ЧБУ

Президент планеты

© ЧБУ, текст, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Столица. Сумасшедший собеседник

Самый богатый в мире человек ехал по африканской дороге на бронированном лимузине. Спереди и сзади его сопровождали два внедорожника с охраной. Он был не просто богат, он был богаче всех богачей.

К ста четырём годам Эдуард Келвин купил половину мира, его капитал превышал состояние второго по обеспеченности человека более чем в пятьдесят раз. Ему принадлежала вся транспортная система на планете, а также строительные и добывающие компании. Он имел неограниченное влияние на экономическую и политическую сферы любой страны, за что и получил прозвище Президент планеты.

И он был стар. Его портретом можно было пугать детей: седые, почти прозрачные волосы, кожа землистого оттенка, худое, безжизненное лицо. Когда он закрывал глаза, то становился неотличим от мумии. Только спина, всегда прямая, сохраняла вековую несгибаемость. У него был рак половины органов, но Эдуард продолжал жить благодаря миллиардам наноботов, плавающих в его крови и уничтожающих любую заразу.

Эдуард приехал в Абуджу, столицу Нигерии, четыре дня назад. На улицах ночного города было шумно – мужчины и женщины, старики и дети, собаки, пешеходные дроны, автоматические уборщики. На тротуарах было не протолкнуться, и люди выходили на проезжую часть. Практически у всех в руках были биты, молотки, камни или куски железной трубы. Стоило проехать машине премиум-класса, на неё со всех сторон сыпались удары. Здесь, как и во всём мире, ненавидели богачей. Каждый третий потерял работу после величайшего всемирного кризиса в две тысячи восемьдесят девятом году, что повлекло за собой ненависть низшего класса к высшему. К две тысячи девяносто шестому кризис не только не закончился – он набирал обороты, и с каждым годом положение простых людей становилось всё хуже.

Преступность достигла небывалых высот. Чтобы не умереть от голода, людям приходилось грабить и убивать. Никто больше не был в безопасности в таком мире.

На каждом углу стояли продавцы синтетических наркотиков: натуральные были слишком дороги. У каждой стены – проститутки. У каждого перехода – попрошайка. И на фоне всей городской разрухи двигались многочисленные рекламные голограммы, призывающие купить экзоскелет для инвалидов или шампунь от перхоти с генно-модифицированными полезными микроорганизмами.

Эдуард видел всё это из окна и чувствовал лишь глубокую печаль: он помнил те времена, когда люди на улицах спешили на работу, а не были вынуждены зарабатывать прямо на ней.

– Михал, какая у тебя самая большая мечта? – спросил Эдуард у помощника, сидящего напротив.

Тот некоторое время молчал, будто раздумывал, как ответить на такой личный вопрос. Старик никогда не интересовался его жизнью, не спрашивал про семью или здоровье. Его не интересовало ничего, кроме работы. Надо было умереть, чтобы он спросил о чём-нибудь личном. И это всё равно было бы что-то колкое, наподобие: «Ты что, умер? Если ты умер, ты не сможешь работать в моей компании». Потому что старик мог увольнять работников легче, чем сбивал снег с ботинок.

– Никогда не думал об этом, – ответил Михал и понадеялся, что это последний подобный вопрос. Ничего хорошего такие разговоры не предвещали. – Наверное, это слишком необычно, но я с самого детства мечтаю уметь путешествовать во времени. Знаете, как в комиксах. Это единственное, что я не могу купить: всякие яхты и самолеты мне уже не интересны.

– Опять эти комиксы, – проворчал Эдуард. – Куда ни глянь, комиксы. Я спрашивал о нормальной, человеческой мечте. Есть ли такая вещь, которую ты хотел сделать всю жизнь? Хотел бы пожить год в Тибете? Слетать на Марс? Погрузиться на глубину в подводной лодке? Уехать с бродячим цирком?

– Нет, это точно нет. Сто процентов. Будь я настолько романтичен, сейчас курил бы травку и пел песни под гитару с немытыми сопляками из трущоб.

– Значит, твоя мечта – стать очень богатым? Богаче меня?

В ответ Михал лишь пожал плечами. Да, он действительно хотел стать самым богатым человеком в мире, но у него бы это не получилось. В корпорации «Транстек», которой владел Эдуард, был целый отдел, который давил конкурентов. Демпинговал цены, выкупал поставки, разорял всех, кто захотел влезть в уже занятую сферу. В этом отделе люди, как пауки, сидели перед мониторами и наблюдали, не шелохнётся ли где-нибудь нить. Им было видно всё: кто взял, что взял, куда везёт, почём купил. Если происходил оптовый заказ, неважно где, значит, мелкая компания нащупала выгодную жилу. Отдел бросался на неё и делал так, что компания уходила туда, откуда появилась. В каждой крупной компании теперь был отдел конкуренции.

– Я хочу сделать что-то важное, – произнёс Эдуард.

– В каком смысле? – спросил Михал.

– Всю жизнь я копил деньги, дрался за каждый цент, состояние было моей целью, и я продолжаю зарабатывать. Когда я уйду из этого мира, окажется, что всё моё состояние, мой песчаный замок, который я возводил всю жизнь, мгновенно снесёт приливом.

– Вы, наверное, шутите, – усмехнулся Михал и затем добавил, уже серьёзно: – Шутите, верно?

Михал был молод – ему едва перевалило за сорок, и не хватало минимум пятидесяти лет для того, чтобы понять проблемы старика. Всё, о чём он думал, – это деньги и власть, прямо как Эдуард в молодости. Михал был родом из маленького российского городка Лингуин на границе с Китаем, вырос в бедности, и это оставило на нём свой отпечаток. Теперь его мучало патологическое накопительство. Он был жаден и пытался дотянуться до всего, что оказывалось в его поле зрения. Даже воровал ручки из приёмных различных компаний. Он одевался так, словно все вещи перешли к нему по наследству, ел самую простую пищу, а в свободное время ездил на «Фольксвагене Дейл» две тысячи семьдесят четвёртого года, древней развалюхе, купленной с рук. Из электроники в его автомобиле был лишь транзистор на последнем издыхании, управляющий сигнализацией. А включался он скруткой проводов.

Однажды Эдуард оказался в имении Михала в Германии. Такого бардака он не видел даже на свалке. Михал нёс в дом абсолютно всё, что могло пригодиться и не могло никак. Выглядело это невероятно дико: дом, стоимостью в миллионы долларов, элитный район, дорогая охрана, а внутри целый склад барахла, который не взяли бы и бездомные. Эдуард заставил Михала купить для работы дорогой костюм, чтобы выглядеть представительно, – тот два дня ходил с кислым лицом. Но он был хитёр, этого не отнять, про таких говорили «без мыла влезет».

– Вы самый известный человек в мире, вы достигли вообще всего что можно, – сказал Михал. – Чего вам ещё желать?

– Знаешь, для чего обычные люди копят деньги? – спросил Эдуард, обращаясь будто в пустоту.

– Разумеется, знаю. Мой отец пытался купить дом, но всё проигрывал в карты.

– Они копят, чтобы их потратить, – вот в чём наше отличие. Я же зарабатывал их, чтобы они были.

– Быть самым богатым человеком – здорово, разве нет?

– Было, – ответил Эдуард. – Больше нет. Уже лет двадцать деньги не приносят мне никакого удовлетворения, поэтому я решил их потратить.

– В каком смысле? – Лицо Михала вытянулось. – На что?

– Посмотри в окно. Что ты видишь?

– Бродяг, наркоманов, воров.

– Ты видишь безработных, – поправил Эдуард. – Несколько лет назад мы сделали их такими. Экономика лопнула, и это повлекло за собой смуту. Никто не знает, сколько продлится этот кризис. Я намерен это исправить.

– Скажите, что вы шутите, пожалуйста. Вы ведь не собираетесь покупать еду этим голодранцам?

– Конечно, нет, – ответил Эдуард. – Я не куплю то, что можно проесть или износить, этим пусть занимаются производители кроссовок. Я дам всем работу, построю тысячи заводов по всему миру и создам новую банковскую сеть. Но это ещё не всё: я волью огромные деньги в освоение новых планет. Хочу, чтобы люди жили не только на Луне и Марсе, и тогда меня запомнят не просто как самого богатого человека.

– Вы сегодня ели? – спросил Михал. – У вас нездоровый вид.

– Мне сто четыре! И я ещё никогда не был в столь здравом уме.

Много лет назад Эдуард принимал участие в финансировании строительства колонии на Марсе, а также в создании жилых и рабочих пространств на Луне. Это не принесло ему финансовых успехов, но он всё равно был доволен проделанной работой. На Марсе сейчас живёт больше пятнадцати тысяч человек, а Луна и вовсе изменила вид – сейчас, если посмотреть на небо, можно увидеть белый диск, крест-накрест пересечённый чёрными линиями человеческих построек.

Больше часа они ехали молча. Радио не играло, а телохранитель Хи на переднем сиденье, отделённый от них перегородкой, вообще никогда не разговаривал. Изредка в борт прилетал камень, брошенный из толпы, или были слышны ругательства в их адрес. Транспортом управлял автопилот, он мягко вёз их в центр города, где за бетонным забором находился район элитных особняков.

Эдуарда не покидало чувство тревоги, но не из-за разгневанной толпы на улице, а по другой причине. Он всегда прислушивался к своей интуиции, и если другие люди видели в ней что-то сверхъестественное, то он объяснял её гораздо проще: глаза заметили то, что сознание видеть не хочет.

Некоторое время он ёрзал на месте, пытался понять, откуда исходят тревожащие мысли. Наконец он нашёл то, что так его насторожило.

– Почему горит эта лампочка? – спросил он сухим, как у вороны, голосом.

– Какая? – спросил Михал.

– Вот эта.

Эдуард указал на красную точку в углу монитора, встроенного в водительское сиденье. Он знал, что она обозначает, но хотел убедиться в этом.

– Включённый микрофон, очевидно. Сейчас все микрофоны имеют индикатор, чтобы знать, когда можно говорить, а когда нет, чтобы не попасть в неловкую ситуацию.

– Так почему эта лампочка горит?

– Думаете, нас прослушивают? – спросил Михал. – Это маловероятно: чтобы взломать шифрование, уйдут десятки лет.

– Но она всё-таки горит, – заметил Эдуард. – Значит, микрофон включён, и где-то какое-то ухо внимает нашим словам.

– Не думайте об этом, скорее всего, это ошибка. Нас не могут подслушать.

– Ты шутишь? Звони диспетчеру и узнавай, почему горит эта лампочка. И если нас прослушивают, выясни, кто это сделал.

Иногда неглупые люди проявляли немыслимую глупость. Эдуард не считал себя современным человеком. Он всегда с подозрением относился к новым технологиям, тогда как остальные доверяли им свои жизни. Когда в машины поголовно ставили автопилоты, Эдуард сопротивлялся сколько мог. Он предпочитал человека за рулём, а не компьютер. Когда с заводов увольняли людей, заменяя их роботизированными руками, он мог лишь грустить. А когда армия США решила обзавестись военными роботами, он восстал. Сказал, что профинансирует все остальные армии мира, если Штаты закупят роботов. Безопасность людей должна находиться в их руках, а не умной техники. Казалось, он единственный, кто это понимал.

Из нагрудного кармана Михал достал новенький корпоративный смартфон – «Сони Стар четыре» – и позвонил в местную службу проката, являющуюся дочерней компанией их корпорации «Транстек». Эдуард тем временем обратился к голосовому ассистенту автомобиля:

– Зена, ответь на вопрос.

– Слушаю вас, Эдуард, – ответил мелодичный женский голос с нотками жизнерадостности. Следом раздался сигнал, означающий, что помощник слушает команду: «Дилинь».

– Почему горит красная лампочка в углу экрана?

– Горит индикатор работающего микрофона, он означает, что в данный момент одно из установленных приложений записывает звук с целью получения голосовых команд.

«Дилинь».

– Индикатор горел минуту назад, когда мы с тобой ещё не разговаривали. Отследи, кто его использовал.

На экране появилась круговая стрелка загрузки, и через минуту Зена ответила, как всегда, оптимистично:

– Ни одно приложение не использовало микрофон минуту назад.

«Дилинь».

– Тогда кто его использовал?

На этот раз стрелка загрузки на экране провисела чуть дольше. Михал всё ещё говорил по телефону с администратором, пытаясь убедить того разбудить команду разработчиков программного обеспечения.

– Микрофоном воспользовалась программа «Плуто», источник неизвестен, – ответила Зена, и Эдуарду показалось, что из её голоса пропала жизнерадостность.

«Дилинь».

«Плуто?!» – удивился Эдуард. Этот компьютерный вирус создала хакерская группировка, и, по слухам, он мог взломать защиту любого компьютера. Для Эдуарда это всегда звучало как шутка, ведь название вируса совпадало с именем мультяшной собаки.

– Что это за программа? – спросил он. – Как она смогла обойти шифрование?

Вопрос остался без ответа, лишь бесконечная загрузка напоминала о присутствии голосового помощника.

– Всё верно, нас прослушивают, а это, как вы понимаете, совершенно неприемлемо в машине премиум-класса, – говорил в телефон Михал, поправляя съехавший набок галстук. В машине стало жарко.

– Смени код шифрования, – приказал Эдуард.

– «Плуто» – это мой хозяин, – ответила Зена, проигнорировав последнее предложение.

«Дилинь».

– Что значит «твой хозяин»? Это я твой хозяин. Я взял машину в аренду, значит, ты должна слушать меня.

Кондиционеры всё больше раскаляли воздух. Михал, поглощённый телефонным разговором, автоматически снял пиджак и положил на сиденье рядом с собой. Эдуард попытался открыть окно, но кнопка стеклоподъёмника не сработала.

– Хи, выключи кондиционер и открой окна, – сказал Эдуард в перегородку, ведущую к водительскому сиденью.

– Не получается, – после паузы ответил телохранитель. – Окнами управляет борткомпьютер.

– Вы мой клиент, – ответила Зена. – А «Плуто» – мой хозяин. Только он может приказывать мне.

«Дилинь».

– Разорви все соединения и смени код шифрования, – приказал Эдуард, не ожидая реакции, но она ответила:

– Слушаюсь. Код шифрования успешно изменён.

«Дилинь».

Значок работающего микрофона погас лишь на секунду, а затем загорелся вновь. Автомобиль начал разгоняться, на переднем сиденье послышалось шуршание – Хи пытался отобрать руль у автопилота.

– Индикатор ещё горит, – заметил Эдуард. – Почему?

– Потому что ваш компьютер взломан, – ответил мужской голос.

От удивления и Михал, и Эдуард дёрнулись в стороны. Они не ожидали услышать рядом с собой кого-то постороннего. На экране водительского сиденья появился взлохмаченный человек, будто несколько месяцев не прикасавшийся к расчёске. Его длинные светлые волосы свисали до самых плеч, а неухоженная борода спуталась. Под бледно-голубыми глазами виднелись синяки от бессонных ночей. Парню перед ними было около тридцати, но выглядел он намного старше Эдуарда.

– Знаете, кто я? – спросила голова.

Все знали этого человека – самого известного в мире киберпреступника. Он возглавлял хакерскую группировку «Гелеарте», и каждую неделю его небритое лицо появлялось в выпусках новостей в связи со взломом очередной базы данных. На его совести было множество человеческих жизней: хакер пускал сверхскоростные поезда под откос, сбивал электронику самолётов, перехватывал управление автомобилей и отключал холодильники, где хранятся дорогие медицинские препараты. Судя по всему, он поставил себе цель уничтожить как можно больше людей. Не существовало в мире более ненавистного террориста. Его желали поймать спецслужбы каждой страны, за информацию о нём предлагались огромные деньги, но тем не менее найти его не удавалось. Он был одним из немногих людей, которым был запрещён въезд на Марс. В колонию на соседней планете принимали всех, кто желал участвовать в освоении новых территорий. Любой преступник мог попросить убежища, и ему предоставили бы бесплатный билет на межпланетный перелёт в обмен на пожизненную работу в марсианской корпорации: строительство домов, прокладка дорог и обслуживание многочисленных приборов.

Но не Клаусу Беккеру – этого человека ненавидели все.

– Клаус Беккер, – ответил Михал. В его голосе появились панические нотки. Связь с этим человеком не могла означать ничего хорошего.

– Никогда не любил это имя, – ответил человек в мониторе. – Но вы правы, это я. Знаете, почему я здесь?

– Избавь нас от своего присутствия, – ответил Эдуард. Он был слишком стар, чтобы бояться пусть и самого опасного преступника. – У нас есть дела поважнее, чем разговаривать с такими, как ты.

– Я здесь для того, чтобы ускорить человеческий прогресс.

– Михал, отключи его, – приказал Эдуард. – Не хочу слушать очередной пропагандистский бред всяких фанатиков.

Повинуясь команде, Михал отключил экран, но тот загорелся вновь. Машина тем временем неслась на огромной скорости. Эдуард никогда не пристёгивался, когда ездил в машине: автопилоты никогда не попадали в аварии. Однако в этот раз он всё же пристегнул пятиточечный ремень.

Словно в ответ на это, машина ударилась в ограждение и чудом не улетела в кювет, что было бы гарантированной смертью для всех трёх пассажиров: по ту сторону ограждения находился обрыв высотой в сорок пять метров. От удара Михал залетал по салону, как пластиковый мячик в игровом автомате.

Обе машины сопровождения остались далеко позади. Эдуард видел, как те резко затормозили.

– Хи, что там происходит? – закричал Михал, упираясь руками в потолок, а ногами в пол.

– Машина хочет нас убить, – послышался приглушённый из-за перегородки ответ. Хи на водительском сиденье давил на тормоз и крутил руль, сражаясь со взбесившимся автопилотом.

– Чего тебе надо? – спросил Эдуард, когда они выехали на ровную дорогу. – Исчезни!

Движение стало плавным: машина больше не пыталась перевернуться. Она приближалась к блокпосту, отделяющему город Абуджа от района элитных особняков. Такие территории, обнесённые забором, есть в каждом городе. Их построили после голодных бунтов, когда богатых людей вытаскивали из домов, номеров отелей, избивали и привязывали голыми к фонарным столбам.

Периметр охраняли дроны-разведчики и автоматические турели. Любой, кто пожелал бы перелезть через забор, оказался бы на той стороне с полными карманами свинца, а микроволновые пушки могли превратить любого в запечённую котлету. Раньше территорию охраняли живые люди с шокерами, но вскоре их заменили, когда в нескольких городах стражи открыли ворота бунтующим, поддавшись психологическому давлению толпы.

Бронированный лимузин остановился перед стальными вратами с надписью «Въезд только по пропускам». Эдуард посмотрел на роботов-стражей с пулемётами в руках, их было трое: два стояли у дороги, третий на вышке. По обыкновению, один из них уже должен был подойти для визуальной идентификации: убедиться, что машину не угнали те, кому въезд запрещён. Однако сейчас оба стояли по стойке смирно, повернув головы в их сторону.

Внешность для роботов выбрали устрашающую. Любой негодяй при взгляде на такого решит красть и убивать где-нибудь в другом месте. Белый корпус можно было заметить издали даже ночью, широкие плечи и оружие весом в пятьдесят килограммов отпугивали даже самых отчаянных грабителей. Голова, выполненная в стиле скалящейся волчьей морды, даже появилась на обложке журнала Tech, чем вызвала у многих читателей обоснованную тревогу.

Эдуард смотрел на такого робота и не понимал, почему тот не двигается. Страж лишь стоял у дороги и глядел на машину издали, словно ожидая чьего-то приказа. Небольшой индикатор на груди горел циановым – обновление, в него что-то загружали.

– Мне это не нравится, – подал голос Михал и дёрнул ручку открытия двери. – Мы заперты.

– Хи, сдай назад, – приказал Эдуард.

– Не могу, автопилот не отдаёт управление.

– Эдуард Келвин, – заговорил Клаус, когда понял, что с ним не собираются вести диалог. – Вы использовали своё влияние, чтобы затормозить переход всей транспортной и строительной сферы на автоматическое управление. Вы хотели, чтобы каждым устройством управлял человек. Даже автопилот из-за вашего вмешательства в эту машину поставили на пять лет позже запланированного. Вы говорили, что не хотели, чтобы люди теряли работу из-за автоматизации, но на самом деле вы боялись потерять контроль. Боялись, что однажды человек станет не нужен и роботы смогут обходиться без него. Но прогресс не остановить. Дабы ускорить переход всех устройств в мире на самоуправление, мы приняли решение отстранить вас от участия в дальнейшем развитии техники.

Стальной охранник с волчьей мордой двинулся в их сторону. Каждый шаг его трёхсоткилограммового тела отдавался скребущим по асфальту звуком. Хотя внешне он походил на человека: имел две руки, две ноги, голову, – его походка совершенно отличалась от человеческой, и это вселяло противоестественный страх. Он двигался слишком плавно, не раскачиваясь в стороны и совершенно не шевеля руками для противовеса – человек бы даже с пулемётом шагал более грациозно.

– Пошёл на хер! – ответил Эдуард. – Будешь рассказывать всю эту херню на встрече анонимных психопатов. А я поеду домой. Не желаю тебя больше слушать ни секунды.

– Погодите! – вставил Михал. – Мистер Беккер, давайте договоримся.

– Никаких переговоров не будет, – сказал Клаус грустным голосом. – Мы с ребятами приняли окончательное решение. Оно не подлежит обсуждению. Корпорация «Транстек» должна сменить своего хозяина.

– Никто с тобой договариваться и не собирался, – ответил Эдуард с презрением. – Слишком много в тебе самомнения для такого ничтожества.

Страж остановился у окна лимузина и наклонился, чтобы заглянуть внутрь, стекло опустилось вниз само по себе, и в салон ворвались звуки улицы: далёкая сигнализация, шоссе, музыка из ближайшего магазина. Металлическая голова повернулась в сторону старика, и некоторое время они смотрели друг на друга.

– Эдуард, бегите! – закричал Хи, запертый на переднем сиденье. Он пытался выбить окно перегородки или распороть обшивку сиденья и выползти назад, но это занимало слишком много времени.

Михал настолько испугался, что замер с телефоном в руке, притворяясь статуей.

– Пропусти нас, – приказал Эдуард волчьей морде. Он никогда не дружил с умной техникой и не понимал, что сейчас «Плуто» повелевает телом дрона.

– Эдуард Келвин, – произнёс страж безжизненным металлическим голосом, доносящимся не изо рта, а словно отовсюду. – Вам отказано в существовании.

После этих слов страж поднял пулемёт и направил ствол в окно. От звука выстрелов Михал моментально оглох. Он кричал, но не слышал собственного голоса. Пороховая вонь заполнила его лёгкие, он кашлял, но не обращал на это внимания. Какая-то жидкость брызгала на него. Ему хотелось обрести способность проходить сквозь стены, чтобы упасть сквозь днище машины на асфальт и укатиться прочь.

В полной беспомощности Хи видел в зеркало заднего вида, как страж, созданный для охраны таких людей, как Эдуард, расстреливает его клиента. Хи переполняли гнев и обида. Вряд ли в мире найдётся телохранитель, который потерял подопечного более глупым образом.

Через двадцать секунд, когда от Эдуарда ничего не осталось, страж снова наклонился к окну и произнёс, словно ничего не произошло:

– Всё в порядке. Можете проезжать.

Окно заднего пассажирского сиденья закрылось, и машина поехала дальше, в сторону арендованного особняка, в котором жил Эдуард во время визитов в Нигерию. Их встретили испуганные люди, даже обслуга ближайших домов вышла на улицу посмотреть, что произошло. Михал по-прежнему сжимал в руке телефон, всё его тело покрывала кровь. Он ещё не думал о том, как будет звонить жене Эдуарда. Хи плакал: он успел полюбить старика за шесть лет работы.

Автомобиль остановился у дальнего коттеджа и заглушил двигатель. Дверь сама по себе открылась, и дворецкий, вышедший встретить Эдуарда, увидел лишь Михала, сверкающего безумными глазами. Увидел, во что превратился салон лимузина.

Из динамиков раздался вежливый мужской голос:

– Мы рады, что вы обратились к службе такси «Мех’Аанд». Пожалуйста, оцените качество предоставленной услуги.

На экране в переднем сиденье, где недавно находилась голова известного киберпреступника, появилась строка из десяти звезд, где пользователю предлагали поставить оценку от одного до десяти. Михал вытер лицо платком, ткнул пальцем в первую звезду и в появившемся меню выбрал графу «Неприемлемый сервис».

Скоро ему придётся позвонить детям Эдуарда и сообщить, что теперь они самые богатые люди на планете.

Посёлок. Самая дорогая еда в мире

Новость мгновенно захватила все информационные ресурсы. Говорили, планета лишилась своего президента. Однако империя «Транстек» и не думала разваливаться – совет директоров продолжил управлять компанией, придерживаясь всех намеченных направлений.

На похороны Эдуарда в Гибралтар, что в Марокко, прилетели все, кто пожелал проститься. Изначально Гибралтар возник у подножия горы Бо Насер как посёлок – закрытая территория для богачей, или «тхари», так на арабском называют богатых людей. Этот посёлок, обнесённый забором по кругу, построили после голодных бунтов, прошедших по всему миру в две тысячи восемьдесят девятом. Богачи опасались за свою безопасность, поэтому построили себе отдельное поселение со всеми необходимыми защитными мерами.

А позже из посёлка вырос и город, как гриб, качающий соки из могучего дуба с золотыми желудями.

В итоге город Гибралтар стал четвёртым по численности населения после Шанхая, Мумбая и Стамбула. Он насчитывал сорок пять миллионов жителей и занимал восемьдесят километров в поперечнике.

На время похорон количество охраны увеличилось втрое, однако похоронами это назвать было трудно: по завещанию Эдуарда его тело кремировали, а прах унесли, и даже семья не знала, куда именно. Поговаривали, что он приказал выбросить его прах в ближайшее мусорное ведро.

Эдуард всегда говорил, что его личность – это разум, а не тело. Поэтому с телом стоит поступить как с любым неодушевлённым предметом. Он не хотел, чтобы где-то на холодной полке стоял сосуд с его именем.

Посёлок по периметру охраняла целая армия людей с винтовками и микроволновыми пушками: робостражей временно убрали для диагностики. Хи вёз Михала на арендованном «Ниссане Котаро», несмотря на имеющийся автопилот, Хи управлял машиной сам.

За прошедшие две недели Михал внешне сильно изменился, Хи это видел, ведь общался с ним каждый день. Если раньше Михал выглядел как парень из поп-группы с взлохмаченной модной причёской, то сейчас походил на безумца: бегающие глаза, нездоровый цвет кожи, странная улыбка, то появляющаяся, то исчезающая без видимых причин. Ещё и новая привычка постоянно оглядываться.

Совет директоров хотел назначить Михала временным директором вместо Эдуарда до того, как увидел его. Он выглядел слишком подавленным, чтобы возглавить самую большую компанию в мире. После похорон Михал собирался в Германию, чтобы пройти курс психологической реабилитации. Он утверждал, что без помощи не сможет вернуться к работе.

– Почти приехали, – сообщил Хи, глядя через зеркало на Михала. Тот сидел, опустив глаза, ему совсем не хотелось никуда идти.

У дома Эдуарда стояло немыслимое количество охраны. Сотни две, если не больше, и у каждого на ремне висел пистолет-пулемёт. Наверное, ещё ни разу в одном месте не собиралось столько богачей. На дороге повсюду были бронированные автомобили, машины сопровождения с микроволновыми турелями, виднелось даже несколько БМП с солдатами внутри. Но больше всего Хи удивила глушилка: ничем не примечательный фургон «Опель Дивайн», не отличимый от фургонов доставки еды.

В две тысячи восемьдесят восьмом Хи был телохранителем генерала Сераджа в Индии, который возглавил первый голодный бунт и на долгие девять месяцев погрузил страну в пучину войны. Он сверг правительство и провозгласил независимость, свободу от всех долгов и обязательств. Сераджа поддерживала вся страна, но долго это продолжаться не могло. В Индии находился огромный рынок с миллиардами покупателей, и богачи не могли лишиться его – собрали армию в поддержку свергнутого правительства, чтобы подавить мятеж. Вернуть к власти тех людей, кого назначили они.

За следующие два года голодные бунты произошли в каждом крупном городе планеты, но успешным был лишь самый первый. Только генерал Серадж смог на длительный срок избавить страну от влияния ненавидимых всеми богатых людей.

В те годы Хи часто видел фургоны «Опель Дивайн». Почему-то глушилки устанавливали только в автомобили этой модели.

Особняк семьи Келвин находился на территории, со всех сторон огороженной деревьями и высоким забором, увитым декоративным плющом. На лужайке хватило бы места, чтобы посадить грузовой самолёт, а на заднем дворе уместились бы ангары военного флота. Дом состоял из двух этажей и с высоты напоминал звезду: у Эдуарда было пять детей, и каждому из них было отведено отдельное крыло с собственной спальней, ванной, гостиной и различными комнатами по личным желаниям: от мини-кинотеатра и тренажёрного зала до помещения со стеклянными стенами для медитации.

Перед входом в дом Хи в очередной раз увидел перевоплощение, которое позволило Михалу стать помощником Эдуарда. В один короткий миг его лицо изменилось: из грустного и задумчивого превратилось в открытое и жизнерадостное. Человек, вызывающий жалость, стал человеком, вызывающим симпатию и желание поговорить.

Холл особняка соединялся с залом и представлял собой широкое двухэтажное пространство с балконом. Внешний строгий стиль преобладал и внутри помещения: здесь не было многочисленных статуй и изысканных картин, какие размещали в своих домах другие. Здесь всё было очень дорогим, но неброским. Любой элемент декора или мебели стоил столько, что Хи даже с его зарплатой в пятнадцать миллионов в год не смог бы себе позволить ничего из этого. Однако на первый взгляд казалось, будто это обыкновенный дом человека с не самым большим достатком.

Внутри было людно – приехали все, кто как-то был связан с главой семьи: старые приятели, бизнес-партнёры, дальние родственники, руководители структурных подразделений, кто-то из совета директоров. Все, кто хотел проститься, а также те, кто хотел позлорадствовать. Последних было намного больше, поэтому общее настроение в доме было весёлым, а не скорбящим. Все прийти ещё не успели, а уже слышался смех и весёлые шутки, стучали бокалами шампанского, которое разносили дроны-официанты с подносами.

В этом доме Хи чувствовал себя неудобно, он боялся встретиться взглядом с кем-нибудь из хозяев, будто, посмотрев в глаза, гости узнают его и скажут: так это ты позволил Эдуарду умереть, не позаботился о нём в нужный момент. Теперь, когда Хи остался без работы, жизненно необходимо было найти нового человека, которого бы он охранял. Желательно кого-нибудь из детей Эдуарда.

У Эдуарда не было биологических детей, ведь он захотел их слишком поздно, будучи глубоким стариком. Поэтому он с женой, старше которой на восемнадцать лет, усыновил пятерых сирот.

В углу зала стоял рояль «Шиммель», за которым сидел младший сын – Дарвин. Он играл что-то классическое, играл прекрасно, но это, по-видимому, никому не нравилось, потому что возле него образовалось свободное пространство: никто не подошёл поближе послушать музыку. Только старый семейный мастиф Лео сидел рядом и обожающими глазами смотрел на мальчика, а Дарвин иногда отвлекался, чтобы почесать его за ухом.

Михал ушёл поздороваться с гостями, а Хи увидел Артура, среднего сына Эдуарда. Он двинулся к нему, однако путь перегородил паренёк лет двадцати пяти. Стас – это его полное имя, а не сокращение, – личный охранник Артура, чемпион Европы по стрельбе из пистолета.

– Чего тебе надо? – спросил Стас очень мягко.

– Поговорить с твоим клиентом.

– О чём?

– О том, какой у него недалёкий телохранитель. И что ему стоило бы взять нормального, квалифицированного.

– Интересно, про кого это ты говоришь?

– Уйди, – попросил Хи.

– Ухожу, – ответил Стас и скрылся. Они между собой часто обменивались колкостями, и ни один не обижался.

За барной стойкой Артур пытался ножом открыть моллюска. Артуру было семнадцать, но усыновили его всего два месяца назад, и он чувствовал себя новичком среди тхари – богатые люди тоже называли себя этим словом, но в отличие от бедных не вкладывали в него негативного подтекста. Эдуард знал родителей Артура и, когда парень остался совсем один, усыновил, хотя тому оставалось меньше года до совершеннолетия. Краем глаза Хи заметил презрение, исходившее от ближайших гостей. Их косыми взглядами можно было резать металл.

Каждый раз, когда семья Келвин усыновляла кого-то, репортёры начинали рассуждать, почему это было сделано, и составлять списки более подходящих кандидатов на эту роль. На самом деле всё было проще: Эдуард усыновлял тех, кого встречал лично, он никогда не заезжал в детские дома и не интересовался, кто прямо сейчас нуждается в родителях. Дети с улицы моментально становились для окружающих причиной зависти.

В Артуре чувствовалась некая уличная сила. Он не был размазнёй, как отпрыски богатых родителей. Он был очень скрытен, мало разговаривал, много слушал, не позволял кому-то говорить о себе плохо. Артур был из тех людей, кому легко достаётся и женское, и мужское внимание. Что бы он ни делал, он всегда выглядел эффектно, словно прирождённая фотомодель, всегда знал, какую позу принять, чтобы выразить нужную эмоцию. Его причёска всегда была на гребне современной моды. Его лицо подошло бы для любого мужского или женского журнала: оно было волевым, с сильным подбородком и одновременно выразительным. Он предпочитал носить лёгкую спортивную одежду, но на нём всё смотрелось отлично. Он легко мог бы стать манекенщиком мирового уровня и рекламировать самые модные бренды.

– Помочь? – спросил Хи.

Сразу после вопроса нож Артура съехал по раковине и рассёк ему ладонь.

– Вот чёрт, – выругался Артур, глядя на то, как на узком порезе появляются капельки крови. – Как легко нож мою кожу разрезал, а ведь он лишь слегка коснулся.

– А чего ты ожидал?

– Думал, он будет гораздо более тупым. Здесь, наверное, есть человек, который точит ножи каждый день.

– Есть, – ответил Хи. – Не волнуйся, я прикажу его уволить. Нечего в доме острым ножам делать.

Капля крови всё увеличивалась в размере. Казалось, Артур пытается угадать, до какого размера она сможет вырасти. Он смотрел на свою пораненную руку, как на экспонат в музее.

– Эта штука стоит две тысячи долларов, – сказал Артур, по-прежнему сжимая в руке моллюска. – И водится только в северных водах Красного моря. В год их собирают около сорока тысяч. Прикинь?

Рядом с ним лежал телефон с включённым экраном. Кажется, весь последний час Артур искал информацию о еде, которую ест, и о том, сколько она стоит. Он ещё не привык к дорогим вещам и удивлялся каждой покупке, которую совершает его семья.

– Это ещё не самая дорогая вещь в доме, – ответил Хи. – Попробуй вон тот суп с белыми трюфелями.

– Не люблю супы.

– Это раньше ты их не любил, а сейчас полюбишь, ведь стоимость одной порции этого супа – двадцать тысяч долларов, в нём китайский перец тай-халун и элитная говядина марки «Сеньор Акимбо».

– Самые редкие ингредиенты не гарантируют, что вкус будет отменный, – возразил Артур.

– Если ешь суп за двадцать тысяч долларов, нужно заставить себя полюбить его, иначе какой толк в такой дорогой еде?

С некоторой долей удивления Артур поднял глаза и узнал в собеседнике телохранителя отца. До этого момента ему не было никакого дела до личности говорящего. Удивительное дело, но Артур, всего три месяца назад живший в полной нищете, совершенно не воспринимал тхари ровней себе. Он говорил так, словно выше всех присутствующих здесь: будто никто из окружающих не познал сущности жизни.

– Знаешь, мне до сих пор кажется, что мне нельзя есть такую еду и, прикасаясь к ней, я нарушаю какой-нибудь закон, – сказал Артур.

– Я тебя понимаю. Эдуард нанял меня шесть лет назад, и с тех пор мне часто приходилось есть что-нибудь дорогое. Сначала я не понимал, как можно тратить такие деньжищи, а потом подсчитал, что доход Эдуарда составляет около двухсот тысяч долларов в секунду, даже когда он спит. Одной секундой он окупает все траты его семьи за день. Иногда двумя секундами. Это позволило мне есть всю еду, которой меня угощают, без зазрения совести. Ты ведь раньше не задумывался, что такое девяносто триллионов?

– Я знаю, что это за число, – ответил Артур так, словно Хи сомневался в его умственных способностях.

– Триллион – не просто число между миллиардом и квадриллионом. Я слышал его либо в школе на уроках математики, либо в журналах вроде «Форбс», где это слово стояло сразу после знака доллара. Все эти тхари вокруг – они даже не думают о таком, тут у половины больше триллиона. Вон тот, – Хи указал на пухлого человечка, пиджак которого сражался с его пузом, – Чарльз Тауэр, у него два с половиной триллиона, он второй после Эдуарда богатый человек. Точнее, уже шестой, а на первом месте ты. Ты и четверо твоих братьев и сестёр.

– Я самый богатый человек в мире? – спросил Артур. Кажется, он только сейчас осознал эту мысль.

– Верно.

– Три месяца назад я питался только тем, что мог украсть, из имущества у меня была только штанга, сваренная мной самим. До сих пор не могу поверить.

