви работал чертёжником-конструктором в отделе Генпланов. Работал он там, чтобы пополнить скудный семейный бюджет, состоящий из одной инженерной зарплаты его мамы. Леви был рад этой работе и зарплате. Как-то, в обеденный перерыв, какие-то иностранцы рядом с этим зданием спросили Леви что-то, то ли дорогу к нужному им месту, то ли название нужного им места. В момент вопроса Леви был арестован и допрошен. В отдел Генпланов работники этих спецслужб отправили письмо, что Леви был задержан за «связь с иностранцами». Отдела лишили «Переходящего знамени», годами пылившегося в углу кабинета, а Леви вместо полагающегося увольнения перевели в Транспортно-механический отдел, в серое солидное здание на другом конце Рижского. Перевели с повышением в должности и зарплате, возможно, исходя из сочувствия к мальчишке или из сокрытой еврейской солидарности.

Леви поворачивает голову слева направо и видит, действительно, это здание, где он, сидя за кульманом, чертил ленточный конвейер, где зубрил учебники финского языка, где начиналась его трудовая карьера. В этом повороте головы изрядная доля судьбы Леви, которую сейчас можно вот так полувзглядом в мгновение окинуть и оценить с высоты восемнадцатого этажа.

13 февраля 2005. Манчестер

Сегодня день Рождения у Руши по общепринятому, григорианскому, календарю. Хороший повод, чтобы её поздравить. У евреев ведь, к счастью, два дня рождения? Почему бы оба не использовать для умеренного веселья! Леви спрашивает госпожу Лайтнер разрешения позвонить ему в Голландию со стационарного, «домашнего» телефона. Госпожа использует для интернациональных звонков какие-то ей, как-будто одной, известные коды, так что расходы на звонки незначительные. Леви, используя эти коды, набирает свой домашний номер, но ничего не получается — связи нет. Тогда он набирает нужный номер напрямую, без дополнительных цифр и слышит на другом проводе гудок, а потом и голос кого-то из его девочек, которая поднимает трубку:

— А, папа! Сейчас дам маму!

— Привет, — подаёт свой голос мать Руши, — сейчас позову Рушу.

В трубке слышится какой-то шуршащий писк и потом оживлённый рассказ-доклад в стиле детской скороговорки:

— Папа, та-та, та-та, та-та-та…

— Доченька, с днём рождения тебя, родная! Благословения, крепкого здоровья, счастья, — спешит выразиться отец.

— Да-да, папа, спасибо, dank je wel, duuui, то есть «пока», — Руша не любит «разводить сантименты», и её беседа всегда короткая и конкретная. Выскажется и сразу хочет непременно нажать на кнопочку, чтобы закончить разговор, разъединиться. Если ей этого не дают, протестует, возмущается.

Леви снова набирает свой домашний номер, докладывает сожительнице:

— Ну, у меня всё ладно, всё, слава Б-гу, хорошо. У вас — тоже? Очень хорошо. Да, да, дай трубку Рушеньке, пусть нажмёт на кнопочку, разъединит связь.

Леви после разговора с дочерью облегчённо вздыхает, кладёт трубку на место её аппарата. Так, что же теперь, какие планы? Этот белорусский паренёк нахваливал торговый центр Траффорд Парк — не поехать ли, не посмотреть на него? Леви принимает решение и обращается к хозяйке дома:

— Миссис Лайтнер, объясните, пожалуйста, как мне добраться до Траффорд Парка?

— Ну, для тебя самым лёгким будет выехать от нас на Ланкастер стрит, но не направо, как ты обычно ездишь в Манчестер, а налево, в горку, и потом всё время прямо. Там уже дальше будут нужные указатели.

Потом она ещё раз с английской педантичностью решает уточнить дорогу, куда-то звонит. В это время, от этого занятия отрывает её протяжный гонг у входной двери, хозяйка дома смотрит на экран монитора, открывает.

Внутрь заходит молодой парень в чёрном камзоле, в чёрной круглой шляпке на голове, из под которой по бокам свисают длинные вьющиеся косички.

— Послушай, Йоси, — запросто обращается хозяйка к парню, как к старому знакомому, — ты не знаешь, как ему добраться до Траффорд парка?

Йоси берёт в руки ручку и лист бумаги и, как прилежный школьник, сразу прокладывает нужный маршрут.

— Нет, нет, эта дорога лучше и ближе, — убеждает он госпожу Лайтнер в своём выборе.

— Славненько — lovely, благодарствую, — Леви забирает исчерченную чернилами бумажку и поднимается сначала к себе наверх, чтобы соответствующе переодеться, а потом спускается к машине и сев в неё произносит Просьбу о хорошей дороге и благополучном возвращении, заводит двигатель и отъезжает.

По данной схеме выводит эта дорога Леви на район Прествич, а потом на Скоростную трассу. Леви едет не спеша, семьдесят километров в час, а в милях, вообще пятьдесят, едет по «хай-вею», машины со свистом обгоняют его. Англичане — люди деликатные: никто ему раздражённо не гудит и пальцев с другими частями тела также не показывает. Незаметно небо и горизонт белеют — начинает мести снег. Какое-то отважное, выносливое облако донесло его до этих мест и теперь сыплет, что есть мочи, удивляя местных жителей. При этом обильном начавшемся снегопаде, Леви начинает охватывать необъяснимое беспокойство. Нужная и обещанная вывеска всё не встречается, дорога стелется всё вперёд и в неизвестные дали, — не вернуться ли обратно?

Да, конечно, лучше вернуться. Леви съезжает с трассы на первом съезде, возвращается. Вот и исходный пункт — припорошенная непрошеным белым снегом ротонда, рядом с супермаркетом, который по-настоящему «супер», такой он большой, с Tesco. Снег продолжает валить и валить, а Леви решает зайти внутрь этого самого Тэско, уточнить дорогу и, может, купить каких-нибудь буквально заморских сладостей детям.

Выйдя из машины, Леви обращается к первому встречному прохожему, спрашивая, знает ли он, где находится этот самый Trafford park. Ни этот, ни другой прохожий о парке не знает. Попутно, удивлённый «заведённой» английской системой, Леви пытается выяснить, когда англичане отдыхают. Оказывается, что никогда. То есть, у них нет целого выделенного для отдыха седьмого дня. Они работают целую неделю. Свои вечера посвящают телевизору и «пабу». Можно себе представить, почему здесь экономический уровень непрерывно растёт. Прогуливаясь по супермаркету, Леви отмечает, что цены на товары особо не отличаются ни от голландских, ни от российских. На рыбу, на удивление, цены ниже, чем в Голландии. Леви покупает три громадных коробки хлопьев детям, шоколадку и выходит наружу. Снег продолжает мести, как и мёл. Леви начинает снова обращаться к прохожим со своим вопросом:

— Скажите, пожалуйста, куда надо ехать, чтобы попасть в шоппингцентр Траффорт?

Люди недоумённо пожимают плечами, неизменно отвечая:

— I don't know.

— Что делать? — думает Леви и уже катит, немного разочарованно, обратно домой.

Слева от дороги он замечает гараж с поддержанными машинами. Возле них, несмотря на метелицу, толкутся клиенты. Леви из любопытства подъезжает к гаражу, паркуется и заходит внутрь посмотреть, прицениться.

— Как здорово! Какие цены! — про себя восклицает он. — Вот эту Вольво-купе я купил бы или вот эту — кабриолет.

Внезапно, его разогревшийся энтузиазм охлаждает пришедшая к месту и вовремя трезвая мысль:

— Тьфу ты, батюшки святы, да это же — фунты! Это значит, что десятка — это наши «голландские» пятнадцать. Десять тысяч — пятнадцать тысяч плюс руль с левой стороны. Быстрей отсюда.

Какой-то парень, очевидно, продавец, подходит к Леви, вопросительно приподняв свои брови.

— Вы не объясните, пожалуйста, — пытается Леви своим заученными вопросом возвратить брови продавца на положенное место, — как проехать в Траффорд Парк?

Продавец теперь уже с просевшими бровями беспомощно пожимает плечами, которые, как и брови провисают. Леви не сдаётся. Он начинает объяснять продавцу, что это за шоппинг-центр и, что он о нём знает, что он очень большой.

— А! А! Это Чраффорд парк! Чраффорд парк! — ликует продавец и с облегчённым сердцем посылает Леви на ту дорогу, с которой он только съехал и, о которой уже знал.

Из этой встречи Леви усвоил для себя урок, что здесь в Манчестере и окрестностях, если хочешь, чтобы тебя понимали, букву «Т» надо произносить, как «Ч».

Вот он и, наконец, этот так долго искомый центр. Необъятная площадь, вокруг, насколько хватает глаз — магазины. Леви открывает форточку автомобиля, желая удостовериться, действительно ли это то место, которое он так мучительно искал:

— Скажите, пожалуйста, это Чраффорт-парк? Да? А это самый большой шоппинг центр здесь в Манчестере? Да? И единственный?

Леви задаёт этот же вопрос ещё третьему и четвёртому прохожему. Когда их ответы сходятся, он успокаивается — он в нужном месте. Магазины в этом центре — громадные, но народа подозрительно мало. Может, потому, что сегодня — воскресенье? Леви заходит в двери одного спортивного магазина и долго изучает его ассортимент. Наконец он делает выбор на «фэст», как эту кофту с капюшоном называет его доченька Адель, для которой она предназначается. Кофта — фланелевая. Сначала выбирает Леви такую фэст с вышитом на груди петушком, но потом заменяет её на более популярную среди молодёжи, да и населения всей планеты, Адидас, изобретение немецких модельеров. Все вещи хорошие, качественные, цены на них вполне доступные, — возразить этому трудно. Леви расплачивается на кассе. Так, теперь надо купить подарок для Руши. Для Аннушки он уже купил в центре футболочку с изображённым на ней черепом — должна понравиться. Выйдя из спортивного и зайдя в соседний магазин, Леви выбирает в нём платьица, одно на три года, другое — на четыре. На вешалке вместе с одеждой висит ярлычок, утверждающий, что на эту вещь скидка семьдесят процентов.

— Послушайте, госпожа, ведь семьдесят процентов от стоимости изначальной цены — будет не эта цифра, а другая, — подчёркнуто вежливо обращается Леви к продавщице.

— Но проблем, — сразу же соглашается дебелая, немного одутловатая девушка, — сейчас исправим.

— Они, что здесь, все — двоечники?! Арифметику не учили? И такие легковерные? — удивляется Леви, — потребителю вешают ярлычок, который сулит выгоду, но совсем её не предоставляет, потребитель верит цифре на ярлычке, соглашается, радуется, покупает. Вот ещё, наверное, почему с экономикой здесь так хорошо. Весёленькая страна! Какое раздолье для любого бизнеса. Хорошо, что никто не спорит, когда указываешь на ошибку — соглашаются, исправляют.

Леви расплачивается Визой-картой. Продавщица долго и задумчиво изучает роспись на чеке, смеющуюся кошачью мордочку, с той, которая на самой карте и в паспорте, одобрительно кивает головой: «ОК».

Леви выходит из магазина. Наконец-то. Шоппинг окончен. Небо над Леви — пронзительно синее. Воздух свежий и немного резкий — благодать!

А что это за купол там вдали виднеется? Церковь — не церковь… Купол величественных размеров, голубовато-зелёного стекла. Любопытно съездить и взглянуть на такой «Молельный дом». Леви усаживается за руль своего автомобиля, аккуратно выезжает с парковки, старается оставаться сосредоточенным и неизменно держаться правой стороны. Через угловатые, угрюмые улицы Леви приближается к таинственному куполу. Машина делает необходимый поворот в сторону, и купол скрывается из виду. Леви едет наугад. Переживания — напрасны и купол опять покровительственно выглядывает из-за неприветливого фасада. Все предметы, бывшие в отдалении, растут, увеличиваются. Растёт и этот загадочный купол. Да он не один! Их тут несколько! Что же это, всё-таки такое?! Размеры его существеннее, чем у Зимнего дворца или у Лувра.

— Так, подъезжаем, — слегка возбуждённый Леви комментирует свои действия вслух, — славненько. Парковок очень много, да ещё и бесплатно! — продолжает радоваться он такой ставшей редкой перспективе.

Но радость, как, зачастую, и другие радости, скоротечна и иллюзорна: парковок много, он они все заняты — парковаться приходится на тротуаре на свой страх и риск.

— Машину поставить некуда! — сокрушается Леви, — что же это за место? Собрание музеев, аквариум-океанариум, судя по цвету и прозрачности купола?

Леви спешит ко входу дворца. Фасад у входа во дворец украшают различные статуи, на крыше здания тоже разместились всякие статуи в том же стиле: изображение белоснежно-золотых полуголых сидящих женщин, бегущих обнажённых мужиков. Кроме сидящих и бегущих, каменные ваяния заключены и в другие самые замысловатые, нелепые, непонятные позы и фигуры.

— Это, видимо, их «боги», — мысленно иронизируя размышлял Леви. — А внутри они им поклоняются и служат. Какое торжество, блеск, роскошь! Кому оплачивать весь это «Лувр»? Налогоплательщикам!

Вальяжно вращающиеся двери из зелёно-голубого стекла в цвет вознёсшемуся куполу пропускают, всасывают праздную публику в своё нутро, и Леви вместе с ней. Леви вливается внутрь с этим людским потоком, как когда-то Иона в чрево громадной рыбины, и оглядывается. Пиллары, фонтаны, галлереи, балюстрады — настоящий дворец! Всё очень и очень роскошно. Роскошно и поразительно, как поразительна эта огромная людская река, заполняющая все улицы и площади этого дворца, все его проёмы и закоулки.

— Послушайте, — хотел было воскликнуть Леви, заранее зная, что ему никто не ответит, — а где же музеи? Где гигантские аквариумы-океанариумы и планетарии? Их нет?! А, что же тогда есть? Магазины. Банальные магазины с товаром для широкого потребления — ширпотребом. Магазины, наполненные обувью, магазины наполненные радио, видио и разной другой аппаратурой.

Магазины наполненные тоннами текстили и всяким, всяким другим. Леви тогда подумал:

— Никуда заходить не буду. Лишь пробегусь из конца в конец. Но конца всей этой «Ярмарки желаний», как и краю, видно не было, а ноги от нескончаемой ходьбы стали ныть и подводить, рубаха понемного прилипать к телу.

— Нет, так не годится! — говорил Леви его внутренний голос — надо поворачивать обратно.

А тем временем, на эскалаторах, балконах этажей, свободных площадках перед дверьми магазинов, пели, зазывали и развлекали посетителей профессиональные, специально для этой цели приглашённые артисты с одной только целью — внушить, передать скрытую команду: «Купи, отдай, потрать свои денежки на вещь, которая, собственно, совсем и не нужна и, которой рад будешь, может быть, всего лишь мгновение.» Люди двигались в этом увлекающем в никуда потоке подобно зомби под звуки невидимой и неслышимой дудочки змеелова. Они глазели по сторонам, заходили в торговые залы, раскрывали свои портмоне и кошелёчки и покупали, покупали, покупали. Назавтра эти же самые люди, опустошённые и разочарованные, должны будут пойти на свои фабрики и заводы, конвейеры и подъёмники, чтобы стать винтиками в гигантской машине, производящий весть этот «вал», чтобы иметь возможность в свой выходной день приобрести от этого вала жалкие крошки.

«Суета — сует и погоня за ветром. Всё — суета.» — мысленно процитировал Леви Коэлет царя Соломона, и стал искать выход, чтобы не становиться зомби, чтобы сберечь свои барабанные перепонки и содержимое своего кошелька. Длинный коридор вывел, выплюнул его на шикарную мраморную веранду, с которой открывался захватывающий дух вид: впереди большое плато, а позади в рассеянной дымке стелились невысокие горы. Вокруг же «дворца», куда ни падал страждущий взгляд, стояли машины и автобусы не оставляя свободного места.

— Сюда даже на автобусах жертв-покупателей привозят, — отметил слегка удивлённо Леви, — хотя, кто они эти жертвы? Все мы ведь жертвы. Жертвы системы-машины бездушной и пожирающей.

— Достаточно! Хватит этих «экскурсий», — поспешил Леви к своему «вагончику», — не оттащили бы часом за такую вольготную парковку!

К счастью, парковочно-инквизиторская практика Европы не докатилась ещё до Манчестера и, потом, зачем отпугивать людей-покупателей такого Торгового центра?! Пусть паркуются! Лишь бы денежки несли, лишь бы покупали. В самом деле, таких «нарушителей», как Леви, было десятки: машины были брошены повсюду, и на газонах, и не поребриках, и на тротуарах.

— Очень мудрые и дипломатичные эти люди, эти сценаристы, организаторы вот таких рынков, таких мероприятий, — не мог не одобрить замечательно поставленное так дело и бизнес Леви.

Отдохнувшая машинка довольно пофыркивала от езды и неутомительной сегодняшней прогулки, уверенно катя Леви обратно в Salford, где, надеялся он, его ждал горячий, жёлтенький, густой тыквенный супчик. Обратная дорога, на удачу, была без приключений и пробок и уже около пяти часов «по Лондону» Леви вышел из машины, оставив её в начавшем одеваться в ранние сумерки дворе, вошёл в дом. В доме, а, точнее, в меню, его ждали если не разочарование, то удивление: супчик был ку-ри-ный. Этот «супчик» представляли собой солоноватый бульончик и пережившая шаббатние трапезы поджарая, спринтерского сложения, кура. Вторым блюдом выступали неродившиеся дети, возможно, этой самой куры, разбитые и поджаренные в яичницу яйца с колбаской похожей на Докторскую.

— Ностальгия! — вздохнул Леви, — картина и вкус Детства, когда часто приходилось готовить самому из таких всегда услужливых и дружеских яиц.

— Благодарю Вас, миссис Лайтнер, всё было очень и очень вкусно, — поблагодарил Леви и пошёл наверх собираться снова в дорогу, которая ждала его уже завтра рано утром. Так вот и пролетела эта английская неделя, манчестерская неделя, неделя Новомесячья. Слава Б-гу! Всё было очень и очень хорошо! Только, может быть, чуть-чуть одиноко. Леви нажал на кнопку настольной лампы и вместе с загасающим светом часть его души отделилась от тела, чтобы исчезнуть в неизвестных мирах, там, где, вероятно, исчез свет погасшей лампы. Исчезла, ушла на «подзарядку», чтобы наутро вновь возвратиться «заряженной» и освежившейся.

— Доброй ночи! До завтра!

Пребывая этой ночью в своих снах, Леви, возможно, подспудно думал об обратной дороге, о возращении и от, вероятно, от этого напряжения и волнения он видел «дворец» со стеклянным куполом из стекла цвета морской волны. Видел, как покупателей, которые покупателями становиться не хотели, направляли на эскалаторе не к длинному коридору на выход, а вниз, в подвал, где находилась огромная фабрика человеческих запасных частей. Здесь строптивых клиентов, не желавших приобретать ненужные товары, усыпляли и утилизировали — разбирали на части. А эти части могли приобрести богатеи острова, живущие в виллах, чтобы заменить сносившиеся собственные органы. Их деньги также шли на поддержания жизни и функционирования «дворца». Машины «утилизированных» людей, оставленные на стоянке, по ночам забирали специальные грузовички и отвозили на специальные свалки или известный аукцион, где эти машины разбирались, их части продавались, а деньги от продажи шли также на содержание и поддержание чёткой работы и жизни «дворца».