– Повезло, что новость о тебе дошла до Эдуарда, – заметил Хи.

– Мой родной отец, Владимир, напился и, заснув в кровати с сигаретой в зубах, сгорел, а вместе с ним – четыре соседних дома. Если бы не это событие, я так и остался бы нищим.

За барной стойкой Артур нашёл аптечку, достал оттуда вату и клей для быстрого заживления. Но не знал, как ими пользоваться, поэтому тщательно вчитывался в инструкцию.

– Позови няню, она тебе поможет, – предложил Хи.

– Представляешь, у меня есть няня, – заметил Артур, будто только вспомнил об этом позорном факте своей биографии. – Мне семнадцать, и у меня есть няня.

– Ты говоришь, словно признаёшься в чём-то постыдном. Нет ничего плохого в том, чтобы иметь няню.

– Мне семнадцать, – повторил Артур, – и я видел много такого, о чём эта няня себе даже не представляет.

– Ты несовершеннолетний.

– Чему она может меня научить? – спросил Артур. – Я уже знаю всё, что можно знать. Это я могу её чему-то научить.

– Не принимать наркотики, например. С твоими средствами ты можешь снаркоманиться легче лёгкого.

Вместо ответа Артур поднял голову с открытым ртом, проговаривая беззвучное «а», словно такое ему пришло в голову только сейчас.

– Раньше я не мог купить их, – ответил он.

– И не собирайся даже. Видишь вон того кучерявого испанца в сером двубортном пиджаке? Это Эмилио Монтес, сын Хермана, номера четыре в «Форбс». Всю жизнь не слезает с синтетики. Отрезал палец одному из своих сыновей-близнецов, чтобы различать их.

– Ужас какой, – удивился Артур.

– Верно, можно же было сделать татуировку с именем на лбу.

С широко открытыми глазами Артур посмотрел на Хи, а тот лишь усмехнулся.

– Вон там номер два, – продолжил он, – Чарльз Тауэр, он раньше работал с твоим приёмным отцом, пока Эдуард его не выпер, – настоящий изверг и тиран. Ты никогда не увидишь его трезвым. А рядом его сын Джуан, ему тридцать один, но он уже плотный наркоман. Парень – маньяк и живодёр. У окна стоит Клара Силиан, номер восемь. Вдохнула спидбол и протаранила на своём «Сузуки Спортс» магазин обуви, выполненный в форме огромной туфли. Там она украла целый багажник продукции, а продавец сломал обе ноги.

– А почему отец выпер номер два? Того толстяка?

– Раньше они работали вместе, компания называлась «Келвин-Тауэр» и была намного меньше, чем сейчас. Эдуард Келвин и Генри Тауэр строили огромную, влиятельную империю, а потом Генри умер, а на смену пришёл его сын, Чарльз. С ним невозможно было вести дело. Чарльз ссорился со всеми руководителями подразделений, давил на них, сокращал зарплаты, унижал и требовал ежедневных отчётов. Из-за него уволилось большое количество талантливых управленцев, которых Эдуард долгое время поднимал из низов. Сначала Эдуард пытался его отстранить, но ничего не вышло. Тот продолжал всё портить, не мог усидеть на месте. А затем Эдуард сумел его выгнать с куском корпорации. Чарльз стал номером два, а Эдуард номером один. Дальше их дороги пошли отдельно, и вроде бы всё стало хорошо, но готов поставить большой палец правой руки: Чарльз ненавидел Эдуарда настолько сильно, что рано или поздно устроил бы на него покушение, если бы не сумасшедшие роботы в Абудже.

– Ненавидел за то, что его выгнали?

– Посмотри на него, – сказал Хи. – Он ходит здесь как павлин, красуется, пытается занимать как можно больше места. У него слишком большое эго для такого маленького здания. Ему мало быть номером два, только номер один, и никак иначе.

Было видно, что Артур никогда не пользовался аптечкой. Он измазал клеем всю руку, но так и не обработал порез.

– Может, тебе зашить рану? – спросил Хи.

– Может, ещё и в больницу съездить? – съязвил Артур. – Будь на моём месте кто-нибудь из здешних сопляков, наверняка так и поступил бы. А потом выложил бы свой порез в «Пангею» с подписью: «Напал аллигатор, еле отбился».

С тех пор как Артура усыновили, его количество подписчиков в социальной сети «Пангея» выросло до нескольких миллионов. Чувствуя, что разговор начинает утекать в ненужную сторону, Хи спросил:

– Тебе телохранитель не нужен? Моего прошлого клиента не стало, но контракт я заключал не лично с ним, а с корпорацией «Транстек», значит, всё ещё работаю.

– Прошу прощения, – появился у него за плечом Стас, – но у Артура уже есть телохранитель, причём весьма неплохой.

– Я могу быть вторым телохранителем, – предложил Хи. – Буду прикрывать спину Стаса, пока он прикрывает твою.

– Не надо, – возразил Артур. – Мне вообще не нужен телохранитель, так что уходите оба. Дайте насладиться моллюском. Мне кажется, я его заслужил.

– Хорошего вечера, – ответил Хи и ушёл.

Хотя и не показал ни лицом, ни действием – Хи был безупречно сдержан, – он был очень огорчён. Артур – славный парень, и ему нужен хороший учитель, чтобы показать, как жить среди тхари. Другие богачи могут научить лишь тому, как быть бесхребетными попрошайками отцовских денег. Впрочем, он не унывал: у Эдуарда есть ещё четыре ребёнка и кто-нибудь из них точно захочет нанять его.

Чуть подальше в зале он заметил Лилию и Анетту, сводных сестёр Артура. Он осторожно подошёл к ним, чтобы не напугать.

– Добрый день, – поприветствовал Хи, но они не расслышали из-за шума, даже не обратили внимания.

По внешнему виду сразу можно было сказать, что они неродные: Лилия, двадцать один год, выделялась слегка тёмной кожей и мягкими линиями лица, она была дочерью погибшего индийского солдата; у Анетты же были резкие черты и раскосые глаза уроженки Улан-Удэ. Обе были одеты в вечерние платья, но на Лилии оно смотрелось как надо, а на Ане, слишком низкой даже для одиннадцати лет, как кусок дешёвой тряпки. Видно было, как ей неудобно и как хочется вернуться в джинсы, шорты или даже спортивные штаны.

– Добрый день, – повторил Хи громче, и на этот раз его услышали.

– Привет, – открыла было рот Аня, но ответила за неё Лилия.

Некоторое время они смотрели на Хи, прежде чем Аня его узнала.

– А, это ты… – произнесла она.

Казалось, толпа в зале стала тише. Девочки никогда не сказали бы ему того, что он боялся услышать, – слишком воспитанными были, но этого и не требовалось. Хи всё прочитал в их глазах. Они думали, он виноват в смерти их отца. Сначала Хи был телохранителем генерала Сераджа, и того убили, закончив тем самым первый голодный бунт. Затем Эдуард взял Хи к себе и теперь тоже был мёртв, а телохранитель здоров и полон сил.

– Чем занимаетесь? – спросил Хи.

– Пью вино, – ответила Аня. – А ведь мне одиннадцать. И никто мне не запрещает.

– Вы пришли сегодня, чтобы найти себе того, кого будете охранять? – спросила Лилия.

За несколько лет Лилия создала себе репутацию тусовщицы и шопоголика, она регулярно появлялась в интернете на снимках в нелепых позах и каждый раз с новым ухажёром. Хи всегда считал её немного глуповатой, но иногда она соображала быстрее всех.

На этот вопрос Хи не смог ответить – ком подступил к горлу.

– Спросите, может, кто-нибудь захочет. У меня уже есть охранник. – Лилия указала большим пальцем себе за плечо, где сидел огромный, очень коротко стриженный человек в чёрном пиджаке, слишком узком для его плеч. Челюсти телохранителя позавидовала бы даже акула, а глаза, абсолютно ничего не выражающие, неотрывно следили за ним. Такие люди вызывали у Хи неприязнь, толк в работе от них был только один – напугать.

– Смотрите, там ещё один Ромео! – воскликнула Аня и указала в сторону барной стойки.

Все трое повернули головы и увидели парня лет двадцати пяти, переминающегося с ноги на ногу и держащего в руках бутылку джина «Кембридж Дистиллери». Кажется, он набирался храбрости, чтобы подойти к Лилии – она была идеальной парой для любого парня в мире. Даже будь она беднее уличного зазывалы, всё равно привлекала бы внимание естественным природным обаянием. Заметив их взгляды, парень покраснел и испарился.

– Ну вот, ещё одного испугали, – заметила Аня с грустью. – У него был такой влюблённый взгляд… Где бы мы ни находились, к Лиле всегда подходят знакомиться, никаких личных границ не знают. Поэтому я у неё выступаю в роли телохранителя. Спроваживаю всех, кто пытается влезть.

– Похоже, тот парень долго набирался храбрости, – заметил Хи. – Выглядел очарованным.

– Они все такие, – ответила Аня, качая головой. Ей было одиннадцать, и она совершенно не понимала, зачем вообще парни подходят к её сестре. – Этот даже был похож на извращенца. Мысленно он наверняка уже завёл от тебя четверню и умер с тобой в один день. Это уже третий, кто собирался сегодня подойти, но так и не подошёл. А так хотелось его растоптать.

– Это действительно утомляет, – подтвердила Лилия. – В клубах телохранитель их разворачивает, но на таких встречах они чувствуют себя увереннее.

– К тебе даже на похоронах познакомиться подходят? – удивился Хи. – Никогда бы не подумал.

– Мы придумали такое развлечение. Когда ко мне подходят молодые люди с целью познакомиться, я их просто уничтожаю. И чем более смущённым он уйдёт, тем лучше.

– А я корчу рожи и издаю дурацкие звуки, – подхватила Аня. – Лиля просто слишком красивая, поэтому она привлекает столько кавалеров. Они не могут оставить мою сестру в одиночестве нигде, даже сегодня.

– А если это вполне приличный молодой человек? – спросил Хи.

– Это легко определить, – ответила Лилия. – Я сразу задаю ему несколько вопросов, такой своего рода тест, и если он отвечает неправильно, я разношу его в лепёшку. Делаю так, чтобы он устыдился одной только своей попытки заговорить.

– Каких вопросов?

– Во-первых, я спрашиваю, чем он может похвастаться, – начала перечислять Лилия и загибать пальцы. – Обычно здешние дети знаменитостей не могут похвастаться вообще ничем, кроме безупречного брюшного пресса. Все они ходят в спортзал и считают, что этого достаточно, чтобы быть нормальным, полноценным человеком. А запросы у них на уровне языческого божества.

– Расскажи про одежду, – вставила Аня.

– Затем я спрашиваю про его одежду. – Лилия загнула второй палец. – Если он начинает рассказывать о каждом предмете, будто лично его сделал: «Ботинки из кожи тюленят от Рене Мильтон, хлопковые носки от Буржуа де Кройон, пиджак с платиновыми пуговицами от Кутюр…» – я его сразу сбрасываю.

– Да, – подтвердила Аня. – Что это вообще такое – хвастаться одеждой? Мне кажется, Лиля притягивает одних придурков.

– Гардеробом хвастаются лишь дети тхари, их родители после покупки одежды тут же забывают про её бренд.

– А остальные вопросы? – спросил Хи.

– Я спрашиваю про интересы молодого человека, – ответила Лилия и загнула третий палец. – Если его единственный интерес – тусовки в дорогих клубах с друзьями, где они спорят о спортивных автомобилях и меряются качеством своих кошельков, я его разворачиваю тут же. С ним ведь даже поговорить не о чем будет. А кошельком я вообще не пользуюсь.

– У нас вот есть интересы, – подтвердила Аня. – Я люблю лошадей. Мама сказала, что я смогу купить лошадиную ферму, где смогу кататься целыми днями. На них можно зарабатывать большие деньги! Видите ту лошадь?

На одной из стен, примыкающих к входной двери, была нарисована трёхметровая лошадь в полный рост. Хи вновь удивился изяществу рисунка. Он много раз его видел, но никогда не задумывался над автором.

– Это я её нарисовала. Она называется «Лизетта».

– Это очень круто, – подтвердил Хи. Сам он совсем не умел рисовать и называл свой стиль «грубый примитивизм».

– А Лилия однажды станет актрисой. Точнее, она уже актриса, правда? – спросила Аня и, не дождавшись ответа, продолжила: – Она играет в любительских спектаклях, и все её хвалят. Вы бы видели её на сцене. В прошлом месяце она играла Сесилию из «Госпожи Ливингстон», это драма. Когда она сказала своей подруге финальную фразу «Мы будем жить в доме на поле из красных роз», все заплакали. Даже этот, – Аня указала на квадратного телохранителя Лилии, – сначала держался, кривил лицо, а потом не выдержал и выпустил целый фонтан.

– Но это ещё не всё, – продолжила Лилия. – Интересы не самое главное. Когда ко мне подходит молодой человек с целью познакомиться, я говорю, что он слишком страшный, чтобы подходить ко мне. Даже если он вовсе не страшный.

– Не слишком ли грубо? – спросил Хи.

– Да, немного. Но здесь важна реакция. Если парень начинает злиться или хамить в ответ, это верный признак того, что он придурок. Если отвечает с юмором, это отлично.

– А если обидится и уйдёт?

– Тогда я остановлю его и скажу, что это была проверка. Но не сегодня. Если у кого-то хватит воды в голове, чтобы начать флиртовать в день, когда мы прощаемся с нашим погибшим отцом, я вылью всю бутылку вина на его голову.

Несколько минут Хи перекидывался с ними ничего не значащими фразами, а потом попрощался и пошёл дальше через зал, усеянный богачами разных сортов. Вокруг шутили и хохотали, мимо прошёл дрон с бутылкой в клешне. Большая часть людей, пришедших сегодня, – владельцы более мелких корпораций. Эдуард был для них китом, медленно проглатывающим весь этот планктон, и если бы прожил ещё сотню лет, не осталось бы больше никого, кроме его мегакорпорации «Транстек». Эдуард поглощал всех один за одним, его боялись и гадали, когда же придёт их собственное время. Момент, когда на рынке появится мамонт с низкими ценами и неограниченными возможностями.

Кажется, они не понимали, что даже со смертью Эдуарда «Транстек» никуда не делся и теперь новый директор с помощью Михала начнёт давить всех присутствующих. У них есть лишь короткая передышка, за которой неминуемо последует кровавая баня конкуренции.

Трое из пяти детей Эдуарда отказались от его услуг, отчего Хи не мог не загрустить. Он не хотел идти работать охранником к кому-либо из совета директоров. Он не любил лизоблюдов, думающих только о деньгах и совершенно игнорирующих человеческие жизни. Именно такие, как они, были причиной войны, которую он проиграл.

Хи стоял посреди зала гостей и думал о том, где ему найти старшего сына Эдуарда, который с высокой вероятностью дал бы ему работу. Андрес любил боевые искусства, а Хи в этом отношении был очень высококвалифицированным мастером. Его раздумья прервал Дарвин, вставший из-за рояля. Он взял микрофон в руки и несколько раз хмыкнул.

– Какого чёрта? – спросил он. – Я тут играю грустную музыку, мой отец погиб, а вы смеётесь и выпиваете? У вас вообще совести нет? Либо быстро заткнитесь и говорите вполовину тише, либо валите из моего дома.

Прямо позади Дарвина материализовалась няня и увела девятилетнего парня в соседнюю комнату. Вид у него был до предела злой, что странно, Хи всегда считал Дарвина слабаком.

– Этот головастик много себе позволяет, – услышал он голос одного из гостей в стороне.

– Надо бы проучить его за такое поведение, – поддержал другой.

Обычно на такие разговоры Хи не обращал внимания. Люди из этого общества слишком много говорят и слишком мало делают. На их угрозы можно вообще никак не реагировать, однако в этот раз говоривший был уверен, что Дарвин поплатится за свои слова, и это вызывало в Хи тревогу.

На балконе верхнего этажа Хи заметил Андреса, тот стоял с приёмной матерью и смотрел вниз. Разница в возрасте между ними была в шестьдесят лет: Андресу – двадцать четыре, Елизавете – восемьдесят шесть. Они о чём-то говорили и смеялись. Андрес выглядел как настоящий бугай: рост метр девяносто, крупный, светловолосый, с мышцами втрое больше, чем у Хи. Старший сын Эдуарда проводил по несколько часов в спортзале в своём крыле и выглядел как аватар Аполлона на Земле. Лиза на его фоне выглядела тонкой и незаметной, хотя и сама была выше среднего.

По боковой лестнице Хи поднялся наверх и подошёл к ним со спины. Он успел услышать часть разговора:

– …она рассчитывала, – смеялся Андрес, а глаза у него были красные от слёз.

– Ну, планы у неё были весьма масштабными, – отвечала Лиза.

– Шестнадцатилетней… склеить девяностотрёхлетнего, до сих пор смешно.

– У неё могло получиться, родись она лет на сорок раньше. Опоздала, что поделать.

– О чём говорите? – вмешался Хи.

– О том, как девушка по соседству пыталась увести нашего отца, – ответил Андрес. – Она пришла к нам в дом, когда он вернулся из командировки, и случайно пролила сок на своё платье, а потом сняла его и ходила в нижнем белье.

– Чем всё завершилось?

– Отец отдал её платье горничной, чтобы она постирала, предложил ей гостевую комнату, а сам пошёл спать наверх. Но это не конец, она приходила ещё несколько раз, но ничего не добилась. Странно это – пытаться добиться мужчины в таком возрасте банальным обнажённым телом.

Видно было, что за этот вечер Андрес выплакал больше слёз, чем за всю жизнь. Он был самым старшим из сыновей, его усыновили самым первым, поэтому он знал Эдуарда лучше других. Он утирал глаза и пытался выглядеть неунывающим, ведь он пример для братьев и сестёр, но стоило ему вытереть слёзы, как наворачивались другие.

– Зачем пожаловал? – спросила Лиза хриплым старческим голосом. Ей невозможно было дать восемьдесят шесть – шестьдесят максимум. Она была худой, с прямой осанкой профессионального хореографа. У неё был на удивление жёсткий взгляд, способный поставить любого на место. Хи не удивился бы, если бы узнал, что она специально часами стояла перед зеркалом и репетировала этот взгляд. Одевалась она всегда строго, как школьный учитель, при ней всегда хотелось вести себя правильно, иначе получишь указкой по рукам.

– Сказать, что мне очень жаль.

– Ну так скажи.

– Мама! – вмешался Андрес. – Ты же знаешь: если Хи не смог защитить отца, никто не смог бы.

– Мы этого никогда не узнаем, – ответила Лиза.

У Хи с Лизой была давняя холодная вражда. Когда Эдуард привёл его и сказал, что Хи теперь будет защищать его жизнь, Лиза в интернете быстро раскопала всю правду о нём. Хи был телохранителем генерала Сераджа, поднявшего бунт в Индии, который ещё называли «Войной из-за чайника». В течение одного дня ближе к концу войны Хи получил сначала высшую медаль почёта за обезвреживание террориста, покушавшегося на жизнь индийского командования. А затем был отстранён от работы за изнасилование молодой китаянки. Через сорок минут после того, как Хи вывели из здания с наручниками на спине, к голове генерала Сераджа приставили пистолет и выстрелили. Единственный успешный голодный бунт закончился потому, что в тот вечер Хи принял столько наркотиков, что совершенно перестал соображать, где находится.

Позже Хи много раз вспоминал события того дня и знал: будь у него возможность вернуться назад и всё исправить, он бы так и поступил. Не потому, что не хотел позорного увольнения, а потому, что стыдился своего мерзкого поступка. И даже то, что он был в наркотическом дурмане, никак его не оправдывает в собственных глазах. В глазах Лизы к нему прикрепилось клеймо «насильник», и это, кажется, волновало только её одну. Никто из окружающих его сейчас людей даже не посмотрел на него осуждающим взглядом.

– Мне очень жаль, – сказал Хи, хотя ни ему, ни Лизе это не принесло никакого удовлетворения.

– Не извиняйся, – ответил Андрес. – Не представляю, какой это был стресс. Я больше в жизни не подойду к тем стражам с волчьими головами. Вдруг и на меня решат напасть эти хакеры.

Некоторое время они стояли молча, думая каждый о своём, а затем Хи спросил:

– Андрес, у тебя телохранитель есть?

– Нет, я ношу с собой травматический пистолет. Это мой телохранитель.

– Этого недостаточно, ты не можешь смотреть вокруг себя на триста шестьдесят градусов постоянно. Особенно когда чем-то занят. Для этой работы тебе нужен я.

– Хочешь стать моим телохранителем? – спросил Андрес с неподдельной радостью.

Вскоре после войны, шесть лет назад, когда Эдуард нанял Хи, они с Андресом моментально нашли общий язык. Хи владел несколькими видами боевых искусств, а Андрес, на тот момент восемнадцатилетний парень, фанател от фильмов с Брюсом Ли. В спортзале Хи показал ему несколько простых борцовских приёмов, чем заработал пожизненную любовь.

– Теперь это моя святая обязанность.

С нескрываемым ликованием Андрес подошёл и крепко пожал ему руку. Хи удивился такой крепкой хватке, а потом вспомнил, что сам он в таком возрасте стал чемпионом Олимпийских игр по тхэквондо и хватка у него была ничуть не слабее.

– В таком случае, если ты не возражаешь, я начну охранять тебя прямо сейчас, – сказал Хи. Он старался не показывать, какой груз свалился с плеч. Краем глаза он заметил, как Елизавета скривилась. Наверное, улыбнулась бы она лишь в том случае, если бы Хи сейчас оступился и полетел вниз с балкона, разбив по пути стол и несколько кувшинов.

На первом этаже Дарвин вернулся за рояль и продолжил играть грустные композиции под хохот в толпе.

– Мы с мамой как раз говорили о том, какие у нас некультурные гости, – сказал Андрес. – Пришли на похороны, а веселятся так, будто это корпоратив. Только комика на сцене не хватает.

– Простаки, – ответила Лиза. – Они думают, что теперь могут дышать свободно, без Эдуарда.

– Мы сюда приехали с Михалом, – сказал Хи. – Он говорил, нового исполнительного директора назначат уже завтра.

– Хотелось бы увидеть их лица в этот момент. Надеюсь, исполнительным всё же Михала назначат. Он разорвёт всех конкурентов.

– Михал может уволиться, судя по его состоянию. Я всего несколько раз видел таких подавленных людей, абсолютно потерявших волю к жизни. Внешне он спокоен, но смотрите вглубь.

К ним на балкон поднялся Артур. Он принёс на подносе несколько тостов, нож и банку икры янтарного цвета, которую мечет белуга-альбинос, выращенная с помощью генной инженерии.

– Эта икра стоит тридцать восемь тысяч долларов за банку, – сказал он. – Мне точно можно её есть?

– В каком смысле? – удивилась Лиза.

– Я ни разу в жизни не держал в руках ничего более дорогого, чем эта икра, – сказал Артур, и Хи заметил, как тот сжимает поднос, а ноги расставил на уровне плеч для большей устойчивости. Если бы прямо сейчас произошло землетрясение, Артур бы использовал собственное тело как подушку для этой маленькой баночки. – У меня такое ощущение, что мне нельзя её есть.

– Конечно можно, – ответил Андрес. Он смеялся и, кажется, больше не плакал. – Эту икру для того и купили, чтобы её съесть.

– Но, может, она для гостей?

– Здесь всё для всех, что приглянулось, то и едят. Хочешь эту икру – пожалуйста.

– Лучше не намазывай на хлеб, – вставила Лиза. – Попроси у официанта яйца пашот, пусть приготовят.

Под пристальными взглядами Артур открыл банку икры и погрузил внутрь нож. Глядя на них, он медленно вытащил оттуда несколько икринок и остановил нож возле своего рта, как бы ожидая, что в последний момент ему запретят есть икру за тридцать восемь тысяч долларов. А затем отправил их прямо себе в рот.

– Понравилось? – спросил Андрес.

– Нет, – ответил Артур и закинул следом ещё несколько. – На вкус чуть лучше полиэтиленового пакета, – хмыкнул и ушёл.

Следом за Артуром пришла Лилия. Она подошла к Андресу, ущипнула его за бок и произнесла:

– Там Шарлотта пришла. Требует твоего внимания.

– Как она мне надоела, – ответил Андрес. – Опять будет устраивать мне нервотрёпку и делать селфи во всех возможных позах.

– Так расстанься с ней, – предложила Лилия. – Хочешь, я ей скажу? Я выпровожу её быстрее, чем ты щёлкнешь пальцами. Давно хочу указать ей на дверь.

Уже несколько месяцев Андрес встречался с девушкой по имени Шарлотта. Это была стервозная особа, которая не нравилась никому, кроме него. Она успевала надоесть каждому, с кем проговорила несколько минут. Никто не знал, почему он вообще начал с ней встречаться: она не могла похвастаться вообще ничем, помимо дурного нрава.

– Только не сегодня. Я скажу ей об этом позже.

– Если я понадоблюсь, только скажи.

– Спасибо, – ответил Андрес.

Весь оставшийся вечер Хи молчал. Во-первых, он уже вступил в работу, значит, его задача была стать невидимым, наблюдающим за всем со стороны. Во-вторых, он всё думал, почему на улице стоит глушилка. Несколько раз за вечер он доставал телефон и проверял сигнал – телефон работал. Так почему же она стоит там? Если гости боялись диверсии или взрыва, то она должна была работать весь вечер. На первый взгляд это нелогично, значит, надо искать логику по-другому.

На улице уже окончательно стемнело. Гости ели и выпивали без перерыва, дроны кружили на кухню и обратно. Дарвин внизу пытался не уснуть, Аня дралась с телохранителем: тот не давал ей больше пить. Артур разговаривал с девушкой в зале. Кажется, это была Изабелла, невестка Чарльза Тауэра, владельца второй самой богатой корпорации – «Тилайф». Между ними чувствовалось притяжение.

Время близилось к полуночи, половина гостей ушла, оставшаяся медленно приходила в себя и одевалась. Охраны на улице меньше не стало, там по-прежнему было две сотни человек.

Взмахом руки Андрес подозвал дрона и попросил принести ему горячей еды. Тот скрылся на кухне и через минуту вышел с подносом, на котором стояла миска супа с мясом омара, пирог с сыром «Гибсон» и бараниной «Визуин». Елизавета сидела в кресле с недовольным лицом. Хи не мог определить истинную причину, потому что в его компании она всегда была хмурой.

Вскоре на балкон поднялась Аня. Она села в кресло рядом с Андресом, обняла его, попыталась завести разговор, спросив, как дела, но мгновенно уснула. Андрес обнял её и стал аккуратно поглаживать по голове. Следом появился Дарвин. Он весь вечер играл на фортепиано и очень устал.

– Съешь чего-нибудь, – предложила Лиза.

В ответ Дарвин лишь отмахнулся. Он лёг на пол посреди всех и раскинул руки в стороны в позе морской звезды. Он тоже заснул, стоило ему закрыть глаза. Елизавета переводила взгляд с одного ребёнка на другого, и в её взгляде Хи читал неподдельную любовь. Ей было уже больше шестидесяти, когда она решила завести детей. Даже в этом возрасте она могла бы родить здоровых сыновей и дочерей с помощью современной медицины, но предпочла усыновление. Она любила каждого приёмного ребенка так сильно, как порой не любят биологические матери.

При взгляде на эту семью Хи мог лишь завидовать. Из всех родственников он поддерживал связь лишь с сестрой. Его родители, казалось, делали всё, чтобы он перестал с ними общаться.

Внизу послышалась лёгкая перебранка, а затем на лестнице появилась Лилия.

– Меня не выпускают на улицу, – пожаловалась она.

– Наверное, это для твоей же безопасности, – ответила Лиза.

– Нет, ты не понимаешь, это люди Чарльза Тауэра нас не выпускают.

Дурное предчувствие навалилось с полной силой. Хи взглянул на экран телефона: сигнал пропал, значит, глушилка наконец заработала.

– Попробуй выйти ещё раз, а мы понаблюдаем, – сказал Хи.

– Но я же только что пробовала, – ответила Лилия.

– Мы хотим посмотреть, как они откажут.

С недовольством, направленным непонятно на кого, Лилия вновь спустилась на первый этаж и пошла к главному выходу. Два неприметных человека в сером камуфляже перегородили ей дорогу, хотя минуту назад там выходили гости. Они оба отрицательно помотали головой, а когда Лилия постаралась прорваться, схватили её, развернули и мягко толкнули обратно в дом.

– Андрес, приведи сюда Артура, – приказал Хи. – Я проверю задний выход.

– С чего это ты раскомандовался? – удивилась Аня. Она почувствовала напряжение вокруг и проснулась. Вид у неё был рассеянный.

– Потому что ваши телохранители едят в зале. Вот почему.

– Ты хочешь увести нас из дома? – спросил Андрес. – Думаешь, они задумали что-то нехорошее?

На это Хи не ответил, он сам пока не знал, что делает и зачем. Знал только, что так надо. У двери на кухне стоял человек в форме и с оружием на ремне. У него был скучающий вид, словно не существовало в мире задаче легче, чем держать взаперти семью самых влиятельных тхари.

– Ждите здесь, – приказал он и двинулся к нему.

Человек перегородил ему дорогу поднятой ладонью.

– Нельзя, – сказал он.

– Что значит «нельзя»? – спросил Хи. – Ты кто такой?

– Нельзя, приказ, – повторил человек. Он был на полголовы выше Хи и чувствовал своё превосходство.

– Уступи дорогу.

– Не могу.

– Ты в доме моих хозяев, я имею полное право пристрелить тебя, и все суды будут на моей стороне.

– Но у тебя нет пистолета, – ответил человек с комично грустным лицом.

Дальше спорить было бессмысленно. Оглянувшись, чтобы никого не было рядом, Хи сжал кулак и приготовился ударить мужчину в горло. Этим бы он добился сразу двух вещей: обезвредил головореза и пресёк возможность закричать. Однако в последний момент Хи передумал и, чуть приподнявшись на цыпочках, заглянул в окно. Снаружи стоял целый отряд из двадцати военных, поэтому Хи развернулся и двинулся обратно к Келвинам.

– Там вооружённая охрана, – сказал Хи, вернувшись к своим.

– Зачем они здесь? – спросила Аня.

– Сейчас не время, – перебил её Хи. – Здесь есть тайный выход? Через подвал на случай осады или нечто подобное?

– Нет, конечно, – ответила Лиза. – Это элитный район, здесь подобное невозможно. Никакие преступники не смогут сюда проникнуть.

– Только если они изначально здесь не находятся, – задумчиво произнёс Хи.

– Наш подвал соединён только с гаражом, – произнёс Андрес, вид у него был бледный.

– Тогда так: разойдитесь, ешьте, разговаривайте, делайте вид, что ни о чём не подозреваете, а я постараюсь что-нибудь придумать.

Дети разошлись, а Лиза осталась рядом с Хи.

– Они хотят разрушить нашу компанию, – сказала Лиза. – Физически, понимаешь? Вот на что способны толстосумы, когда над ними нависает банкротство.

В раздумьях все вернулись на свои места в зале. Совершенно очевидно, из дома не было никаких путей. Хи ничего не мог придумать, ему оставалось лишь сидеть в кресле на первом этаже и смотреть, как уходят гости. Проводного интернета здесь не было, только спутниковый и мобильный. Подавать знак SOS в окно бессмысленно: все, кто имел хоть какие-то деньги, не любили семью Келвин. На всякий случай он запустил экстренную кнопку на телефоне. Если хоть на секунду появится связь, сигнал попадёт в полицию.

На втором этаже Хи увидел Финес, няню, про которую говорил Артур. Она воспитывала всех детей Эдуарда, даже двадцатичетырёхлетнего Андреса могла поругать, когда тот выдумывал что-то неподобающее. На этот раз она отчитывала Джуана Тауэра, сына второго самого богатого человека. Тот разбил стеклянную тарелку, а осколки подбросил в собачий корм. Это выглядело донельзя нелепо: несмотря на маленький рост и тощее телосложение, Джуану был тридцать один год, и отчитывать его было уже бесполезно.

– Не надо, только не сейчас, – взмолился Хи.

– Собака могла сильно пораниться этим стеклом, – доносился голос Финес.

С искрой в глазах Джуан кивал, делал вид, что соглашается со всем, а когда Финес повернулась, чтобы спуститься по лестнице, он толкнул её, и старушка покатилась вниз.

– Будешь знать, как указывать мне, старая сука! – закричал он вниз, а затем вскинул руки в победном жесте.

Гости, стоявшие поблизости, выказали удивление, но никто не подошёл помочь старой женщине. Стас, телохранитель Артура, схватил Джуана за плечо и спустил по лестнице.

– Только не это, – прошептал Хи, но делать ничего не стал. Нельзя было обращать на себя внимание: он нужен был детям Эдуарда.

– Поднимай её, быстро, – приказал Стас, но Джуан лишь с презрением посмотрел на него.

Рядом появился Чарльз Тауэр. Выглядел он как детёныш бегемота: непропорциональный, с большой головой и висящим пузом. На лице отпечаталось выражение отвращения – самая частая его эмоция. В свои пятьдесять он уже тридцать лет находился под непрерывным действием наркотиков всех форм. Поговаривали в шутку, что у него дома живёт пара десятков доноров печени. Он сменил пиджак на лёгкий чёрный свитер с эмблемой своей же компании – древнегреческий женский профиль в круге.

– Ваш сын столкнул женщину с лестницы, – выпалил Стас.

– Убери руки от моего сына, – ответил Чарльз.

– Ваш сын скинул её с лестницы, – повторил Стас уже не так уверенно.

– Убери руки, – получил он всё тот же ответ. Под внешним спокойствием в словах Чарльза чувствовалась угроза.

Словно загипнотизированный, Стас сделал несколько шагов назад и остался стоять у стены.

– Что случилось? – обратился Чарльз уже к сыну.

– Эта старая сука решила, что может мне указывать, – ответил Джуан. – И я столкнул её вниз.

– Всё правильно сделал, – усмехнулся Чарльз и дал Джуану пять. Некоторое время он смотрел на Финес, ворочающуюся на земле, словно раздумывал, плюнуть на неё или пнуть под рёбра. В конце концов он просто отошёл в сторону с той самой характерной гримасой отвращения, видимо, решил, что его ботинки слишком дорогие для этого.

Оставшиеся гости после инцидента вышли через главный вход, и в доме не осталось никого, кроме семьи Келвин, няни, уборщика, повара, нескольких телохранителей, Чарльза с сыном, Оскара Уэбстера, третьего в списке богачей, и Матео Монтеса, из четвёртой самой богатой семьи. У каждого входа стояли вооружённые люди.

Куда-то пропала охрана. В доме семьи Келвин всегда находилось не менее сорока человек для охраны. Но сейчас никого из них не было видно. Похоже, Чарльз Тауэр приказал двумстам солдатам из частной армии «Бешеные псы» обезвредить их. Связать или даже убить. Для такого человека, как Тауэр, жизнь солдата была не ценнее одноразовой салфетки.

В доме продолжала играть музыка, собранная из хитов и лёгкого аккомпанемента. Чарльз подошёл к планшету, лежащему на фортепиано, и убавил звук до нуля.

– Вы уже заметили, что здесь слишком много солдат? – спросил он, язык у него еле ворочался, приходилось напрягать слух, чтобы понять, о чём он говорит, – побочный эффект метадона. – Если нет, то вам стоит меньше пить.

Чарльз держался за стул, чтобы его не качало, видимо, сегодня тоже перебрал с алкоголем. Он так медленно моргал, что, когда закрывал глаза, могло показаться, что больше их не откроет. Было видно, как ему нравится находиться здесь: он то самодовольно ухмылялся, то поднимал голову и делал глубокий вдох хозяина жизни. Медленно, как перископом, он обвёл взглядом всех присутствующих и не нашёл в зале ту, с кем хотел поговорить: Лиза находилась в дальнем кресле второго этажа.

– Где Елизавета? Приведите её, живо.

Бешеные псы не тронулись с места, никто из них не знал по имени, кто такая Лиза, поэтому через десять секунд в глубь дома направился личный телохранитель Джуана Бартон. Когда он проходил мимо Хи, тот заметил, что его правого уха попросту нет, только дырка. Пока Бартона не было, Тауэр подошёл к старому мастифу Келвинов по кличке Лео. Пёс сидел у рояля, быстро дышал и взирал на всех вокруг безучастно. Тауэр протянул к нему руку и тут же получил сильный укус, больше предупредительный, чем нападающий. Мастиф его сразу отпустил, не стал отгрызать ему пальцы, однако Тауэр взвизгнул так, словно по его руке проехался каток.

– Выстрелите в него! – закричал он, обращаясь сразу ко всем. Никто не шелохнулся, и тогда он подошёл к своему телохранителю, Пикандеру: – Всади пулю в это мерзкое животное!

– Сэр, это же просто собака, – ответил тот, но его спокойствие только разозлило Чарльза. Он выхватил у того из-за пояса пистолет. Провозившись сначала с застёжкой, а потом с предохранителем, направил на пса и выстрелил.

В последний момент Хи закрыл глаза – не мог смотреть на такое. Он много раз видел смерти людей: приучил себя смотреть на это и не бояться, но смерть собаки была выше его сил. Выстрел в замкнутом помещении раздался оглушающим взрывом. Пёс упал на бок и задёргался, как от электрического разряда, под ним начало образовываться красное пятно. Глазами он обводил всех присутствующих, словно просил помощи.

– Вот так, – прокомментировал Тауэр. – В следующий раз сразу делай, что говорю, иначе отправишься перекрёстки регулировать.

Через минуту Бартон привёл Лизу. В холле собралась вся семья Келвин, кроме Дарвина: он к тому моменту уже спал в собственном крыле и не услышал выстрела в холле.

– Что здесь произошло? – спросила Лиза, а затем ахнула, увидев Лео, лежащего на полу.

– Ваш пёс укусил меня, – произнёс Тауэр так, словно это была её вина.

Во взгляде Лизы было столько ненависти и презрения, им она высказала своё отношение к произошедшему без слов.

– Таким образом вы хотели попрощаться? – спросила она, и мурашки побежали по спине Хи, хотя взгляд был направлен мимо него.

– Да, хотел, – сказал Чарльз и повернулся к своему помощнику, девушке Вивиен с папкой в руках. – Вы подпишете эти бумаги и можете валить куда угодно. А до тех пор вы под домашним арестом. Эти люди с оружием не выпустят вас.

– И ты думаешь, что я сделаю всё, что ты хочешь? После того, как ты убил моего пса? Неудачная шутка, Чарльз, – ответила Лиза.

– А по-моему, очень даже удачная. Просто вам её не понять.

– Ты не можешь приказывать нам в нашем доме – даже у тебя смелости не хватит.

– Представляешь, оказывается, приказывать может не только имеющий власть юридически, но и физически, а здесь, уж прости, явно моё превосходство. К тому же иногда не смелость двигает людьми. Я сюда пришёл не потому, что я бесстрашный, а как раз наоборот – потому что боюсь. И ненавижу.

– Что в этих документах? – поинтересовался Андрес.

– Развал вашей империи. Вы, пятеро наследников Эдуарда, поставите на них свои подписи, и корпорация «Транстек» перестанет существовать. Твоя подпись, Лиза, не нужна. Эдуард передал тебе слишком мало акций «Транстека», чтобы ты могла на что-то влиять в компании.

– А что, если не подпишем?

– Тогда вы останетесь здесь надолго, – просто ответил Чарльз.

– Так просто? – спросил Андрес.

В ответ на этот вопрос Чарльз повернулся к капитану и кивнул ему:

– Покажите ему, что вы можете сделать, если не мы не получим подписи.

Трое «псов» вытащили дубинки и направились к Андресу. Хи встал, и тут же оставшиеся пятнадцать человек в доме направили на него пистолеты и микроволновые пушки. Капитан со всего размаху ударил Андреса, целясь в голову, тот закрылся и удар пришёлся по руке. Что-то хрустнуло. Целую минуту они били Андреса дубинками и пинали носками тяжёлых ботинок.

– Прекратите! – кричала Аня. Она плакала и пыталась вырваться из рук матери.

Уже второй раз Хи чувствовал полную беспомощность. Наверное, из него и правда ужасный телохранитель, раз он позволил этому произойти. Ему бы сейчас броситься вперёд, закрыть своим телом Андреса и умереть, защищая его, но это бы парня не спасло, а Хи хотел спасти всю семью без показательного и бессмысленного геройства.

Когда псы закончили, Андрес был весь покрыт кровью, нос свёрнут набок, пальцы переломаны, он даже обмочился. Аня бросилась к нему и стала его вытирать, гладить по голове и целовать в щёки, Лилия плакала, закрыв лицо руками. Артур сидел бледный и, казалось, только разозлился, а не испугался.

– Вот что будет, если вы не подпишете бумаги, – прокомментировал Чарльз. – Я могу приказать, и вас всех покалечат. Но я даю вам один день на раздумья. Вы цените мою доброту?

– Ты будешь держать нас взаперти? – спросила Лиза. – Как тюремщик?

– Это не только моё решение. Все, кто был сегодня здесь, объединились против вас, можете называть это коалицией. Вы и ваша корпорация слишком многое себе позволяете. Устройте вы собрание пять лет назад, к вам в дом пришло бы в два раза больше гостей. За пять лет половина посёлка обанкротилась из-за вас. Вы используете неограниченный запас средств, чтобы давить по всем фронтам. Знаете, как это называется? Неспортивным поведением. Раз уж вы используете свои преимущества против нас, мы решили использовать свои против вас. К тому же вы сами знаете, у меня к вашей семье личный интерес. Старик решил, что может выкинуть меня из моей же корпорации, она моя так же, как и ваша. «Келвин-Тауэр». Я должен был быть номером один наравне с Эдуардом. Он поступил подло, считайте это праведной местью.

– Именно поэтому Эдуард тебя и выгнал, – ответила Лиза. – Ты сумасшедший, неуправляемый, ты лишь мешал бизнесу, а не продвигал его.

– Он не имел никакого права. Он основал её с моим отцом. Представь, каково это, вылететь из собственной компании, которой отец отдал сорок лет жизни, а затем я ещё пять. Вы рассчитывали, что это так просто забудется? Я скажу больше: всё, что сейчас происходит, – это следствие ваших действий. Мне не пришлось долго уговаривать остальных, чтобы сбросить вас. Я сделаю то, что давно должен был. Я всех объединил, нанял армию, схватил вас. Без моего участия ничего этого не было бы. А остальные скажут лишь спасибо. Вы раковая опухоль тхари.

– Лиза, подпиши бумаги и не упорствуй, – заговорил Оскар Уэбстер, он был родным племянником Лизы. – Никто не хочет сегодня бессмысленно проливать кровь.

– Да, – подтвердил Матео. – Мы же не кровожадные звери. Всего лишь защищаем свои шкуры от несправедливой конкуренции. Так нельзя. Подпишите их, и мы исчезнем так же легко, как и появились.

– Нет, – ответил Андрес и сплюнул кровью. – Мы не примем условия людей, которые приходят с оружием в чужой дом.

Скривившись, Чарльз Тауэр снова кивнул военным, и они достали дубинки.

– Не надо, – прервала их Лиза. – Спасибо за предоставленный день. Мы хорошо всё обдумаем.

– Всё равно наши подписи не будут ничего значить, – ответил Андрес. – Как только вы выйдете из дома, мы растопчем вас.

– Вы не понимаете, – ответил Чарльз. – Все против вас, абсолютно все. Шагая по головам, вы настроили против себя каждого в этом мире, в каждой сфере жизни. Не будет суда, который поддержит ваши требования, полиция не приедет на ваш вызов. Оглянитесь, вас все ненавидят.

– Нас ненавидят только тхари, – возразила Лиза.

– Это и есть все. Ты же не назовёшь доходяг за стеной людьми?

– Назову. Мы единственные, кто способен дать им работу и достойную оплату. Они будут за нас.

– Вот и попросите у них помощи. В вашем распоряжении один день, а потом вы отправитесь на содержание в менее комфортабельные апартаменты.

Остановившись в дверях, он обернулся и сказал капитану:

– Ровно через сутки превратите каждого из них в отбивную. Не жалеть дубинок. А до тех пор пусть спят спокойно.

Несколько минут все сидели молча и смотрели, как Чарльз хромает по направлению к дороге. Лужайка перед домом была достаточно большой, чтобы он успел запыхаться и покраснеть. У него ушло три минуты, чтобы пересечь её и скрыться в ночи.

– Я вовсе не хочу этого делать, Лиза, – произнёс Оскар, вставая со своего кресла. – Но если я сейчас отступлю, то уже через пять лет «Транстек» придёт на мой рынок с низкими ценами, и никакие суды с исками о недобросовестной конкуренции не дадут результата. Вашу империю необходимо уничтожить.

– Сделайте это, – подтвердил Матео. Он всегда говорил очень нежно, и даже угрозы из его уст звучали как приглашение на вечеринку. – Ради вашего же блага.

После этих слов они вышли из дома, и в особняке, помимо охраны, осталась лишь помощница Тауэра.

– Пожалуйста, подпишите, – сказала Вивиен. – Я была на собрании неделю назад, они настроены очень решительно. Это серьёзный сговор.

– Если они объединили всех против нас, почему не могут подделать подписи? – спросил Андрес. – Нотариусы сделают вид, что всё законно и никаких проблем.

– Елизавета права, у вас есть поддержка народа, – ответила Вивиен. – Чарльз опасается очередного голодного бунта. На улицах и так слишком много протестующих, а если они узнают, что последнюю семью, дающую им работу, свергли, то придут сюда, и никакие стены их не сдержат.

В течение получаса они обсуждали бюрократические мелочи. Семья Келвин после подписания бумаг полностью развалит корпорацию «Транстек» на несколько независимых компаний с собственными директорами. Вся власть на мировую экономику в этом случае потеряется. Они опустятся на уровень остальных тхари Гибралтара.

Андресу отказали в медицинский помощи. Хи вправил ему нос, но левая рука нуждалась в лечении и болталась как плеть. Кровавые синяки начали появляться по всему его телу.

– Нам всем нужно отдохнуть, – сказала Лиза. – Я слишком устала и не могу думать в таких условиях. Предлагаю всем пойти спать.

По комнатам расходились в молчании, за каждым из них следовал человек в военной форме. Хи отправился в спальню для гостей и подпер дверь стулом, чтобы никто больше не вошёл. Не снимая одежды, он залез под одеяло и прикрыл глаза. В этот вечер он много о чём думал. Если бы Хи захотел уйти через центральный выход, его беспрепятственно бы отпустили, но он слишком сильно любил Эдуарда, чтобы так просто оставить его детей без поддержки. Эдуард выкупил его, когда он сидел в тюрьме, и показал, что жизнь не окончилась. Хи был многим ему обязан и теперь считал, что должен отдать долг.

Дальше по коридору спал Дарвин: телохранитель по имени Ян отнёс его в кровать прежде, чем началась потасовка в доме. Особняк был таким большим, что выстрел из пистолета, прозвучавший в холле, не добрался до крыла Дарвина. Он всё ещё спит сладким сном и не подозревает, что в доме находятся вооружённые люди. Каково будет его удивление, когда утром он проснётся и обнаружит, что находится взаперти.

Канализация. Хлопушка

Посреди ночи в соседней комнате послышался тихий шёпот. Сначала Хи подумал, что ему показалось – его невозможно было отличить от шума кондиционера, позже шёпот повторился громче, и он понял, что прямо за стеной Андрес говорит с кем-то. Хи осторожно вышел на балкон и посмотрел вниз: там сидели солдаты. Они разговаривали, курили, пили чай из термоса. И все с завистью посматривали на соседний особняк, выполненный в минималистичном, но очень дорогом стиле. Одним движением Хи перемахнул через ограду и оказался на соседнем балконе. Он вошёл внутрь и обнаружил, что на кровати лежит Андрес, а под ней прячется Артур. Они что-то обсуждали, но тут же прекратили при его появлении.

– Что вы тут делаете?

– Артур говорит, что сможет сделать бомбу, – ответил Андрес.

– Бомбу? – удивился Хи. – Из чего? И, главное, для чего?

– Из сахара, жидкого кислорода и пятновыводителя с аммиаком, – ответил Артур. – Мы взорвём стену в подвале и сбежим через канализацию.

– А где ты возьмёшь кислород?

– Я видел аппарат ИВЛ в кладовке наверху, наверное, для Эдуарда приготовили. Ему же было сто четыре.

– Откуда ты знаешь, как она делается? – усомнился Хи.

Снаружи послышались шаги, кто-то прошёл мимо двери, немного задержавшись. Все трое на минуту замолчали.

– В смысле, откуда? Из интернета. Мы с друзьями взрывали мебель в старых заброшенных домах в основном. Иногда отправляли канализационные люки высоко в воздух.

– А ты уверен, что наш дом не развалится?

– Уверен, – сказал Артур.

– Часто уверенность порождается невежеством, нежели знанием.

– Не развалится, если сила уйдёт куда надо. Там кирпичная стена в половину толщины, причём не сплошная, а просто заложенный проём. Она разлетится, как одуванчик. Думаю, здесь под всеми домами одинаковая коммуникация. Пойдём вдоль канализационных труб по улице и выберемся в коллектор. Если повезёт, то выйдем за стеной.

– Мне это совсем не нравится, – сказал Хи. – Самодельную бомбу трудно сделать нужной взрывной силы. Она получится либо слишком слабой, и нас снова запрут в комнатах, либо слишком сильной, и потолок в подвале обрушится.

– Мне тоже не нравится, – ответил Андрес. – Но ничего другого придумать не могу.

– Эту самую стену я разберу кирпич за кирпичом с помощью зубила. Сначала сотру в порошок раствор, а потом достану их все и сложу рядом, – предложил Хи.

– И сколько у тебя уйдёт времени на это?

– День-два.

– Не годится, – ответил Артур. – Даже если это займёт несколько часов, они услышат шум и увидят, что ты делаешь, вход в подвал будет закрыт. Мы вообще не должны ходить туда до тех пор, пока не будем готовы сбежать, чтобы не вызывать лишнего подозрения.

– Как ты не понимаешь? Это же бомба, не петарда и не салют. Если получится слишком сильной и стена при этом не рухнет, взрывная волна выбьет дверь в подвал, и мы в лучшем случае оглохнем. Всем же придётся быть рядом, чтобы успеть пройти через проход. Лилии, Анетте, Елизавете.

– Иногда наступает момент в жизни, когда нужно довериться другому человеку, – ответил Артур. – Доверься мне и не задавай вопросов. Лучше собери к этому моменту одежду и припасов на всех.

В ответ Хи кивнул. Нерешительно, со вздохом. Быстрый способ ему нравился гораздо меньше, чем тихий. Они собирались взорвать стену в подвале, а давящее ощущение слабости в груди было таким сильным, словно они хотели взорвать бензоколонку, находясь внутри неё.

– Взрыв будет в двенадцать часов дня, плюс-минус две минуты, – сказал Артур. – Я не смогу сделать точный запал. Придётся по старинке, сигаретой. К этому моменту все должны быть неподалёку от подвала, желательно с закрытыми ушами и открытым ртом.

– Постарайся не взорвать дом, – сказал Хи и отправился обратно на балкон. – Если потолок обрушится, никто никуда не убежит.

Всю оставшуюся ночь он ворочался с боку на бок, так и не уснув. Перед глазами стоял Чарльз Тауэр, ехидный, самодовольный, и пёс Лео с навсегда закрытыми глазами. Пёс жил в этом доме намного дольше, чем Хи. Ему было уже двенадцать, что делало его глубоким стариком по собачьим меркам, но он по-прежнему делал свою работу, защищал членов семьи, даже когда они сами хотели себе навредить. Когда Андрес принёс в кармане несколько таблеток экстази, Лео облаял его и не пустил в дом. В тот раз Хи зауважал пса за его крепкую преданность.

Под утро Хи заснул, и два часа ему снились беспокойные образы. Он открыл глаза с восходом солнца, самым первым в доме. Спустившись вниз, где сидела утренняя смена охраны, сел в кресло у окна. Пса в доме больше не было, только кровавое пятно у рояля говорило о том, что произошло. Дом постепенно оживал: сначала появился уборщик Кармакс с тряпкой в руках и повар Жюсьен, затем вышли Лиза, Андрес и недоумевающий Стас, потерявший Артура.

Вскоре наверху появился Дарвин, он потягивался и зевал, его белая майка с принтом какого-то рэпера приподнялась, оголяя живот. Для своих девяти лет Дарвин был слишком крупным: он весил пятьдесят девять килограммов, хотя, когда его усыновили, он был очень худым. Обилие еды и комфортная жизнь превратили его в толстяка. Его щёки занимали основную часть лица, шеи не было, а грудь была больше, чем у любой девочки в его возрасте. Когда он ходил, то качал бёдрами, а руки разводил в стороны.

В нерешительности Дарвин остановился на верхней ступеньке лестницы и посмотрел вниз. Что-то на первом этаже было не так, как обычно, но он не мог понять что. Водил взглядом влево-вправо и обрабатывал данные медленно, как старый компьютер. Сначала он заметил слишком большое количество охраны в сером камуфляже и удивлённо спросил:

– Папа приехал?

А потом сам себе ответил:

– Он же погиб.

Затем взгляд Дарвина упал на красное пятно у фортепиано.

– Здесь что-то разлили? – спросил он.

– Сынок, иди сюда, – позвала его Лиза, и Дарвин направился вниз. Его огромные ноги передвигались очень медленно, а рукой он держался за перила. Хи был уверен, что без помощи рук Дарвин не сможет спуститься и просто скатится вниз, как шар. И ничего при этом не ушибёт.

Девочки наверху продолжали спать, и Хи надеялся, что они успеют проснуться к двенадцати часам, иначе придётся кому-то их будить. Артур появился со стороны кухни, Хи отчётливо видел, как открылась и закрылась дверь в подвал. Он был спокоен и расслаблен. Встретившись взглядом с Хи, он коротко подмигнул.

Чтобы отвлечься, Хи повернулся в сторону бара и включил телевизор. Одна из стен, до этого выглядевшая как расписанное Аней полотно, ожила и предложила к просмотру несколько передач в прямом эфире, спорт, каталог телешоу и целый архив фильмов на любой вкус. Почти всё из этого было платным, за исключением того, что вышло до две тысячи шестнадцатого, так как с тех пор прошло восемьдесят лет и закон о защите авторских прав перестал на них действовать. Хи выбрал свой любимый фильм – мелодраму «Ирландский посол» с Луизой Миллер и Генри Хиллом в главных ролях. Эта история заставляла его плакать каждый раз, когда герои в жёлтых шарфах встречаются на ледовом катке.

Телевизор долгое время сопротивлялся пульту, последнее время вообще все телевизоры ведут себя очень странно. Не только в этом доме. Главную актрису с помощью меню Хи заменил на другую – Ниу Гэн, а Генри – на Чонгана Лэй, так как больше любил фильмы с китайскими актёрами. Он считал европейцев менее выразительными. К тому же Луиза была весьма посредственной актрисой, и даже нейросети не могли натянуть ей эмоции до нужного уровня. А актриса Ниу Гэн приходилась Хи двоюродной племянницей, и он при просмотре любого лёгкого фильма всегда ставил её на главную роль.

Следуя указаниям, нейросеть мгновенно заменила внешность актёров, их имена и даже название фильма. Теперь в кадре была Ниу с Чонганом, и смотрелись они естественно, словно фильм изначально снимали с этими актёрами. В заголовке теперь стояло название «Китайский посол», а главный герой прибыл не из Дублина, а из Пекина.

Сегодня Хи лишь делал вид, что смотрит фильм, а сам краем глаза следил за всем, что происходит в доме. Дарвин плакал, он любил своего мастифа и больше всех о нём заботился. Андрес сидел на диване с Лилией, они о чём-то говорили. Аня помешивала ложкой суп и, похоже, совсем не собиралась его пробовать.

В одиннадцать часов они собрались в зале вокруг стола, к тому времени фильм завершился, но Хи не плакал – он пропустил большинство сцен. Они обсуждали возможность подписания документа и остановились на том, чтобы Чарльз Тауэр шёл в задницу. Определённо. Именно туда ему и дорога.

Конечно, они говорили не всерьёз. Видимо, кто-то из охраны поделился их разговором, так как через четверть часа появился сам Тауэр. Он был взбешён и хромал на своей трости больше обычного. Входную дверь он открыл резким рывком.

– Пусть идёт в задницу, да? – прошипел он. Чарльз был очень зол, казалось, он начнёт извергать лаву из задницы. – Вы думали, я буду с вами шутить? Скоро вы пожалеете, что не родились дохлыми.

Таким злым они его ещё не видели, хотя настроение у него всегда менялось за долю секунды. Казалось, вены на его лбу лопнут от перенапряжения, а глаза выскочат наружу и покатятся по полу. Лицо покраснело, будто его выварили в кипятке, руки дрожали.

– Капитан, – приказал он мужчине в форме с мёртвыми глазами, – достать дубинки и избить младшую. Превратите её в кусок кровавого фарша. Но оставьте правую руку, мне ещё нужна её подпись. Нет, не её, – передумал он. – Старшую. Эту куклу Барби. Сделайте так, чтобы её лицо превратилось в картошку.

Краем глаза Хи заметил, как Стас расстёгивает кобуру под мышкой. «Пожалуйста, не надо, – мысленно прошептал он. – Ты же ничего не добьёшься». По глазам Стаса Хи видел: тот, кто захочет ударить Лилию, больше не жилец.

Капитан мгновенно подчинился, он достал из-за пояса резиновую дубинку, это же сделали ещё трое солдат рядом с ним. Хи поднялся из-за стола, он сжимал в руке фарфоровую статуэтку добермана.

– Пожалуйста, не надо, – взмолилась Лиза. – Она же ничего не сделала. Мы всё подпишем.

– Слишком поздно, – возразил Тауэр. – Я хочу посмотреть, на кого она станет похожа после обработки.

Один из солдат занёс дубинку для удара, сидящая на стуле Лилия была прямо под ним. Похоже, Хи единственный видел, как Стас поднимает лёгкий пистолет марки «Рузвельт»… Прогремел выстрел, оказавшийся неожиданностью для всех, и в голове солдата появилась крохотная дырочка прямо над левым ухом. Прогремел второй – и следом за первым солдатом упал второй. Остальные бросились в укрытие, но выстрелы уже было не остановить. Третий солдат получил пулю в сердце прямо в полёте. Капитан упал замертво, так и не успев оглянуться. Чарльз Тауэр получил пулю в грудь, но ещё живой спрятался за колонну.

– Чёрт, меня подстрелили! – выдавил он, глядя, как кровь вытекает из груди, в области правого лёгкого.

Оставшиеся солдаты подняли оружие почти одновременно. Стас прыгнул за барную стойку и откатился подальше. Пока пятнадцать стволов превращали бар в решето, Артур побежал в подвал и вернулся оттуда с металлическим контейнером для смешивания напитков, от которого отходил провод, прикреплённый к выключателю и аккумулятору от электровелосипеда. Всё было перемотано изолентой.

Солдаты заметили Артура и прекратили огонь. Парень выглядывал из-за колонны, держа перед собой прибор как защиту.

– А-а, помогите же мне кто-нибудь, – продолжал стонать Тауэр.

– Всем стоять, – приказал Артур. – Одно лишнее движение, и эта штука уложит нас всех.

Возникла тишина. Лиза, солдаты, Стас – все смотрели на прибор и не понимали, что это такое и каким образом оно должно всех остановить.

– Мы с Артуром сделали эту бомбу ночью, – подтвердил Андрес, говоря невнятно, потому что язык опух – он прикусил его вчера во время избиения дубинками. – Там два килограмма в тротиловом эквиваленте. Только шевельнитесь, ублюдки, я вам обещаю, только шевельнитесь.

Военные направили на него оружие, но ничего не делали – их капитан успел уйти на тот свет, убитый пулей в спину. Лиза смотрела на штуку в руках у сына и гадала, правда ли у него в руках взрывчатка или это лишь хитрый ход, чтобы выиграть время.

– Пошли все вон, – скомандовал Артур. – А этого оставьте. – Он указал на Тауэра, лежащего на полу и пытающегося вернуть воздух обратно в лёгкие, пузырями выходящий из дырки у него в груди.

– Как мы узнаем, что она настоящая? – спросил один из «бешеных псов». Его голову закрывала маска, но по голосу было слышно, что он молод.

– Ты этого не узнаешь, пока я не нажму на кнопку, – продолжал блефовать Артур: у него в руках была взрывчатка мощностью всего в двести граммов тротила, а не два килограмма, как соврал Андрес. К тому же в ней совсем не было картечи. В таком просторном помещении с большими окнами она могла бы только оглушить ненадолго. Но остальным это знать было не нужно.

В нерешительности военные начали пятиться к дверям.

– Постойте, заберите меня, – попросил Тауэр.

– Ты останешься здесь, дедуля, – ответил Андрес и вытащил из-за пояса мёртвого капитана дубинку. –   Я хотел тебе кое-что показать.

Военные вышли из дома все до последнего. Больше ни одного человека в сером камуфляже не осталось в здании. Лишь их злобные лица продолжали мелькать за окнами.

– Вставайте, – Артур начал поднимать остальных с пола. – Все в подвал.

– Зачем нам в подвал? – спросила Лиза, но ответа не дождалась.

Пока семья спускалась в подвал, Андрес поднял дубинку и несколько раз хорошо ударил Чарльза по разным частям тела, но тем не менее не нанёс таких серьёзных повреждений, какие нанесли ему. Напоследок Андрес плюнул на Чарльза и побежал за остальными.

Внизу Артур уже таскал мешки с песком и цементом к кирпичной перегородке. Он хотел изолировать взрыв, чтобы волна была направлена в нужную сторону. Рядом стояли две кувалды на случай, если взрыва окажется недостаточно.

– Мальчики, что вы задумали? – спросила Лиза.

– Мы сбежим через канализацию, – ответил Артур.

– Канализация, фу, – застонал Дарвин, его воротило от одной мысли о том, что надо будет передвигаться под землёй.

– Пожалуйста, все выйдите из подвала, закройте уши и произносите без перерыва звук «а».

Всё происходящее казалось сном. Хи знал семью Келвин уже несколько лет и даже не думал, что однажды они станут заложниками в собственном доме. Они производили впечатление хозяев мира.

Вместе они положили взрывчатку к стене на уровне одного метра и придавили её мешками, выключатель примотали длинными проводами и вывели наверх из подвала. В коридоре между кухней и подвалом стояло четырнадцать человек: шесть из семьи Келвин и восемь человек обслуги, включая самого Хи.

– Всем приготовиться, – приказал Артур и нажал на кнопку.

Люди зажмурились и напряглись, будто ожидали ядерного взрыва. Внизу раздался хлопок – любой из выстрелов звучал громче, чем этот взрыв внизу. Когда Хи спустился, не заметил никакой разницы: мешки как лежали у стены, так и остались. Если бы не звук, он бы подумал, что бомба не взорвалась.

– Не сработало? – спросила Аня.

– Мешки направили взрыв куда надо, – ответил Артур. – Сейчас посмотрим, насколько он был эффективен.

Стены позади мешков не оказалось, она разлетелась на несколько крупных кусков кирпичей, склеенных между собой цементным раствором. В доме наверху снова раздались шаги: сквозь окна военные увидели, что в холле никого нет, и пришли забрать Тауэра, а заодно посмотреть, куда все делись.

– Сюда, – скомандовал Артур.

Все, кто был в подвале, начали пролезать сквозь новообразовавшийся проём. Дарвин поцарапал щёку об острую кромку кирпича: он всегда был довольно неуклюжим. Последними остались Хи, Андрес и Артур. Чуть в отдалении стоял Стас. Он хотел убежать, но не мог бросить Артура без прикрытия.

– Я разолью бензин на пол и подожгу, – сказал Артур и указал на две канистры, стоящие на самом верху лестницы, возле выхода из подвала.

– Я ему помогу, – сказал Хи и повернулся к Андресу: – А ты беги.

Шаги наверху стали ближе, военные искали их по всему дому, но пока не догадались спуститься в подвал.

– Они в подвале, кретины, – послышался стонущий голос Чарльза Тауэра. – Проверьте подвал.

Не теряя ни секунды, Хи бросился держать дверь, а Артур за канистрами. Внутри не было ни щеколды на двери, ни любого продолговатого предмета, чтобы запереться, вставив его между ручкой и полотном. Пришлось держать дверь руками. Сначала «псы» с той стороны попробовали аккуратно нажать на неё, а когда поняли, что её держат, начали давить всем весом. Когда и это не получилось, кто-то из них достал пистолет и выстрелил несколько раз. К счастью, Хи понял, что они собираются воспользоваться оружием, поэтому спустился вниз секундой раньше. Там Артур уже залил весь пол бензином. Хи прошлёпал по луже, и теперь все его ноги по щиколотку были в горючей смеси.

Дверь наверху распахнулась, в полумраке подвала появилось светлое солнечное пятно, кривое от теней спускающихся «псов». Андрес достал отцовскую зажигалку «Голдблюм» за двенадцать тысяч долларов и приготовился поджечь. «Псы» застали Артура с канистрой в руках, первый из них выстрелил, и пуля вошла Артуру в ногу.

Дальше случилось то, чего Хи даже не мог представить. Он видел всё со стороны и успел рассмотреть как следует. Артур, уже стоящий в коридоре за разбитой стеной, корчится от боли в ноге, падает на колено, остатки бензина из канистры выливаются на него самого. Он находит в себе силы и кидает эту канистру внутрь подвала. Андрес без задней мысли зажигает огонь и бросает его следом. Зажигалка летит по кривой траектории и проделывает три вещи: поджигает Артура, взрывает пустую канистру прямо в полёте, падает на пол и поджигает весь подвал. Ноги трёх «псов» оказываются в огне, и они в спешке бегут обратно в дом. Одного из них настигает пуля Стаса, попав прямо между лопатками.

Непонимающий Андрес смотрит, как Артур катается по полу и пытается снять с себя горящую одежду. Хи снял с себя майку и бросился бить ею Артура, а затем закрывать его сверху, но она была слишком маленькой, чтобы перекрыть доступ кислорода. На Хи была лишь эта майка и узкие хлопковые штаны. К нему присоединился и Андрес, но его майка была ещё у́же – он любил покрасоваться своими мышцами. Они старались закрыть Артура со всех сторон, но огонь всё горел и не собирался гаснуть.

Вокруг начинал подниматься дым и запах горелой плоти. Однажды Хи уже надышался дымом до слуховых галлюцинаций и не хотел, чтобы это повторилось вновь.

Артур стонал и пытался ворочаться с бока на бок. К тому моменту, когда они победили огонь, на голове Артура не осталось волос, лишь расплавленные завитки, слившиеся в одну чёрную массу. Его лицо и руки стали полностью красными и облезли, вся кожа покрылась волдырями, глаза бегали из стороны в сторону. Стас, телохранитель Артура, смотрел на это широко раскрытыми глазами. Он сам оказался лишь мальчиком, когда дошло до реального столкновения.

– Держись, мы отвезём тебя к врачу, – сказал Андрес. Вместе с Хи он осторожно подхватил Артура и понёс вдоль канализации. Стас бежал впереди, проверяя дорогу.

Чем дальше они продвигались, тем сильнее вонь била в нос. Тут и там бегали крысы, прячущиеся при их приближении. Никого впереди не было видно. Все, кто прошёл перед ними, затерялись в сети туннелей. Слышались выстрелы – это «псы» наверху догадались, что они ушли через канализацию, поэтому побежали вдоль дороги, стали открывать люки и заглядывать вниз.

Они передвигались совсем медленно. Артур, повисший на руках Хи и Андреса, шагал очень неуверенно, то и дело пытался потерять сознание.

– Мне так больно, – повторял он. – Отпустите меня, пожалуйста.

– Держись, – подбадривал Андрес. – Скоро мы окунём тебя в холодный душ, будешь наслаждаться.

Позади них поочерёдно открывались люки, кто-то заглядывал вниз и затем кричал: «Чисто!» Преследователи приближались, и в очередной раз люк открылся прямо у них над головой. Вниз опустилась голова в серой фуражке, взглянула на них и прокричала: «Они здесь!» Хи и Андрес, левая рука которого распухла, потащили Артура в боковой проход, но не успели пройти и десяти шагов. Пули застучали по голому бетону, и одна из них с чавканьем угодила Артуру в затылок. Тело его обмякло.

– Артур, ну чего ж ты… – прошептал Андрес.

– Надо бежать! – крикнул Хи, и они рванули, оставив обгоревшее тело Артура позади.

Гибралтар. Толстый футболист

Впервые в жизни Дарвин пожалел, что не умеет бегать. Обе его сестры умчались далеко вперёд, и он видел лишь их спины. Даже мама на девятом десятке и пожилой уборщик с признаками умственного расстройства передвигались быстрее него. Он слышал тяжелые шаги по асфальту над головой: вооружённые люди носились по поверхности и искали его. Для него такое было в новинку, он боялся, и это ощущалось физически: непонятный холод наполнял его изнутри, делая его ещё более тяжёлым, чем он есть.

Вокруг было темно, освещение поступало лишь через дыры для дождевого слива на поверхности. Когда становилось особенно темно, Дарвин доставал свой «Самсунг Юниверс шестнадцать», отделанный рубинами и редким жёлтым кварцем, и освещал им дорогу. Он бежал по узкой тропе рядом со смердящей рекой из отходов. Воняло так, что он мог бы потерять сознание, позволь себе дышать чуть глубже. Телохранитель Ян, шестидесятилетний бывший военный, подгонял его сзади и всячески подбадривал.

– Дыши ровно, а не то через сто метров выплюнешь лёгкие, – говорил он и плевал на пол. Голос у него был скрипучий, прокуренный, будто кто-то водит медиатором вдоль струн.

Где-то вдалеке слышались выстрелы. Дарвин старался их не замечать. Его усыновили в четыре года, он ещё помнил свою старую семью наркоманов. Мама-наркоман и папа-наркоман любили друг друга больше всего на свете, а о нём постоянно забывали. Когда их лишили родительских прав и его взял к себе Эдуард, Дарвину казалось, что дни одиночества и голодания навсегда позади. Теперь он будет купаться в любви, как оладушек в сиропе. И вот он, в шортах выше колена и футболке, скрывающей талию, в лёгких тапках и с взъерошенными волосами, идёт по канализации прочь от людей, которые хотят его схватить.

Ряд бегущих растянулся на сотню метров, и, когда над головой начали открываться люки, они разделились на несколько групп. Все побежали в разные стороны, это же сделали и Дарвин с Яном. Они бежали вниз по склону, ручеёк испражнений в этом месте превращался в бурную реку с порогами. Все замки на решётках были сорваны: кто-то из впереди идущих телохранителей срезал их болторезом. Несколько раз они миновали датчики движения, светящиеся красным, увидели несколько разбитых камер видеонаблюдения.

Судя по времени в пути, они наверняка покинули границу посёлка. Канализация соединялась с коллектором Гибралтара лишь одним узким коридором. Это сделали для того, чтобы протестующие не смогли пролезть под стенами во время штурма. Здесь же была установлена взрывчатка на случай, если понадобится обрушить проход и окончательно отделить посёлок от внешнего мира.

– Я больше не могу, – сказал Дарвин и остановился. Его сердце стучало, отдавалось в голове, в глазах стало темно. Пот со спины стекал таким обильным ручьём, что носки промокли. – Я больше не могу. Я не солдат, не могу столько бегать. Пусть приходят и забирают меня, я сделаю всё, что они скажут.

Вместе с Яном он остановился на середине пути, и они посмотрели друг на друга. Дарвин всегда знал, что телохранитель его не любит: это понималось по тому, как тот на него смотрел. Это был взгляд мужчины, видящего перед собой размазню. Но Дарвину было уже всё равно, он слишком сильно устал и не мог отдышаться.

– Твоя семья бы этого не хотела, – ответил Ян.

– И что ты мне прикажешь делать? – разозлился Дарвин. – Ты же видишь, я не могу больше бежать.

– Сдаться хочешь? Остановиться прямо сейчас?

– Да, именно этого и хочу.

– Отдать негодяям наверху всё своё состояние? – спросил Ян.

– Да, – ответил Дарвин, но на этот раз не так уверенно.

– Развалить империю, которую твой отец строил всю свою сознательную жизнь?

– Да, – проговорил Дарвин совсем не уверенно.

– Подарить им всё это только потому, что ты устал и больше не можешь бежать?

– Нет.

– Тогда ты должен бороться, дай им отпор. Покажи, что ты мужчина, что ты чего-то стоишь. Пусть увидят, что они зря связались с тобой, пусть пожалеют, что однажды пришли в дом семьи Келвин с оружием.

– Да, так и сделаю, – ответил Дарвин, чувствуя прилив воодушевления, к сожалению, физических сил это не добавляло.

– И как ты этого добьёшься? – спросил Ян.

– Я найму армию в три раза больше, чем эта, нет, в десять раз больше. И моя армия придёт в дом каждого, кто сегодня был у меня, и заставит их всех бегать по канализации до тех пор, пока не упадут от усталости или от вони.

– Вот это отличный план, – подтвердил Ян. – А теперь достань телефон и вытащи из него аккумулятор.

– Зачем? – спросил Дарвин и сразу догадался: – А, я понял. Только аккумулятор в нём несъёмный.

– Это плохо.

– Хочешь, я его выкину?

– Нет, – возразил Ян. – Мы продадим его. Нам нужны деньги.

Они снова побежали по канализации, и на этот раз Дарвина подгоняла злость. Он и не знал, что она может придавать столько сил. Чем больше он уставал, тем больше злился, тем сильнее хотел выбраться отсюда всем назло.

Кажется, они окончательно потерялись. Вокруг никого не было слышно: ни преследуемых, ни преследователей. Лишь они одни вдвоём на весь коллектор. Ян шёл сзади, и его выгоревшее лицо с веснушками мелькало в лучах солнца. Он был худ, невысок, но производил впечатление гораздо более сильного человека, чем телохранитель Лилии, у которого в плечах могло поместиться два Яна.

Так прошёл час. Они всё шли, и шли, и шли. Старались держаться тех ответвлений, где был ветер и солнечный свет. Дарвину это даже нравилось, в своих фантазиях он героически преодолевает все препятствия, посланные ему недругами, чтобы однажды вернуться и победить всех с помощью каратэ. Он настолько воодушевился и погрузился в мечты, что за каждым поворотом ожидал увидеть комнату, где живут черепашки-ниндзя с их бессменным учителем.