Леви во сне мчался прочь от сияющего зелёно-голубого купола, который преследовал его и пытался накрыть собой. В конце этой гонки ему удалось от купола скрыться, он на мгновение проснулся, приоткрыл немного одеяло, чтобы выпустить излишнее тепло, обтёр капли пота со лба и вновь спокойно и мирно заснул.

12 февраля 2005. Манчестер. Святая Суббота

Поскольку в Писании сказано, что Благословенный Г-сподь созидал весь мир в течении шести дней, а в Седьмой покоился, то верующие в Него и Его заповеди люди стараются соблюдать этот заповеданный Седьмой день, ничего не создавать, огня не зажигать, радоваться и отдыхать. Так как в Шаббат Леви, разумеется, за ручку не брался, то он попытался задержать происшедшие в Субботу события на бумаге после её окончания.

Усталость прошедшего яркого дня, возможно, сказалась, но, как этот подчас случается, по прошествии небольшого времени, день этот всплыл вновь в левиной памяти с интересными подробностями, которые он непреминул отметить в своём дневнике.

Леви проснулся ещё затемно, но уже и не так рано: часы показывали 07:30.

Быстро совершив весь свой утренний ритуал, спустился вниз и стоял в холле, ждал мистера Лайтнера для похода в дом Учения. Их планы на это утро были — идти в уже знакомую Йешиву. Служба должна была начаться в 08:30. Поскольку Леви быстро справился со своими «утренними процедурами» у него до выхода ещё оставалось немного времени.

— Так, — проверял он, — всё необходимое отнесено ещё со вчерашнего вечера в Йешиву: молитвенник — сидур, молитвенное покрывало-талит — ничего брать с собой не нужно, да и нельзя. Абсолютно ничего! Леви стоял и с педантичностью разглядывал свой гардероб, тщательно проверяя и вытаскивая все предметы из карманов — переносить ведь в Шаббат ничего нельзя! На столике образовалась и росла горка из бумажек, ключей, зубочисток, салфеток. Леви тыльной стороной ладони отодвинул горку с центра на край стола. Потом он с любовью и удовлетворением осмотрел свой гардероб: белую в чёрную полоску рубашку, чёрный в синюю полоску костюм, чёрные полусапожки с резинками по бокам, нужными для того, чтобы держаться на ногах, так как ни шнурков, ни молний, ни застёжек сапожки не имели. Леви стал неторопливо и сосредоточенно одеваться, нашёптывая:

— Благословен Ты, Г-сподь, одевающий нагих!

Надел чёрную плюшевую шапочку на голову, на эту шапочку надел шляпу. Ещё раз похлопал себя по пустым карманам и только после этого спустился вниз. Мистер Лайтнер уже ждал его вестибюле.

— Как же быть с ключами, которые нужно взять с собой? — с беспокойством подумал Леви.

Мистер Лайтнер, как-будто прочтя его мысли, протянул ему резиновый поясок с приделанными к нему кольцами, на которых болтались поблёскивающие ключи.

— Нет-нет. Это не надевают на ремень, — инструктировал мистер Лайтнер, — только поверх пиджака. Вот так. Правильно. Это — Шаббат-белт. All right? Тов. Мистер Лайтнер удовлетворённо вздохнул, собираясь выйти из дома.

— Да, всё правильно. Всё — логично, — размышлял про себя Леви — этот Субботний поясок несёт на себе функцию кушака, прижимая плотнее к телу пальто, пиджак или китель. Ключи являются его скрепляющим и даже, может быть, украшающим элементом, переносить ничего не надо — значит, правила не нарушены. Ловко придуманно.

Они вдвоём вышли на улицу. Было тепло и очень свежо. Только совсем изредка пролетающее озорное облако бросалось безобидными охапками воды в прохожих, освежая и увлажняя этой водяной пылью их утренние лица. Рванные серые тучки спешили кто-куда, каждое в свой Молельный дом или ещё куда-то, а между ними выглядывало сине-синее небо. Лучи прячущегося солнца охотно участвовали в этой игре свето-тени, охотно преображая всё окружающее. Путь, который они с Михой в будние дни одолевали на машине, теперь измерялся неспешными шагами. Но пусть и неспешными, прошли они его быстро. В Йешиве и её учениках, за пройденное короткое время, вряд ли могло что-либо измениться, но атмосфера в ней ощущалась определённо праздничная. Откуда взялась эта атмосфера, и что это за был такой приподнятых дух? Леви и мистер Лайтнер медленно поднимались по ступеням здания: это праздничность витала даже в самом воздухе, почувствовал Леви, в них самих, в стенах здания, во всех окружающих предметах — в самой природе сотворённого. Мистер Лайтнер, Леви, все присутствующие в здании, все вместе молились Бесконечному, Иррациональному и Непостижимому Благословенному Творцу. Отдельные голоса людей сливались в один дружный хоровой звук, многократно отражаемый стенами и его эхо поднималось, дрожало, растворялось в каком-то другом неземном измерении. Стоящие люди также слегка дрожали и покачивались в такт произносимым словам, как пламя свечи подрагивает, когда тянется к небу. Молящиеся стояли по двум сторонам большого зала, в стенах которого были высоченные до потолка окна. В эти окна заглядывали любопытные деревья, которые тоже как будто участвовали в этом упоительном действии Благодарения: раскачивались вместе с людьми, раскачивались всем своим деревянным телом, всеми ветвями. Все, всё и вся благодарили Благословенного Творца и Хозяина за то, что они есть.

После молитвы возвращались Миха с Леви той же дорогой, которой и пришли в дом Собрания. Дома их ждала хозяйка, белорусский мальчик по имени Рома, две девушки из Лондона, приглашённые самим хозяином, мистером Михой Лайтнером. Одна из девушек на вопрос, как её зовут, представилась Eigentaal. Леви удивился такому, для него странному имени, хотел сказать ей, что по-голландски оно значит «Свой язык», но сдержался, промолчал. Что делали здесь эти девушки? Почему они здесь были? По сердечному гостеприимству мистера Лайтнера? Или по его желанию объединить молодые, родственные и одинокие души в счастливую семью? Действительны, наверное, были обе причины нахождения этих гостей, юношей и девушек в доме мистера Лайтнера. Если шидух, сватовство, такое б-гоугодное дело, почему же себя в нём не попробовать, вот так ненавязчиво и спонтанно? В прошлом месяце, рассказывал мистер Миха, ездил он в Амстердам на свадьбу русского паренька и голландской девушки. Вполне вероятно, что начало отношений этих молодых людей не обошлось без вмешательства и участия этого рьяного в своих бескорыстии и благодетели человека.

Гости прикладываются к стопочкам, отпивая чуть-чуть машке-водочки, берут песенники-беншенки, затягивают:

— Что дурень, едешь на ярмарку? Не купляешь, не продаешь, что ты робишь зварку?

Люди поют с английским педантизмом, вряд ли понимая о чём эта песня.

Ту же песню пели в ешиве на улице Союза Печатников в Санкт Петербурге, когда он заезжал туда на «фарбренген». Пели и пили. Только не как англичане маленькими глоточками, а с русским размахом. По какой-то причине давнишний знакомый Леви, Енот, он же Володя Кириллов, захотел увидеть Леви и тот назвал ему адрес этой ешивы. Володя приехал и ничуть не стесняясь начал пить вместе со всеми, заявив, что он такой же еврей, как все, поскольку его мать — еврейка, работающая заведующей клиникой, добавил он. Этот Енот, вообще, красавчик: крупный, солидного вида мужичина под два метра роста. Поведение подростково-шпанское: может украсть любую мелочовку, попавшуюся ему под руку. Будучи в туристической поездке по Венгрии, где они с Леви и познакомились, он не выходил не из одного магазина, не украв оттуда что-нибудь. Это удивительно, как некоторым людям могут сходить с рук поступки, за которых других незамедлительно наказывают. У Володи любовь к большим люксовым иномарками. Он ездит в них по городу и, когда видит «голосующую» девушку, никогда не отказывает, подвозит. А когда подвозит, уговаривает, чтобы она «освободила его от нагрузки Основного инстинкта». Удивительно, что, по рассказам самого Володи, эти дурочки не отказывают — может, боятся, а может, надеются завязать полезные связи с таким представительным на вид господином. Но, как же «разрядить обойму» Володе в тесном, не предусмотренном для любовных утех салоне автомобиля? Орально — утверждает Енот.

— А ты не боишься инфекции? — любопытствует Леви.

— У меня здесь промывка в бардачке всегда — беззаботно парирует Енот.

Время позднее. Голоса звучат вяло: «Нет, нет никого, кроме…» — пьяно и картаво тянут они. У Володи язык заплетается — его совсем развезло. Время за полночь, надо расходится. Понятно, что о том, чтобы Еноту сесть за руль, не может быть и речи. Леви предлагает вызвать ему такси. Володя отказывается и просит отвезти его на метро. Леви отвозит его до метро Балтийская. Алкоголь начал действовать ещё сильнее и Енот, вместо того, чтобы войти внутрь станции падает на обледенелый, слегка запорошенный снегом асфальт. Леви пытается помочь ему подняться, но тот падает опять и опять. Непростая работёнка — поднять на шатающиеся ноги качающегося мужика, в котором, вероятно, сто пятьдесят килограммов веса. Всё-таки совместно им это удаётся, и вот уже раскачивающуюся фигуру богатырского на вид мужика эскалатор уносит вниз, в недра подземки, на станцию, к последнем идущему сегодня поезду. Леви задумчиво провожает своего знакомого обеспокоенным взглядом: «Доедет тот в таком состоянии? Как всё-таки безответственно отпускать вот так его одного? Но, что делать? От такси он отказался.

Дай Б-г доберётся»— пробует успокоить себя Леви.