Дом потерял Дарвин, но почему-то Ян выглядел гораздо печальнее. Телохранитель и раньше был неразговорчивым, а сейчас полностью погрузился в себя. Так он шёл, уставившись себе под ноги, и не заметил железной трубы точно на уровне его лба.

Наверху послышались машины, значит, Дарвин с Яном достигли города. Сквозь решётки дождевых сливов – дождь в Марокко бывает раз в два года – они видели людей в платьях и лёгких рубашках.

Со временем вонь стала настолько невыносима, что они решили выбраться наружу. По приставной лестнице они поднялись и отодвинули люк в сторону. День мгновенно ослепил их. Солнце стояло в зените, и его лучи ощущались на коже горячими прикосновениями, хотелось как можно быстрее уйти в тень. Их окружал Гибралтар, построенный посреди пшеничных полей и одной стороной примыкающий к подножию горы Бо Насер. Они выбрались наверх между домами жилого квартала, Ян поднялся и помог выйти Дарвину. На выходе их встретил старый выпивоха с бутылкой, завёрнутой в бумажный пакет. Он был настолько пьян, что его попытка поздороваться прозвучала как «Добр дэнь».

Неожиданно Дарвин осознал, что денег у него сейчас ничуть не больше, чем у бездомного. У него, как и у всех людей, был вживлён в ладонь чип с привязкой к банковскому счёту, к айди, к телефону, к замкам, ко всему, что контактировало с человеком и предоставляло какие-либо услуги. Он мог бы снять наличные в любом банке, но его отследили бы быстрее, чем кассир открыл бы кассу с наличными.

Сразу же как появилась связь, на телефон пришло сообщение о восьми пропущенных, и вслед за этим раздался звонок. Звонила мама:

– Дарвин, ты в порядке, тебя не ранили? – спросила она запыхавшимся голосом. Кажется, люди по ту сторону трубки до сих пор куда-то бежали.

– Нет, мы целы. Нас с Яном отделили, пришлось убегать одним, сейчас мы идём…

– Ничего не говори, – прервала его Лиза. – Уверена, нас подслушивают. Просто знай, что скоро мы выгоним негодяев из дома и всё снова станет хорошо. Побудь пару дней с Яном, пока мы не найдём выход, хорошо?

– Да, мам.

– Я тебя люблю, сынок.

– И я тебя, мам.

– Избавься от телефона как можно скорее, – в трубке послышался голос Лизы, сдерживающей слёзы, и у Дарвина самого глаза стали мокрыми.

Связь прервалась, но перед этим он успел услышать голос Лилии, она что-то говорила про Андреса. Дарвин ещё некоторое время не мог прийти в себя, он вытирал глаза рукавом футболки, колени тряслись. Ян стоял рядом. Он не слышал разговор, но догадывался, о чём шла речь.

– Что она сказала? – спросил Ян.

– Они скоро выгонят всех из дома, и мы вернёмся.

– Так и будет, – подтвердил Ян. – У твоей мамы очень много друзей, они помогут. Сейчас надо побыть одним, подождать, пока всё наладится. Два или три дня, неделя максимум.

– Хорошо.

– Ты будешь молодцом? Продержишься пару дней?

– Да, – ответил Дарвин, по-прежнему вытирая слёзы.

– Молодец, а теперь пойдём, и будь осторожен – в Гибралтаре нельзя расслабляться.

Удивительно, что Дарвин ни разу не посещал этот город, хотя прожил здесь больше пяти лет. Аэродром находился в другой стороне, и его семья всегда путешествовала в дальние страны, а не в ближайшие места.

Когда он впервые приехал в посёлок после голодных бунтов, ему было три года, и он мало что запомнил об этом времени, но у него в памяти отчётливо отпечатался силуэт города, ещё совсем маленького на тот момент. С тех пор Гибралтар расширился до невероятных размеров и тянулся до самого горизонта. Это был самый быстрорастущий город на данный момент.

Он даже внешне отличался от остальных городов – в нём дронам разрешалось летать по улицам, поэтому всё пространство между домами было заполнено тысячами жужжащих механизмов. Они доставляли еду и почту для каждого из сорока пяти миллионов жителей. Непрерывный шум миллионов пропеллеров без перерыва раздавался по городу, и для многих жителей не отличался от звуков природы. Порой дронов становилось так много, что они закрывали небо, ни разу при этом не столкнувшись.

Несмотря на то что Гибралтар находился в низине, своими пиками он превосходил высоту посёлка. Весь центр города был усеян небоскрёбами, ближе к окраинам находились обычные дома высотой в десять – пятнадцать этажей. Зелёных зон было совсем немного.

Вокруг говорили на самых разных языках. Помимо родного русского, на котором говорили оба его родителя, няня Финес научила его английскому и некоторым выражениям на испанском. Но таких языков, как в этом городе, он не слышал даже в фильмах. Казалось, говорившие не используют язык вовсе, а произносят звуки остальными частями гортани. У парней в чёрных рясах получались харкающие звуки, будто они хотят сплюнуть. Продавец за стойкой с хот-догами говорил так эмоционально, будто ему только что упала гантель на ногу. У девушек с рюкзаками, на которых стояла эмблема Гибралтарского университета бизнеса, язык состоял из одних гласных, а волосатый и небритый певец с гитарой пел на перекрёстке песню так пугающе, словно его язык изобрели для одного из фильмов ужасов.

Повсюду виднелись рекламные голограммы. Одна из таких появилась прямо напротив Дарвина. От неожиданности он остановился. В других городах реклама не была такой навязчивой.

– Я вижу, тебе нужна новая одежда? – спросил прозрачный парень в пончо. – Тогда скорее в «Сенсент»! Там ты найдёшь всё, что пожелаешь.

– Спасибо, мне не нужна одежда, – ответил Дарвин, не сразу сообразив, что разговаривает с записью.

– Высокое качество по отличным ценам! – закончил парень и исчез.

Следом за ним появилась прозрачная женщина, она держала в руках цветочный горшок, но слушать её Дарвин не стал. Он побежал вслед за телохранителем. Вокруг светилась реклама всех возможных форм и размеров. Она появлялась на экранах, на домах, проецировалась на дороги. Двадцатиметровый футболист с двухметровым мячом приглашал на секцию футбола всех детей от шести лет. После чего дал пас Дарвину, и прозрачный мяч пролетел сквозь него. На короткий миг Дарвина ослепили вспышки проекторов, установленных в соседнем доме.

– Я знаю, где ближайший ломбард, – сказал Ян. – Пойдём. Только постарайся быть неузнаваемым, у тебя же восемьдесят миллионов воздыхателей на «Ювебе».

Страницей в социальной сети «Ювеб» Дарвин не управлял – это делал семейный агент по рекламе. Сам он заходил на неё очень редко. Дарвина интересовала лишь социальная сеть «Грайндхаус», где он анонимно выкладывал свои рэп-композиции, хотя там у него подписчиков было только двадцать семь. Неделю назад было двадцать восемь, но парень из Ирака внезапно отписался от него.

Удивительно, но у многих людей на улицах были бионические протезы: руки, ноги, иногда части черепа. Он слышал, что на Индийской войне, начавшейся после первого голодного бунта, многие получили увечья, но не подозревал, что там было столько участников. Наверное, четверть людей в возрасте от двадцати пяти до сорока имела что-то механическое в теле: железная кисть, железная ступня, иногда плечо. Кто-то ходил на обеих механических ногах и делал это невероятно легко, словно родился с такими ногами.

Получается, что где-то на поле боя валяются все оторванные части их тел. Помимо этого, протезы рук и ног были выставлены на витринах, и Дарвин гадал, есть ли вокруг люди, которым руку отрезал хирург, чтобы дать железную. Потерять руку в бою и поставить механическую – это он понимал, но были ли такие, которым рука из плоти надоела и они решили, что хотят получше. С ножом, вставленным в предплечье, или с метателем дротиков.

Большая часть магазинов, кафе или игровых заведений была закрыта. На них висели бумажные листки с текстами вроде «Закрылись» или «Магазин закрылся», реже был приписан полный текст, по какой причине они вынуждены были это сделать. К одной из них Дарвин подошёл и прочитал: «Закрылись, не выдержали конкуренции. Спасибо за многолетнее сотрудничество». Это был магазин инвентаря для спорта и туризма, через дорогу Дарвин увидел другой такой же под названием «Сенсент». Его витрины были разбиты, всё внутреннее убранство разграблено, а на входной двери грабители написали красным баллончиком: «Ублюдок». Наверное, имели в виду Оскара Уэбстера, владельца сети «Сенсент». Оскар был у них вчера на похоронах, только за что его тут ненавидят, Дарвин не знал.

– Сколько здесь мародёров, – удивился Дарвин.

– Это не мародёры, – возразил Ян, но разъяснять свою мысль не стал.

Чем ближе к центру они подбирались, тем чаще им попадались разбитые магазины вместо закрытых. Казалось, в этом была какая-то логика, но Дарвин не мог её уловить. Он слишком мало времени провёл на улице, чтобы понять: здесь ненавидят жителей посёлка, местные вкладывают в слово «тхари» столько же ненависти, сколько богачи вкладывают гордости. Люди винят тхари в финансовом кризисе, поэтому грабят лишь те магазины, которые принадлежат жителям за стеной. Мелкий бизнес местного предпринимателя здесь, наоборот, стараются поддерживать.

Путь для движения они выбирали не самый людный, но и не глухие переулки между домами. В таких местах обитали только наркоманы и бездомные, поэтому человек в приличной одежде рисковал быть ограбленным. Они избегали сетевых ломбардов и направлялись в частный.

День перешёл в вечер, и Дарвин начал замерзать. Он сложил руки на груди и весь съёжился, из одежды на нём была лишь любимая оверсайз майка с принтом Томми Балькуды, лучшего современного рэпера. Наверное, именно благодаря ему Дарвин начал заниматься музыкой, но мама и няня запретили поступать в школу диджеев, чтобы научиться создавать биты. Они отправили его в музыкальную школу на фортепиано и сказали: «Когда всему обучишься, можешь заниматься чем хочешь». Но иногда, тайком, Дарвин записывал треки и заливал их на «Грайндхаус», самую большую социальную сеть для исполнителей. Чтобы его не узнали, он перед камерой всегда носил маску Гая Фокса и читал только под псевдонимом Эм-Си Разрушитель – это было самое крутое имя, которое он смог придумать. В своих треках он говорил о том, что никого круче нет и он отметелит любого, кто косо на него посмотрит.

Никому не нравилось то, что он делает, пользователи соцсети писали, этот рэп даже лажей нельзя назвать. Даже более опытные рэперы говорили, что это не рэп, а моча. Все комментарии к его записям сводились к тому, что у него нет таланта и ему стоит тратить время на что-то другое. После этого Дарвин садился за фортепиано и играл на нём с утроенной силой, а затем возвращался и зачитывал рэп. Ничто не могло его остановить, даже мнение людей.

У него в голове готовы были десятки текстов, он сочинял их под одеялом, а потом отправлял самому себе на имейл под нейтральными заголовками «Домашнее задание, испанский» или «Расписание экзаменов». Однажды его репетитор испанского чуть не открыл письмо с домашним заданием. Если бы он увидел его текст, Дарвину пришлось бы в этот же день уйти из дома в добровольное изгнание. Он был слишком стеснителен, чтобы показать кому-то, что он сочинял. Тем более неприличных слов в этих текстах было больше половины. А уж если бы кто-то из родных нашёл его канал… он бы гораздо легче признался в употреблении экстази и запивании его водкой.

– Мне нужна куртка, – обратился он к Яну, идущему немного позади него. – И штаны.

– Ломбард уже близко, – ответил тот без какого-либо намёка на сочувствие.

За углом действительно оказался ломбард. Он располагался под табличкой «Ломбард».

– Жди здесь, постарайся не бросаться в глаза, – сказал Ян и ушёл. Было девять часов вечера.

Последний батончик «сникерс», захваченный в доме, ушёл за минуту. Дарвин съел его только сейчас, потому что не хотел делиться с Яном: тот был строен и силён, ему было не понять мучения толстяка вроде Дарвина. Еды больше не осталось.

Сидеть становилось скучно, телефон Ян забрал, а на улице совсем ничего не происходило. Даже уличные музыканты, встречаемые ранее по дороге, здесь отсутствовали. Ради развлечения Дарвин начал пинать пластиковый стаканчик, найденный возле переполненного мусорного бака, и представлять будто он Николо Аллегро, двадцатилетний бомбардир «Вероны» по прозвищу Эль Флако. Стаканчик летал в проходе между жилым домом и служебным выходом небоскрёба, отскакивал от стен, люди на тротуаре иногда оборачивались на него, но быстро теряли интерес. Вскоре и сам Дарвин устал, присел на бетонный пандус, утирая со лба пот, несколько минут не мог отдышаться.

Холод пришёл вскоре после того, как Дарвин остановился. Он запыхался и глубоко дышал через широко открытый рот, сердце готово было покинуть грудную клетку: оно уже стучалось изнутри. Маленькие крошечные иголочки, казалось, впиваются под кожу и вкалывают ему жидкий азот. Время узнать он не мог – телефона нет, по внутренним ощущениям, Яна не было уже больше часа. Короткий взрыв энтузиазма закончился, теперь Дарвин снова хотел домой, несмотря ни на что. Он не человек улицы, почему Ян не может этого понять? Нет на свете более приспособленного к комфорту индивидуума, чем Дарвин, и, наверное, никогда не существовало.

Холод и голод действовали на него не столько физически, сколько психологически. В три года его забрали из дома, в котором отключили отопление за неуплату, он не ел несколько дней, одежда на нём представляла собой старые изношенные лохмотья, ставшие слишком короткими для его быстро растущего тела. Оказавшись в новом, богатом доме, он первым делом начал одеваться в самую дорогую и приятную на ощупь одежду, ел больше, чем нужно, и остановиться было невозможно.

Сколько бы Дарвин ни ждал, Ян не возвращался. Стало совсем темно, и ему пришлось прыгать на месте, чтобы не замёрзнуть. Он лично развеял миф о том, что жир защищает от холода. Взгляни он чуть раньше в сторону ломбарда, заметил бы серый фургон, из которого выбежало шесть человек в камуфляже. Они забежали в здание, в руках у каждого была наготове дубинка. Когда они вышли, тащили Яна под руки с окровавленной головой – сам он идти не мог. Они скрылись внутри кузова фургона, который всё ещё продолжал стоять. Вероятно, люди в форме с помощью телефона отследили Яна с Дарвином сразу же, как только те вышли из канализации.

Не в силах больше терпеть, Дарвин направился к ломбарду посмотреть, что там делает Ян. Дарвину начинало казаться, что тот продал телефон, а деньги забрал себе. На углу дома, перед тем как Дарвин успел перейти дорогу, ему встретился бездомный. Тот сидел на куске пенопласта, а рука, словно намагниченная, метнулась в его сторону.

– Подай старику, мальчик, – произнёс он.

– У меня нет денег, – ответил Дарвин.

– Ты похож на того, у кого есть деньги. – Старик поднял голову, из-под старого грязного капюшона на него уставилось худое небритое лицо, светящееся под уличными фонарями. – Наверняка у тебя в заднем кармане лежит сотня-другая, верно?

– Нет, у меня вообще ничего нет.

– Я тебе не верю, малыш. Готов поставить мои последние ботинки, что у тебя в кармане кое-что да есть.

– Если тебе это надо, забирай, – ответил Дарвин и вывернул карманы: в них не оказалось ничего, кроме смятой этикетки от «сникерса». – Видишь?

– Удивительно, и вправду ничего.

– Я же говорил.

– Значит, ты носишь деньги в сумке на груди? – спросил бездомный.

– Нет у меня никакой сумки.

– По твоему лицу видно, что есть. Ты ведь умный мальчик, значит, прячешь деньги там, где их не достанут карманники.

В ответ Дарвин приподнял майку и показал, что под ней ничего нет.

– Неужели ты спрятал их там? – спросил бездомный, сделав акцент на последнем слове, голос у него был мягкий, как ручей. – Я уже видел людей, которые носят деньги в трусах. Ты ведь там их и прячешь, да?

– Вовсе нет.

– Ты ведь умный мальчик, я это сразу понял. Такие, как ты, всегда хорошо прячут деньги, чтобы их не ограбили в этом безумном городе.

– Трусы я снимать не буду, – ответил Дарвин. – И вообще сейчас я позову своего папу, и он наваляет тебе.

– Это того, которого держат в той машине и бьют второй час?

С удивлением Дарвин посмотрел в сторону ломбарда и заметил серый фургон точно напротив выхода. На его борту была эмблема красного питбуля в восьмиугольнике. Фургон периодически покачивался из стороны в сторону, словно внутри кто-то танцевал. Если там бьют Яна и пытаются узнать, где он оставил Дарвина, то он им пока ничего не сказал.

– Пойдём в переулок, – ответил бродяга, вставая. Он достал из внутреннего кармана засаленной военной куртки недопитую бутылку скотча и сделал глубокий глоток. – Проверим, правду ли ты говоришь.

– Никуда я не пойду, – ответил Дарвин, однако не сделал и попытки уйти. Его ноги онемели, этот старик будто загипнотизировал его.

– Не заставляй меня применять моего друга-переговорщика. – Бездомный похлопал себя по груди, где под зелёной тканью было что-то спрятано. Там мог лежать как нож, так и перцовый баллончик или электрошокер.

Не в силах ответить, Дарвин подчинился. Бродяга положил руку ему на плечо и повёл перед собой в тот самый переулок, где полчаса назад Дарвин играл в одиночный футбол с пластиковым стаканчиком. Одним залпом старик допил бутылку и бросил её в кирпичную стену жилого дома, она разлетелась на куски стекла и мелкие капельки алкоголя, от запаха которого Дарвина затошнило.

– Снимай шорты, пацан, – приказал бездомный. Он стоял в трёх шагах, уперев руки в бока, сквозь дырявые ботинки проглядывали грязные пальцы ног. Бродяга слегка покачивался в такт алкоголю в голове.

Через всё тело Дарвина струилась слабость. Он даже не нашёл в себе сил ответить, лишь отрицательно помотал головой.

– Представь, что ты на приёме у школьного врача.

На этот раз у Дарвина не хватило сил даже на движение головой. Перед глазами всё плыло, желудок вырывался наружу. Гравитация, судя по его ощущением, усилилась в два раза.

– Можешь стоять здесь хоть всю ночь, но пока не сделаешь, что я скажу, никуда не уйдёшь.

– Я ухожу, – ответил Дарвин, но не сдвинулся с места.

– Нет, не уходишь. Ты будешь послушным мальчиком или увидишь, что лежит у меня в кармане. Поверь, ты не хочешь знать, что там.

– Я ухожу, – повторил Дарвин и начал медленно разворачиваться, как трактор на гусеницах.

Лицо бездомного исказилось, на нём появился бешеный оскал. В руке сверкнуло что-то блестящее. Холодная сталь ножа прислонилась плашмя к его щеке, кончиком указывая на глаз. Он наклонился совсем низко, так, что вонь изо его рта способна была ослепить Дарвина.

– Ты останешься здесь, маленькая жирная свинья! Ты сделаешь всё, что я скажу. Теперь я твой повелитель, твой отец, твой бог. Снимай штаны, живо!

При упоминании отца Дарвина передёрнуло, он стал злиться. Если этот бродяга, этот старик, это ничтожество, этот безымянный алкоголик думал, что может сравниться с Эдуардом, то он определённо сошёл с ума.

– Ты не мой отец, – прошипел Дарвин. – Мой отец умер, его больше нет.

Со всего размаху Дарвин ударил бездомного между ног и побежал. Ему вслед сыпались проклятия и угрозы, но он не обращал внимания. Дарвин бежал и плакал, утирал слёзы, но не останавливался. Бежал до тех пор, пока не готов был упасть в обморок от усталости. Дарвин добежал до неприметного переулка, где никого не было, кроме безликих небоскрёбов. Стояла глубокая ночь. Он залез в картонную коробку возле мусорного бака и заснул. Ему снилось мороженое.

Казино. Любитель боевиков

Телохранитель Лилии был настолько крупным, что передвигался медленно. Его выносливости позавидовала бы даже лошадь, но мощная комплекция вкупе с неудобной одеждой не давала развивать большую скорость. Их группа, состоящая из Лизы, Лилии, двух телохранителей и уборщика Кармакса, отделилась от остальных, когда на их пути появились военные. Они нырнули в боковой проход и шли, пока Лиза не устала окончательно. Её поддерживали двое человек, но тем не менее для неё это было большим испытанием.

– Я знаю одного человека, он нам поможет, – говорила она. – Это мой старинный друг.

Вспоминая, Лиза закатывала глаза и погружалась в далёкие, сладкие видения прошлого. Она описывала этого человека как решение всех возможных проблем. Клайд Ирвинг, один из боссов преступного мира, вырос вместе с ней в элитном городке рядом с Лондоном, и с тех пор они поддерживали связь. Клайд отправил ей восемьдесят поздравительных открыток на день рождения, начиная с шести лет, и к каждой вкладывал какой-нибудь цветок, которого она раньше не видела.

Эти рассказы Лилия слушала без энтузиазма. Её выгнали из собственного дома, и ничто не могло поднять ей настроение. Все её братья остались где-то в канализации, сестра потерялась. Она готова была расплакаться, но держалась, чтобы поддерживать мать. То, что они идут к какому-то криминальному боссу, совсем её не утешало. Необходимость воспользоваться помощью преступника, а не полиции, уже говорила о том, что дела у них хуже некуда.

– Когда мы уже придём? – спросила Лилия в сотый раз. Ей надоела канализация, надоели крысы, убегающие при свете фонарика, их мерзкие лысые хвосты тоже надоели.

– Мы сейчас под Пэлл-Мэлл-стрит. Дойдём до Дисней-роуд – выйдем на поверхность.

Все улицы Гибралтара носили названия известных брендов, компаний или студий, и чем ближе к центру они находились, тем более известными брендами назывались. Ни одна из улиц или проспектов не называлась Транстек, в честь самой большой корпорации, зато были названия дочерних компаний: Гермес-стрит, в честь Службы такси, морских рейсов и авиаперелётов, или Гестия-роуд, получившая название от самого большого мирового застройщика, соорудившего в том числе и Гибралтар. А также Гефест-парк в честь «Гефест инк» – горнодобывающей и нефтегазовой компании. Все эти корпорации теперь принадлежали Лилии и её братьям – людям, бегущим из дома через канализацию.

От душного воздуха кружилась голова, но ей всё же было намного легче, чем Лизе. Её мать, хоть и вели под руки, дышала так часто, словно пробежала марафон.

Больше всего Лилия скучала по Ане. Куда она подевалась? Они бежали бок о бок, когда послышались выстрелы. Что было дальше, происходило как во сне, и лишь половина отложилась в памяти. Какое-то внутреннее существо будто завладело её телом и помчалось прочь, и ей повезло, что мама направилась в ту же сторону, иначе Лилия осталась бы с одним лишь уборщиком и телохранителем. Она иногда жалела, что была такой слабой. Вот Андрес – пример ответственного, сильного человека. Он знает, как выбраться из любой ситуации, его ничто не может сломить. Хотела бы она быть такой же сильной и чтобы невзгоды отскакивали от неё рикошетом.

Ей хотелось заснуть и спать до тех пор, пока все проблемы не решатся. Направиться в какое-нибудь безопасное место и отключить свой разум от повседневных дел, может быть, заняться чтением. Она бы многое отдала, чтобы вернуться в прошлое и просто пойти на шопинг. Внутренний голос говорил, что она достаточно взрослая, чтобы решить все проблемы, свалившиеся на них. А другой внутренний голос возражал первому, говорил: «Не стоит тратить усилий, всё как-нибудь решится без тебя».

Дисней-роуд оказался совсем не таким, каким Лилия его представляла. Вместо узкой улицы с жилыми домами ей предстал яркий проспект с броскими вывесками кинотеатров, ресторанов и модных бутиков. Кое-где были разбиты стёкла, повсюду разрисованы граффити, почти всё сверкало яркими цветами. Лишь едва перевалило за полдень, а народу здесь было полно, словно вот-вот должен начаться концерт всемирно известного рок-исполнителя. Они выбрались через люк в переулке, и первое, что предстало посреди всего этого, – сверкающее здание казино и отеля «Люмьер де Парис».

В высоту оно достигало пятидесяти этажей, но выглядело коротышкой рядом с ближайшими небоскрёбами, зато в плане расцветки побеждало всех. Каждый сантиметр этого здания, если это не стекло, был выкрашен в красный или золотой цвет. Наверняка ночью оно светилось и привлекало внимание в три раза сильнее. Такие здания Лилия уже встречала в других городах, но не ожидала увидеть что-то подобное здесь. Город Гибралтар с балкона её комнаты представлялся как нечто-то скучное, куда ездят ночевать работники их дома. В её воображении была картина города, где ничего интересного не происходит, где все люди похожи друг на друга, а машины ездят с одинаковой скоростью.

– Несмотря на название, казино держат не французы, – сказала Лиза. – Оно лишь когда-то принадлежало им. Сейчас казино владеет Клайд, а он наполовину грек, наполовину испанец.

– Я бы сюда не ходил, здесь плохие люди сидят, – обратился к ней Кармакс. Его голос при высоком звучании имел детские интонации, и это сбивало с толку тех, кто слушал его впервые. – Не ходите туда, пожалуйста. Меня однажды там поколотили и выкинули на улицу.

При звуке его голоса Лиза словно впервые вспомнила, что их уборщик по-прежнему идёт с ними. Стоило ей от него отвернуться, она тут же про него забывала. Наверное, из Кармакса получился бы отличный шпион. С помощью чипа на тыльной стороне ладони Лиза хотела перечислить ему денег как благодарность за беспокойство, но вспомнила, что их в этом случае быстро отследят. Им нельзя пользоваться деньгами некоторое время. Вместо этого она крепко пожала ему руку:

– Спасибо, милый. Спасибо, что был с нами. Ты очень хороший работник.

– Я хороший работник? – удивился Кармакс. Глаза его засияли от похвалы, он будто стал выше ростом от распираемой гордости.

– Да, хороший. Ты всегда просыпался раньше всех и целый день следил за чистотой. Не думай, что мы этого не ценим.

– Да, я всегда следил, чтобы чисто было.

– Ты молодец, и удачи тебе. Желаю тебе найти хорошую работу.

– Я могу идти домой? – спросил Кармакс с надеждой. Кажется, он не понимал, что его работа на семью Келвин подошла к концу. Он воспринимал этот день как возможность пораньше уйти домой.

– Да, иди, купи себе молочный коктейль.

С небывалым выражением счастья на лице Кармакс отправился вниз по улице. Лиза надеялась, что его не ограбят по пути.

– Бедный мальчик, – сказала она, хотя их уборщику было сорок девять лет. Она не догадывалась, что на следующее утро Кармакс проснётся и без единой дурной мысли поедет в их дом и продолжит там убираться. А Тауэры, расположившиеся в нём, даже не вспомнят, что вчера этот уборщик сбежал с остальными, и он продолжит мыть полы и протирать мебель как все пять лет до этого.

Дисней-роуд располагался не в центре города, но дорога здесь была оживлённая: десять полос, и все их занимали мчащиеся на огромных скоростях грузовые дроны. Изначально дороги были узкими – всего шесть полос, но тогда город не был настолько велик. Когда возник посёлок, город построили небольшой – всего лишь место, где будут располагаться офисы компаний и дома для обслуги. Когда же стало известно, что здесь появилась работа, сюда направились безработные со всех концов света, отдавая последние деньги на авиабилеты и прививки от местных болезней. Чем больше становился город, тем больше расширяли дороги и улицы. В итоге в нём стало так тесно, что город мгновенно превратился в муравейник. Работу здесь получала лишь половина населения, а другая либо воровала, либо трудилась на пользу общества за еду.

Среди прохожих была заметна огромная разница в уровне дохода. Из ста человек, прошедших перед Лилией за то время, пока она стояла в переулке и глядела на здание казино, двадцать носили костюмы – обязательный атрибут работы в офисе крупной компании. Двадцать ходили в повседневной одежде, иногда похожей на рабочие комбинезоны. Остальные шестьдесят были одеты в обноски разной степени потёртости.

Некоторое время Лилия искала пешеходный переход, а потом поняла, что светофоров здесь нет – в Гибралтаре существовали только подземные и надземные переходы. По проезжей части люди не ходили.

На входе в казино путь им преградили два охранника: один пожилой и лысый, со скучающим взглядом, а другой молодой и бородатый. Оба были одеты в одинаковые серые брюки, белые рубашки с бабочками и серые жилетки.

– Сколько лет? – спросил бородач у Лилии, перегородив ей дорогу. – Детям вход запрещён.

– Мне двадцать один.

– Предоставь «айди». Вам я бы не советовал заходить, – продолжил он, обращаясь к Лизе.

– Почему это? – удивилась она. Елизавета не была похожа на оборванку, которые ходят по улице. На ней была простая домашняя одежда, выглядящая прилично в любой обстановке.

– Сегодня вы потратите все ваши сбережения, а завтра придёт ваш сын разбираться, куда его мать дела все деньги. Никому это не надо.

– Вообще-то… – начала Лилия, собираясь рассказать, что денег у них столько, что не смогут потратить в этом казино и за тысячу лет. Лиза прервала её, положив руку на локоть.

– Я хотела бы увидеть главного, – сказала она. – Мы с ним старинные приятели. Господина Ирвинга.

– Владельца казино? Он принимает только по предварительной записи, – возразил бородач, лицо его стало холодным, отстранённым, уголки губ опустились. Лилия тут же назвала это антиулыбкой. Лысый закатил глаза. Кажется, оба охранника были не в восторге от своего руководства.

– Он будет рад меня увидеть.

Охранники и по совместительству швейцары переглянулись. Более старый произнёс в пустоту, словно увидел перед собой воображаемого друга:

– Два человека пришли на приём к боссу.

Что ему отвечал воображаемый собеседник, они не слышали, но, судя по ответам, вопросы было легко угадать:

– По личному делу, говорят, давно его знают.

«Как они выглядят?» – в голове представляла вопрос Лилия.

– Женщина и девушка. Да, как в той песне. И какой-то здоровяк с ними.

Что ждало их впереди, Лилия не представляла. Она лишь надеялась, что в казино им дадут поесть в кредит. Наличными они уже давно не пользовались, а чипы не работали. Неприятное чувство в желудке начинало напоминать о себе.

– Проходите, – сказал бородач и открыл перед ними дверь.

– Спасибо, – ответила Лиза и мягко толкнула дочь вперёд.

Войдя внутрь, Лилия зажмурилась – в глазах зарябило от обилия золотых и красных оттенков. Наверное, это должно было вызывать чувство роскоши у простых людей, но Лилии это казалось весьма странным интерьерным решением. В любом ресторане любого уровня было красивее. Светило множество люстр, и при этом не было ни одного окна, отчего создавалось впечатление, что казино находится в собственной, отдельной реальности, где время идёт иначе. От входа к барной стойке тянулась широкая красная ковровая дорожка, по обе стороны от которой находились ряды столов с сотнями игроков. Всё светилось огнями, отчего начинала болеть голова. Создавалось ощущение, что её хотят загипнотизировать.

Сотни голосов сливались в единый неразборчивый гул, из динамиков вокруг лился ненавязчивый джаз. Чуть ниже уровнем, судя по указателям, располагался зал с игровыми автоматами, ещё ниже залы с рулеткой, а в самом низу – закрытый зал, хотя Лилия даже не представляла, что там может быть.

Некоторые люди в помещении смеялись и разговаривали, другие молча смотрели в экраны с блек-джеком, где играли против виртуальной китаянки в красном платье. Здесь, в казино, люди надеялись на удачу, хотели разбогатеть и при этом хорошо провести время. Стояла атмосфера волшебства, казалось, в этом месте сбываются мечты. Эта мысль, завладевшая присутствующими, передавалась и ей.

В центре зала располагалась круговая платформа, где кассиры меняли деньги на фишки и наоборот, причём больше давали фишек, чем возвращали денег. По всему залу также стояли автоматы для самостоятельного ввода и вывода. Выход из казино располагался с другой стороны, чтобы входившие не видели выражения лиц проигравших, но в целом недовольных здесь не было. Проигрывали или выигрывали в основном небольшие суммы.

У одной из стен стояла бронзовая лошадь на постаменте. Аня пришла бы в восторг – скульптор выполнил её в стиле постмодерна: статуэтка состояла из сотен тонких лент, складывающихся в один силуэт. Казалось, статую не отлили в форме, а создали из огромного бронзового листа, который складывали до тех пор, пока не получилось невероятно сложное оригами. На такой лошади мог кататься только вымышленный персонаж, вырвавшийся с полотен художников и невозможный в реальном мире.

У ближайшего покерного стола, за которым сидело пять человек, крупная женщина в чёрных джинсах и кожаной куртке встала со своего стула с победным выражением, подняв руки вверх.

– Бум, – произнесла она прокуренным голосом. – Вот это я понимаю игра. Господа, сумку!

Долговязый мужчина в красном жилете начал складывать её фишки, выигранные за столом. Огромная гора, украшавшая стол, теперь покоилась на дне коричневого мешка для денег. Женщина отказалась от помощи и сама понесла мешок на кассу; вес был слишком тяжёлый для неё, но она радовалась каждому грамму, тянущему её руку вниз.

К ним подошёл администратор в сером костюме с золотым бейджем, на котором было указано имя: Готье Лоран. Вид у мужчины был весьма пугающий, хотя одет он был более чем прилично. Его глаза навыкате без малейшего намёка на улыбку совершенно не сочетались с нижней частью лица, где губы принимали доброжелательное выражение.

– Прошу, следуйте за мной, – сказал Готье и развернулся. Затылок у него начинал лысеть, но Лоран тщательно это скрывал.

– Идём, – сказала Лиза, и они двинулись по мягкому красному ковру в сторону лифта.

Пока они шли, какой-то парень в рубашке с закатанными рукавами осел на пол рядом с рулеткой, закрыл лицо руками и заплакал. Крупье лишь сочувственно похлопал его по плечу и предложил бесплатный напиток в баре.

– В следующий раз повезёт, приятель, – сказал крупье.

Кажется, эта сцена подняла настроение администратору, потому что он начал насвистывать и пританцовывать при ходьбе. У Лилии же внутри что-то оборвалось при виде слёз, катящихся по щекам. Что проиграл этот парень? Зарплату? Машину? Дом? Как вообще можно пускать сюда человека с серьёзной игровой зависимостью?

– Часто здесь такое происходит? – спросила Лиза.

– Чаще, чем хотелось бы, – ответил Готье. – Мы не любим оставлять людей без гроша. Пусть лучше они ходят к нам каждую неделю и тратят немного, чем придут один раз, потратят всё и больше не вернутся.

– Вы сами играете?

– Работникам казино запрещено играть. И не только в нашем, в любом другом тоже.

– Почему? – удивилась Лилия.

– Работник должен любить место, где он работает. Если же он потратит все свои деньги и заложит имущество, то не сможет работать с должным энтузиазмом.

– А вы любите свою работу? – спросила Лиза.

– Обожаю, – ответил администратор, впервые одарив их радостным выражением лица.

У лифта он поднял ладонь и приложил тыльную её часть к считывателю удостоверений, дверь сразу открылась. Внутри играла музыка, пахло чем-то неуловимым. На стене рядом с кнопками висел плакат как напоминание работникам казино: безупречно выглядящий крупье в скромной позе с руками, сцепленными на уровне паха. Снизу была приписка: «Поможем заработать тому, кто заслужил, позволим потратить тому, кто не умеет».

На сорок пятом этаже двери открылись, и перед ними появился пентхаус владельца казино. Номер был довольно тесный: в пять раз меньше первого этажа их дома, но, безусловно, красивый. Все стены были стеклянными, благодаря чему открывался широкий вид на коридоры из небоскрёбов. Интерьер был выполнен в белом цвете: стены, колонны, кресла, лестницы, только ковёр по центру был красным.

– Ведите их сюда, – послышался голос откуда-то сбоку.

Администратор указал им на соседнюю комнату, где за столом сидел мужчина лет тридцати пяти с сигаретой, зажатой в зубах. В пепельнице перед ним лежало ещё штук сорок окурков, некоторые из них до сих пор дымились. Лилия хотела поднять футболку и натянуть её на нос, чтобы не чувствовать этот смрад, способный убить любое мелкое животное за несколько секунд, но подумала, что это будет слишком неприлично. Краем глаза она заметила, что мама тоже морщится от дыма в комнате.

Это совершенно очевидно был не восьмидесятилетний знакомый Лизы. Этот был голым по пояс, на волосатой груди висел золотой крест на цепочке: такого большого нательного распятия Лилия никогда не встречала. Вместо брюк на нём была то ли пижама, то ли спортивные штаны. Он что-то печатал на клавиатуре маленького и очень тонкого ноутбука, усеянного пеплом, и без перерыва водил глазами от клавиатуры к экрану и обратно.

– Зачем пожаловали? – спросил он, удостоив их всего одним мимолётным взглядом.

– Мы ищем вашего начальника, – ответила Лиза.

– Мне начальник только Господь, и отчитываться я перед ним буду ещё не скоро.

– Я имею в виду земного начальника.

– Какого такого земного начальника? – переспросил мужчина, посмотрев на них так, словно перед ним стояли дети, не способные выражаться по-человечески.

– Я старый друг Клайда Ирвинга, – сказала Лиза. – Нам бы хотелось с ним повидаться.

– Однажды повидаетесь, но не сегодня. Клайда больше нет, почил два месяца назад. Умер во сне, не страдал и так далее. Теперь я здесь главный – Реджинальд Ирвинг, сокращённо Редж, внук Клайда. Если решите, что моё имя может сокращаться как Рон, вылетите отсюда быстрее пушечного ядра.

Всё это он говорил, не прерывая процесс печатания на клавиатуре. Лилия не могла понять, как он это делает. У неё не хватало сил, чтобы говорить и одновременно что-нибудь рассматривать. Не то что говорить и писать. Ей стало интересно, что может печатать криминальный босс всего Гибралтара, неужели какой-то отчёт? Она пыталась рассмотреть, что там на экране, но тот был повёрнут к ней боком, и ничего невозможно было увидеть.

На главу преступной группы этот человек совсем не был похож, скорее на журналиста подпольных новостей. На его лице не было холодной отстранённости, какое должно было быть у гангстера, по мнению Лилии. Он был похож на Бакстера Эндрюса, комика и актёра многочисленных комедий. У него был такой же пронзительный взгляд голубых глаз и ехидный вид. А ещё он был блондином, что совсем не вязалось в голове Лилии с образом бандита.

– Если хотели повидаться со старым другом, не получится. Клайд ушёл, детка.

– Теперь Реджинальд здесь главный, – произнёс за их спинами Готье.

– Да, теперь я здесь главный, – подтвердил Редж. – Ещё какие-нибудь вопросы остались?

– Не знаю, – засомневалась Лиза. Она не знала, можно ли доверять внуку Клайда. – Как вы относитесь к жителям посёлка?

– Терпеть их не могу, суки. Из-за этого финансового кризиса у нас дела катятся вниз, люди на улицах беднеют, и мы вместе с ними. Будь моя воля, я бы утопил их в собственном дерьме. А почему спрашиваете? Кто-то из них вас обидел? Обесчестили вашу внучку, а суд ничего не сделал? – Редж смерил Лилию оценивающим взглядом. – Что ж, бывает. Расценки на кровную расплату Готье вам предоставит. Обставим всё как несчастный случай, гарантия качества.

– Нет, конечно, никто меня не бесчестил, – резко возразила Лилия. Она была в негодовании от такого предположения. – Я сама кого угодно обесчещу!

– Тогда какого чёрта вы вообще сюда припёрлись? – спросил Редж и впервые посмотрел на них долгим взглядом. Сигарета в его зубах превратилась в окурок.

Чем дольше он на них смотрел, тем шире становились его глаза. Окурок вывалился из его губ и упал на штаны, он машинально стряхнул его на пол.

– Не может быть, – сказал Редж, глядя на Лилию, и затем повторил: – Не может быть. Я тебя знаю. Тебя ещё называют лучшим продуктом корпорации «Транстек», ты Лилия Келвин. А это Елизавета Келвин. – Редж перевёл взгляд на пожилую женщину. В глазах у него появилось обожание, он тут же забыл про Лилию. – Всегда хотел с вами познакомиться, я дважды прочёл вашу книгу про управление бизнесом.

Некоторое время он смотрел на неё удивлённо, а потом в глазах его появилось озарение: он понял, зачем они сюда пришли. Мгновенно лицо его стало сначала испуганным, а затем злым.

– Пришли сюда, чтобы купить моё казино? – спросил он. – Со мной это не пройдёт. Проваливайте отсюда и скажите, что следующему, кто придёт сюда с документами о покупке, я засуну их в задницу.

– Редж, – вмешался Готье, – вчера их дом захватили наёмники из частной армии, но им каким-то образом удалось сбежать. Гости об этом всё утро шепчутся.

Информация долго доходила до Реджа, пришлось даже повторить, потому что он будто завис. Его мозг не мог переварить такую информацию. Наверное, он скорее бы поверил, что Луна сдулась, как воздушный шарик, и улетела куда-то в космос.

– Вы сбежали из собственного дома? – повторил он так, словно спрашивал о чём-то фантастическом.

– Да, пришлось, – подтвердила Лиза.

– А кто на вас напал?

– Другие тхари, – ответил за них Готье.

– Вот это да, никогда бы не подумал, что такое может произойти, – прокомментировал Редж и засмеялся: – Подумать только, самых богатых людей в мире выгнали из дома!

Не в силах сдерживаться, Редж смеялся и не мог остановиться.

– Самых богатых людей выгнали из дома! – повторил он и продолжил смеяться. – Ты слышал, Готье? Их выгнали из дома! Уму непостижимо! Как вы сбежали? Только не говорите, что ползком через кусты.

– Подойди поближе и узнаешь, – ответил Готье.

Не понимая, зачем это нужно, Редж подошёл к ним в упор, подозревая, что сейчас что-то разглядит на их одежде, а затем внезапно его лицо стало кислым, словно он прожевал лимон.

– Ясно, – ответил он и направился обратно к столу.

– Отмой их и найди новую одежду. И замаскируй как-нибудь – такие лица слишком легко опознать, – приказал он администратору, а затем обратился к Лизе: – Приходите позже, подумаем, что с вами делать. И будьте уверены: если в этом городе и есть кто-то, кто даст по заднице вашим обидчикам, то это мы.

После этого Готье проводил их в лифт и нажал на кнопку подвала.

– Душ примете в прачечной, – сказал он. – Там вас никто не увидит.

– Как вы сможете нам помочь? – спросила Лиза. – Наши враги – Тауэры, Монтесы и Уэбстеры, три самые богатые семьи, не считая нашей. Они владеют половиной мира и управляют целыми странами. Они наняли армию для охоты за нами.

– Не волнуйтесь, не будет никаких перестрелок и битв лоб в лоб. У них много денег и оружия, зато мы повсюду, во всех сферах жизни. Добраться до любого человека не проблема, только нужно время.

– Что такое он печатал на компьютере? – спросила Лилия. Её мучил этот вопрос во время всего их диалога. Готье закатил глаза, словно Редж занимался самой глупой вещью на свете.

– Писал очередной боевик.

– Боевик? – не поверила Лилия.

– Называется «Одиночка». Таких тупых боевиков, как у него, ещё мир не видывал. Его герои все как один мускулистые верзилы, скручивающие шеи одной рукой. Он выдаёт такие боевики по штуке раз в месяц. Как будто ему в реальной жизни насилия не хватает. А ещё он ходит в кино на все фильмы, где есть взрывы и перестрелки. Однажды мы с ним и его дочерью пошли на «Смертельную битву», так там смертельная битва началась прямо в кинотеатре.

– Хотелось бы взглянуть на его книгу.

– Только приготовь заранее похвалы в его адрес. Если не скажешь про неё чего-нибудь хорошего, он обидится.

Лифт спускался всё ниже, и Лилию одолевали смешанные эмоции. С одной стороны, она была рада, что кто-то пообещал ей помочь, с другой – она совсем не хотела спускаться в подвал. Даже на минутку. Очень не хотела.

Красный квартал. Аттракцион в мусорном баке

Телохранитель Ани умел быть незаметным. Его никогда не было рядом, когда она его искала, и появлялся он тогда, когда Аня его не ожидала. В этот раз он превзошёл самого себя – его вообще нигде не было.

Одежда провоняла отходами, сандалии размокли, люди удивлялись, когда проходили мимо неё и оглядывались, чтобы узнать, от кого так смердит. Она выбралась из канализации через водосток на окраине города и теперь была похожа на болотное чудище. Домашние штаны пропитались зловонной жижей и липли к ногам, майка вся была в пятнах, волосы превратились в грязную мочалку. Слёзы катились по её чумазому лицу, она ободрала ладони и колени.

Вокруг будто происходил апокалипсис. Люди мчались мимо неё, шумели автомобили. Облако дронов издавало столько шума, что невозможно было услышать ничего дальше сотни метров. Десятки голограмм пытались завести с ней разговор.

В таком виде она шла по улице, хотя сама не знала, куда идёт. Она лишь помнила, как Дарвин с Яном побежали в боковой проход, а она за ними не успела.

Рядом не было никого, кто мог бы её поддержать. Ни Лилии, с её ласковыми объятиями, ни Андреса, с его ручищами и колкими замечаниями. Рядом вообще никого не было. Её усыновили так рано, что она не помнила своей прежней жизни. Все её ранние воспоминания начинаются со слуг, которые угождали каждому её желанию. Она ела то, что любит, развлекалась так, как хочет, её утешали, когда ей было грустно. Няня Финес – единственная, кто мог ударить её по заднице, но даже она всегда поддерживала Аню. Единственным источником отрицательных эмоций была она сама.

Сейчас же беда пришла извне, и она не знала, как на это реагировать. Некому было решить её проблемы. Слёзы текли по лицу, она плакала, и это всё, что она могла сделать в этот момент.

«Надо идти в полицию», – повторяла она себе раз за разом и решила, что пойдёт в участок, как только найдёт его.

Светило яркое марокканское солнце, неизменно появляющееся на небе каждый день в году. Без головного убора ей становилось слишком жарко, поэтому Аня держалась в тени домов.

Через дорогу на ступеньках сидела группа школьников чуть старше неё. Они заметили Аню и стали указывать пальцами, при этом хохоча и явно подшучивая. Их, наверное, забавлял её внешний вид и слёзы, катящиеся из глаз у всех на виду. Самый крупный и, кажется, самый главный в их стае поднялся и направился к ней, самодовольно улыбаясь. Его коричневый цвет кожи наверняка изначально был белым: благодаря загару его издали можно было принять за индуса. К сорока годам этот парень, возможно, будет выглядеть на шестьдесят. Его волосы выгорели на солнце, как и вся одежда. На руке была татуировка черепа.

– Куда идёшь, чучело? – спросил он. В руках парень держал сигарету и жевал жвачку, одновременно выдыхая дым.

– Никуда, – ответила Аня и снова заплакала.

– Бездомная, что ли? Мы здесь не любим бездомных, ты это знаешь?

– Я не бездомная, – возразила Аня. – У меня есть родители. А также трое братьев и сестра.

– Ничего себе, – удивился череп. – Некоторые люди рожают, как из автомата для подачи теннисных мячиков. Где же твой дом?

Никто из проходящих людей не замечал их диалога: слишком часто на улицах дети занимались своими делами, чтобы обращать на них внимание. Пока никто из них не поднимает шум, их не замечают. Парень перегородил ей дорогу, сделал глубокую затяжку и выдохнул ей в лицо струю отвратительного дыма. У Ани дома курили более приятные виды табака. Ей это запрещали, но она иногда чувствовала запах, идущий от окружающих. Андрес иногда покуривал марихуану, которая была разрешена в Гибралтаре, но имела слишком большую цену для обычных безработных обывателей.

– Ты плохо слышишь, чучело? Я спросил, где твой дом.

Остальные школьники заметили растущее напряжение и подтянулись к ним. Всего их было пятеро, среди которых были две девочки. Кто-то стал у неё за спиной, остальные смотрели ей в лицо и ухмылялись.

– Смотрите, какая заколка, – удивилась девочка позади неё. Тут же она выхватила у неё из волос блестящую серебряную заколку в виде лепестков с голубыми топазами и рубинами. Это был подарок Дарвина на одиннадцать лет. Он несколько часов ходил по магазинам, чтобы выбрать нечто красивое, и Аня очень ценила этот подарок, потому что знала, как Дарвин не любит показываться на людях.

– Это не нержавейка, – удивился беспалый паренёк, стоящий справа от неё. – Это же серебро!

– Так ты из этих, да? – спросил парень с черепом. – У тебя, наверное, огромный дом в посёлке? Куча слуг, собственный помощник, который тебе зад подтирает?

– Нет у меня никаких помощников, – возразила Аня. – Только телохранитель.

– И где же он?

– Нет у неё никакого телохранителя, – ответил за неё беспалый.

– Есть, – ответила Аня. – Вон он, – и указала на мужчину, сидящего на лавке неподалёку от них. Она не знала, кто это, но надеялась, что мальчики ей поверят и отстанут. Настоящий телохранитель где-то потерялся. Кажется, его не было даже в канализации.

– Никакой это не телохранитель, это Пит из мясной лавки, – засмеялся «череп» и махнул указанному мужчине рукой, тот помахал в ответ. – Так ты ещё и врушка? Тебе говорили, что нехорошо обманывать друзей?

– Вы мне не друзья, – со страхом ответила Аня.

– Слышали, ребята? Она сказала, что мы ей не друзья. По-моему, она хотела сказать, что мы ей не нравимся.

– Да, именно это и хотела, – подтвердил беспалый.

– Есть у тебя ещё украшения? – спросила девочка позади.

– А если мы ей не друзья, то кто? – продолжал череп. – Не знаю, как вам, а мне такое отношение не нравится. Давайте сделаем ей ИВМБ, чтобы знала.

Двое мальчишек потащили её за руки через дорогу. Они не стали идти к ближайшему подземному переходу, а подождали, пока проедут машины, и перешли посреди улицы. Ближайшая девочка достала у Ани из кармана последний «Уан Зед Икс» и присвистнула:

– Вот это улов! Есть у кого-нибудь пластиковая карточка? Надо аккумулятор достать.

Перейдя на другую сторону улицы, группа повела её в сторону одного из жилых домов.

– Сейчас тебя искупают в мусорном баке, принцесса, – сказал беспалый, и впятером с остальными они закинули её внутрь пластикового контейнера, с внешней стороны облитого мочой и блевотиной, а внутри – прогнившей едой и растворителем. Кто-то из них закрыл крышку и сразу же сел сверху.

Что-то поранило её ногу – судя по ощущениям, кусок битого стекла. Вонь внутри стояла даже сильнее, чем в канализации. Половина контейнера была занята чёрными мешками с продуктовыми отходами. Из открытой бутылки на неё вылились остатки прокисшего кефира. Несколько раз хулиганы повертели бак вокруг своей оси, отчего у Ани закружилась голова. Вновь захотелось плакать, но не от обиды, а от собственной беспомощности. Аня поняла, как мало она значит в этом мире.

Хотелось сбежать далеко от этого места, чтобы никто из здешних жителей её не достал. Улететь на Луну, поселиться на Марсе и жить среди тех, кто ещё не погряз в наркотиках и безработице.

– Не спеши вылазить, – послышался снаружи приглушённый голос «черепа». – Насладись уникальными ощущениями, которые ты не испытаешь больше нигде.

Гогот и удары ногами по внешней стороне бака прекратились. Аня услышала чей-то далёкий голос, призывающий перестать хулиганить.

– Прости, – ответил ему «череп» и слез с мусорного бака. – Мы так со всеми делаем. И со мной тоже так делали. Это у нас развлечение такое.

Вдруг крышка над головой Ани открылась, и несколько рук помогли ей выбраться наружу. Они поставили её ровно, «череп» стряхнул с неё остатки мусора, снял с головы кусок картофельной очистки.

– Обряд инициации пройден, – произнёс он, разворачиваясь, чтобы уйти. – С этого момента ты одна из нас. А теперь катись отсюда.

Рядом с ними стояли двое взрослых: плотный рыжий мужчина в берцах и с походным рюкзаком за спиной и рыжая женщина с полными пакетами всякой электроники. Сначала Аня подумала, что это брат и сестра, но они были абсолютно не похожи внешне, кроме волос: у мужчины широкое лицо с плоским носом, а у женщины худое и вытянутое, поэтому она решила, что это муж и жена.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила женщина с лёгким акцентом – всеобщий английский для неё был не родной, как для Ани и любых детей, выросших в Гибралтаре. У женщины был действительно озабоченный вид. – Мы здесь каждый день ходим и часто видим, как эти ребята забрасывают кого-нибудь в мусорный бак. А если нет никого, они забрасывают туда сами себя.

– Я им ничего не сделала, – пожаловалась Аня. – Просто шла мимо.

– Да, мы знаем. Ты тут живёшь? Где твои родители?

– Нет у меня дома, – ответила Аня и сама удивилась, насколько близко к правде это оказалось. – Теперь я живу где придётся.

Однажды всё решится, она сможет вернуться домой, это было совершенно точно. Не могла её семья просто так остаться без дома – они были слишком богатыми и слишком известными, чтобы потерять всё из-за нескольких головорезов с оружием. Надо только подождать немного.

– У тебя кровь, – заметила женщина. – Ты поранилась?

– Стеклом, – ответила Аня.

– Надо обработать рану, мало ли какая зараза водится в этих баках.

– Не надо, честно, это только царапина.

– Из-за царапины ты можешь лишиться ноги, – сказала женщина. – Говорю не как доктор, но как специалист в области физиологии. У нас дома есть аптечка, пойдём.

– Берит, подожди, – начал мужчина. – Ты же не хочешь вести её к нам?

– Если мы не обработаем рану, она не найдёт аптечку сама. У неё нет дома.

Мужчина наклонился к ней очень близко и произнёс тихо, но Аня всё равно услышала:

– Она может оказаться воровкой. Украдёт что-нибудь из дома, и не найдёшь.

– Хочешь оставить её? – спросила женщина так же тихо. – Позволить царапине пройти самой? Сам же знаешь, что из этого может случиться.

С недовольным видом мужчина протянул ей руку и произнёс: «Идём». Он был похож на военного, у него была идеально ровная осанка, короткая, ухоженная стрижка и безупречно чистая, выглаженная зелёная одежда. Он был чуть ниже жены, но при этом очень крепок. Андрес называл таких «кубометр».

Краем глаза Аня видела, что хулиганы возвращаются к ступенькам, на которых сидели изначально. Это был подъём к магазину, витрина которого была выбита, а внутри всё сожжено. Ещё целая вывеска названия гласила, что это был «Игнасиос», принадлежавший крупнейшему пищевому конгломерату. Этот магазин ничем не отличался от других продуктовых в этом районе, только владельцем. Им владел Херман Монтес.

Мужчина и женщина повели её вниз по Астрит-стрит и повернули на Хилтон-роуд. Они говорили на незнакомом ей языке, точнее, говорила только женщина, а мужчина с недовольным видом молчал и лишь изредка отвечал односложными фразами. Аня чувствовала неловкость от того, что её присутствие приносит ему неудобство, несколько раз хотела сказать, что справится сама, только её удерживало необъяснимое убеждение женщины, что рану нужно обязательно обработать. Некоторые их слова она могла разобрать. Они упоминали медь, алюминий, стекло. «Они собирают металлолом, – поняла Аня. – Набрали полные пакеты и идут в пункт приёма».

В отличие от мужа, шедшего с упорством танка, не оглядываясь, женщина постоянно оборачивалась и одаривала её тёплыми улыбками. У неё было совершенно обычное телосложение, но на фоне мужа она казалась худой и слишком высокой. Им обоим было около пятидесяти, но из-за неестественно бледной для этих мест кожи и контраста с тусклыми рыжими волосами точный возраст определить было невозможно. Наверняка им было больше сорока и меньше шестидесяти. Там, откуда они приехали, солнце, должно быть, светит совсем слабо.

В очередной раз повернув за угол, Аня увидела два красных небоскрёба, стоящих друг напротив друга, – это были медицинские центры «Тилайф». Две башни, предлагающие новейшие медицинские услуги: от измерения артериального давления до трансплантации позвонков. Такие здания были по всему миру, куда бы Аня ни приезжала, и везде они были красными. Всеми ими владеет Чарльз Тауэр. Корпорация, которую он выстроил после того, как его выгнали из «Транстека».

Весь район вокруг башен называли красным кварталом из-за красных крыш. Именно в ту сторону вели её мужчина и женщина, однако сами здания медицинского центра они обошли и направились к жилым домам сразу за ними.

В этот момент мимо них проехала колонна бронетранспортёров с эмблемами рычащего питбуля в восьмиугольнике. Возможно, «бешеные псы» ездят по городу и ищут её. В таком потрёпанном виде они бы её не узнали даже в упор.

– Как вас зовут? – спросила Аня.

– Меня – Берит, – ответила женщина. – А моего мужа Арне.

– Арне-дварне, – пробурчал мужчина.

– Я Анетта.

– Приятно познакомиться, Анетта, – ответила Берит. – Давно ты потеряла родителей?

От такого вопроса у Ани глаза на лоб полезли. Они подумали, будто она бездомная сирота. Разубеждать их она не стала: не придётся отвечать на неудобные вопросы.

– Два месяца назад в авиакатастрофе, – соврала Аня и почувствовала лёгкие уколы адреналина по спине. Она никогда раньше не врала о крупных вещах и теперь чувствовала физический отклик на свои слова.

– Их самолёт рухнул? – удивилась Берит.

– Да, в Средней Азии. Это была ракета боевиков.

– Ничего себе, бедняжка.

В голосе Берит было столько горечи и сочувствия, что Аня почувствовала стыд за своё враньё. У неё засосало под ложечкой, но остановиться она уже не могла:

– Они летели в командировку в Пакистан, делали крюк через Дели и пролетали над самой границей. Там сидели отряды армии освобождения. Они их и сбили.

– Извини, что напомнили об этом.

– Ничего, я уже смирилась, – ответила Аня. – Мой отец был алкоголиком и бил маму, а она била меня. Так что даже хорошо, что они разбились.

Вместо ответа Берит и Арне переглянулись. Во взгляде мужчины читалось: «Бедная девочка». Женщина лишь задумчиво и печально смотрела вдаль.

Здания в этом районе были невысокие – в основном пять этажей. Дом семейной пары был на углу Амади и Вебекс, прямо напротив одной из башен «Тилайфа». Ночью, должно быть, этот небоскрёб светил жильцам в окна и не оставлял в темноте ни на минуту. Они поднялись по отполированным тысячами ног ступеням на второй этаж и вошли в тесную квартиру, больше похожую на склад.

В нос дохнуло затхлостью. Аня не представляла, как здесь можно жить – этот дом был ничуть не лучше их подвала, а квартира – хуже помещения уборщика, где тот хранит швабры и моющие средства. Несмотря на то что полы на лестнице были вымыты, Ане казалось, она видит грязь. Несколько секунд Аня всерьёз раздумывала, чем такая тесная и некрасивая квартира лучше улицы.

Изначально Аня подумала, что Арне и Берит – серийные убийцы и привели её сюда, чтобы разрезать на несколько аккуратных частей. Повсюду висели руки, ноги, в углу стоял манекен, собранный из конечностей разных размеров. У каждой стены стояли стеллажи со множеством полок. Через несколько долгих секунд Аня поняла – это части человеческих тел, но все они электронные. Здесь изготавливали протезы на заказ, и многие из них были настолько красивы, что выглядели лучше любой живой руки.

У окна стоял большой верстак с многочисленными инструментами, в основном ей незнакомыми.

Приходилось подавлять в себе желание сфотографировать эту комнату. Телефон у неё отобрали, и теперь Аня страдала от синдрома его отсутствия. Правая рука то и дело касалась кармана, не нащупывала там нужной выпуклости, и включалась секундная паника под названием «Куда подевался телефон», затем она вспоминала, что его нет, и успокаивалась.

– Принеси аптечку, она на кухне, – попросила Берит, и её муж удалился. – Не стой, присаживайся на диван.

В доме было столько искусственных частей тел, что Аня не сразу заметила сидевшего на диване парня лет тридцати. Он держал в руках геймпад от игровой консоли и неотрывно смотрел в телевизор. На экране красный «Форд Мустанг» мчался по шоссе, обгоняя других гонщиков и иногда выезжая на встречную. У парня не было обеих ног – вместо них были протезы из чёрного пластика и титана.

– Это Лукас, наш сын, не пугайся, – сказала ей женщина. Парень на это никак не отреагировал, для него в доме не существовало ничего, кроме телевизора.

– Он умственно отсталый? – спросила Аня.

– Чего-о? – протянул Лукас и повернулся к ней. Нет, он не был умственно отсталым, привычка держать рот открытым и смотреть исподлобья создавала такое впечатление для тех, кто видел его впервые. – Я не умственно отсталый.

– Прости.

Через секунду Лукас вернулся к гонке, а Аня рассматривала его ноги. Её мучило любопытство, она хотела спросить, как он потерял их, но это было бы слишком нетактично – всё равно что спрашивать человека с шестью пальцами, насколько сильное у него рукопожатие. Наконец любопытство взяло верх, и она спросила:

– Как ты лишился ног? – тихо сказала она, чтобы Берит не услышала.

– Крокодил откусил.

Это была неправда, даже Аня смогла это понять, хотя распознавать ложь не было её талантом. Видимо, Лукаса часто об этом спрашивали, и он отвечал первое, что придёт в голову.

– Но это же неправда, – сказала она.

– Верно. Меня поезд переехал.

– Это тоже неправда.

– Откуда ты такая умная взялась? – спросил он.

– Ты никаких подробностей не говоришь. Если бы ты говорил правду, это не было бы в двух словах.

– Я катался на сноуборде, когда на меня напал медведь. Это было начало весны, он только выбрался из спячки и очень хотел есть. Он сбил меня и жевал мои ноги, пока они не стали как тряпка. Но самое обидное, что он их так и не съел, а просто покусал. Ради чего тогда стоило нападать?

– Это правда?

– Может быть. Если никто не знает верного ответа, то правдой может быть что угодно.

С кухни вернулся Арне, и дальнейшие расспросы прекратились. Спрашивать, как сын лишился ног, в присутствии родителей было бы вдвойне нетактично.

Аптечка оказалась маленькой – всего лишь сумочка, умещающаяся в одной руке. В доме Келвинов няня Финес заведовала целой медицинской комнатой, что неудивительно. В каждый момент времени в доме находилось более пятидесяти человек охраны и обслуги, и им часто приходилось оказывать медицинскую помощь.

Порез Арне обработал раствором перекиси водорода, а края раны смочил йодом.

– Ну вот, – сказал он. – Теперь будешь цела и здорова. Ещё не помешало бы сходить в душ – в том мусорном баке ты подобрала не самый приятный аромат. Но это уже не так обязательно.

В зале стояла тишина: Лукас выключил телевизор и теперь лежал на диване. Он смотрел в телефон и изредка что-то печатал. Арне подвёл Аню к двери и спросил:

– Сама спуститься можешь? Тут второй этаж, так что не заблудишься.

На это Аня кивнула и собралась уходить.

– Может, останешься на ужин? – спросила Берит из-за плеча мужа.

В этот момент Аня вспомнила, что ела в последний раз только утром, несколько часов назад, и с тех пор чувство голода всё нарастало. Она не обращала на него внимания из-за сотни других чувств: горя, переживания, жалости, злобы. Всё это сливалось в один большой эмоциональный фон, за которым терялись слабые стоны желудка. Теперь же она поняла, насколько голодна: голова слегка кружилась и руки тряслись. Никогда в жизни Аня не делала таких больших перерывов между едой, даже когда ездили на экскурсию в храм Эль-Хазне в Иордании. Стоило съесть тот суп, который няня подавала ей утром.

Будучи воспитанной, она сделала вид, что размышляет, лишь затем согласилась. Жители Гибралтара питались в основном сухими порошками. Это были смеси разных цветов, содержащие все необходимые питательные вещества и витамины. Это был самый низ пищевого сектора. Чуть выше стояли генно-модифицированные продукты. Они были дороже и вкуснее, но никто не мог гарантировать их безопасность, потому что существовало бесконечное количество видов. На самом верху находились натуральные продукты. Всю жизнь Аня ела именно последние.

Раньше она не обращала внимания на столовый этикет: её сестра и братья в течение дня могли питаться в разное время, но ужинали всегда вместе. И все соблюдали этикет, которому их научила Финес. Кроме Артура – он всегда вежливо просил разрешения набить полный рот. Эдуард часто встречался с лидерами стран, заключал договоры за обедом и укреплял отношения с будущими партнёрами. Он превосходно разбирался в тонкостях этикета и правилах поведения за столом и этого же ждал от своих детей.

На столе ещё не было еды, но Ане указали на стул. Она села, выпрямилась, поискала вокруг салфетку, которую хотела положить на колени, но не нашла. В это время Лукас сел рядом, телефон положил на стол перед собой, за что Аня, несомненно, получила бы осуждающий взгляд няни. Арне принёс с кухни горячий чайник и несколько пакетиков чая. Берит принесла кувшин воды и несколько пачек порошков с разными вкусами.

Лукас тут же налил в стакан холодной воды и сверху насыпал несколько ложек растворимой жёлтой смеси со вкусом курицы. Получившийся коктейль был вязким, и Аня сомневалась, что сможет такой выпить: на вид он был совершенно неаппетитным. Получившуюся жидкость Лукас выпил за один раз и тут же откинулся на спинку стула. Его обед закончился быстрее, чем родители успели сесть за стол.

Эта семья, очевидно, была небогатой, раз не могла позволить себе генно-модифицированную пищу. Арне отодвинул стул и позволил жене сесть первой. Та пошутила на незнакомом Ане языке, и оба засмеялись. Казалось, они не обращали никакого внимания на совершенно дешёвую пищу перед ними. Если бы Ане довелось питаться такой едой каждый день, у неё началась бы депрессия.

– Приятного аппетита, – произнесла она, когда Арне и Берит сели за стол. Аня налила себе в стакан кипятка и добавила несколько ложек порошка со вкусом клубники.

Весь мир перестал для неё существовать. Это была не самая вкусная еда в её жизни – коктейль был всего лишь приятным на вкус, – но определённо самая долгожданная. Хотелось выпить весь стакан залпом, только чувство этикета останавливало её. Она делала глоток, отсчитывала несколько секунд, а затем делала второй.

Все, кроме неё, положили локти на стол. Арне вообще сидел полубоком, подперев щёку кулаком, он смотрел на жену, будто собирался задать вопрос, но не задавал.

– Чем вы занимаетесь? – спросила Аня. Её давно интересовали протезы и электроника, лежащие по всей квартире, она лишь ждала подходящего момента для вопроса.

– Я специалист по киберпротезированию, – ответила Берит. – Конструирую новые детали, тестирую программный код, который нахожу в интернете. Если получается сделать что-то новое, продаю.

– А тестирует их на мне, – подтвердил Лукас.

– Но не только с внешними протезами. Сейчас мы с командой работаем над чипами, которые вживляются в мозг.

– Так ведь есть уже, – заметила Аня.

– Да, есть чипы, возвращающие зрение и слух, но нет таких, которые позволяли бы звонить другим людям с чипами.

– Вы хотите, чтобы один человек позвонил другому без телефона?

– Телефон всё равно нужен будет, но для этого его не нужно будет доставать из кармана. Просто подумал, кому хочешь позвонить, и звонок идёт.

– Так это же беспроводной наушник, разве нет? – спросила Аня.

– Нет, с наушником тебе надо разговаривать голосом, а с моим чипом сможешь говорить мысленно. Просто подумай о фразе, которую хочешь сказать, чип уловит её, переделает в текст, а синтезатор голоса на телефоне передаст её другому человеку. Если у другого человека тоже будет чип, он услышит фразу твоим голосом, с твоими интонациями.

– Так это же телепатия.

– Технологическая телепатия, – поправила Берит. – Не с помощью магии, а с помощью электроники.

– Скоро будет готово?

– Через лет триста, – ответила Берит и засмеялась. – А может, и через тысячу триста. Слишком медленно идёт разработка. Сама я это не закончу, зато будущие инженеры смогут взять мои наработки и, возможно, упомянут как соавтора.

Во время всего разговора Арне сидел лицом к жене и спиной к Ане. Он не говорил ничего, только ел и смотрел в окно на близлежащее здание медицинского центра.

– А вы чем занимаетесь? – спросила Аня, чтобы растопить его молчаливую вражду.

– Ничем, – ответил Арне очень тихо, словно самому себе.

– Совсем ничем?

– Совсем ничем.

– Он преувеличивает, – ответила вместо него Берит. – В данный момент он безработный, но он ищет и каждый день ходит на общественные работы. Там дают талоны в столовую.

– У вас есть образование? – спросила Аня.

– Для того, чем я занимался всю жизнь, не нужно было образование, – ответил Арне, и в его словах чувствовалась давно угасшая злость. – В армии мне платили хорошо, а теперь армию сократили, и я обычный безработный.

– На войне в Индии мой Арне был капитаном, командиром стрелкового полка, – ответила Берит. – А в подчинении у него были Лукас, и…

– Да, он мне спуска не давал, – подтвердил Лукас.

– …потом война закончилась, и армию сократили. Лукас теперь всю жизнь будет получать неплохую пенсию за своё ранение, а мужу не повезло – его не задела ни одна пуля, ни один осколок гранаты не угодил в тело, и даже москит не заразил его малярией. Ему дали лишь фиксированную компенсацию – тридцать тысяч долларов, которые уже закончились.

Много раз Аня слышала, что война в Индии нанесла огромный вред мировой экономике. Каждый из тхари потерял часть своего состояния, лишь один человек заработал на той войне – Эдуард Келвин. Он поддерживал генерала Сераджа, а тот, хоть и проиграл её, принёс «Транстеку» выгоду.

С тех пор экономика перестала справляться с расходами на содержание армии, и её бюджет сократили. Сотни тысяч людей остались без работы. Вместо них в армиях всё больше стало появляться дронов, и это многим не нравилось.

Совершенно не к месту у Ани возникла мысль, что компенсация военному примерно равна стоимости супа, который вчера съел Артур. Раньше ей не приходило в голову, что вещи, которые она покупала в магазинах, настолько дорогие. Одна лишь заколка, которую у неё сегодня отобрали хулиганы, могла обеспечить едой эту семью на целый год.

– Теперь понимаешь, почему я не хотел приводить тебя сюда? – спросил Арне, впервые посмотрев Ане в глаза. – Каждый лишний желудок сильно влияет на наш бюджет. Даже такой маленький, как у тебя.

– Не преувеличивай, – возразила Берит. – Накормить мы всегда можем кого угодно.

– Ну да, – произнёс Арне очень тихо. – Поэтому я работаю за талоны в столовую.

– Где ты обычно ночуешь? – спросила Берит у Ани.

«На кровати из ясеня, каштана и вишни, инкрустированной золотом и изумрудами, имеющей в основании шесть тысяч пружин», – хотела бы ответить Аня, но это была очень неудачная шутка.

– Где придётся, – ответила она, придерживаясь своей легенды. – Где тепло и тихо.

– Тогда тебе повезло, – сказала Берит. – У нас есть ещё одна кровать, и в ней как раз тепло и тихо. Оставим её?

– Конечно, оставим, – подтвердил Арне с неохотой. Это был не тот вопрос, на который можно было ответить по-другому.

Опять Аня почувствовала укол вежливости. Она понимала, что стесняет этих людей, но идти ночевать на улицу совсем не хотела.

Квартира состояла из двух комнат. В зале стоял раскладной диван, на котором спали родители Лукаса, а сам он ночевал в спальне на одной из двух широких кроватей. У Ани даже не возникло вопроса, почему кроватей две.

– У нас здесь такие правила, – обратился к ней Лукас. – Я сплю у дальней стены. Такие малявки, как ты, меня не интересуют, так что я переодеваюсь прямо здесь в любое удобное время, а ты, если стесняешься, иди переодеваться в ванную. Я уходить из комнаты не буду. Второе – никакого храпа, я сплю очень чутко, так что, если будешь мешать спать, накрою твою голову подушкой и придушу. Всё понятно?

– Да, а если будешь храпеть ты, то придушу тебя я.

– По рукам!

Лукас быстро забрался под одеяло и отвернулся к стенке. Аня отправилась в ванную, там, у зеркала, стоял Арне и срезал бритвой дневную щетину.

– Я вас не обременяю? – спросила она, хотя сама понимала, что этот вопрос глупый.

– Полотенце – вот, мыло – вот, – ответил он, когда закончил, и удалился.

Настолько страшную ванную она видела впервые. Плитка было старой, пожелтевшей, маленькая лампа под потолком давала совсем немного жёлтого света. В узких помещениях у неё появлялась клаустрофобия. Хоть она и понимала, что квартира для среднего класса самая обычная, но не могла заставить себя к чему-нибудь прикоснуться. Ане казалось, что, дотронувшись до занавески или ручки крана, она подхватит неведомую болезнь, заразится и сама станет как эти люди, живущие в таких ужасных условиях и даже не замечающие этого. У неё дома двенадцать ванных комнат, три из которых для обслуги, и площадь каждой – не менее двадцати метров, с широкими окнами и целым набором гигиенических и ароматических средств.

Душ, однако, оказался приятным, несмотря на окружающую обстановку. А вот мыло неожиданно едким. Оно сушило кожу, но очищало до самых костей. Казалось, оно должно смывать даже человеческие грехи. Она нежилась под горячей водой ровно столько, чтобы почувствовать себя чистой и одновременно не дать Арне и Берит повода думать, что она потратила слишком много воды.

Аня надела старую одежду, оставленную для неё на стиральной машине, и вернулась в комнату, где Лукас уже посапывал. Она подошла к окну и долго смотрела вниз, в очередной раз задумавшись о том, как такое могло случиться.

На улице уже стемнело, и количество машин сократилось в несколько раз. Остатки людей либо бесцельно бродили, либо выпивали на лавках и автобусных остановках. На её глазах один пьяница с собакой на поводке упал на газон и прямо на нём заснул, а собака присела рядом, видимо, привыкшая к такой сцене.

– Почему ты не отстёгиваешь протезы перед сном? – спросила Аня, забыв, что Лукас спит.

– Они не съёмные, – ответил Лукас, слишком громко для такой тишины. – У меня был выбор: либо съёмные и неуклюжие, либо ловкие и пристёгнутые навечно. Я выбрал вторые.

– Как ты себя в них чувствуешь?