Придя домой Леви набирает номер домашнего телефона Кириллова. Трубку снимает его супруга. Леви сообщает, что её благоверный в подземке на пути к дому. После некоторого времени звонит вновь, чтобы узнать, результаты принятых по встрече мер. Никто не отвечает. Переждав в волнениях остаток ночи, Леви снова набирает нужный номер:

— Да. Всё-нормально. Спит. Его сын вчера забрал. До свидания. Спасибо.

Лариска — жена Енота. В своей большой квартире на Петроградской стороне Володя устроил ей салон красоты, где она работает, принимает клиенток, старается заработать свой непростой «хлеб».

Леви думает, как так получается, что некоторым людям очень долго их проступки сходят с рук. Наверное, размышляет он, потому, что эти люди, как этот Володя — очень добродушные. Чтобы они не делали у них нет ни зла, ни злых намерений на сердце. Они просто — большие, запутавшиеся дети, которые поступают, как поступают, не особо отличая добро ото зла.

— Что ты дурень, дуремарка! Что ты едешь на ярмарку? Не купляешь, не продаешь, что ты робишь зварку… — протяжно с явным английским акцентом добросовестно выводят собравшиеся за столом.

11 февраля 2005. Манчестер. Эрев Шаббат — «Предсубботие»

Люди мирно беседуют, потрескивают, как сухие дрова в огне камина, рассказывая о своих нехитрых буднях, делятся своими нехитрыми жизненными планами. От этой умиротворённости и сытости расслабляется и Леви на своём стуле за столом с белоснежной скатертью, погружается в недавние воспоминания предсубботних хлопот и приготовлений.

Нанежившись вот так после «баньки», горячего очищающего душа, проведя «небольшой часок» в кровати с учебником английского языка, Леви идёт немного прогуляться по свежему воздуху. Ехать на машине он не рискует из опасения не успеть обратно до Шкии, захода солнца. Леви неторопливо бредёт по этому необычному для Англии району — Salford’у. Достаточно приличные и симпатичные дома по ходу его прогулки вскоре заканчиваются и им на смену приходят жалкие, в ряд стоящие трущобки. У многих из них, на вид ещё вполне сносных и дееспособных зданий, по тем или иным причинам заколочены окна. В жилых зданиях видны следы недавнего ремонта, сделанного на «скорую руку»: треснутые деревянные части зданий просто по верху замазаны краской, трещины в кирпичах — цементом. Но эти трещины — упрямы, и они снова вылезают, проглядывают наружу, бесстыдно таращатся на серо-дождливый окружающий мир. Обветшалость и запущенность в обслуге домов этого райончика передают некоторый гнетущий импульс настроению. Его запустение и затхлость действуют угнетающе. Начинает моросить привычный дождь. Начинает моросить так незаметно и из подтишка, что только по отяжелевшему пальто и брюкам, набухшим от воды, он замечает его. Леви любит любой дождь и с самозабвением подставляет поблёскивающее каплями лицо живительной влаге. Она такая милая — эта водяная, сеющаяся с небес пыль. Но любить дождь не означает, что к праздничному субботнему столу надо явиться вымокшим до нитки! Леви направляется к дому на Broomlane и без труда находит его в замысловатом лабиринте Салфорда — он уже сумел немного изучить эту дорогу. Дома у Лайтнеров тепло и сухо. По-праздничному блаженно. Атмосфера Субботы уже начала наполнять дом. В ожидании прихода гостей Леви сидит и листает английские газеты: читать ему намного легче, чем говорить. Листая газету, Леви вспоминает прошедшую, прожитую неделю, свои достижения, свои промахи:

— Все эти неудачные поиски работы, к чему они были?! В Недельной главе Трума, по которой большинство верующих людей стараются жить, рассказывается о продаже самого себя, из-за бедности или по другим причинам, в рабство, в услужение другим, чужим людям. Ну чем не параллель левиных хождений-поисков с этим святыми назидательными текстам? Леви вспоминает, как уже не раз события, происходившие в мире, соотносились с той или другой главой из Торы, изучаемой на неделе, совпадающей с этими самыми событиями. Так было, к примеру, с главой Ноах, рассказывающей о Всемирном потопе, когда весь мир потрясло известие о громадном цунами и жертвах им вызванных. Так было с другой главой Книги, повествующей об Указе фараона топить в Ниле еврейских мальчиков. О том, как подданные царя с радостью бросились этот указ исполнять. Тогда новостные каналы передавали на экраны телевизоров кадры выброшенных вследствие стихийных бедствий мёртвых детей на берег моря. Если стараться быть внимательным и учиться, можно увидеть много чудес и знамений в мире вокруг себя, размышляет Леви и вздрагивает от неожиданности, возвращаясь в настоящую реальность: к нему протянута для приветствия новая, незнакомая рука — это ещё один гость из гостей, которые всё подходят и подходят на свет и уют. Шаббат шалом!

14 февраля 2005. Сальфорд — Гуль

Утро мягкое и доброе. Английское февральское утро. Прощальное утро. Они втроём сидят за столом. Лайтнеры и Леви. Леви пьёт свой «Peper mint tea» и ест лайтнеровские мусли с молоком. Хозяева закончили свой завтрак и дают Леви напутствия с благословением. Мистер Лайтнер подсовывает под локоть Леви в чёрном переплёте с золотыми уголками книжицу — «Visitors book». Леви понимает, что от него хотят, и спрашивает:

— На каком языке Вы хотите, чтобы я написал этот отзыв?

— На английском, — следует лаконичный ответ.

— Что ж, словарь под рукой, если что — справлюсь, — обдумывает Леви, что ему написать и заносит на белые страницы ручкой с синими чернилами свои пожелания. Затем, скрепляет написанное своей росписью, озорной кошачьей мордочкой, и именем Леви. Закрывает книжецу и кладёт её поверх лежащих на столе пакетов.

— Миссис Лайтнер, можно я у вас чай в дорогу возьму? — Вежливо интересуется Леви.

— Конечно, — отзывается благодушная старушка, — хочешь я тебе и сэндвичи на дорогу приготовлю?

— Охотно, госпожа, — благодарно соглашается Леви.

Леви выходит во двор к машине, укладывает в неё мешки и мешочки, сумки, ещё раз прощается с хозяевами, заводит двигатель и, махнув им обоим, стоящим на пороге, рукой, уезжает.

Растворяется в утренней молочной дымке уходящий вдаль домик на «Метёлочной», растворяется и этот ранний, в 05:30, подъём, общественное чтение Книги в доме Собрания, возложение коробочек со святыми текстами-повелениями — всё удаляется, растворяется в стекле заднего обзора левиного автомобиля. Исчезает. Исчезает Manchester, Leeds. Дорожные таблички предупредительно информируют, что до нужного ему Гуля осталось каких-то двадцать пять миль. Леви прибавляет к этой цифре полтора, получается тридцать семь. Тридцать семь километров осталось до конечного пункта на этом острове. По таким ухоженным скоростным дорогам расстояние совсем незначительное. Эта прибавка на полтора — универсальная. Чтобы перевести фунты на евро, надо также умножить на полтора, а вот многих английских прохожих надо на полтора поделить, чтобы получить «среднестатического» европейца, настолько тучные встречаются здесь местные жители.

Ну вот, наконец, и Hull — Гуль. И он также весьма милый городок этот Гуль. Но перед тем, как познакомиться с ним поближе, надо заехать на морской терминал: выяснить, где он, и для собственного спокойствия узнать, не изменилось ли чего в расписании судов. Леви распрашивает прохожих о местоположении гавани и едет туда. Дорога не сложная: сначала всё прямо через две ротонды, потом опять прямо — вот и гавань. Этот терминал P&Q — настоящий монстр, такой он огромный. Inchecken, то есть заявлять о своём наличии и желанием воспользоваться приобретённым билетом начинается с 15:00 и длится до 19:00. Это значит, что есть ещё пара часиков, чтобы заехать в центр города, осмотреть его и прогуляться. У самой воды в гавани, раскинулся милый живописный райончик. Здания построены из кирпичей насыщенного красного цвета. Этот «минипорт» весь утыкан нескончаемыми мачтами люксовых и не очень яхт. Леви глазами ищет место для парковки. У неприметного здания гостиницы такая, к радости, есть. Леви заезжает на свободный прямоугольничек своим авто. Перед парковкой на невысоком столбе предупреждение-шильда «Только для гостей.»

— Как социально и гостеприимно к гостям! — радуется Леви, выходя из машины и закрывая дверь — ведь я тоже немножко гость?

— Поразительный город! — восторгается Леви, шагая по надраенным блестящим тротуарам, — Первое впечатление от него то, что он очень красивый! Бьющие искрящейся водой множественные фонтаны, в гранит одетые тротуары и набережные, словно по расчёсочке подстриженные газоны. А немного вдали, на фоне синеющих остатками тумана гор, средневековые замки — свидетели героического, воинственного прошлого этого удивительного острова. Воздух морской и свежий. Вдыхая его, уже только от этого наполняешься какой-то животной радостью и желанием жить. Живи здесь, просто живи, наслаждаясь самим земным существованием и то, что ты есть. Слева от Леви располагается ещё один дворец «Prinсess quay»— набережная принцессы. Что же там находится внутри?! — съедает любопытство неугомонного Леви. В который раз — эскалаторы, фонтаны, непомерные витрины голубого прозрачного стекла?

— Что же там, всё же, внутри? — не в силах побороть любопытство, ступает Леви внутрь ещё одного такого «дворца».

Ступает и, увидев его содержимое, сразу же хочет «выступить» обратно, покинуть как можно скорее это респектабельное заведение.

— А я-то думал, что только Trafford park это феномен в своём роде, — силится Леви сдержать охватившее его разочарование и внезапную тоску, — принимая во внимание, что в Гуле «дворцы» это тоже просто огромные торговые лавки, можно заключить, что на этом острове это тенденция: строить дворцовоподобные здания, устраивать в них магазины и набивать несметным барахлом. «Толпу» ведь надо развлекать, занимать, чтобы не бесновалась, не протестовала, не бесчинствовала. И для государственной казны это, несомненно, хорошо. Политика и Экономика — две подруги, две сестры, всегда неразлучно вместе.