– Словно мои конечности накачали обезболивающим. Я их вижу, управляю, но ничего не чувствую. В первое время было очень странно. Меня даже стошнило, когда впервые попробовал двигать ими, мозг отказывался воспринимать их как новые части тела. Уже лучше. А теперь спи и не вздумай храпеть. Спокойной ночи.

– Спокойной, – ответила Аня и забралась на кровать.

Перед сном она вспоминала о братьях. Больше всего о Дарвине, он был самым большим любителем комфорта среди них. Где он прямо сейчас? За Андреса и Артура можно было не волноваться, они сильные – со всем справятся. Лилия тоже не промах. Но Дарвин… Как бы она хотела сейчас обнять этого толстяка.

«Скоро всё закончится, – повторяла Аня себе. – Поживу здесь, пока всё не успокоится, а потом вернусь домой и куплю этим людям целый дворец». Эта мысль успокоила её, и она уснула.

Через несколько часов к группе школьников, что бросили Аню в мусорный бак, подойдут два солдата из отряда «бешеных псов», покажут фотографию Ани и спросят, не видели ли они эту девочку. Загорелый парень с татуировкой черепа ответит, что впервые её видит. А затем плюнет им вслед и скажет друзьям: «Ненавижу военных!»

Тюрьма. Вид с горы

Солдаты схватили Андреса и Хи через несколько минут после побега. Их выволокли из канализации, положили на асфальт, надели наручники и придавили так, что Андрес на миг потерял зрение и ориентацию. Он ходил на бокс и на борьбу, поэтому умел принимать удары, но это было выше его порога приемлемой боли.

Рядом с ним стояло шесть чёрных фургонов и два бронетранспортёра. Военные разошлись в разные стороны и обыскивали окрестности, заглядывали в кусты и за заборы. Человек двадцать спустились в канализацию, чтобы начать преследование остальных убегающих. Андрес сомневался, что они кого-то найдут – слишком широкая сеть тоннелей была развёрнута под посёлком.

Никогда до этого Андрес не встречался со смертью напрямую. Его отец погиб, но это случилось далеко, и он не видел подробностей, не почувствовал того, что произошло сегодня. Когда шальная пуля отскочила от железной трубы, угодив Артуру в голову, и тот мгновенно упал, Андрес даже не поверил, что всё может случиться так быстро. Секунду назад перед ним стоял человек, личность, брат, а мгновение спустя – лишь безжизненная груда плоти в узнаваемой человеческой форме.

Это был худший день в жизни Андреса. Артура усыновили всего три месяца назад, но Адрес успел к нему привязаться. В памяти всплывали моменты, где они катаются по закрытому треку на спортивной «Ламборгини Гувер», разгоняясь до двухсот километров в час на ровных участках. Артур сидел за рулём и по-детски восторгался салоном автомобиля, его скоростью, отзывчивостью. Он водил рукой по кожаным сиденьям и никак не мог поверить, что ему это дозволено. До этого он пару раз ездил на разбитом «Форде» пятьдесят шестого года, который принадлежал отцу, и ощущения от вождения этих автомобилей очень сильно отличались. Когда же Андрес предложил купить эту «Ламборгини» в подарок для Артура, тот даже не поверил, что такое возможно.

Врождённая скромность не позволяла ему принимать дорогие подарки, даже когда ему объясняли, что для Келвинов эти подарки вовсе не дорогие. Артур всё равно отказывался от всего. Чем-то он напоминал щенка, взятого из приюта, голодного и недоверчивого, которому дают еду, а он ожидает подвоха.

Теперь этот парень, которого Андрес медленно раскрепощал, вытаскивал из защитного кокона, лежит без жизни на холодной койке. Безвольное тело Артура подняли наверх и тут же загрузили в подоспевшую карету «Скорой помощи». Андрес не видел, как Артура подключили к пульсометру, показавшему стабильный сердечный ритм, а врач поднёс зеркало ко рту. «Жить будет», – ответил врач одному из военных, и тот повторил фразу по рации своему командиру. Андрес даже не догадывался, что Артур остался жив, поэтому продолжал лежать на земле, избитый, уставший, погружённый в мрачные мысли.

– Где остальные сбежавшие? – спросил мужчина без маски, с уродливым розовым шрамом через всю голову.

В ответ на это Андрес лишь хмыкнул. Не мог же этот военный, этот урод, этот «пёс» всерьёз думать, что он выдаст свою семью. Даже если бы Андрес точно знал, где его семья сейчас находится, то предпочёл бы ещё одно избиение дубинками.

– Где тот, кто застрелил предыдущего командира? – продолжил военный.

– Убежал по канализации, – ответил Хи. – Артур упал, и его телохранитель решил, что настало время спасаться самому.

– И правильно сделал, – ответил Андрес. – Он ещё успеет застрелить нескольких из вас.

– Ты слишком смелый для того, кто лежит связанным перед целым отрядом военных, – сказал мужчина и приказал другим посадить пленников в бронетранспортёр.

– Мне кажется, это вы слишком смелые. Вы хоть понимаете, к кому в дом вы пришли? Думаете, этой короткой победы достаточно? Прямо сейчас моя мама и сестра Лилия собирают союзников, уже через несколько дней все, кто участвовал в разбое, будут гнить за решёткой. Ты, твои солдаты и даже твои наниматели. А я буду попивать сок на Гавайях.

Из рации на груди военного доносился голос Чарльза Тауэра, без конца спрашивающий: «Вы их поймали?» Затем ждал немного и продолжал: «Если поймаете – сообщите». В голосе Тауэра слышалась боль, кажется, его неплохо задело пулей во время перестрелки. Командир даже не думал отвечать: ему надоело давать ежеминутные отчёты.

– Может быть, так и будет, – подтвердил он. – Но не сейчас.

После этого он щёлкнул пальцами, и несколько рук повели Адреса и Хи к бронетранспортёру. Колонна из восьми машин уже стояла, готовая к перевозке. Андреса и Хи посадили друг напротив друга в середине салона. По форме сиденья здесь напоминали детские, только большого размера. Их пристегнули ремнями безопасности, ещё шесть человек в форме сели рядом, машина тронулась.

Внутри было темно: лишь открытый люк на крыше освещал салон. Лица военных в чёрных масках казались безглазыми из-за падающих теней. Пахло потом и резиной. Настроение у Андреса опустилось до самого минимального уровня, его тошнило, укачивало, и ужасно болела голова. Он чувствовал на себе ответственность за братьев и сестёр. Именно он должен был поставить Тауэров на место, но попался самым первым. Ещё в канализации у него в голове крутились мысли о том, как вернуть дом, наказать всех, кто причастен к этим событиям, и не допустить такого в дальнейшем.

Выход был только один – нанять собственную армию, вдвое больше и втрое профессиональнее, тогда армия Чарльза разбежится. По-другому сделать не получится: полиция не расследует такие дела, это не их уровень. Даже на Международный суд и ООН можно не рассчитывать, их полномочия распространяются на слои общества от низов до президента. Они не помогут, потому что уровень тхари выше президентского.

У них своя собственная социальная страта, на которой нет никаких законов, лишь чистая анархия. Чарльз Тауэр это подтвердил, когда нанял армию и пришёл к ним в дом. Даже если весь мир будет знать, что совершил Тауэр, ему ничего не сделают. Ни один президент, король или канцлер не отдаст приказ заморозить его счета, потому что в этот момент потеряет поддержку других тхари, а следом и власть.

Чарльзу Тауэру необходимо было заставить Келвинов подписать бумаги. Семью Келвин поддерживает огромное количество людей. Среди простого народа ходила поговорка «Эдди поможет», что являлось выводом из слогана «Транстека»: «Взаимопомощь, доверие, уверенность». Она появилась после создания Эдуардом программы помощи своим работникам. Однажды он услышал выступление маленького гаражного бэнда, состоящего из грузчиков его филиала в Бразилии. Ему так понравилась их музыка, что он организовал им широкую рекламу и мировое турне. Группа быстро стала популярной, и один из их хитов назывался «Эдди поможет!». Это была заразительная композиция, которая долго не могла выйти из головы. С тех пор тысячи работников, кому помогла программа Эдуарда, создавали посты в социальных сетях с этой поговоркой, и она плотно вошла в обиход. Её использовали даже те, кто не работал в «Транстеке». Когда возникала ситуация, которую невозможно было решить, часто говорили: «Эдди поможет».

Корпорация «Транстек» – самый крупный работодатель в мире. Один из последних, поэтому Чарльз Тауэр не мог в открытую напасть на них. Если бы он пришёл к ним в дом, отобрал всё имущество и все права, развалил компанию, тогда миллионы человек остались бы без работы. Поднялся бы бунт, какого ещё свет не видывал. Настроения в массах и так бурлили через край, а уровень голодающих повысился до критического предела.

– Подпишите бумаги, так будет лучше для всех, – произнёс военный и закрыл за ними дверь.

На корпусе послышался двойной удар ладонью, и машина тронулась. Андрес пытался понять, куда их везут. Воображение рисовало сырой подвал, в котором его прикуют к железному столу и будут бить плетьми. От такой картины его затошнило, он даже почувствовал затхлый воздух такого помещения. Через люк в потолке он видел, как они движутся через город. Сначала там мелькали небоскрёбы – центр, затем пошли красные верхушки пятиэтажных домов – окраина. Чем дальше они двигались, тем меньше в небе становилось дронов. Вскоре их вывезли за черту города, и дроны полностью исчезли.

– Неужели нас оставят в пустыне? – спросил Андрес у своего телохранителя.

– Они хотят сломать твой дух, чтобы ты сдался и выполнил любой их приказ. Им нужно место, которое будет давить на тебя и физически, и психологически. Пустыня под это не подходит – она прикончит нас слишком быстро.

– Тогда куда?

– Я гадаю точно так же, как и ты, – ответил Хи.

Куда бы их ни везли, это место находилось далеко от Гибралтара. Бронетранспортёр двигался с максимальной для своей массы скоростью, и счёт шёл уже на часы.

– Куда нас везут? – спрашивал Андрес у военных, но те, видимо, и сами не понимали. Никто, кроме водителя, не знал даже направления маршрута.

Судя по извилистой дороге, они пересекали Атласские горы, окружающие Марокко со всех сторон. Наконец машина остановилась, был уже вечер, и жара уступила место холоду. Их высадили на самой высокой точке Атласских гор в этой части страны. Солдаты открыли заднюю дверь, и перед Андресом раскинулся захватывающий вид: с одной стороны виднелись зелёные поля Марокко, а с другой – бескрайние пески Сахары, тянущиеся на три тысячи километров на восток. Ещё чуть-чуть, и они достигли бы уровня облаков, а страна осталась бы где-то далеко внизу.

Глядя с этого ракурса, Андрес удивлялся тому, как много здесь оказалось заселённых мест. Гибралтар он всегда покидал на самолёте и чаще летал на север, чем на восток или запад, поэтому не видел пейзажа Марокко сверху. Это не была безлюдная страна, как ему казалось изначально: здесь были сотни километров фермерских угодий и десятки небольших поселений. Прямо у подножия горы расположился городок с населением около двухсот тысяч человек. По дорогам с обеих сторон горного хребта мчались тысячи машин, легковых и огромных, грузовых. С удивлением Андрес подумал, что все эти машины принадлежат ему. От этой мысли ему сделалось смешно. У него слёзы потекли из глаз. Ему принадлежат почти все машины, находящиеся в корпоративной собственности. Дальнобойные грузовики, как муравьи ползающие внизу, все до единого принадлежат ему, а он смотрит на это с наручниками на запястьях.

Чуть выше на горе стояло три здания: одно совсем маленькое, в два этажа; второе побольше, в три; а третье огромное – пять этажей и четыре корпуса, отходящих во все стороны. С высоты большое здание должно было походить на клевер. Вокруг этого участка тянулась высокая каменная стена, а затем ещё один ряд металлического забора под напряжением, с колючей проволокой наверху.

– Я знаю это место, – прокомментировал Хи.

– Знаешь? – переспросил Андрес.

– Это «Филь Абуд», тюрьма, сюда получают билет в один конец, на пожизненное заключение.

– Откуда ты это знаешь?

– Здесь отбывал срок мой сослуживец. Мерзкий тип.

– Как долго нас будут здесь держать?

– Ты и сам догадываешься, – усмехнулся Хи.

Солдаты толкнули их к металлическим воротам, где их уже ждали открытая дверь и четыре охранника. Вместо брюк на них были шорты, а рубашки с короткими рукавами украшали золотые нашивки с эмблемой тюрьмы. Трое из охранников были в синей униформе и один в зелёной. Последний был самым высоким и самым крупным, на его лице застыло выражение безграничного удовольствия. Этот надзиратель радовался новым заключённым, словно они теперь переходили в его собственность. С таким лицом Дарвин встречал на пороге доставку тортов из выпечки «Джо и Кет».

С каждой стороны от ворот стояли два волкоподобных стража, они повернули металлические головы и смотрели на Андреса, не отрываясь. Под этими неживыми взглядами ему стало неспокойно, особенно когда он представил, что тяжёлый пулемёт такого стража сделал с его отцом. После хакерской атаки группы «Гелеарте» доверие к таким роботам упало, и множество арендаторов отказались от их услуг, однако не здесь. В этой тюрьме территорию охраняли не только волки с пулемётами, но и автоматические турели на стенах, и даже металлические гончие: худые четвероногие роботы, созданные для быстрого перемещения на любой местности, с челюстями, способными перекусить металлическую трубу, и огнестрельным оружием в спине. Несколько таких штук патрулировали внешний периметр.

По сравнению со стильными, красивыми, хоть и пугающими, роботами тюрьма выглядела лишь едва лучше деревенского сарая: кирпичи истёрлись, штукатурка на них осталась лишь в некоторых местах. Деревянные ограждения на них сгнили, металлическая ограда заржавела. Наверняка её построили ещё в позапрошлом веке. Если бы заключённые разогнались и одновременно ударили плечами в стену, она рухнула бы, как старый покосившийся забор.

Ноги отказывались идти в нужную сторону. Если бы Андреса не подталкивали в спину, он не смог бы сделать и шага. Сердце стучало, а в желудке возникло что-то тяжёлое, Андресу стало трудно дышать. Разум подсказывал ему войти в это заведение, подняв голову, а ноги говорили, что способны унести его отсюда за тысячу километров и никто их не догонит. Ему очень не хотелось здесь находиться. Невероятным усилием Андрес заставил себя двигаться гордо, как и подобает старшему сыну Эдуарда Келвина.

– Так-так, – поприветствовал гигант в зелёной форме. – Свежие цветы для нашего сада.

Ммуо – так звали надзирателя, что радовался их появлению. Его рост составлял больше двух метров, он возвышался над ними, как скала, и чувствовал своё физическое превосходство. Это доставляло ему огромное удовольствие. У него было невероятно широкое лицо, с крупными чертами, болезненно-жёлтые глаза, узкий лоб и брови, сходящиеся у переносицы в вечно злобной гримасе. Его отличительной чертой было полное отсутствие губ, из-за чего на его лице застыл жуткий оскал. При взгляде на такого человека становилось ясно: он рос с убеждением, что миром правит устрашение и физическая сила.

Чтобы показать разницу в росте, Ммуо наклонился к Андресу, рост которого составлял сто девяносто один, сделал глубокий вдох широкими ноздрями и ухмыльнулся:

– Свежий аромат. Посадим тебя в четвёртый павильон к бальзаминам. Будешь расти и благоухать.

От такого наглого вторжения в личное пространство Андрес разозлился окончательно. Его избивали в его доме, избивали на улице. Его чаша терпения полнилась с каждым ударом и вылилась в неконтролируемое бешенство. Ярость ударила в голову, и Хи не успел его остановить. Лоб Андреса угодил прямо в челюсть Ммуо, тот от неожиданности покачнулся и сел на землю. У него из дёсен сочилась кровь, а два передних зуба были неестественно вогнуты внутрь. Кроме того, его нос оказался сломан, и надзиратель хватал воздух ртом.

В следующее мгновение шестеро конвоиров и трое оставшихся надзирателей схватили Андреса и потащили в сторону тюрьмы. Его никто не ударил, и это показалось дурным знаком.

Андреса пронесли через двое ворот, и он очутился во внутреннем дворе. Двор был очень большой и делился на две части, их хватило бы на несколько футбольных полей. Здесь было сотни две заключённых, и все одеты в обноски, произведённые десятки лет назад. Ни у кого не было красивой униформы. Здесь каждый был одет в собственную одежду.

Охрана же делилась на две части: меньшая была в синей униформе, они носили на поясе пистолеты, дубинки, рацию и газовые баллончики; большая часть – в зелёной униформе, они при себе имели только дубинку и свисток.

Некоторые из заключённых были голые по пояс и носили сложенные майки в руках. Находящиеся в центре двора сидели в тени и играли в карты, лежали на голой земле, подтягивались на турниках. Остальные бесцельно бродили по территории. При появлении Андреса и Хи в сопровождении охраны все бросили свои дела и отправились посмотреть на прибывших. Узкий коридор между центральными воротами и зданием администрации с обеих сторон огораживала металлическая сетка, вдоль которой выстроились толпы заключённых в виде почётного караула. Они матерились, показывали на Андреса пальцами, смеялись, угрожали, делали неприличные жесты, смысл которых он не мог понять.

– Тебе крышка, парень, – послышались английские слова в арабском гомоне. – Тебе конец.

– Отпустите его! – кричал Хи позади надзирателей, он не прикасался к людям в униформе, пытался договориться словами, а не кулаками. – Он не знает, как себя вести – кровь горячая, что с него взять.

Здание администрации представляло собой очень старую постройку. Краска внутри облезла, половина ламп не горела, железные двери покрывал сплошной слой ржавчины. Андреса положили грудью на холодный пол, один из надзирателей наступил ему на спину. Другой принёс бухту десятимиллиметровой верёвки, которой надзиратели связали Андреса по рукам и ногам.

Хи в этот момент рядом не было – он остался позади, – никто не мог его сейчас защитить.

– Вертолёт, – произнёс Ммуо.

– Будешь командовать – получишь по зубам ещё раз, – ответил ему низкий надзиратель в синем, с животом, свисающим над ремнём.

Несколько рук подняли Андреса ногами кверху и повесили на крюк под потолком. Кровь прилила к голове, каждый синяк на его теле отзывался болью. Андреса начали крутить вокруг своей оси, пока у него не закружилась голова и он не потерял пространственную ориентацию. Ему казалось, что он находится в невесомости, улетел далеко от Земли и сейчас находится в далёком межзвёздном вакууме. А затем его начали избивать.

Дубинки надзирателей хлестали по нему со всех сторон, силы они не жалели. Удары попадали по всем частям тела, кроме головы. Один из ударов попал ему в пах, и эта боль затмила всё, что происходило с ним прежде. Казалось, что его разрывают на части. Его стошнило, и рвота разлетелась вокруг, запачкав ботинки всем, кто стоял рядом с ним. Это заставило их бить ещё сильнее. Когда они закончили и опустили его на пол, Андрес ничего не видел: кровь залила ему глаза, а тело превратилось в один багровый синяк.

Несколько минут он лежал на полу. Ему хотелось протереть лицо, но руки были связаны. По полу в коридоре застучали каблуки тяжёлых ботинок. Именно этого человека ждали сейчас надзиратели – начальника тюрьмы. Невидимый человек остановился у порога и посмотрел издалека на лежащее на полу тело.

– Если он умер, то вашими головами я украшу свой задний двор, – произнёс голос тихо, почти неслышно.

– Он меня ударил, – ответил ему Ммуо. – Сломал мне нос, выбил два зуба.

– Будь у меня плохое настроение, я бы прямо сейчас приказал врачу вырвать тебе все оставшиеся. Пошли вон!

Все надзиратели вышли, и Андрес остался в комнате наедине с начальником тюрьмы. Тот вышагивал вокруг него и что-то читал на планшете, наверняка досье, составленное коалицией. Полная инструкция по пыткам, которые должны применяться к нему, чтобы заставить подписать развал «Транстека». Молчание затянулось надолго. Здесь, на вершине Атласских гор, время текло иначе. Люди здесь не спешили.

– Сколько они вам заплатили? – спросил Андрес, не выдержав тягучей тишины. – Я могу удвоить плату. Могу заплатить в десять раз больше.

В ответ на это предложение начальник тюрьмы наклонился к нему, достал из кармана белый платок и протёр глаза Андресу, чтобы тот смог его увидеть. Это был старый марокканец, с круглой головой и густой бородой. Его уставшие глаза смотрели на Андреса без любопытства. Так мастер смотрит на деревянную заготовку, миллионную в его жизни. То, что Андрес обладал богатствами, нисколько его не интересовало.

– Посмотри на это лицо, – сказал он. – Что ты видишь?

– Старика, – предположил Андрес.

– Нет, что ты видишь?

– Мужчину, темнокожего.

– Я не чёрный, у марокканцев бронзовый цвет кожи. Ты видишь перед собой человека, которому ничего не нужно. Меня зовут Зафар Алики, я директор этого заведения, – сказал он. – Мне наплевать на всех, кто находится на моей территории, на тебя, на стражу, на заключённых. Плевать, держат ли здесь невиновных. Плевать на ужасное, разваливающееся состояние стен. Плевать на того идиота, который привёз тебя сюда. Через полгода я ухожу на пенсию и поеду плести корзины на ферме моей дочери. Весь отрезок времени между этим моментом и сегодняшним днём можешь считать, что здесь находится лишь моё тело, не мой разум. Ты не сможешь договориться с тем, кого нет.

– Неужели вам вообще ничего не нужно?

– Есть кое-что. Если бы ты оказался знахарем и вылечил мою простату, чтобы я мог нормально помочиться, я бы тут же выпустил тебя. Но у тебя нет с собой ни волшебных трав, ни бубна для ритуальных танцев, поэтому замолкни. У тебя ничего нет.

С неподдельным равнодушием директор выпрямился и продолжил ходить вокруг Андреса с бумагами в руках. Несколько раз он останавливался, поднимал взгляд к потолку и мечтательно смотрел вверх. В каждом его движении виднелась вселенская неторопливость. Если и был на свете более медлительный человек, то он находился здесь же, в этой отделённой от времени тюрьме.

Из здания администрации Андреса вывезли на строительной тележке, потому что его ноги подкашивались, когда он выпрямлялся. Избитого и окровавленного, его отвезли на внутренний двор и выгрузили на землю, как кучу песка. Вокруг него образовалось полукольцо заключённых. Они смотрели на него со злобой, любопытством и удивлением. Почти все они были чёрные или бронзовые, как назвал себя директор.

Рядом с ним стоял Хи, успевший переодеться в обноски, майки на нём не было, и на всеобщее обозрение представала сетка его худых мышц, которых было в неколько раз меньше, чем у Андреса.

– Это Андрес Келвин, – послышался голос из толпы – говорил один из темнокожих заключённых, ростом лишь едва уступающий Ммуо. – Сын свиньи Эдварда Келвина, поддерживавшего революционеров в Индии. Из-за него погиб мой брат, служивший в регулярных войсках миротворцев.

– А я Хи Дун, – ответил Хи. – Личный телохранитель генерала Сераджа Гаджара, предотвративший июньское покушение в восемьдесят девятом. Если бы не я, война закончилась бы на четыре месяца раньше и твой брат наверняка остался бы жив.

– Слышали, что он сказал? – завопил темнокожий бугай. Он накапливал в себе ярость, как огромный конденсатор. – Этот мелкий ханзир виновен в смертях наших близких!

– Вы выбрали не ту сторону, чтобы сражаться, – спокойно ответил ему Хи. Он стоял перед Андресом, отгораживая его от разъярённой толпы и отвлекая всё внимание на себя. Несмотря на бурлившую перед ним массу негодования, Хи оставался спокоен.

В приступе ярости великан потянул руку за спину и вытянул оружие – тонкую отвёртку, заточенную на месте крестовины. Он сжимал её в кулаке так сильно, что побелели костяшки пальцев.

– Ты неправильно держишь оружие, приятель, – сказал ему Хи. – В такой позе ты даже не пробьёшь грудную клетку, а удар в живот заблокируется одной рукой.

– Сейчас ты увидишь мой удар! – крикнул тот, размахнулся и направил острие в живот Хи.

Что дальше произошло, Андрес не смог даже понять. Рука бугая будто сама собой ушла в сторону, Хи даже не делал ничего, он лишь выставил руку наперерез движению. Парень понял, что промахнулся и теперь стоит в уязвимой позе, его огромные лошадиные глаза уставились на своего соперника. Медленно, чтобы все увидели его движение, Хи поднял свободную левую ладонь и с криком «Уф!» опустил её на шею неудачливого убийцы. Тот подкосился и упал на землю, его глаза вращались во все стороны.

– Живой? – удивился Хи, посмотрев на лежащего соперника. – Как неожиданно. Это потому, что у тебя шея как у быка: мышц больше, чем мозгов. Но ты не радуйся, я отчётливо слышал хруст, значит, ты останешься парализованным до конца своих дней.

Парень был в сознании и слышал всё сказанное. Андрес даже представить не мог, каково это лежать на земле и слышать, что с сегодняшнего дня руки и ноги тебе не принадлежат. Однако это была заслуженная плата за попытку убийства.

Тут же Хи вырвал из руки великана отвёртку и посмотрел на толпу перед ним. Он чувствовал себя уверенно, несмотря на то что людей вокруг него были десятки, а он один. Андрес не читал на их лицах вражду, это были обыкновенные любопытные зеваки, лишь маленькая горстка желала над ними расправы.

– Я не хотел его бить, это была самооборона. Я знаю, что вы ненавидите и меня, и моего друга. Ваше право. Но не вздумайте тронуть нас.

Собравшись с силами, Андрес встал на ноги. Его покачивало. Казалось, он стоит на огромной карусели и земля пытается сбросить его с себя.

– Смотрите, живой, – раздалось из толпы. Это говорил худощавый марокканец в шортах. – Паренёк ударил надзирателя и остался жив. Это достижение.

– Меня отделали как лангет, – ответил Андрес.

– Разве это избиение? У нас москиты кусают сильнее.

– Покажите мне мою камеру. Я хочу поспать.

– Твою камеру? – усмехнулся марокканец. – Ребята, он хочет, чтобы мы показали ему его камеру.

Эту же фразу он повторил на арабском, и по толпе поползли неловкие смешки.

– Сколько тебе лет? – спросил тот. – Выглядишь крепко.

– Двадцать четыре, – ответил Андрес.

– Такой молодой и такой огромный. Сколько ты весишь? Килограммов сто? Не переживай, через год скинешь до шестидесяти.

Под руку Хи отвёл Андреса в лазарет, где к его ранам отнеслись так же, как и в тюремном дворе. Старый и почти слепой врач, явно из заключённых, перевязывал его с таким видом, будто тратит бинты на порез бумагой.

Во дворе к ним не приближались, хотя Андрес видел много недружелюбных взглядов, направленных на него. Он был не обычным заключённым – директор запретил его сильно избивать, лишь слегка, и многим это не нравилось. Однажды они решат на него напасть, Андрес знал это точно, но не сегодня. В этот день он мог быть спокоен. Только одно его тревожило – Ммуо. Огромный надзиратель пересёкся с ним на выходе из лазарета и окинул Андреса таким взглядом, словно обещал: «Ты запомнишь меня на всю свою жизнь. На всю свою короткую жизнь».

– Зря ты его ударил, – сказал ему Хи, когда они подходили к лавке, расположенной на холме. – Здесь, в этой тюрьме, работают двенадцать человек – директор и одиннадцать охранников в синем. Те, что ходят в зелёном, – это не охрана, а такие же заключённые, как и мы, только им дали дубинки и полномочия следить за остальными. Они чувствуют свою власть и ведут себя ещё хуже, чем настоящие охранники. Остальные заключённые их ненавидят и называют Кхайнон – предатели. Их надо злить в последнюю очередь.

– Я не буду вести себя подобострастно, – ответил Андрес. – Пусть лучше меня десять раз изобьют, чем я покажу свою слабость.

– Пожалуйста, не делай ничего необдуманного, – попросил Хи. – Я не могу защитить тебя здесь. Если на тебя будут нападать заключённые, это не проблема, но надзиратели – самые презренные и мстительные люди. Лучше проглотить гордость и склонить голову, чем получить по шее дубинкой.

Весь оставшийся день они сидели на этой лавке и смотрели на горизонт. Местные называли это место трибуной. Она располагалась выше уровня стены, и с неё можно было обозревать окрестности. Видимо, это было сделано специально, чтобы заключённые видели, какие красивые места располагаются вокруг. Красивые и недоступные.

В который раз Андрес думал о том, когда же его испытания закончатся. У его семьи есть множество влиятельных союзников, и они обязательно вытащат его из тюрьмы, если узнают, где он находится. Мама, его братья и сёстры наверняка уже собирают вокруг себя силы, чтобы дать отпор Тауэру. Если посчастливится и ему удастся подкупить охрану, сбежать из этой тюрьмы, он наймёт самую дорогую антитеррористическую частную армию – ПиВотч Элтиди. Две тысячи элитных военных в самом современном обмундировании. Они участвовали в каждой крупной и мелкой войнах за последние двадцать лет. При взгляде на них наёмники Тауэра исчезнут быстрее, чем стервятники перед львами. Быстрее, чем огонь перед дождём. Быстрее, чем сливочное пирожное на столе перед Дарвином.

Надо только сбежать. Андрес надеялся, что это произойдёт в ближайшее время, а не через двадцать лет. Такой срок он не выдержит.

Больница. Сладкоежка

Артур очнулся в больнице, голова раскалывалась, но это было не самой большой его проблемой. Он не помнил ни кто он, ни какого возраста. Он даже перестал понимать речь, забыл и русский, и английский языки, которыми до этого владел. Его мозг восстановился ровно настолько, чтобы слова окружающих людей звучали знакомо, но все равно бессмысленно. Ему было семнадцать, но чувствовал он себя как новорожденный.

По загадочной случайности он оказался лежащим на больничной койке с привязанными руками и ногами. Ремни с мягкой подкладкой не давали свести руки, а ногам оставляли ещё меньше места. Ужасно чесалась голова. Он не помнил, как здесь оказался, впрочем, его интересовало только одно – шоколадка. Она лежала на тумбочке рядом с часами. Даже сквозь упаковку он чувствовал сводящий с ума аромат.

На улице было темно, в палате горел свет. Воздух вокруг был настолько сухой, что губы потрескаются, если улыбнуться. И постоянный шум за дверью.

Что там происходит, Артур не знал, может быть, какой-то праздник, по какой ещё причине люди могут собраться вместе в одном здании? Этот шум не давал ему уснуть, поэтому приходилось ворочаться всю ночь, чтобы не лежать в одной позе. Наутро он чувствовал себя раздавленным и неимоверно уставшим.

Ремни были настолько короткими, что давали рукам совсем чуть-чуть свободы: Артур мог сделать только лёгкую разминку, почесать затылок не получалось. Спуститься ниже по кровати и почесать голову тоже было невозможно: через грудь у него был переброшен ещё один ремень.

Намучавшись достаточно, Артур решил любым способом завладеть шоколадкой, не руками, так хитростью. Он проверил, что у него есть под рукой. Единственным предметом в подчинении оказалось одеяло. С помощью ног и доступной свободы у рук он сложил его в два слоя и набросил на тумбочку, а затем резко дёрнул на себя. Шоколадка вместе с тарелкой, на которой лежала, приземлилась на кровать. Артур быстро вернул одеяло в нормальное положение, чтобы никто не увидел под ним честно добытое сокровище.

Разорвать упаковку оказалось сложнее, чем он думал. Имея в наличии лишь пальцы одной руки, это действие превратилось в настоящее испытание. Наконец упаковка поддалась, и он бросил шоколадку к голове. Там он изогнулся и стал откусывать её, пачкая простыню и подушку.

Это оказалась самая вкусная шоколадка из всех, которые он когда-либо ел. Но не успел он как следует насладиться ею, как в палату вошла любопытная пара: толстый мужчина с затуманенными глазами и стройная женщина, стоящая на нетвёрдых ногах. Одета она была слишком пёстро для больницы. Обоим было около пятидесяти. Это был Чарльз Тауэр с женой, но Артур их не узнал и решил, что они хотят забрать его шоколадку.

– В колодец не поместится слон, – сказал мужчина и улыбнулся недоброй улыбкой: – Телевизоры бывают разные.

Слова для Артура звучали приятно, они были как музыка для его ушей, но смысл он не улавливал. Каждое отдельное слово было для него знакомым, но при сложении вместе предложение получалось бессмысленным. Он не понимал собеседника и не мог ответить. Мужчина присел на край кровати. Артур решил, что у него вот-вот отберут сладость, и злобно зашипел.

– Ботинки опережают подошвы, – продолжал мужчина, глядя Артуру в глаза.

Видя, что Артур его не понимает, Чарльз наклонился к нему вплотную, словно это могло помочь.

– Ботинки опережают подошвы, – повторил мужчина мягким голосом. – Грузить стулья вверх ногами трудно.

В глазах Артура Тауэр заметил полную потерю человеческого разума, лишь голые животные инстинкты, и это его разочаровало. Чарльз надеялся на диалог, а получил семнадцатилетнего болвана. Перед тем как уйти, мужчина низко наклонился и приложил руку ко лбу Артура: температуры не было. Несколько минут пара разговаривала с доктором за стеклянной дверью. Все трое попеременно смотрели на Артура, и чем дольше длился разговор, тем мрачнее у них были взгляды. Тауэр хотел получить Артура в подчинение, с помощью убеждения перетащить его на свою сторону и получить таким образом одну из пяти подписей. Но этому не суждено было свершиться: Артур превратился в пустую оболочку, безмолвную и безвольную.

Шоколадка закончилась очень быстро, и начался период скуки. Изредка заходила женщина в белом халате и неизменно спрашивала одно и то же:

– Велосипед быстрее облака?

Медсестра была приятной женщиной: много говорила, смеялась. И она всегда приносила с собой банку пюре, которым кормила его с ложки. Её приход означал короткий перерыв в скучной лежачей жизни. Артур не понимал, что она говорит, но это и не нужно было, её звучный голос сам по себе приносил радость. Именно она принесла ему говорящую коробку с динамиком, из которой звучали бесконечные разговоры незнакомых людей.

В один из дней произошло странное событие: сначала пришла медсестра, и Артур подумал, что сейчас будет есть пюре из банки, но вместо этого в палату вкатили койку с другим парнем. У него тоже была забинтована голова, но тело оставалось свободным от повязок и наручников. Лица соседа не было видно, и Артур представлял, что может оказаться у того под повязками. Вдруг у этого парня нет кожи на голове, глаза шевелятся в открытых глазницах, а нос представляет собой две вертикальные дырки, как у змеи.

– Не могу курить алюминий, – говорил незнакомец. – Воскресенье перенесено на день тлеющего самосвала.

У него был неприятный голос, совсем противный. Он говорил импульсивно, с резкими нотками, и порой казалось, что делает он это не ртом, а грудью. Артуру это не нравилось.

– Личность – Артур, – представила их друг другу медсестра, и последнее слово показалось Артуру очень знакомым, хотя он не понимал почему. – Газ восток ледник к несчастью.

Предполагалось, что он и его новый сосед станут друзьями, однако позже произошёл случай, заставивший Артура возненавидеть парня на противоположной кровати: после обеда Артур слушал говорящую коробку, была кульминация разговора, невидимые мужчина и женщина о чём-то спорили, вот-вот их разговор должен был закончиться, когда сосед со словами «кот снаружи» встал с кровати, подошёл к нему и выключил говорящую коробку. С этого момента новый сосед стал для Артура кровным врагом. Теперь один из них не сможет жить и спать, пока живёт и спит другой.

Той же ночью, желая ему отомстить, Артур дождался, пока сосед заснёт, а потом закричал во всю силу своих обгорелых лёгких. Сосед вскочил и тут же бросился на пол, наверное, решил, что сейчас потолок рухнет ему на голову. У него был крайне недовольный вид, когда понял, что над ним подшутили и он зря проснулся. Артур долго смеялся и не мог остановиться.

На следующее утро он проснулся в больничной койке, привязанный к ней за руки и ноги. Он не помнил, как тут оказался, но это явно не было нормальным. На тумбочке лежало радио – неизвестная ему чёрная квадратная вещь с динамиком – и кусок бумаги с фольгой, а напротив него спал кто-то незнакомый. Наверняка это его друг, раз они оба оказались в одинаковом положении. У того тоже была перебинтована голова. А под повязками… вдруг у него там голова не человеческая, а зелёная, как у ящерицы, с чешуёй и раздвоенным языком.

У его друга на тумбочке не было чёрной коробки, зато там стояло несколько упаковок сока, печенье, вафли со сгущёнкой, зефир, мешок карамельных конфет и несколько булочек с корицей. А также фрукты, которые Артура совсем не интересовали.

– Килограмм тяжелее мыслей? – спросил его друг, пристально глядя ему в глаза. Наверное, предлагает угоститься чем-то из его сладостей. Артур утвердительно кивнул, но вместо этого друг повторил вопрос громче: – Килограмм тяжелее мыслей?

В ответ Артур кивнул ещё сильнее. Да, он бы отведал того, что находится на столе. Они ведь друзья, а с друзьями надо делиться. Друг, глядя на него, лишь закатил глаза и разочарованно возвёл руки к небу.

Наверное, он имел в виду не сладости, понял Артур, возможно, спрашивал о самочувствии. Надо отблагодарить его, ответить вежливостью на вежливость.