— Быстрее, быстрее вон! Вон отсюда на улицу! — спешит покинуть Леви гигантскую «Ловушку для душ и кошельков».

Наружи сильный ветер продувает, словно, насквозь. Проезжая часть, тротуары, здания словно вымыты и вылизаны с мылом и шампунем. Всё сияет чистотой и заботой. Леви кружит в своей прогулке по центру города, вдыхая его чистый воздух. По дороге ему попадается Туристическое бюро.

Леви заглядывает сначала сквозь стекло массивной деревянной двери — есть ли кто? Открывает её, заходит внутрь:

— Здравствуйте! Хотите дать мне, пожалуйста, проспект о достопримечательностях Гуля? О его истории, музеях?

Леви получает желаемый, сложенный в несколько раз, цветной листок, откланивается:

— Спасибо.

Потом, как-будто, вспомнив что-то важное, оборачивается и спрашивает:

— Извините, ещё вопрос: у вас здесь в Англии есть система, называемая «Музейная карта»? Обычно, купив такую карту можно целый день с ней посещать все музеи города.

Мужчина отвечает Леви, а он, не веря своим ушам, от удивления повысив интонацию, переспрашивает:

— Как FREE?! Совсем бесплатно? Как же они существуют, ваши музеи? Да ещё в таком ухоженном, отличном состоянии?

— Мы платим налоги, — бесстрастно отвечает служащий бюро, — на эти деньги музеи и существуют. Но, если Вам хочется заплатить, Вы можете это сделать и оставить сумму на свое усмотрение здесь в бюро.

Леви только улыбается в ответ, прощается и собирается выйти, но на прощание задаёт ещё один также волнующий его вопрос:

— А Морской музей тоже — FREE? — Леви видел в центре города большое красивое здание музея с такой вывеской.

— FREE. — следует лаконичный ответ служащего.

Коллекция Маритайм музея рассказывает в основном о двух предметах: об истории охоты (на китов и белых медведей) и об обороне морских границ Великобритании во Вторую мировую войну. Экспозиция небольшая, но познавательная. Бегло просмотрев её предметы, уже через сорок пять минут Леви стоит на площади перед музеем, у памятника королеве. Бросает взгляд на свои наручные часы — 15:30, пора и честь знать. Он, не зная будет он когда-нибудь ещё здесь или нет, обводит центр города взгрустнувшим взглядом: вот бы с детьми когда-нибудь сюда вместе приехать… И идёт через дорогу к своей машине. Садится в неё, заводит двигатель и едет потихоньку в нужном направлении. Проезжая мимо замка из красного кирпича, притормаживает и взвешивает, надо ему сделать здесь фотоснимок или нет. Внезапно до него доходит простая мысль: да ведь это же тюрьма! Всего навсего тюрьма! С высокими стенами, не такими, конечно, высокими, как у её коллеги в Манчестере, но всё-таки довольно высокими, колючая проволока протянута по верху стены, плотные решётки в небольших окнах. Страна замков. Замков-Торговых центров, замков-тюрем.

— Нет, не буду здесь фотографироваться, — определяется с решением Леви — Зачем мне коллекция тюрем? Одной вполне хватит.

Леви едет дальше в направлении терминала. Предъявив свой паспорт и посадочный талон, он заезжает по круто поднятой эстакаде на паром. В глубине его чрева он оставляет свою машину и по узкой лестнице проходит через коридор в салон кают-компании. Голос из репродуктора объявляет на трёх языках стандартные тексты-напоминания, о безопасности, о приглашении на ужин. Леви сидит на двенадцатой палубе, на Sundeck. Солнце из-за густых туч совсем не видно. Моросит. Стремительно смеркается и вот уже вся гавань словно накрыта чёрным плюшем с янтарными гроздьями — светом от жёлтых фонарных ламп. Незаметно янтарные гроздья тают, уплывая куда-то назад, превращаясь в редкие мерцающие бусинки. Потом и эти бусинки навсегда исчезают. На их место приходят скудные белые и зелёные огоньки также на чёрном, но уже не на спокойном, а колышущемся плюше, подобные редко в природе встречающимся алмазам и изумрудам — огоньки маяков. Вскоре и они пропадают во всё более вздымающихся складках чёрной бархатистой ткани, сверху которой незаметно появляются белые кружева — барашки пены. Через короткий миг всё сливается вместе, море и небо — весь мир накрывает чёрным мягким сукном. Судно мирно плывёт своим маршрутом. Леви плывёт к себе домой в Голландию. Глядя на эти морские барашки, пасущиеся на чёрных волнах, он вспоминает, как ещё днём он ехал из Манчестера в Гуль по speed-way — скоростной дороге, по обеим сторонам от которой паслись такие же «пятнышки белой ваты», другие барашки, флегматично жевавшие пожелтевшую выгоревшую траву.

Леви спускается по лестнице, покрытой бордовой ковровой дорожкой, в свою 10217-ую каюту, которую на этот раз он делит лишь с одним сопассажиром, вольготно развалившимся на нижней койке, укладывается на своё место, смежает веки. В его мозгу тасуются, мешаются калейдоскопические впечатления долго прожитого дня: барашки, барашки, барашки. Леви даже не пытается их пересчитывать, и мирно засыпает.

За морем, на континенте, ожидает новый день, новая неделя, новые шансы. Используй их с умом и к добру, Леви! Не подкачай.

Железная коробка зарывается носом в чёрные волны, раскачиваясь взад-вперёд, из стороны в стороны. Сон и это покачивание своенравной стихии вызывают у Леви приятное головокружение, засасывающее, увлекающее его в какие-то диковинные, непостижимые миры. Похожее головокружение он испытал впервые, когда скоростной лифт гостиницы «Советская» поднял его на восемнадцатый этаж. Судно продолжает раскачиваться и Леви видит, как из громадной чёрной воронки встаёт, вырастает эта самая гостиница, её серо-грязный прямоугольник с острыми углами, закутанный в клочкообразное сари из большого куска такого же грязно-серого тумана…

Гостиница «Советская»

В начале проспекта Огородникова стоит, возвышающийся на несколько голов над другими домами, грязно-серый блок — гостиница «Советская». На время её рождения-постройки это здание считается очень высоким — восемнадцать этажей. Если подняться на самый последний её этаж, взору откроется величественная панорама города: Исаакиевский собор, Морской торговый порт стоящий на заливе, Никольская церковь, синагога — многие другие его достопримечательности и нескончаемая жесть крыш. Жесть крашенная, в багряное и зелёное, блестящая никелем, в ржаво-кровяных подтёках — жесть крыш, простирающаяся настолько далеко, насколько может видеть глаз. С восемнадцатого этажа одной его стороны можно видеть реку Фонтанку, слегка извивающуюся, уходящую одним концом в Финский залив, другим — в сердцевину города, подобно кровяной артерии, пронзающей тело, чтобы обеспечить его жизненной силой. С другой стороны здания раскинулся Балтийский вокзал с его приземистым дореволюционного вида зданием, со стальной паутиной железных дорог позади него, уходящей и теряющейся далеко за горизонтом. Цифра 18 на языке иврит также означает «Жизнь» — «Хай», если прочесть буквы, как цифры. Она считается хорошей, «счастливой» цифрой.

Как-то, выйдя из своей школы, где тогда учился Леви, пошёл он не направо в сторону своего дома, а налево, в сторону гостиницы. Там он «разговорился» с французским туристом знающим русский язык, который решил пригласить ребёнка внутрь здания. Они поднялись на лифте на самый последний этаж, и Леви впервые в жизни увидел свой родной город сверху, который расстилался у подножия казавшейся тогда гигантской башни-гостиницы. Леви впечатлился видом захватывающей панорамы и получил от француза значок, имеющий форму Эйфелевой башни, который хранится у него по сей день где-то на полках шкафа. Взяв дешёвенький алюминиевый значок «на долгую память», Леви пошёл к себе домой. После этого дня и знакомства с грязно-серым блоком было ещё много дней и событий связанных с пресловутой гостиницей «Советской». Какой это был год? 1973? А, может, 1974? А, может, всё это вообще приснилось и ничего не было? Может быть, может быть.

Леви с трудом преодолевает на глазах растущие сугробы: снег немилосердно сыпет из сплошных низких серых облаков, а ветер разбрасывает его на дорогу, тротуары, проезжающие и стоящие машины, согнувшихся людей, поднявших свои воротники и капюшоны. Небо, кажется, слилось с землёй: бело-серая масса крутится, гудит и воет. Леви с усилием преодолевает участок от синагоги до Египетского мостика, его очертания смутно проглядывают через густой и размытый фильтр. Ещё дальше и ещё больше дрожат размытые очертания гостиницы «Советской», которая находится на маршруте в сторону левиного дома. Несмотря на то, что Леви только что из тёплого помещения и, что он достаточно тепло одет, ему холодно и он раздумывает, не заглянуть ли ему в холл гостиницы на пять минут, чтобы оттряхнуть там с себя снег, не постоять ли под тёплым напором воздуха, дующем сверху потолка вестибюля. Леви с трудом передвигает ноги, навалившись и упираясь грудью в снежный ветер, движется вперёд.

Он только что вышел из синагоги, где после молитвы была субботняя трапеза, состоящая из добротного горячего куска мяса с картошкой, называемым чолентом, салата, бесцветной жидкости из бутылки с этикеткой с изображенной на ней зелёной звездой, от потребления которой наступало сначала обжигающее горло тепло, а потом полная вялость тела и головная боль. Там в подвальном ресторане были застольные разговоры, тосты «Шаббат шалом», «Шаббат кодеш», были майсы — рассказы про похождения евреев-хасидов живших около двухсот лет назад. Там, в подвале синагоги, было тепло и уютно, во главе стола сидел толстый раввин в чёрном лапсердаке и шляпе, рассказывавший на ломаном русском языке дежурные хасидские притчи. Вокруг него пировала разношёрстная толпа русскоязычных выбритых мужичков с прикрытыми ермолками головами, пришедших туда в основном из-за этой самой трапезы с выпивкой — что поделать, ведь трапеза это тоже своего рода богослужение.