– Снежинка, – сказал Артур, глядя на друга. – Кипяток.

– Карета кланяется пингвину? – спросил друг с озабоченным видом. – Дерево кажется мотоциклом только издали, но стоит открыть рот, как оно убегает.

Слова соседа были приятны Артуру, хоть голос у того и противный. Он любил разговоры, даже когда не понимал их. Ему казалось, что он и сам участвует в них. Артур хотел, чтобы его друг говорил вечно.

Ближе к середине дня пришли двое мужчин в халатах, взяли его друга под мышки, перенесли на каталку и повезли по коридору. Это было странно, ведь его друг умеет ходить, Артур сам это видел. Через минуту пришла медсестра.

– Муравьед? – спросила она таким приятным голосом, что мгновенно стала лучшей подругой Артура.

В руках она держала блюдце, на котором рядом с банкой детского пюре лежала чайная ложка. Она накормила его и на прощание оставила подарок – лазерную указку. Когда Артур нажимал на кнопку, появлялась красная точка, которая всегда стояла там, куда он указывал. Пропадала только тогда, когда он светил в окно.

После обеда к нему в палату прикатили нового соседа: парня примерно того же возраста. Его койку расположили напротив, но привязывать ремнями не стали, а ещё у него был целый мешок конфет и прочих сладостей. Самое главное, что интересовало Артура, – это повязки на голове соседа. Что под ними скрывается? Может, там вообще ничего нет, пусто, как под повязками человека-невидимки?

Не дожидаясь, пока сосед сам предложит ему угоститься, Артур взял лазерную указку и посветил на мешок. Сосед заметил скользящую по его кровати красную точку, проследил за ней и вопросительно указал на неё большим пальцем.

– Логика по воскресеньям даёт сбои? – спросил он.

Артур утвердительно кивнул и ещё раз указал на желанное лакомство. Сосед достал из мешка одну конфету и бросил через палату, она приземлилась точно на одеяло Артура. Движения рук были ограниченны, пришлось вскрывать обёртку одной рукой. Это оказалась вафля со сгущённым молоком, очень вкусная, но слишком сладкая: сразу же захотелось запить водой.

Не тратя времени понапрасну, Артур снова указал лазером на мешок с конфетами. Сосед отправил ему следующую посылку: круглый миндаль в шоколаде, оказавшийся более вкусным, чем можно было бы предположить.

Так продолжалось пятнадцать минут, пока Артур не наелся настолько, что готов был исторгнуть всё съеденное. Мешок конфет опустел наполовину, но его соседа это не беспокоило: он не был сладкоежкой, его больше интересовали бананы и апельсины. Далее Артур направил указку на тумбочку своего лучшего друга. Тот с вопросительным видом посмотрел в указанном направлении. Медленно, словно играет с хищником, сосед одним пальцем приоткрыл дверь и показал, что находится внутри. Артур без раздумий указал на вишнёвый сок в пятилитровой канистре, стоящей на нижней полке.

– Купаться в одежде бесполезно? – спросил друг.

В ответ Артур кивнул. Движения друга были медленными, может быть, он хотел, чтобы Артур отказался пить его сок, может, он сам по себе был нетороплив. Он взял полупустую канистру, налил сок в чашку, поставил чашку на блюдце, надел тапочки и медленно, словно под водой, направился к кровати Артура.

Как оказалось, свободы рук было достаточно, чтобы закинуть конфету в рот, но недостаточно, чтобы держать чашку и пить из неё. Друг целую минуту стоял возле его кровати и наблюдал, как Артур тянется губами, но не достаёт, он пытался сползти вниз по кровати, но это было так неудобно, что он лишь ёрзал в стороны. Друга забавляла эта ситуация, он улыбался.

Наконец он сдался и согласился держать чашку, пока Артур будет пить. Он сделал всё неловко: в итоге лишь половина сока оказалось в животе, а половина – на кровати.

– Штопор, дырку можно сделать только им, – сказал друг и отправился назад к своей кровати походкой солдата, идущего по минному полю. Ещё Артур заметил, что его друг никогда не поворачивает голову вбок, всегда держит её прямо, как жук.

Желая узнать, что с ним не так, Артур взял лазерную указку и направил на голову друга. Языка сосед не поймёт, но, быть может, тот объяснит на пальцах? Не особо следя за тем, куда движется лазерный луч, Артур указал на голову друга и прошёл красной точкой ему по глазам. В этот момент друг откинулся на подушку и начал трястись всем телом, у него изо рта пошла пена. Он съехал на пол и начал биться в припадке головой о твёрдую больничную плитку.

Не зная, как ему помочь, Артур закричал и сам испугался своего нечеловеческого первобытного страха, появившегося в голосе. Одновременно с этим он начал светить лазером на стену в коридоре, в надежде, что его если не услышат, то увидят. Медсестра не появилась, вместо неё показались больные из соседних палат: парни и девушки всех возрастов, от тех, кто только начал ходить, до учеников старшей школы. Без малого два десятка удивлённых лиц смотрело на них сквозь стекло. Их тихий шёпот сливался в одно неразборчивое шипение.

Из толпы вышел самый отважный паренёк в очках, худой, как и большинство подростков его возраста. Он подошёл и, взяв подушку с кровати, положил под голову бьющегося в конвульсиях друга. Паренёк сидел рядом и держал его руки. При этом сам он сидел с закрытыми глазами, словно боялся, что источник пульсирующего света, подействовавший на соседа, затронет и его.

Неужели это лазерная указка сотворила такое? Артур отказывался винить себя в произошедшем, он не задумывал ничего плохого, значит, и вина лежит на обстоятельствах.

Через некоторое время приступ прекратился, толпа разошлась по палатам, а спаситель, не задав ни единого вопроса, исчез вместе со всеми. Другу хоть и полегчало, он не собирался вставать с пола, сел на подушку и минут десять собирался с силами, как только что очнувшийся от очень долгого сна. Приступ забрал все силы, превратил его затылок под бинтами в один сплошной синяк. Сосед вернулся на свою кровать, залез под одеяло и лёг лицом вниз.

Вечером настало время посещений, к Артуру пришла стройная женщина лет пятидесяти, жена Чарльза Тауэра – Марси. Артур видел её впервые. Женщина, помедлив, села к нему на кровать. Её глаза были красными, изо рта пахло алкоголем, но, несмотря на это, у неё был очень дружелюбный вид.

– Шлемы нужны даже черепахам, – сказала женщина ласковым голосом и стиснула руку Артура.

Тем временем к соседу пришла медсестра с подносом, на котором лежало полотенце и две баночки с мазью. Она поставила поднос и стала аккуратно снимать повязки с друга. Сначала с шеи – шея оказалась человеческой, – потом с подбородка, с губ. В этот момент Артур заподозрил, что его сосед вовсе не парень, уж слишком утонченными были черты его нижней половины лица. Когда открылся нос и глаза, всё внутри Артура словно завело хоровод – это была девушка! Это была первая молодая девушка, которую Артур видел в своей жизни, и он мгновенно понял: если она скажет ему что-либо сделать, он исполнит это мгновенно – не сможет противиться.

Другие не обращали на неё совершенно никакого внимания. Кто бы ни проходил по коридору, их взгляды скользили по ней и не останавливались. На Артура же её обаяние влияло с нечеловеческой силой. Она заметила его оживление, но не поняла, что оно означает. Казалось, она впервые столкнулась с таким сильным воздыхателем.

Если она прямо сейчас прикажет ему выпить воду из унитаза, он это сделает. Если попросит отдать ей свой обед, он отдаст, а потом пойдёт по больнице отбирать обеды у других и принесёт всё ей. Если она захочет прокатиться на велосипеде, он пойдёт в город, камнем разобьёт окно магазина, украдёт велосипед и прикатит его. А наградой ему будет возможность ещё раз взглянуть на неё.

Марси Тауэр возле него что-то говорила – это была длинная история, по всей видимости, очень интересная. Артур автоматически кивал на её слова, но интересовала его лишь девушка напротив. Медсестра продолжила снимать повязки и выше, над левым глазом девушки показалось то, из-за чего она оказалась в больнице: ещё не заживший рубец, тянущийся от брови вверх к макушке и продолжающийся на затылке вплоть до шеи. Кожа вокруг рубца была обожжена.

Девушка перехватила взгляд Артура, и его внутренние органы заплясали от счастья. Они некоторое время смотрели друг на друга, а затем девушка что-то спросила у медсестры. Женщина в белом халате посмотрела на Артура, обернулась и что-то ответила, сопровождая речь жестами. Постучала пальцем по затылку, сделала жест, будто разбивает яйцо, а потом показала, как у него в голове всё крутится-крутится, а потом улетает.

«Вот старая карга, – думал Артур, – сплетничать о ком-то, кто находится в комнате, только потому, что тот не понимает твоего языка… Когда она придёт к нему снимать повязки, он завернёт её в одеяло, как рулет, и положит под кровать набираться ума».

– Зачастую зубы преувеличивают значение слов, – сказала Артуру жена Чарльза Тауэра и оставила у него на тумбочке мешок конфет. Он не понимал её слов, но это ей и не нужно было. Она пришла сюда по чужому поручению, но использовала эту возможность, чтобы выговориться. – Не бывает облаков из глины.

Перед уходом женщина снова сжала его руку. Артур инстинктивно вытер это место рукавом пижамы: ему не хотелось оставлять на себе чьих-либо следов. Кроме, конечно, девушки с соседней кровати: если бы она поцеловала его в лоб, он бы не мыл голову до конца своей жизни. Но это неосуществимо, это слишком прекрасно звучит, чтобы могло оказаться правдой.

Через несколько минут медсестра закончила с повязками девушки и подошла к Артуру.

– Время танцевать наступает не у всех, – сказала она и начала снимать с него ремни. Отстегнула сначала ноги, затем руки, последним сняла ремень на груди. – Бриллиант ярче лампочки.

Вместе с медсестрой вышла и женщина, навещавшая Артура. Он взял из мешка две пригоршни конфет, положил их в карманы и слез с койки. Стоять получалось с трудом: ноги тряслись, в лёгких болело, он словно повелевал своим телом издалека, через пульт дистанционного управления. Медленно, вдоль стены он отправился вокруг палаты, опираясь на спинки коек, пустые тумбочки, подоконники, вешалки для одежды, пока наконец не добрался до койки девушки. Она смотрела на его поход с любопытством, вопросов не задавала – знала, что они не поймут друг друга. Проходя мимо окна, Артур заметил, что находится высоко, примерно на уровне двадцатого этажа, в здании красного цвета, а напротив стоял точно такой же красный небоскрёб.

Под конец маршрута Артур чуть не рухнул, все силы уходили на то, чтобы поддерживать себя в вертикальном положении. На каждой части тела приходилось сосредотачиваться отдельно. Он влез на её койку и забрался под одеяло, потеснив её в сторону.

– Некоторые шорты длиннее штанов, – сказал он.

– В душе спрятано сокровище, но ты его не увидишь, – ответила она с непонимающим видом.

Артур достал из кармана нугу в шоколаде с золотой обёрткой – его любимая конфета – и протянул ей. Она отодвинула его руку обратно.

– Скотчем не склеить материки, – ответила она.

«Может, не любит нугу?» – подумал он, порылся ещё и вытащил желатин в карамели, круглый шарик в блестящей зелёной фольге. Она снова убрала его руку. «Неужели и желатин тоже не любит? Что тогда вообще можно любить, если не нугу и желатин? Очень странные вкусы у этой девушки».

Следующей конфетой, которую он вытащил, оказался орех в глазури. Он протянул сладость соседке, и на этот раз она приняла её, но есть не стала. Вместо этого она взяла конфету, не разворачивая, большим и указательным пальцами, как нечто очень противное, и сделала вид, будто забрасывает её в рот, а на самом деле зажала в кулаке. Через секунду она сделала вид, словно задыхается, схватилась за горло и начала шевелить губами, пытаясь что-то сказать. Такой метод общения понравился Артуру больше, чем тот, которым общаются все вокруг. Она не может есть конфеты, у неё непереносимость. А если бы она решила рассказать об этом, получилась бы непонятная мешанина.

Насколько же скучна должна быть жизнь без конфет. Благодаря им одним он находит силы не сойти с ума от скуки, ради чего ещё жить, если не ради них.

«Что же ты любишь есть, если не конфеты?» – спросил он единственным способом, который был бы понятен обоим, – жестами.

«Бананы», – ответила она, изобразив, как снимает кожуру с невидимого предмета, а затем откусывает и жуёт.

«Я принесу тебе бананы!» – оживился Артур и на короткий миг увидел на лице девушки улыбку, как первый луч солнца после полярной ночи, как горящая спичка в мире, где не существует огня. Они лежали под одеялом на одной кровати, её лицо было совсем рядом с его. Она имела над ним власть, которую сама не осознавала. Будто впервые в жизни столкнулась с тем, кому настолько нравится. Артур принесёт ей бананы, чего бы ему это ни стоило. Если понадобится, он посадит под окном банановое дерево и будет греть его теплом своего тела, пока оно не даст первые плоды.

Нетвёрдой рукой он снял с себя одеяло и пошёл босиком по холодному полу к выходу из палаты. Его качало как на ветру, шаги получались кривыми, один раз он не удержался и опрокинулся на спину. Путь до двери, который обычный человек преодолел бы за пять секунд, он шёл две минуты, то и дело останавливаясь возле опоры, чтобы восстановить равновесие. Его тело напоминало пружину, которая начинала раскачиваться с каждым разом сильнее, когда он пытался стоять прямо.

Мимо палаты часто ходили дети, и он видел, как малыши гораздо младше его с уверенностью держатся на ногах. Почему он не может так же? Наверное, дело в слабых ногах.

Через две минуты путь был пройден: перед ним оказалась дверь, которая не хотела открываться ни вперёд, ни назад. Перед другими людьми она распахивалась, едва те к ней прикасались. Для Артура же она была загадкой: раскрой секрет запорного механизма – и сможешь выйти наружу. Не отгадаешь – и останешься здесь до конца времён.

Позади послышались звуки ударов железной кружки о деревянную поверхность тумбочки. Артур обернулся и увидел, как девушка машет ему рукой:

– Через микроскоп не увидеть мужество.

– Зубной щёткой тоже можно пораниться, если сильно постараться, – заверил он.

Дверная ручка оказалась очень простой: она подалась вниз, и дверь сама собой открылась. Вокруг жужжали флуоресцентные лампы, стены, как и в палате, были выкрашены в голубой с жёлтым. Прямо напротив его палаты находилась небольшая площадка с креслом-мешком и журнальным столиком, под потолком висел телевизор. На двух диванах, стоящих под углом друг к другу, сидели шесть военных в серой униформе. При появлении Артура они отложили свои дела и стали неотрывно следить за ним.

В конце коридора слева сидела медсестра за стойкой, за ней в ряд – три торговых автомата, ещё дальше лифт. Его палата номер один находилась в самом начале коридора. По правую руку – другие палаты.

Ноги начали неметь от напряжения – мышцы не хотели держать его вес. Артур заглянул в палату номер два и увидел шестерых парней: двое лежали под одеялом, накрытые по шею, старшему было четырнадцать или пятнадцать, младшему около четырёх.

– Система перегрелась, капитан отдал приказ закапывать яму, облако упало на землю и расплавилось, – рассказывал один из пациентов палаты номер два с увлечением и большими паузами между предложениями, словно придумывал историю на ходу, другие слушали его, открыв рты.

На тумбочках у них лежало самое настоящее счастье: печенье, батончики, мармелад, пирожные, вафли, желе, зефир, ирис, суфле, халва, цукаты, пряники. Даже противные леденцы нашли своего хозяина. Если бы он мог, то взял бы тележку, сложил на неё всё добро и отвёз к себе, где ел бы всё до тех пор, пока зубы не отвалятся. Но это ему, конечно же, сделать не дадут. У нескольких парней лежали яблоки и апельсины, бананов не было ни у кого.

В палате номер три лежали ребята тех же возрастов. У окна сидел усатый мужчина на стуле и читал красочную книжку, все его слушали. Малыш, вероятно его сын, уже давно уснул и пускал слюни из открытого рта, но мужчина продолжал читать для тех, кто ещё не спит. Здесь еды оказалось гораздо меньше: скорее всего, хозяева попрятали её внутри тумбочек, оставив на видном месте только кружки и бутылки с соками. Ничего интересного.

В четвёртой палате Артур нашёл то, что искал: у крепкого парня, что лежал на койке в позе морской звезды, на тумбочке стоял пакет с фруктами, и среди них обнаружилась связка бананов – пять или шесть штук. Помимо парня, в палате лежали ещё двое тяжеловесов: эти бугаи, казалось, пришли сюда за протеиновой диетой, а не за лечением. У всех троих были перебинтованы разные части тел.

В то время, когда Артур зашёл к ним в палату, один из них, темнокожий парень, с носом, выгнутым в трёх направлениях, что-то рассказывал, заложив руки за голову, двое других, на вид уроженцев Крайнего Севера, увлечённо слушали.

– Главная цель любой черепахи отказаться от сахара. Особенно если она сделана из гранита.

– Может быть, стоит погасить факел?

– Только если стоишь на краю пропасти, иначе нельзя.

Люди в палатах принадлежали к разным национальностям, но все они говорили на одном языке, который Артур не понимал. Ему были знакомы слова, которые они используют, но смысл их терялся до того, как они до него доходили, и он воспринимал только их пустую оболочку. То же происходило и с тем, что он говорил. Когда какая-то мысль зарождалась у него в голове, казалось, что он сможет её выразить, но стоило открыть рот – получалась мешанина, словно между его мыслями и ртом сидит пьяный телеграфист и играет в испорченный телефон.

Бананы лежали на видном месте между двумя парнями у левой стены, украсть их не получится, отобрать силой тоже: любой из них поднимет его в воздух одной левой, а правой при этом продолжит пить чай, не отвлекаясь. Оставался единственный выход – договориться.

– На мосту можно встретить свою точную копию, – произнёс Артур с порога. Все трое посмотрели на него, он привлёк внимание. – Однако нужно будет сказать пароль.

Они смотрели на него с тем же выражением лица, с каким обычно всматриваются вдаль или читают очень мелкий текст: брови сдвинуты к переносице, глаза прищурены, и непонятно, они ждут продолжения или обдумывают его слова.

– В степях не водятся дельфины, – ответил один из них медленно и громко. – Слишком много травы.

– Толпа, состоящая из одного человека, – не толпа, одежда чёрного цвета не станет белой сама по себе. А если захотеть увидеть радугу, недостаточно раздеться и плясать под музыку.

– Не надо, – заговорил третий, и Артур увидел огромную дыру в передних зубах. – Мы уважаем памятники, но не заворачиваем их в фольгу. – И он сделал жест, приказывающий ему уйти.

Тогда Артур решился на отчаянный шаг по заполучению бананов: быстро, как мог, он подошёл к тумбочке, схватил гроздь и рванул к выходу. С его скоростью на трясущихся ногах это заняло секунд сорок. Хозяин бананов сначала ошеломлённо смотрел на такую жалкую попытку ограбления, а затем сделал всего пару шагов и схватил Артура за пижаму.

Ограбление не удалось, однако Артур решил так просто не сдаваться: он упал на пол, сжался в комок и закрыл украденное со всех сторон. Мысленно он назвал эту позу «живой сейф». Началась самая нелепая борьба в жизни двоих парней, в конце которой оба остались слегка смущены. Бугай не прикладывал и половины сил, потому что сражался с инвалидом, который еле ходит и говорить не умеет. Он лишь пытался развести его руки в стороны и забрать свою собственность. Но драка закончилась, когда Артур укусил его за палец.

– Шерстяное одеяло! – выругался бугай, возвращаясь на свою койку.

В итоге бананы оказались повреждены: половина поломалась, с некоторых слезла кожура, один вообще раздавили, когда тот оказался между задницей и полом. Артур встал и с видом победителя вышел из палаты. Проходя мимо других ребят, он гордо нёс на вытянутых руках то, что осталось от когда-то красивых фруктов. Никто не обращал на него внимания, но Артур всё равно был горд собой: он поставил себе цель, он сражался и победил.

Свою палату он чуть не пропустил, один из военных встал с дивана и развернул его в нужную сторону. Как оказалось, он забыл не только свою палату, но и койку, на которой лежал, а также цель, ради которой он выходил. На противоположной кровати лежала девушка, которой медсестра заканчивала перебинтовывать голову, однако Артур не увидел её лица и снова принял за парня. Медсестра направила его к нужной койке и вышла.

Когда медсестра ушла, сосед поднялся и подошёл к его койке; он хотел было взять банан, но Артур быстро шлёпнул парня по протянутой ладони: не для того он воевал с парнями, каждый из которых был вдвое шире его, чтобы потом добровольно отдать добычу кому попало.

– Ходить босиком по шишкам – больновато, – сказал Артур.

Сосед, расстроенный его отказом, медленно пятясь, вернулся к себе и залез под одеяло. Кажется, день удался.

Весь вечер Артур слушал радио. Ему нравились разговоры, внутри него определённо была какая-то струна, и когда он слышал чужие слова, она дрожала и приносила ему удовольствие. Музыку он не любил: как только разговоры заканчивались и начиналась песня, он искал новую радиостанцию с диалогами ведущих. Несколько раз сосед пытался подойти и выключить радио, но Артур выставлял руки и перекрывал проход. Так, под тихие разговоры, он и уснул.

Ночью ужасно зачесалась голова, и чем больше он её чесал сквозь бинты, тем больше она болела. В конце он начал драть её ногтями и плакать одновременно. Казалось, между черепом и бинтами ползают пчёлы и жалят его без перерыва. Разбуженный звуками, подошёл сосед и начал держать его руки, чтобы он не трогал голову, Артур заплакал ещё сильнее от того, что голову разрывало изнутри. Через несколько секунд появилась медсестра, она сначала привязала его руки ремнями, а затем сделала укол в предплечье. После ухода медсестры глаза слезились, он ничего не видел, только чувствовал, как рядом стоит сосед и гладит его лоб, мягко и аккуратно. Боль начала медленно проходить, и он уснул с открытым ртом.

Ночь была беспокойной, он просыпался много раз, но, засыпая, каждый раз видел сны один хуже другого. Ближе к утру его сознание успокоилось, и он наконец смог поспать нормально.

Открыв глаза, он увидел толпу людей в палате, все были в белых халатах, накинутых поверх пиджаков или рубашек. Они обступили его плотным кольцом и что-то тихо обсуждали. Говорил из них только один – в лёгких сандалиях и штанах тёмно-синего цвета, остальные были в туфлях. Все люди были в возрасте, даже женщины, и те седые. Среди них оказался только один врач, остальные – начальники, акционеры, ученые или бизнесмены, может быть, даже совет министров – кто угодно. Человек тридцать вместилось в одну палату, под их взглядами Артуру стало неловко.

Врач говорил тихо, но при этом энергично жестикулировал: махал руками, ходил из стороны в сторону, менял темп и интонацию, попеременно указывал то себе на голову, то на Артура. Люди смотрели с заинтересованностью, изредка кто-то из них задавал вопрос, в этот момент врач делал паузу, после чего продолжал монолог.

Голоса у них были не очень приятные, поэтому Артур включил радио и повысил громкость, чтобы перекрыть голоса доктора и остальных. Радио автоматически настроилось на последнюю включённую волну – анекдоты и выступления комиков без перерыва. Он не понимал, что там говорят, но там часто смеялись люди, и это поднимало ему настроение.

В этот раз донеслось два голоса: один мужской, а второй мужской, но притворяющийся женским.

– Кошачий мех повсюду, может, стоит разбавить воду, – говорил мужской голос.

– Только не бери бензопилу, у меня до сих пор волосы дыбом, – отвечал женский, и из динамиков раздался хохот зала, Артур смеялся вместе с ними.

– Медиумы не умеют играть в футбол, поэтому они носят бронежилеты, – продолжал мужской голос.

– Конечно, ведь дерево не может расти в сметане, для этого надо купить цистерну керосина, – отвечал женский, и снова хохот.

Врач повысил голос, чтобы его услышали за смехом и аплодисментами, доносящимися из динамиков, но Артур повысил громкость, чтобы врача совсем не было слышно. Теперь врач разговаривал как в немом кино: рот открывался, губы шевелились, а звука не было. Наконец врач не выдержал, подошёл к тумбочке, выключил радио и продолжил разговор, ещё более активно жестикулируя. Артур снова включил радио.

Не переставая говорить, врач шагнул обратно к тумбочке, хотел взять радио в руки, но Артур его опередил и засунул аппарат под одеяло. Голоса и смех стали приглушёнными. Врача это устроило, и он продолжил монолог, но в этот момент Артур вытащил радио наружу, и слова врача никто не услышал.

С нетерпением тот шагнул к койке Артура, но он опять убрал радио под одеяло. Началась борьба: врач пытался стянуть одеяло и забрать мешающий ему прибор, а Артур свернулся в клубок и всячески защищал своё сокровище.

– Кажется, ковёр лежит вверх ногами, – сказал кто-то из толпы позади врача, и остальные засмеялись.

Красный от досады и смущения, врач прекратил бороться и с остатками гордости предложил присутствующим продолжить разговор в коридоре. Он стоял у выхода из палаты и придерживал дверь, пока тридцать человек медленно выходили один за одним. Напоследок врач кинул на Артура злобный взгляд.

Сосед, что лежал на кровати напротив, показывал ему большой палец. Артур не мог понять, чему он так радуется: пульта от телевизора нет, еды вкусной нет, на улицу выйти нельзя. В этой больничной палате одна беспросветная скука. Но сосед не унимался, он теперь показывал сразу два больших пальца, а потом внезапно открыл дверь тумбочки и достал оттуда мобильный телефон с сенсорным экраном, но при этом на вид крепкий, как наковальня. Такой телефон с легкостью бы выдержал падение с вершины небоскрёба. Специальная модель для людей с дырявыми руками.

– Снизу по лестнице черепаха перевернулась на спину, – начал говорить сосед в трубку, и чем больше говорил, тем радостнее становился голос. – В прошлый раз метель намела лишь половину снега, надо попробовать использовать огнемёт. Дудочник не умеет делать сальто, только при помощи резиновых подтяжек…

Через четыре дня в палату пришли два санитара с транспортировочной хирургической каталкой. Один из санитаров, с волосатыми руками и повёрнутым на бок носом, подошёл к Артуру и схватил его без какого-либо предупреждения, как обычный ящик с инструментом, безвольный, бессловесный, бездушный. Артур подчинился, что ещё ему оставалось делать? Он чувствовал себя собачонкой на пути у бульдозера.

Его везли мимо разноцветных палат с волками, гиппопотамами, говорящими пчёлами и самолётами со сломанными крыльями, которым добрый доктор накладывал фиксирующую повязку. Они затолкали каталку в лифт и нажали на кнопку двадцать девятого этажа. Несмотря на то что в лифте их было трое, санитары мысленно отсутствовали. Они делали всё автоматически, получая команды не от мозга, а напрямую от своих собственных мышц. Мысленно они были где-то далеко, там, где пляж и море.

На двадцать втором этаже к ним присоединились ещё два человека: парень в кожаной куртке, с вытатуированным скорпионом на лице, и девушка с зелёными волосами, жующая жвачку. У обоих были разбиты губы, и синяки начинали наливаться у переносиц. Они держались за руки, и вид у них был царский, словно больница должна гордиться тем, что к ним пришли люди такого высокого положения.

Вместе они проехали шесть этажей, парень начал строить Артуру смешные рожи, когда заметил, что на него смотрит умственно отсталый. Артур начал кривляться в ответ. Один из санитаров, который до этого не замечал, что кого-то везёт на каталке, с глупым выражением лица переводил взгляд с одного на другого. Пара вышла на двадцать восьмом, а они поехали выше.

На нужном этаже обстановка оказалась предельно простой: горшки с цветами вместо игрушек, стены однотипные, успокаивающие, вместо весёлых шрифтов – строгие указатели и названия кабинетов. Он словно пересёк границу двух миров: один радостный, дружелюбный, а другой деловой, эмоционально стерильный.

Если так выглядит мир взрослых и серьёзных людей, подумал Артур, то он не впечатлён. Ему было семнадцать, но без памяти его возраст словно откатился назад, и теперь он воспринимал все цветные вещи и картинки как нечто красивое. А серые тона казались ужасными и безжизненными.

Здесь было гораздо больше людей, чем в ожоговом отделении: вокруг ходили десятки посетителей в верхней одежде и лёгких футболках, в толстых ботинках и одноразовых тапках. Они сидели на скамейках, стояли у стен, читали тексты на планшетах, говорили по телефону, плакали, молчали и глупо смотрели куда-то перед собой.

Особняком стояла компания молодых людей с ирокезами и в кожаных куртках с изображением четырёхпалой руки. Они громче всех смеялись, говорили и обменивались тычками. Среди них было две девушки, одна из которых сидела, как королева, на подоконнике, а другая подпирала стену и смотрела вдоль коридора.

Возле стойки с медсестрой стоял пьяный мужчина с золотыми перстнями. У него из спины торчал нож с узким лезвием, но он его, кажется, даже не замечал. Проезжая мимо него, Артур схватил ручку ножа и выдернул его из спины мужчины, тот вскрикнул и упал на пол, хватая ртом воздух.

Санитар со жвачкой на ходу вырвал нож из руки Артура и бросил на пол, тот закатился под стойку регистрации и скрылся за пластиковой перегородкой. К мужчине тут же подбежала медсестра из-за стойки и начала прижимать куртку к спине, чтобы остановить кровотечение.

Длинный коридор делился на две части, отделённые друг от друга дверями, на одной из которых виднелась надпись: «Только служебный персонал». В первой части разрешалось находиться посетителям, ожидающим своих близких из операционной. Вторая часть была пустой, если не считать одинокой женщины в белом халате у окна.

Коридор заканчивался широким тупиком с четырьмя дверьми, по две друг напротив друга. Посреди стояла медсестра и заказывала себе четвёртый стакан кофе в автомате, оставляя пустые стаканы на подоконнике. Она двигалась медленно, как во сне, и ни на что не обращала внимания.

Санитары отвезли Артура в последнюю правую дверь, за которой оказалось просторное помещение с двумя железными столами и рядом шкафчиков.

– Арбуз невозможно скрестить с велосипедом, – сказал Кривой нос, стараясь снять бинты с головы Артура и не повредить при этом обожжённую кожу.

С каждым слоем снятых бинтов лицо санитара становилась всё более хмурым, он начал шептать что-то про себя, а когда лицо Артура полностью освободилось, присвистнул и почесал затылок.

– Иногда мир задом наперёд движется.

– Нет, – ответил ему другой.

В блестящем ободе выключенной лампы Артур увидел своё отражение и понял, почему все смотрят на него с удивлением – вся его голова была обожжена. Бровей и ресниц не было, лишь изуродованная маска, издали напоминающая человека.

Лицо, смотревшее на него с другой стороны зеркального мира, казалось знакомым, но он его не узнавал. Узкие любопытные глаза, волевой подбородок. С нормальной кожей человек в отражении был бы очень красив.

Покончив с делом, санитары отвезли Артура в следующее помещение, где уже ждали семь человек: четыре медсестры в белых халатах и три господина в углу, один из которых управлял видеокамерой на треноге.

Это была операционная, её опознал бы любой, кому знакомо это слово или хотя бы понятие. Она была в три раза светлее любой другой комнаты в больнице, в нос бил запах медицинского спирта, по центру стоял хирургический стол, а чуть поодаль набор инструментов на маленькой передвижной стойке. Однако Артура заинтересовали другие вещи: на столе лежали хирургическая дрель и шприц для промывки полостей, внутри которого бурлила чёрная жидкость.

– В смоле лучше не купаться, если не хочешь стать грязным, – приказала одна из медсестёр, указывая на стол.

Безмолвные санитары переложили Артура на операционный стол лицом вниз, привязали его тело ремнями и исчезли. Всё, что происходило дальше, Артур видел только через дырку в столе, в которую идеально помещалось его лицо. Вокруг ходили ноги в бахилах. Большие мужские и маленькие женские.

В какой-то момент кто-то подошёл очень близко к его голове, присел и посмотрел на него через дырку в столе. Это оказался голубоглазый доктор в резиновых перчатках. Он криво усмехнулся и с явным злорадством произнёс:

– В пустыне песка хоть отбавляй.

Кажется, этот доктор его не жаловал, что странно, ведь Артур видел его впервые. Может, тот спутал его с кем-то, все лысые люди похожи друг на друга.

Все вокруг разговаривали, причём слова, обычно для Артура звучавшие приятно, на этот раз были жёсткими и резали слух.

На него надели маску, руки и ноги привязали к краям кровати, голову зафиксировали с помощью пластикового каркаса и ремней. Доктор опять присел возле Артура, чтобы тот мог видеть его лицо. Он протянул вперёд кулак и вытянул указательный палец, прося повторить жест. Артур повторил. Доктор вытянул средний палец, Артур и этот жест повторил.

Вдруг захотелось спать, вокруг всё покачнулось, плитка пола стала жидкой и теперь плыла волнами. Сквозь дрёму Артур увидел, как доктор вытянул безымянный палец, он повторил и этот жест, а потом глаза отказались подчиняться и сами собой закрылись. Через секунду стихли все звуки.

Артур оказался в глубокой тёмной комнате и не почувствовал, как кожу на его затылке разрезали скальпелем, раздвинули в стороны, освобождая путь для дрели, а затем приставили к черепу холодный конец хирургического сверла. Для него не существовало времени, под глубоким наркозом он даже мыслить не мог. Летал где-то в пустоте, далеко от реального мира. Он не видел, как из черепной коробки потекла кровь через круглое отверстие.

На столе неподалёку лежал шприц, никто к нему не притрагивался, но чёрная жидкость внутри казалась живой и переливалась сама по себе. В небольшом объёме шприца, размером в сто пятьдесят миллилитров, помещалось шестьсот квадриллионов крошечных ниптонгов – невидимых глазу крох, состоящих из круглого тела и четырёх рук. Миллиарды миллиардов крошечных созданий по размерам едва больше нейрона. Им не нужны были батарейки, они питались биоэлектричеством, за счёт которого существует человек.

Когда невидимая рука подняла шприц и начала вкачивать содержимое в замкнутую тёмную полость черепа Артура, ниптонги почувствовали химический состав крови и принялись за выполнение задачи: они плавали внутри человеческого мозга и искали миндалевидную зону – она была найдена быстрее, чем шприц оказался полностью опорожнён. Последние из них выплывали из шприца уже по собственной воле, движимые общей целью.

С помощью манипуляторов ниптонги стали объединяться сначала в группы по двое, затем по трое и больше, образуя резисторы и транзисторы. Следом они начали собираться в цепи, образуя мельчайшие элементы думательной машины – биты. Сами по себе они были глупы, это были четырёхрукие создания, внутри которых помещалось всего две команды: искать и объединяться. По отдельности они бы даже не смогли ответить, чему равняется квадратный корень из четырёх, но вместе они обладали колоссальной вычислительной мощью.

Четверть миллиона ниптонгов объединились в сеть для поиска любых повреждений мягких тканей, пятьсот тысяч начали прощупывать кору головного мозга в поисках активных участков, использующихся для запоминания информации. Десять миллиардов отправились вниз по артериям в двухминутное приключение за костным мозгом. Треть основной массы, состоящая из двухсот квадриллионов, распространилась по всей черепной коробке и составила частичную 3D-модель миндалевидной области с трансорными путями, проходящими по зоне таламуса к коре.

Восемь квадриллионов ниптонгов построили оперативную память, восемьдесят квадриллионов – процессор с общей вычислительной мощностью в двадцать терафлопсов. Триста сорок квадриллионов – базу данных для хранения информации, оставшиеся – систему перехвата нервных импульсов.

Дыру в черепной коробке, откуда минуту назад сочилась кровь, заткнули пробкой из искусственной кости и сверху закрыли кожей. Помимо еле заметного рубца, который затянется через неделю, и нескольких швов, на затылке не осталось даже намёка на недавно проведённое вскрытие черепа.

Темнота начала отступать, Артур пришёл в себя по пути в палату. Он лежал на каталке в халате слишком большого размера. Два санитара катили его по коридору, изрисованному мультяшными существами. Сознание Артура было абсолютно чистым: он не помнил, что делал утром и как давно ходил в туалет. Однако ощущалось нечто необычное, чего раньше точно не было: каждый раз, когда он закрывал глаза, мир не исчезал, продолжая существовать перед мысленным взором, словно он смотрит не на мутное воспоминание, а на качественную видеосъёмку. Его уже привезли в палату и переложили на койку у окна, а он до сих пор как будто находился в коридоре.

Каждая картинка, которую Артур видел минуту назад, отложилась в памяти, как фотография высокого качества. Он помнил, что у весёлого слона правый глаз чуть больше левого, а на его хоботе ровно одиннадцать морщин. Самолёт с глазами вместо ветрового стекла улыбался двумя кривыми зубами, а на борту была надпись иероглифами, которые Артур не понимал, однако их форма отложилась в памяти идеальной печатью. Он не сомневался: если однажды выучит этот язык, то вспомнит эти иероглифы и сможет их перевести.

Словно кто-то вставил ему в голову человечка с красками и хлопковым холстом и этот человечек зарисовывает всё, что видит. Крошечный компьютер в его голове даровал ему фотографическую память вместо повреждённой, естественной. Теперь Артур был уверен: он больше никогда и ничего не забудет.