Как бы то ни было, тепло, полученное на Лермонтовском, улетучилось, иссякло, и Леви спешил теперь в сторону другого «Источника согрева и уюта», призрачно видневшегося из-за снежной пелены.

Перейдя Египетский мостик со сторожащими его на четырёх углах заснеженными фигурами женщин в львином теле, Леви перешёл дорогу и через густо покрытый снегом скверик, оставляя за собой взрыхлённые колеи-следы, подошёл к широкой лестнице ведущей ко входу.

Стеклянные двери были распахнуты, и Леви вошёл в вестибюль. Пахнуло желанным теплом помещения, сверху обдало горячей струёй воздуха — какая благодать! Леви прошёл дальше во внутрь по растянутой красной дорожке, по утоптанным протёртым коврам. Какие-то праздные люди, разговаривающие, сидящие, пьющие, курящие наполняли этот похожий на вокзальный зал ожидания холл. Руки и ноги начали согреваться, двигаться, ощущать своё существование. Кровь, почувствовав наружное потепление, стала радостно двигаться и циркулировать в сосудах. Повеселело. Всё-таки, Шаббат — это день отдыха и радости! Среди всей этой праздной массовки левин взгляд почему-то остановился на воркующей группке из трёх женщин. Почему? Что в них было необычного? Он пригляделся внимательней. Лицо одной из них показалось ему знакомым. Да, знакомым. Как так? Леви попытался напрячь свою память: да, он знал эту женщину, но откуда?!

* * *

— Ну, что какую ты хочешь? Ещё же, видимо, после такой долгой отсидки у тебя баб совсем не было? — спрашивал, настаивая Андрей Трушин.

— Никакую я, Андрюха, не хочу, — спокойно ответил Леви — дай лучше, пожалуйста, ключи от машины — я вас внизу подожду.

— Ну, как хочешь, я пойду дальше отрываться, — проронил Андрей и исчез в длинных коридорах большой сталинской трёхкомнатной квартиры, на полу которых багрянели засохшие пятна крови, видимо, от неудавшихся инъекций.

Как рассказал Андрей, «отрывание» происходило следующим образом: в этой квартире на видном, доступном для всех месте стояла банка, наполненная джефом, эфидроном, такой кустарной смесью из доступных аптечных средств: эфедрина, капель от насморка, марганцовки и кислоты.

Добровольцы-испытатели подходили со шприцами к этой банке, наполняли их, делали себе этой жидкостью внутривенные инъекции и приступали к групповым половым сношениям, к счастью, с разнополыми особями. Смысл всего этого антуража, по словам Андрея, был в том, чтобы на протяжении всего полового процесса испытывать чувство оргазма. Последствия «допинга» был в том, что после короткого его использования «пипетка» уменьшалась, сжималась и ей уже никакое средство возродиться помочь не могло. Но молодость на то и молодость, чтобы о последствиях не думать, а жить и наслаждаться сегодняшним днём. Леви покинул роскошную квартиру, принадлежащую теперь известной питерской воровке, криминальному авторитету в женском варианте, Ленке Комаровой, оставленной ей её доблестной бабушкой, скорее всего, участницей войны или Блокады, спустился по широкой начищенной лестнице, вышел во двор. Нежная заря только занималась. Ночи, чёрной ночи со звёздами, не было, просто на смену сумрачному вечеру пришло утро. На смену белой питерской ночи пришло свежее прохладное утро, полное надежд и новых сил. Леви сидел в автомобиле марки Лада 2105, в просторечии — пятёрка. Двигатель приятно урчал и Леви, удобно устроившись на водительском сиденье, включал первую передачу, трогался вперёд, останавливался, включал заднюю, возвращался. Своего автомобиля у него ещё не было и это движение вперёд назад восполняло его отсутствие. Какому мальчишке не хотелось иметь свой автомобиль? Из памяти всплывала картинка далёкого детства: он с мамой идет через дворы своего дома, в котором стоят пару автомобилей: старенький Москвич накрытый брезентом, разобранный Запорожец с подложенными под кузов стопками кирпичей вместо колёс, одинокая «Копейка». В окно этой «Копейки» и заглядывал с тоской маленький Леви, рассматривая её руль, её педали, ужасаясь от пришедшей внезапно мысли:

«Неужели у меня никогда не будет своего автомобиля?!» Ещё была одна машина марки Волга с застывшем в прыжке оленем на капоте. Она принадлежала дяде Пете, который бережливо хранил её в гараже и выезжал очень редко. В дни, когда он её начищал, он разрешал Леви иногда посидеть на упругом диване салона. Это были радостные моменты в жизни мальчишки. Теперь все эти дворы заставлены различными иномарками и даже пешим ходом надо пробираться бочком с выдохнутым из лёгких воздухом — так благосостоятельно стало население.

Утреннее небо уже подёрнулось розово-багровыми мазками ранней зари, начинался новый день, которому Леви был счастлив, как был счастлив работающему двигателю и проснувшимся серым городским голубям, и звуками первых цокающих по далёким рельсам трамваям, и скрежету метлы по сухому щербатому асфальту заспанной дворничихи в зелёном засаленном фартуке. Леви был счастлив вообще. Он не думал ни о ребятах в этой квартире, ни тем, чем они занимались, хорошо это или плохо, ни о том сколько ему их ждать. Он просто жил, растворённый этим утром и сладкими воспоминаниями своего непритязательного детства. Так бывает с водой, в которую опустили белый прессованный квадратик сахара: она остаётся внешне такой же, но на вкус уже не нейтральная, а подслащённая.

* * *

Женщина в пушистой чернобуровой шубе как будто почувствовала на себе левин взгляд, отделилась от своей группки, подошла:

— Извините, мне Ваши лицо знакомо. Вас не Леви зовут? — бегло затараторила она.

Леви был немного удивлён, что несмотря на бороду, шляпу, годы и его изменившийся внешний вид, она его узнала.

— Да, вы угадали. Меня зовут Леви.

— А откуда мы друг друга знаем? Подождите, не отвечайте, сейчас скажу.

— Вы — друг Андрея Трушина.

— Но друзьями бы я это не назвал. Знакомые, соседи. Он здесь неподалёку жил на Лабутина. У него жена была, дочь маленькая.

— Я Вас вспоминаю. Вы тогда были на этой квартире на Московском. Потом ушли. Я, вот, дура не ушла, теперь лечусь. Гепатит «С» ведь заработала — какая дура! Какая дура! — продолжала сетовать ещё симпатичная и молодая на вид женщина.

— Но ведь гепатит это «желтуха» и её, помню, вылечивали ещё в Советском Союзе.

— Да ты не понимаешь, — женщина внезапно перешла на «ты» — это не тот гепатит. Тот, что у меня, это как СПИД, не дай Б-г.

— А-а, — протянул Леви — я не знал.

— Да что мы здесь в прихожей стоим болтаем? Пойдём наверх, посидим в кафе, пообщаемся — мы же знакомые, как ни как, — предложила женщина.

Они поднялись на второй этаж в просторный зал, где когда-то, в «Советское» время по вечерам проходило варьете. За окнами бушевала, неистовствовала вьюга, снег нещадно сыпал с посеревших небес. Внутри было тепло и уютно, за круглым столом, накрытым должной считаться белой, но замызганной скатертью сидели они втроём: Леви, эта женщина из прошлого отмеченная гепатитом, её подруга. Женщина заказала кофе.

— Ты будешь? — обратилась она к Леви.

— Нет, — Леви стеснялся сказать, что из глиняной посуды и в «нееврейских» местах он не ест и не пьёт — я сыт. Только что из синагоги — хорошо поели и попили, слава Б-гу.

— Ну смотри, как хочешь, — женщина взяла в руки чашку с горячей жидкостью и облокотившись локтями на стол, уставилась на Леви — рассказывай.

Сказала «рассказывай», но повествование повела сама:

— Я живу в Америке. Да ты только не охай! Это звучит разве что «Америка». На Аляске я живу. Вышла замуж за американского военного. Он афроамериканец. Должна же я была за кого-то выйти, чтобы поскорее сбежать от этого кошмара! Ну живём как живём, в деревне — вроде, всё мирно. Как у тебя? Рассказывай! В Голландии живёшь? Ну молодец. Молишься? В синагогу ходишь? Да, вижу, что не к Будде, — доброжелательно усмехнулась она.

— Вы помните, тогда на этой квартире был некто Андрей Трушин, Вы не знаете, что с ним и где он? — полюбопытствовал Леви, чтобы поддержать разговор.

— Где-где! А ты то не знаешь?!

— Не знаю.

— Сидит, конечно.

— Сидит? За что?

— Дружбана своего завалил. Да этого, как его — Костю Павлова, с которым они всё время вместе тусовались. Они из-за игровых автоматов что-то не поделили. Теперь один — в земле, другой где-то на строгаче, лет четырнадцать ему что ли дали. Если не ошибаюсь, то вся эта трагедия здесь во дворе гостиницы разыгралась.

Перед левиным взором чётко и явно встали эти два парня, юные и ещё неискушённые. Костя был старше Леви, наверное, на пару лет. Этот Костя всё время крутился около гостиницы — что он там делал Леви не знал. У него был тогда автомобиль марки Жигули, который всё время стоял прижатый носом к стене стоянки — не припоминалось, чтобы кто-то на нём ездил. Год за годом врастал он спущенными колёсами всё глубже в землю. Костя не чинил свой автомобиль, потому что все деньги, очевидно, уходили у него на «дозу». Что это была за доза, Леви не знал, но, видимо, та, которую надо вкалывать. Леви помнил, что у этого Кости ещё была девушка-невеста, дочь крупного предпринимателя в сфере строительства. Такая милая, блондиночка. Тоже старше Леви на несколько лет. Училась она в соседней школе. Эта девушка Леви нравилась, но он никогда не высказывал ей своей симпатии, поскольку она всегда была вместе с Костей.

С Трушиным Андреем Леви познакомился, кажется, у Советской. Трушин тогда освободился из мест лишения свободы, был растерян и радостен. Андрей искренне и даже наивно рассказывал о своих похождениях, оживлённо и эмоционально жестикулируя. Один, как Леви казалось, забавный эпизод запомнился ему из этих повествований.

— Так вот, — рассказывал Андрей — познакомился я в ресторане с девушкой, симпатичная деваха. Мы отдыхали у неё, а наутро разбудила она меня своим криком: «убирайся, убирайся быстрее вон!». Так голосила она. Я не мог понять в чём дело, а она продолжала верещать и грозить милицией. Оказалось, что весь этом шум был поднят из-за татуировок — Андрей распахнул рубашку и показал на груди наколотых двух чертей, вот из-за этого мне пришлось уйти от симпатичной девицы, — сокрушённо подытожил он.

В те времена люди стыдились своих татуировок, носили рубашки с длинными рукавами, чтобы скрыть синие разводы и глупые надписи. А по рассказам, на пляжах к «человеку-галерее» мог подойти милиционер и попросить одеться и покинуть публичное место.

Леви был симпатичен этот Андрей Трушин и жалко его судьбу; дать такому человеку другие возможности и окружение — и всё могло сложиться совсем иначе.

Девушка с гепатитом выговорилась: обсуждать больше было, вроде как, нечего и общих тем у них с Леви также не было. Леви встал из-за стола. За окном стало ещё более темно и можно было только поражаться — откуда брался этот нескончаемый снег.

— Ну вот, с Б-жей помощью, мы и свиделись, — начинает прощаться Леви — мне хочется пожелать Вам благополучного возвращения в Америку, восстановления здоровья, удач в семейной и общественной жизни. Всего доброго.

— Всего доброго и Вам в Вашей Голландии, — доброжелательно насмешливо, снова внезапно перейдя на «Вы», с добродушно-живым выражением лица прощается женщина, — будьте здоровы!

Леви поворачивается, собираясь уйти, но что-то держит его, что-то он хочет, но не решается спросить.

— Извините, — резко оборачивается он в сторону своей знакомой, — Вы случайно не знали невесту Кости- такая симпатичная, белокурая?

— А-аа, эта-то? Знать близко не знала — протягивает безразличным тоном жительница Аляски. — Когда последний раз её видела, то она уже не была ни симпатичной, ни белокурой; прочно на игле сидела, ходила «на панель» со своей дочерью-подростком, торговала телами, чтобы было чем ширнуться, ну, значит, наркотиками себя уколоть. Конченная, в общем.

Леви спускается по ступеням широкой лестницы навстречу разыгравшейся метели. Поворачивает направо, чтобы обогнуть здание гостиницы. Напротив, в первом этаже углового, в жёлтый оштукатуренного дома, размещён мебельный магазин, через широкие витрины видны демонстрационные комнаты с диванами и столами. Когда-то здесь была булочная. В воскресенье, закончив свой миниотпуск, финские туристы перед возвращением на родину пытались потратить в ней оставшиеся рубли: скупали сдобу, торты и пирожные, чтобы порадовать себя и своих родных и знакомых советской выпечкой у себя на родине. Леви, как переводчик финского языка, помогал им иногда при языковых проблемах.

На той стороне перед витринами прилежно метёт снег, и в его облаке Леви кажется, что он видит себя, а рядом с собой Женю Жучкова — он его взял прогуляться и посмотреть на финнов, которых до сих пор тот никогда близко не видел. Взгляд финских туристов обращён на ноги Жени, они задорно и сильно смеются. У Жени сорок седьмой размер обуви. Сейчас он числится в армии, в спортроте. В армии для него не нашлось обуви для солдат нужного размера и начальство выдало Жене сапоги офицерского покроя. Единственные подходящие и имеющиеся на складе сапоги для Жени оказались только пятидесятого размера. Финны смотрят на женины ступни и безудержно смеются — таких лыж-сапог, видимо, у себя в Финляндии они не встречали. Лицо Жени обрамлено мягкими большими пшеничными кудрями, черты лица крупные, мягкие, добродушные, полные губы рта слегка приоткрыты — он тоже наивно и от души смеётся с остальными.

Вместе со стенами гостиницы, окутанной пеленой снега, остаются девушка с Аляски, Ленка Комарова, Андрей, Костя, Пузырь. Да был такой парень в их бригаде со смешным прозвищем Пузырь, «специализирующийся» на взломе и кражах из легковых автомобилей. Какой забавный эпизод был с ним связан? Да, у гостиницы «Ленинград» он сорвал важную операцию спецслужб: взломал и влез в машину одного экономического преступника, за которым была установлена слежка, и которого надо было непременно задержать с поличным. Это самое «поличное»— крупные валютные суммы — и собирался Пузырь отчудить. Работникам спецслужб пришлось задержать Пузыря, попросить положить краденное обратно и ретироваться, чтобы продолжить свою серьёзную операцию.

Снежинки плотной тучей спускаются с небес, садятся на тротуар, на кузова машин, на прохожих. Одни из них пробудут, проживут больше других до первого потепления, другие растают сразу же едва долетев до земли. Спускаются души с небес, облекаются в тела, учатся говорить, делать первые шаги. Чьи-то шаги продолжаются до старости, чьи-то, взяв неправильное направление, прерываются в юном возрасте. Где все эти люди из воспоминаний гостиницы «Советской»? Растаяли? Смешались с грязью и землёй? А может их и не было вовсе и они только пригрезились в этой негодующей непогоде?

Леви бредёт по Рижскому проспекту в сторону возрастающих номеров домов, снег метёт, липнет на лицо и тая струится под одежду за ворот и рукава. Перед глазами проплывают молодые и восторженные Костя Павлов, Андрей Трушин, костина невеста, зелёные деревца, искрящаяся бликами северного солнца Фонтанка. Все наполнены жизнью и надеждами, мечтами, всё так по-весеннему свежо и радостно. Совсем небольшой этот проспект, совсем небольшой застроенный его отрезок земли, а сколько судеб, жизней, трагедий спрессовано на этом участке: вот здание Госзнака возле которого он услышал о кончине Жени, напротив здания серый дом, где доживает в своём потерянном мирке Серёжа Кундер, чуть далее вперёд квартира Валеры Люстика, откуда когда-то лился свет и где шумело веселье, а теперь там живут совсем чужие люди. Стоят дома и квартиры, в которых также кто-то когда-то родился, кто-то умер или когда-то умрёт.

Сейчас, в это время года, стоят деревья с голыми озябшими ветвями, но пройдёт ещё пара месяцев — и на них появятся сначала набухающие почки, а потом из них выйдут зелёные листики, которые будут колыхаться и трепетать на шаловливом ветру до конца осени. Потом и они опадут, как уже опадали листья до них и они сами исчезнут в положенное им время после тех, что были ранее. Кто вспомнит о них? Никто. Все они уже давно стали перегноем и слились с землёй. Какой смысл им был тогда рождаться, приходить в этот мир? Чтобы трепетать, дрожать на ветру, радоваться солнцу и дождю. И только? Да. Может, ещё чтобы порадовать задумавшегося прохожего, задравшего голову и смотрящего на них и пытающегося понять, зачем здесь они эти листья, зачем здесь он сам?

Леви поднимается на скрипучем лифте на свой этаж, где в старой квартире его ждёт тихая натопленная комната с кроватью и толстым одеялом. Капли растаявшего снега бегут по стеклу сверху вниз, стараясь намыть стекло и делая его ещё мутнее, в грязных подтёках. Бывает, что на короткий миг застывает прилипшая снежинка- великолепное творение! Чудесный узор! Кто же Создатель этой диковины? Но и она также становится бегущей, испаряющейся, исчезающей каплей.

Леви вглядывается в темень и своё будущее. Он видит, как через сорок с лишним лет после первого посещения восемнадцатого этажа серого блока гостиницы он снова поднимется туда с намерением благословить весь город, всех его жителей, так, как это делают коэны — священники у стены плача в Йерушалаиме. Он будет стоять перед окном, простирая руки в сторону бесчисленных, покрытых разноцветным кровельным железом крыш, накрытый талитом. Будет произносить «волшебные слова», заповеданные Благословенным Творцом, будет желать всем живущем в этом городе Благословения, процветания, здоровья и мира, мира, мира… Мира с самим собой, с семьёй и окружающими. Будет желать всем жителям этого города Б-жей благодати, несмотря на их материальное и социальное положение, несмотря на цвет их кожи, несмотря на их религиозную принадлежность и верования. Леви благословляет жителей города, понимая, насколько здорово жить среди благословенных, счастливых и радостных людей.

Много чего рассказывает темень и снежная метель за окном, но не много может вместить и выдержать усталый человеческий мозг. Ведь вся эта темень, грёзы и снег — капли воды, а вода лишь пар. Леви засыпает, благодаря Творца за впечатления дня, за пищу и напитки, за воздух и тепло.

После сна наступит новый день, который будет, как новая жизнь с новыми шансами, а пробуждение, как Оживление из мёртвых. Метель кружится, умывая, укрывая Рижский проспект мокрым снегом от его начала до его конца — ворот Торгового порта, где начинается море, переходящее в океан, покрывающий Землю.

15 февраля 2005. Гуль — Европорт

Леви и не собирался «подкачивать». Он собирался вести себя и поступать так, чтобы все его поступки и даже мысли могли порадовать Благословенного Создателя. В этой поездке он твёрдо решил, что будет серьёзнее относится к молитве и что начнёт молиться и не будет, с Б-жей помощью, пропускать молитву Минха — время послеобеденных жертвоприношений, существовавших при Храме.

Он и не собирался «подкачивать», а вот Северное море не только подкачивало, но и сильно укачало Леви, «взболтав» со стенок его памяти и воскресив последние события последнего прошедшего Шаббата.

12 февраля 2005. Манчестер. К окончанию Субботы

Все вместе мирно и уютно сидели за столом, ели холодные и горячие закуски, суп, жаренную холодную куру с капустным салатом. Между блюдами пели традиционные застольные песни, такие как «Не боюсь я никого и не верю никому.», «Что ты, дурень, едешь на ярмарку?», другие песни на иврите, английском языке и на идише. Смысл слов текстов на иврите и идише, гости, наверняка, понимали, но понимали ли они то, что пели на русском? Скорее всего, нет. Но было ли нужно это понимание? Тексты читали по специальным субботним песенникам и они, эти песни, приводили в дом атмосферу уюта, веселья и сопричастного единства. Разве уже этого одного мало? После пения и десерта, поблагодарили Милосердного Создателя за предоставленную еду в специальной молитве «Беншит» и гости стали потихоньку расходиться.

Леви поднялся к себе в отведённые ему покои наверх, прилёг на постель и глубоко заснул. Проспал он этим скомканным послеполуденным сном хотя и глубоко, но недолго. Уже смеркалось, когда он проснулся. Быстро поднявшись, омыв руки и лицо, он спустился вниз. Скоро вниз спустился и сам хозяин, мистер Лайтнер. В Йешиву в этот день они больше не пошли, а пошли в Хаддас Йешурун, располагавшийся ещё ближе к их дому и ставший для Леви также «старым добрым знакомым». Вновь собравшиеся молились и ели, и снова молились. Закончив молитву и весь необходимый «протокол», все дружно вышли на улицу, для «Киддуш левана»— Благословения луны. На агатном небе — странное дело — почти не было туч, а мерцали робкие звёздочки и робкий, с ноготок толщиной, месяц. Люди стояли, молились на него, благословляли его, поднимались на носочки, как будто пытаясь до него дотянуться, просили, чтобы он был для всех вместе и каждого в отдельности мирным и удачным. Стоявший впереди Леви человек с крупной спиной по фамилии, значение которой можно было перевести как Красная борода, обернулся к Леви и произнёс:

— Мир вам!

— И вам — Мир! — ответил Леви.

Леви дочитал в молитвеннике окончание нужного текста до точки и обратился к стоящим поблизости соседям по очереди:

— Мир вам! Мир вам!

Эхом прозвучало ему на это в ответ:

— И вам мир!

Суббота с грустью и неизбежностью иссякала. Начиналась новая неделя. Люди неспешной струйкой текли к выходу здания и приветствовали друг друга:

— Хорошей недели! Хорошего месяца!

Дома на Брумлайн хозяева куда-то, суетясь, собирались.

— Хорошей вам недели! — обратился к ним Леви — куда вы собрались?

— На «Выкуп первенца», на «Пидъон а бен».

— Ну, что же, with pleasure, наслаждайтесь — От сердца пожелал им Леви.

Дверь хлопнула, грустно вздохнув сырой прохладой, и Леви остался один.

Он поднялся наверх к себе в комнату, размышляя о приготовлениях к отъезду — на них у него оставался уже только один последний день, а именно завтра.

Надо было аккуратно сложить и убрать праздничные, субботние наряды, разложить по карманам нужную мелочь, покоящуюся сиротливой кучкой на углу стола и дисциплинированно ожидающую окончание Шаббата.

Леви сделал последние, теперь уже «разрешённые» записи прошедших событий в отведённую под Дневник книгу, прилёг на кровать. Книга легла вместе с руками на грудь, сон смежил веки — Леви спал. Шёл уже первый час ночи, когда Леви заснул, начав свой путь по Завтра.

Во сне он слышал шум дождя, бившего в стекло окна его комнаты и видел маму, у которой он спрашивал разрешение выйти на прогулку.

— Но ведь сейчас дождь, — возражала мама.

— Но я люблю дождь, — объяснял Леви маме мотивы своего желания, разглядывая ползущие по стеклу капли.

— Ну иди. Только недолго, — сдалась мама.

Леви надел ярко-зеленую балоневую куртку, сделанную в Японии и купленную в комиссионном магазине на Огородникова, резиновые сапоги и вышел на улицу.

Он прошёл за задний двор и вступил в большую, размером в треть самого двора лужу. Он ступал по воде, а вода кругами расступалась от него. Он смотрел на эти круги и размышлял о том, как каждый его шаг даёт этим кругам жизнь, как они рождаются, растут, расширяются и бегут в нужном им направлении, а после угасают. Он наблюдал за кругами и думал, что они, также как и жизнь человека — спонтанна и зыблема.

Дождь мирно накрапывал, постукивая по стеклу, убаюкивая и смывая налёт прошедшего дня.

22-23 февраля 2005. Берген оп Зоом

Голландия, Европорт и бесконечный песчаный берег, утыканный портовыми кранами и великанскими стопками контейнеров встречали «Гордость Гуля» спокойно и солнечно. Не спеша, и как бы раздумывая и колебаясь, открылась апарелль, и стоявший в первых рядах Леви устремился вниз по винтовой лестнице, закрученной подобно железному смерчу. Не удерживая долго Леви с его машиной, смерч выплеснул их на твёрдую почву, на берег и услужливая дорога серым асфальтовым полотном потянулась прямо к его дому, пронизывая знакомые милые местечки, Хеллефутслайс, Брилле, протекая через провинцию Зееланд. Вокруг было плоско, зелено и очень мирно. Леви специально предпочёл маршрут по «провинциальной дороге» автобану, так как хотел немного «отойти» от впечатлений поездки, плавно переключится на прежнюю жизнь, отдышаться и насладиться привычными родными видами и пейзажами. Дорога плавно текла по направлению к дому, перелистывая воспоминания пережитой недели и закрывая её. Манчестерская неделя, Манчестерский дневник были прожиты и записаны на белых листах синими чернилами, прыгающим неровным почерком. Тетрадь была закрыта и, если бы не эти записи — кто мог бы поручиться, что всё пережитое действительно, было, а не пригрезилось? Незаметно приближался родной дом, обещающий многие радостные и благословенные недели и годы. Незаметно закрылся Манчестерский дневник со всеми его переживаниями и событиями, также незаметно покрывающийся пылью забвения, поднимающейся от вьющейся позади дороги.

Послесловие

Шины шуршали серым асфальтом, позади было Вчера, а впереди Сегодня. Шуршали шины колёс Вольво-Эстайт, шуршали толстые шины маленького велосипедика с изображением весёлого мишки на передней втулке. Велосипедиком управлял трёхлетний разгорячённый от езды и восторга мальчуган. Весенний ветер озорно дул ему в лицо, обнимал за плечи, дружески трепал их. Мальчишка радовался великому для него достижению — ехать только на двух колёсах, без ставшими лишними других, вспомогательных. Мальчишка радовался весеннему солнцу, которое своими тёплыми лучами оголило от снега и согрело асфальт, а сам снег превратило в жалкие почерневшие скукоженные кучки, разбросанные вдоль дороги. Велосипедик катил вперёд по широкому тротуару, навстречу Завтра и навстречу новым достижениям. Его колёса крутились вокруг втулок, Земля крутилась вокруг своей оси и вокруг согревающей и освещающей звезды Солнце, вся Солнечная система крутилась вокруг себя и в галактике, называемой людьми Млечный путь, которая тоже крутилась с подобными себе бесконечными галактиками. Вселенная расширялась, всё население её куда-то ехало, куда-то неслось. Колесо крутилось по жалкому трущобному заброшенному району города Ленинграда, по еврейскому гетто Манчестера, по фешенебельным улицам Нью-Йорка, Парижа, Лондона, больших и маленьких посёлков и деревенек. Колесо перемещало в желаемом направлении то восторженного трёхлетнего паренька, то надломленного разочарованиями и ударами судьбы побелевшего старца. Колесо крутилось и на место снегопадов и морозов приходила весна и обновляющее оживляющее солнце, от которого снег таял, а почки на деревьях набухали и воздух, свежий весенний воздух пропитывался жизнью и надеждой. Мальчонка катил вперёд, упиваясь этим воздухом и этой жизнью, которая была, вероятно, связана с вращением самого Колеса, вращением, которое не могло никогда кончиться. Он самозабвенно крутил педали, захлёбываясь восторгом и дыханием Природы, этим чудесным возрождением и этой самой замечательной весной. Он мчался просто вперёд — к самой жизни, желая жить и наслаждаться ею…

Content

Ариель Абарбанель
Манчестерский дневник

Вступление

08 февраля 2005 Поездка в Манчестер

Школа 268

Воскресенье 6 Февраля. Манчестер

Серёжа Кундер

7 Февраля. Манчестер

Миша Буров

8 Февраля 2005. Манчестер

Валера Люстик

9 Февраля 2005. Манчестер

Ленпродмаш

18 марта — день Парижской коммуны

10 февраля 2005. Манчестер

Нелли Владимировна

2005 г. Манчестер

Проспект Огородникова 48

11 февраля 2005. Манчестер

«Не завидуй». Женя Жучков. Нарвские ворота

12 февраля 2005. Манчестер. Шаббат

Володя Головков

13 февраля 2005. Манчестер

12 февраля 2005. Манчестер. Святая Суббота

11 февраля 2005. Манчестер. Эрев Шаббат — «Предсубботие»

14 февраля 2005. Сальфорд — Гуль

Гостиница «Советская»

15 февраля 2005. Гуль — Европорт

12 февраля 2005. Манчестер. К окончанию Субботы

22-23 февраля 2005. Берген оп Зоом

Послесловие