Гибралтар. Перепелиные яйца

Минул второй день на улице. Дарвин ходил от одного мусорного бака к другому и заглядывал внутрь в поисках еды. За весь вчерашний день он съел лишь половину заплесневелого апельсина и настолько старый хот-дог, что даже опарыша стошнило бы от его вида. Несколько минут Дарвин раздумывал, не выпить ли прокисшее молоко, найденное у маленького отеля, принадлежащего аэропорту. Дарвин сделал один глоток горького, отвратительного молока и еле сдержал рвоту.

Его нежный желудок не привык к такой еде. Весь день его мутило, а вечером поднялась температура и так кружилась голова, что Дарвин мог лишь сидеть на земле, потому что падал каждый раз, как пытался встать. Несколько раз он отключился, когда пытался выпрямиться в полный рост, приходилось передвигаться сгорбившись. Ему было жарко и холодно одновременно, он потел, и его бил озноб.

Ближе к полуночи Дарвина стошнило чем-то белым. Желудочный сок опалил горло, ужасная вонь ударила в нос. Ему приходилось стоять на четвереньках, чтобы не потерять равновесия. Мир плыл перед его глазами, и Дарвин думал, что это его последняя ночь.

Живот прихватило неожиданно, когда Дарвин уже ложился спать и выбирал подходящую позу, в которой найдут его бездыханное тело. Он лежал на боку и был настолько слаб, что даже не смог снять шорты. Ужасные хлюпающие звуки раздались в районе ягодиц, и он почувствовал, как тепло разливается вдоль ног и живота.

Во сне ему пришли бредовые видения, рождённые его подсознанием, умирающим в муках. Дарвину казалось, что весь мир превратился в зловонные испражнения и он вынужден плавать в целом океане коричневых фекалий. Ему необходимо было держаться на плаву, чтобы не утонуть. Но силы заканчивались, и когда их совсем не осталось, Дарвин пошёл ко дну, хватая ртом воздух.

Наутро его разбудила автоматическая мусороуборочная машина. Это была самоходная платформа на восьми колёсах, с огромным жёлтым контейнером и без кабины для водителя. Дарвин перекрывал ей проезд, и она включила сирену, от которой готова была лопнуть голова.

Силы немного вернулись, но не настолько, чтобы подняться на ноги. Пришлось укатиться в сторону и продолжить лежать. Неимоверным усилием воли Дарвин заставил себя встать сначала на колени, а затем на ноги. Если бы он не опирался о стену, тут же упал бы обратно. Все его шорты и нижняя часть майки покрылись коричневой коркой. Грязные ладони он вытер о металлическую решётку на окне первого этажа.

Всё, о чём он мечтал, – это о врачах, которые засунут ему в рот трубку и высосут из него всю ту испорченную еду, которую он вчера съел. Уж лучше было совсем ничего не есть, чем питаться прокисшими продуктами.

О доме Дарвин вспоминал как о чём-то далёком. Ему начинало казаться, что он и не жил никогда в большом особняке и не было у него личного повара, знающего, что он любит. Дарвин готов был отдать большой палец на правой руке, лишь бы снова съесть любимый сэндвич с иберийской ветчиной и сыром «Пулье». А большой палец на левой руке – ради десяти минут в ванной.

Дома у Дарвина было отдельное крыло, принадлежащее только ему. Там была собственная гардеробная, спальня, игровая, бассейн, домашний кинотеатр на двадцать восемь мест и личный тренажёрный зал. Ванная же ему сейчас представлялась как настоящий рай: это было просторное помещение с выходом в спальню, двадцать один квадратный метр, две раковины с кранами, душевая кабина и по центру – тёмно-серая ванна из цельного куска мрамора, которую занесли в комнату с помощью крана через разобранное окно.

Широкие трубы с водой заполняли её до краёв за сорок секунд, автоматически выставляя температуру в двадцать восемь градусов. Стоило ему произнести у себя в комнате фразу: «Зена, наполни ванну», – как она уже была готова к его приходу.

Здесь же, на улице Гибралтара, он мог помыться, только зайдя в подземный гараж торгового центра, где в самом дальнем углу стоял кран с холодной водой. В сам торговый центр его бы не пустили с таким внешним видом и запахом.

Вокруг ходили сотни людей, и никому не было до него дела: все куда-то спешили. Даже пешеходные дроны огибали его по кривой траектории, лишь бы не испачкаться в человеческих отходах. Со всех сторон его окружали небоскрёбы, тянущиеся далеко к облакам. Это был самый центр города, в этом месте дороги и тротуары бурлили от людского потока, лишь Дарвин брёл медленно, прижимаясь к стенам зданий, чтобы проходящие мимо не задевали его плечами. Повсюду стояли лавки с сосисками и кукурузой, жарящие мясо на огне и во фритюре. На другой стороне улицы находился автомат с румяной курицей, крутящейся вокруг своей оси около раскалённых до красна пружин. Её аромат распространялся по всей округе, и от него живот Дарвина пускался в пляс. Казалось, желудок сейчас выскочит наружу и рванёт через дорогу.

Дальше так существовать было нельзя. Если Дарвин продолжит выживать на улице, опираясь только на свои собственные силы, он не продержится до следующего дня. Это Дарвин знал точно. Он уже сейчас готов был упасть на асфальт и остаться там лежать. Его поддерживало лишь собственное упрямство. Необходимо было связаться с кем-нибудь. У него в телефоне, который Ян унёс с собой, были контакты всех родственников и персонала дома, учителей, поваров, охраны. Все они хранились в облаке, и если бы ему удалось попросить у кого-нибудь телефон, авторизоваться и зайти в свой аккаунт, он восстановил бы все необходимые номера телефонов.

Такой ход был очень опасен: сейчас его «Самсунг Юниверс шестнадцать» находится в руках военных, и как только он авторизуется с нового устройства, на его собственном телефоне тут же появится уведомление: кто-то вошёл в аккаунт с нового устройства. Они узнают его адрес всего за несколько секунд. Но Дарвина это уже не волновало: даже если его схватят, это будет лучше, чем то, что с ним происходит сейчас.

– Дай телефон, – обратился Дарвин к подростку с продуктовыми пакетами, в которых виднелись квадратные коробки с порошками. Он шёл по улице в направлении своего дома и насвистывал неизвестную песню. Услышав вопрос, мальчик осмотрел Дарвина с ног до головы и хмыкнул:

– А ногой под зад не хочешь?

– Быстро дай телефон, – потребовал Дарвин, не привыкший, что ему отказывают.

Вместо ответа подросток поставил на землю пакеты, подошёл к Дарвину, развернул его и пнул под зад тыльной стороной ступни, словно бил по футбольному мячу. Дарвин упал на землю, ободрал колени и ладони, стесал кожу на подбородке. От такого отношения стало очень обидно, Дарвин ведь не оскорблял парня, не просил его обменяться одеждой. Всего лишь потребовал телефон.

Солнце пекло ему в открытый затылок. Было жарко, казалось, его вот-вот опять стошнит. На ватных ногах он поднялся и двинулся дальше, в сторону робоцирка. Это было круглое здание в форме маленького Колизея. Там дроны давали представления перед зрителями. Совершали акробатические трюки, устраивали гладиаторские бои с расчленёнкой в виде протёкшего масла и разорванных проводов, а также играли в театральных постановках. Даже романтические пьесы ставили с дронами-актёрами. Все роботы в цирке были уникальными, не серийного производства, а один даже был известен своей неестественно умелой актёрской игрой.

На широкой площади перед зданием робоцирка сидели на лавочке две старухи. К ним Дарвин и отправился. Казалось, они всё свободное время проводили на улице, потому что их белая кожа загорела до состояния тёмного изюма. На одной были солнцезащитные очки в декоративной лиственной оправе, а у другой на голове розовая бейсболка с надписью «Леди».

– Дайте мне телефон, – потребовал он слабым, безжизненным голосом.

– Ого, – удивилась старуха в очках. – Что с тобой, мальчик? Неважно выглядишь.

– На себя посмотрите, – услышал он свой собственный голос. – Давайте сюда свои телефоны, пока я не разозлился.

– Ты похож на призрака, – продолжала старуха, не обращая внимания на его слова. – Может, тебе «Скорую» вызвать? Как тебя звать?

– Я Дарвин, – ответил он.

– Это тот, что учредил какую-то премию? – спросила она у своей подруги.

– Чего? – не поняла старуха в бейсболке.

– Ну, премию, вроде как премия Дарвина по математике.

– Нет такой премии, – возразила вторая. – Есть Нобелевская премия, есть Пулитцеровская. Премии Дарвина по математике не бывает. А если и бывает, то надо очень постараться, чтобы её получить.

– Так чего хотел-то? – спросила старуха в очках.

– Мне нужны ваши телефоны, и побыстрее. У меня нет времени трещать тут с вами, – сказал Дарвин. Его укачивало, он не мог стоять прямо, словно у него осталась только одна нога.

– Разве так других людей просят об услуге? – удивилась старуха в бейсболке. – Тебе нездоровится, но это не даёт тебе права грубить окружающим. Отойди на десять шагов, развернись вокруг своей оси и подойди снова, только в этот раз попроси нормально.

– Вам жалко телефона? – спросил он. – Он наверняка стоит не дороже пятисот долларов, за такие деньги я раньше шампунь покупал.

– Дело не в деньгах, а в твоём отношении. Пока не попросишь вежливо, ничего не получишь. Кто вообще тебя воспитывал?

– Меня воспитывала няня, – ответил Дарвин. – И мама, ещё немного горничная. Последнюю наняли всего год назад вместо старой, та воровала у нас всё, что помещалось в панталонах.

– Мало внимания уделяли, значит. Иди и сядь вон на ту лавку. – Старуха в кепке указала на противоположную лавку, расположенную у фонтана в виде одуванчика. – Подумай над тем, что ты хочешь сказать и как именно ты это сделаешь. Потом подойди и спроси так, чтобы мы захотели дать тебе телефон.

Если бы не слабость во всём теле, он разозлился бы не на шутку. Он сел на лавку, сделал несколько глубоких вдохов и вспомнил всё, чему Финес его учила. Дарвин никогда не прислушивался к её словам, потому что в этом не было необходимости: если он хотел чего-то от другого человека, то платил своей почти безлимитной карточкой «Американ экспресс». Теперь же, без этой карточки, он чувствовал себя как солдат без автомата. Ему приходилось договариваться с людьми. Подумать только, с обычными людьми.

– Дайте мне, пожалуйста, ваш телефон, – сказал Дарвин, собрав всю свою волю и терпение. – Мне очень нужно узнать номера телефонов моих друзей.

– Это уже лучше, – похвалила его старуха в очках. – Не идеально, но вполне вежливо и достойно.

– Ты ещё можешь стать настоящим джентльменом, – подтвердила старуха в бейсболке и достала из кармана широких хлопковых штанов смартфон неизвестной марки, скорее всего, сделанный в подвале без лицензии. – Держи.

Следом она достала косметичку, в которой лежали лекарства. Старуха выложила на ладонь круглую белую таблетку, потом посмотрела на Дарвина и добавила к ней ещё одну. Следом она положила рядом с первыми двумя прозрачную капсулу с сыпучей начинкой и ещё одну оранжевую пилюлю.

– Прими это, – сказала она. – И смотри не подавись. Воды, чтобы запить их, у меня нет.

Дарвин сделал как велено и с отвращением покрутил в руках полученный аппарат, стараясь не показывать свого пренебрежения. Чёрный чехол телефона был обклеен безвкусными наклейками с изображением каких-то детей, собак и популярных пятьдесят лет назад певцов.

– А где интернет? – спросил Дарвин.

– О, у меня сейчас нет интернета, – ответила старуха. – На моём тарифном плане он только по утрам. Но если хочешь позвонить, то давай. У меня безлимит на все мессенджеры.

– А где ближайший вайфай?

– Везде, – усмехнулась старуха. – Даже тут. Но не бесплатный. Бесплатный рядом с рестораном «Килиманджаро» в получасе ходьбы.

– На кой хер мне телефон без интернета? – спросил Дарвин, начиная раздражаться. – Мне нужно узнать номера телефонов друзей, а это я не сделаю, пока не авторизуюсь в своём аккаунте.

– Ну, знаешь, ты не говорил, что тебе нужен интернет, – заметила старуха в очках. – Ты сказал, что тебе нужен просто телефон.

– Это одно и то же! – закричал Дарвин, разозлённый тем, что они заставили его унижаться перед ними только для того, чтобы дать пустышку.

В порыве обиды и ярости он развернулся и бросил телефон в фонтан. Тот угодил в мутную воду и затерялся где-то в глубине.

– Ах ты мелкий ублюдок! – закричала старуха, её голос дрогнул, кажется, она любила этот телефон.

При виде её лица у Дарвина ком стал в горле. Он побежал дальше по улице, оставляя крики старух позади, каким-то чудом ноги его не запутались, и он не упал.

Этот короткий рывок вытянул из него все силы. Его тело устало: лёгкие жадно поглощали воздух, сердце стучало, спина промокла до самого копчика, но больше устал его разум. Ни одно богатство мира не стоило таких страданий, которые переживал Дарвин. В сотый раз за день он задумался над возвращением домой. Если он придёт обратно в посёлок, поставит подпись на всех бумагах Чарльза Тауэра с друзьями, ему позволят остаться, и жизнь для него не изменится. Он, как и прежде, будет жить в роскоши, спать сколько захочет и есть только самую вкусную еду. Он даже по-прежнему останется самым богатым человеком в мире. Вот только сейчас он этого статуса не ощущал.

«Самый богатый человек в мире», – подумал Дарвин с мрачной ухмылкой. Вокруг него ходили люди: молодые, старые, высокие, низкие, прилично одетые и в оборванных лохмотьях, гладко выбритые и не видевшие расчёски несколько месяцев. И никому не было до него дела, никому не был интересен обыкновенный пацан в одежде, покрытой собственным дерьмом. Никто из них не обращал внимания на самого богатого человека в мире, опирающегося на перила магазина товаров для животных и пытающегося не блевануть ещё раз.

Мысленно Дарвин дал себе установку: он продержится ещё один день и завтра утром вернётся в посёлок. Подпишет всё, что надо. Пусть «Транстек» развалится, пусть все её дочерние компании станут независимы, пусть отдел конкуренции отправится в небытие. Дарвин будет горевать о них ровно столько, сколько понадобится, чтобы сходить в душ и лечь на мягкую кровать. Никто не может считаться самым богатым человеком, если спит на куске пенопласта и прикрывается картоном вместо одеяла. Самый богатый человек не мочится в шорты прямо на ходу.

В животе у Дарвина бурлило. Его желудок сейчас напоминал забуксовавший автомобиль, тщетно силящийся сдвинуться с места. С каждой минутой ходьбы чувство тошноты нарастало, и в один момент всё, что ещё оставалось в желудке, оказалось на земле. Дарвин знал, что так произойдёт, но всё равно не был к этому готов. Мужчина в шортах, который шел слева от него, отвесил Дарвину подзатыльник, от которого глаза чуть не выскочили из черепа.

Сразу же после этого Дарвин почувствовал спазмы в кишечнике и несколько минут сидел за мусорным баком под пристальным взглядом бездомной собаки.

Так плохо Дарвину не было даже перед усыновлением, когда он жил в старом общежитии с крысами и тараканами, где Дарвин, бывало, не ел целый день. Казалось, все его внутренности скрутились в узел. На кривых ногах он направился подальше от толпы, не видя провожающих его взглядов.

На автопилоте он вошёл в магазин «Валиант и Валиант», единственный уцелевший на этой улице. Это было не сетевое заведение, поэтому его и не разграбили. Магазином владел тот же человек, который стоял за прилавком, а товары на полках расставлял его сын. В момент, когда Дарвин заходил через главную дверь, оба Валианта не смотрели в его сторону, иначе тут же выгнали бы как обыкновенного грязного попрошайку.

Погружённый в свои мысли, Дарвин не сразу обратил внимание, где находится. Очнувшись, он обнаружил, что стоит перед холодильной камерой с молочными продуктами, напротив питьевых йогуртов. В такой дешёвый магазин в прежней жизни он бы не зашёл: слишком низкий уровень. Сейчас же он чувствовал себя как король, снизошедший до такого простого заведения, и все должны быть ему благодарны, что он обратил внимание на это место.

Наличных у него не было и в ближайшее время не предвиделось, однако съесть нормальной еды хотелось настолько, что Дарвин оглянулся по сторонам и засунул две бутылки йогурта под футболку, спрятав их под мышки. В трусы он засунул пачку майонеза. Пусть это был не его любимый «Руилль» с красным перцем, чесноком и шафраном, но тоже сгодится. Это было первое нарушение закона с его стороны. В голову ударил адреналин, ему казалось, что он совершает преступление мирового масштаба, и если его поймают, то покажут в новостях на всех языках, во всех странах, где есть интернет и телевизор.

Его тело было настолько толстым, что две бутылки йогурта легко спрятались в складках жира. Впервые Дарвин был рад, что обладает лишним весом. С невозмутимым видом он направился к выходу, как самый обыкновенный покупатель, не нашедший нужного ему продукта. Продавец, высокий англичанин с неестественными для здешних мест усами, что-то отсчитывал на столе. Его сын сидел у входа в подсобку и смотрел на Дарвина крайне удивлённым взглядом. Наверное, это был самый грязный бродяга из всех, кого он видел за последний год.

У выхода Дарвин взял ручку двери и толкнул наружу. Она не поддалась. Тогда он опустил ручку и потянул на себя – тот же результат. У него по лицу потёк холодный пот: чем больше он возился с дверью, тем больше привлекал внимания. Сердце начало стучать. Он уже вспоминал, как в обычном мире обходятся с ворами. Кажется, им отрубают руки. По крайней мере, так было в Средневековье, а сейчас он точно не знал. С учителем истории они ещё не добрались до современности.

– Дверь не открывается, – сообщил Дарвин человеку за прилавком. Он говорил с высокомерием, словно продавец провинился перед ним.

– Это умная дверь, – ответил тот так, будто это всё объясняло.

«Умная дверь? Что это ещё такое? – сосредоточенно думал Дарвин. – Надо приложить какой-то чип? Назвать пароль? Поставить глаз к сканеру сетчатки?»

– Эта дверь не откроется, пока за товары не будет уплачена полная цена, – продолжил мужчина с усами.

– Какие товары? – спросил Дарвин. – Я ничего не брал.

– В самом деле, ничего? Тогда уходи.

Как всегда, при обороне Дарвин пошёл в атаку:

– Вы обвиняете меня в воровстве? Я в жизни не украл ни одной вещи, даже не подумывал о таком, я честный человек. И вообще, я мог за один день потратить больше, чем стоит ваш магазин.

– Даже так? – переспросил без интереса усач. Он пересчитывал за кассой мелкие товары: жвачки, одноразовые пакетики с растворимым кофе, электрические зажигалки и батарейки. – Значит, ты ничего с полок не взял?

– Ничего, – ответил Дарвин с предельной честностью, на которую был способен. – И вообще, кто ты такой, чтобы обвинять меня?

– Значит, если я тебя попрошу поднять руки вверх, ты согласишься?

– Зачем мне это делать?

– Посмотри вот сюда. – Мужчина указал на чёрную продолговатую пластину, висящую у него над головой: это была камера видеонаблюдения с круглым чёрным объективом посередине. Несколько таких штук висело под потолком по периметру всего магазина. – Это мой третий глаз. С его помощью я вижу то, чего не видят остальные. И минуту назад я видел, как ты взял две бутылки и засунул их себе под майку, а затем пакет сметаны или майонеза и сунул уже в шорты. Не припоминаешь такого?

– Я ничего не крал, – продолжал упорствовать Дарвин.

– Папа, – послышался голос младшего Валианта, вид у него был удивлённый.

– Показывай, что украл, приятель.

– Я ничего не крал, – повторил Дарвин, хотя знал, что смысла нет отпираться – его разоблачили. В нём говорила глупая уверенность: если долго отрицать вину, то станешь невиновным.

– Знаешь, как мы здесь обращаемся с ворами? – спросил усач.

– Я не вор, – громко, с надменностью ответил Дарвин и подумал: «Точно руки отрубят».

– Мы берём несмываемые чернила и пишем на лбу надпись: «Вор», а если волосы длинные, то мы их состригаем, чтобы все видели, кто перед ними стоит. Но это только в том случае, если человек сознается в воровстве. Если не сознается, то мы вызываем полицию. На мой взгляд, это честно. А ты как считаешь?

Не в силах произнести и слова от злости, Дарвин стоял на месте и сверлил продавца взглядом. Он украл йогурт в этом магазине, но не считал себя должным отдавать его.

– Подумай хорошенько, – продолжил продавец. – Признаешься в воровстве или нет. Время у тебя есть, не торопись.

– Я ничего не крал, – ответил Дарвин. – Быстро выпустите меня, пока я не поразбивал всё и не скинул, что лежит на полках!

Безумие в глазах Дарвина убедило продавца, что спорить с этим парнем бесполезно. Валиант вздохнул и направил взгляд в подсобку:

– Дэйв, у нас тут неплательщик.

В помещении за спиной младшего Валианта Дарвин заметил движение. Он представил себе огромного чёрного охранника, выходящего оттуда, каждая мышца которого была больше его головы. Дэйв оказался маленьким щуплым дроном. Он по росту едва превосходил Дарвина, а тонкие металлические руки, казалось, не поднимут и ведро с водой. Два круглых объектива уставились на Дарвина, а из динамика в районе его рта раздалось металлическое:

– Пожалуйста, верните украденные товары.

В ответ Дарвин схватил с полки шампур и направил в сторону робота:

– Я ничего не крал, уроды, а сейчас откройте дверь, или я всех здесь разрежу на куски.

Шесть из девяти лет, прожитых на свете, Дарвин провёл в семье Келвин. Все его приказы выполнялись беспрекословно. Однажды он заставил охранника целый час прыгать на одной ноге за то, что тот наступил ему на ногу. Дарвин разучился принимать отказы, ему было непривычно видеть, как кто-то перечит ему.

– Папа, – вмешался Валиант-младший.

– Не время для дурацких картинок, Патрик, позже покажешь. Сейчас нам надо наказать этого парня за воровство.

– Иди сюда и посмотри, – продолжил сын. – Ты захочешь это увидеть.

– Я же тебе говорил, во время работы никаких приколов. Даже очень смешных.

Младший Валиант, которого назвали Патриком, подошёл к своему отцу и показал изображение на экране телефона. Валиант-старший долго рассматривал картинку и не мог понять, что там. У него было такое выражение лица, будто он всю ночь готовился к математике, а экзамен оказался по физике. Некоторое время оба Валианта смотрели то на экран, то на Дарвина.

– Как тебя зовут? – наконец спросил мужчина.

– Иммануил Розенберг, – на ходу выдумал Дарвин. – Я бездомный.

– Тебе очень повезло, Иммануил, ты похож на одного парня с восьмьюдесятью пятью миллионами подписчиков на «Ювебе», – произнёс продавец, не понимая, что происходит.

– Это он и есть, – подтвердил Патрик. – Помнишь, вчера по всему городу ездили машины с военными? Это они его искали.

– Зачем?

– Потому что он самый богатый человек в мире, вот зачем.

– Этот обосранный любитель ворованных йогуртов? – спросил мужчина.

Удостоверившись, что перед ними стоит человек с фотографии, старший и младший Валианты уставились на Дарвина, не зная, что делать: выгнать из магазина, сердечно поприветствовать или сделать с ним фотографию. Если бы к ним зашёл прилично одетый богач, при деньгах, на дорогом автомобиле, они обслужили бы его как полагается. Сейчас же перед ними стоял богач, от которого разило рвотой и фекалиями, и Валианты не знали, как реагировать.

– За него назначили награду? – поинтересовался мужчина. – Тому, кто приведёт его в полицию, наверняка дадут кучу денег.

– Об этом не писали, – ответил сын, – но думаю, да, причём немалую.

– Давай сдадим его. На вырученные деньги мы сможем расширить магазин и нанять работников. Будем больше зарабатывать.

– Нет, папа! Если люди на улице узнают, что мы сдали сына Эдуарда Келвина, недавно погибшего, наш магазин разрушат в тот же день.

– Тогда попросим столько денег, чтобы можно было не работать до конца жизни. Как думаешь, он дорого стоит? Кто его разыскивает?

– Херман Монтес, Оскар Уэбстер и Чарльз Тауэр, – ответил Патрик. – Триллионеры, владельцы «Тилайфа», «Сенсента» и «Игнасиоса».

Через дорогу от их магазина «Валиант и Валиант» как раз находился «Игнасиос». Это был большой продуктовый магазин, витрина которого отсутствовала, а всё внутри разграблено. Не осталось даже полок, не говоря о холодильниках, кассовых аппаратах и камерах видеонаблюдения.

– Вы ничего не получите, – прервал его размышления Дарвин. – Чарльз Тауэр не ведёт честных дел, он обманывает и любит унижать. Вместо награды он прикажет избить вас и выгонит голыми на улицу, а потом будет рассказывать друзьям, как к нему пришли торговаться два оборванца.

– Тогда мы пойдём не к нему, есть же и другие тхари. Кто-нибудь точно заплатит за тебя.

– Незачем вам идти к ним, я сам могу вам заплатить. Всё, что от вас требуется, – отдать мне эти йогурты и ещё пару пакетов еды. Когда я вернусь домой, подарю вам целую сеть магазинов.

Старший Валиант смотрел на него, словно оценивал. Перед ним стоял выбор: поверить слову мальчика и заработать денег, но когда-нибудь потом, или сдать его и получить быстрые деньги прямо сейчас. При этом вероятность получить их сейчас тоже была не очень большой. Никто не мог дать ему гарантии, что, придя к любому из коалиции с ценной посылкой, его не развернут и не дадут пинка.

– Твоему слову можно верить? – спросил старший Валиант.

– Конечно, – ответил Дарвин. – Моя фамилия – Келвин. Мне можно верить. Отец всегда говорил: «Кто не держит слово, получает выгоду лишь раз». Он был умным человеком.

– «Эдди поможет», – в задумчивости протянул продавец. – Тогда давай так: иди обратно к прилавку и набери чего хочешь, но за каждую покупку ты заплатишь по сто тысяч долларов. Нет, это слишком много. По десять тысяч долларов.

– Идёт, – согласился Дарвин, и они чуть было не пожали друг другу руки. В последний момент Валиант отдёрнул свою. В глазах продавца Дарвин увидел, что тот совсем не рассчитывает на эти деньги. Это звучало слишком сказочно для обыкновенного жителя из низов Гибралтара, чтобы он поверил в такую возможность. Всё, что Дарвин сейчас возьмёт с прилавка, будет обыкновенным подарком от хозяина магазина необычному гостю.

Магазин был небольшой, и выбор был весьма скуден. В основном здесь продавались товары, которые могли позволить себе простые жители города, большая часть из которых безработная. Здесь было всего по два-три вида каждого продукта. Большую часть полок и вовсе занимали порошки разных вкусов и оттенков. Ценник был намного меньше, чем на любой натуральной еде.

На помощь с выбором ему пришёл Патрик. Вместе они насобирали Дарвину целый пакет приличной еды: четыре пончика с фруктовой начинкой, два сэндвича с ветчиной и огурцами, пакетик мармелада, пластиковый контейнер с салатом, луковые колечки, кукурузу на палочке, пачку халвы и куриные ножки в консервной банке. Туда же он положил две бутылки йогурта и пачку майонеза из трусов. За всё это Дарвин должен был им сто пятьдесят тысяч долларов, что было слишком преувеличенной ценой для продуктов такого низкого качества, но даже с учётом этого Дарвин был рад больше, чем любой другой покупке в жизни.

Наверное, стоило взять и нормальное количество питательной еды, а то бо́льшую часть места в пакете заняли луковые колечки. Только Дарвин был из тех людей, которые не способны выбирать еду. Он всегда проходил мимо полок и позволял еде самой выбирать его.

– Я верну вам полную стоимость, вот увидите, – сказал он продавцу уверенным тоном. – Даю слово.

– Хорошо, мы тебе верим, – ответил мужчина, хоть и не верил: Дарвину было всего девять лет, а в этом возрасте никто не держит обещания. – Больше не возвращайся, хорошо? Тебя ищет полгорода, а нам не нужно лишнее внимание.

– Хорошо. Я больше не приду, даю слово, – пообещал Дарвин и дёрнул ручку двери. Та не открылась. – Даю слово, я за всё заплачу, вот увидите.

– Да-да, иди уже, – произнёс Валиант и нажал на кнопку под прилавком. Раздался тихий щелчок, но дверь не поддалась. – Вот опять, вечно она заедает. Когда срабатывает автоматическое закрытие, дверь потом долго не слушается. Это всё Плуто, долбаный вирус даже в дверь проник. Чёртов Клаус Беккер.

От имени человека, убившего его отца, Дарвин вздрогнул.

В ответ на доброту со стороны Валиантов ему стоило бы выразить благодарность, но он не смог. Дарвин никогда не умел говорить спасибо, сколько бы няня его ни учила. Ему казалось, что сказать спасибо – высшая степень унижения и преклонения, и он ничего не мог с собой поделать. На любую оказанную ему услугу он мог лишь благодарно кивнуть, но никогда не говорил этого вслух. Так он поступил и сейчас. Кивнул слегка, развернулся и ушёл.

На улице светило солнце, толпа людей шла мимо лестницы, ведущей в магазин. Дарвину стало получше. Таблетки старух начинали действовать, и его уже не мутило, как прежде. Даже в туалет хотелось намного меньше. После двух дней питания на помойке он раздобыл настоящую, вкусную пищу, со сроком годности, не закончившимся две недели назад.

Насвистывая мотив любимого трека Томми Балькуды «Сердцеед», Дарвин спустился на тротуар и перебежал дорогу. На другой стороне улицы располагался тихий, укромный переулок, где он мог полакомиться всем, что приобрёл в магазине. Он представлял себе, в каком порядке начнет есть всю еду и сколько именно оставит на потом.

Для начала он съест сэндвич и отведает несколько луковых колечек. Потом попробует одну мармеладку. Халву съест перед сном. Салат и курицу – когда сильно проголодается, а кукурузу – когда упадёт настроение. Надолго этого не хватит, может быть, на двое суток, если он будет себя сдерживать. Зато какие это будут дни… С таким запасом провизии Дарвин решил сдаться Чарльзу Тауэру не завтра, а где-то утром третьего или даже четвёртого дня.

Вдруг на его пути возник старик с длинной седой бородой и палкой в руке. Из-за многочисленных морщин на загорелом и чумазом лице сложно было определить его национальность, но это точно был не европеец. Он был высок и крепок, несмотря на пожилой возраст. Его глаза над узкой переносицей впились в Дарвина, словно хотели пригвоздить к месту. До переулка он не дошёл всего несколько шагов.

– О чём вы говорили с Эриком? – спросил старик с нотками дешёвого портвейна в голосе. Он подошёл вплотную, отчего Дарвин почувствовал вонь старой, давно не стиранной одежды.

– Кто такой Эрик? – спросил он.

– Продавец в магазине «Валиант и Валиант». Усатый такой, похож на джентльмена Викторианской эпохи. О чём вы с ним говорили?

– Ни о чём.

– Ты пытался что-то у него украсть. Я же видел. Ты вошёл в магазин, а затем попытался выйти, но дверь перед тобой захлопнулась. Это происходит здесь каждый день: такие, как ты, постоянно заходят туда, а затем выходят с надписью «Вор» на лбу. Почему же тебе такую не нарисовали?

– А ты подглядывал, что ли? – спросил Дарвин. – Это моё личное дело, я не буду отчитываться ни перед кем, особенно перед старым бомжом в обоссанных штанах.

Лицо старика изменилось. Дарвин не чувствовал страха перед ним, тот был слишком стар и медлителен, чтобы напугать. Он часто встречал таких во всех городах мира. Это был обыкновенный жалкий дед с кучей свободного времени, пытающийся узнать обо всём, что происходит вокруг. Обычно при прогулках по городу Дарвина сопровождал либо Ян, либо сразу несколько телохранителей. Он всегда разворачивал таких любопытных людей в грубой форме. Сейчас же он сделал это на автомате, совершенно забыв, что за спиной у него не стоит несколько человек поддержки.

– Как ты меня назвал, ханзир? – спросил старик, последнее слово он произнёс на незнакомом языке. – Чтобы такой эбэн эль мэтакана называл меня бомжом…

Короткой палкой, которой он опирался о землю, старик ударил Дарвина по руке, державшей пластиковый пакет. Тот выпал, и старик ловко подхватил его. Следом палка угодила Дарвину в живот, повалив на спину. Когда Дарвин поднялся, то увидел лишь спину старика, уходящую вдаль и теряющуюся в толпе, а в свободной руке тот держал его пакет с едой.

Несмотря на боль, Дарвин побежал следом.

– Стой, урод! – кричал он. – Это моё! Отдай!

Это был центр Гибралтара, людской поток здесь двигался с огромной мощью. Дарвин, чья макушка достигала пупа любого взрослого человека, быстро в нём потерялся. Он проскакивал между ног, наклонялся вниз, искал чёрную трость, стучащую по тротуарной плитке. На глаза ему попадались лишь ботинки, лёгкие сандалии и босые ноги. Старик ушёл вместе с его едой.

Четверть часа Дарвин искал отобранное у него сокровище. Он был расстроен даже больше, чем когда ему пришлось бежать из дома через канализацию. Старик забрал у него не просто еду, это был смысл жизни на ближайшие пару дней.

От пережитого шока Дарвин потерял ощущение времени, пространства и собственного самочувствия. Дарвин пришёл в себя бредущим обратно к магазину Валиантов. Ноги вели его туда совершенно независимо от его желания.

Подсознательная часть разума собиралась попросить продавца дать ему ещё один пакет с едой. Сознательная напоминала, что он пообещал не возвращаться. Дарвин остановился посреди улицы, не замечая прохожих, огибающих его с двух сторон. Невидящим взором он водил вдоль улиц и не знал, что ему делать дальше. Кто-то спешащий пнул его сумкой, Дарвин с запозданием посмотрел вслед и не увидел ничего, кроме чувства собственного ничтожества. Дарвин побрёл вместе с толпой, потому что ему нужна была какая-то цель, хотя бы на ближайшее время.

Мимо мелькали улицы, дома и яркие вывески. Реклама лилась изо всех щелей. Толпа на каждом перекрёстке разделялась, как река, и собиралась вновь. На Бентли-авеню перед Дарвином предстал Гибралтарский университет – массивное здание, словно пережившее землетрясение: второй этаж находился под углом к первому, а третий под углом ко второму. Центральное здание соединялось с остальными двухуровневым коридором над пешеходными арками. Его бежевый фасад, покрытый алюминиевыми композитными панелями, выделялся на фоне идеально ровных, ухоженных лужаек. Чуть в стороне располагался небольшой парк с фонтаном в виде огромной головы, пускающей струю воды изо рта. Весь парк заняли студенты, все – и девушки, и парни – носили одинаковую униформу: тёмно-синие шорты с голубой рубашкой. На правой стороне груди у каждого была та же эмблема, что и на центральном здании: белый силуэт головы козла, символизирующий мудрость, на фоне красной буквы «G».

В подсознании Дарвина что-то щёлкнуло, когда он увидел еду, разложенную рядом со студентами. Они сидели на лавках, на разогретых солнцем тротуарных дорожках, на собственных рюкзаках, а также лежали на траве, заложив руки за голову. Вход в парк, в котором располагался университет, не был перекрыт никаким забором, лишь узкой полосой подстриженных кустов и цветочными клумбами. Дарвин перешагнул через них, растоптал несколько светло-красных африканских роз и даже не заметил этого. Его вело чувство голода, сводящее с ума.

– Приносит она мне книгу, а я вижу, что обложка не совпадает по размеру с содержимым, – рассказывал коротко стриженный темнокожий парень, держа половину чесночной булки с пармезаном в руках. Дарвин подошёл к нему и остановился. Его живот урчал, рецепторы в носу жадно впитывали аромат еды, нюх стал чувствительнее, чем у собаки.

– Чего надо? – спросил другой, с бутылкой воды, зажатой между ног. Оба парня смотрели на Дарвина удивлённо. Запах канализации, экскрементов и мусорных баков успел выветриться из одежды, но внешний вид у Дарвина оставался невероятно ужасным, словно он родился уже на помойке.

Ничего не отвечая, Дарвин прыгнул вперёд, как тигр на свою жертву. Парень не успел отреагировать, как его пальцы вместе с булкой оказались во рту у Дарвина. Студент крикнул от боли и удивления, попытался скинуть Дарвина с себя, но не смог – тот был слишком толст. Ему на помощь пришёл друг, оттащив мальчика, но к тому времени булка уже была съедена. Оба студента сильно разозлились, а Дарвин побежал, но не к выходу, а глубже в парк. Ведь там обедали другие студенты, значит, была и другая еда. Парни побежали следом, желая наказать его за такой дерзкий поступок.

– Держите его! – кричали они за его спиной, у них не получалось остановить Дарвина. Несмотря на девятилетний возраст, он весил полцентнера и напоминал пушечное ядро с низким центром тяжести, неумолимо двигающееся к следующей цели.

На краю фонтана обедали три девушки, между ними была постелена небольшая салфетка, на которой лежал пластиковый контейнер с салатом из зелени и томатов черри, заправленный оливковым маслом, а также несколько перепелиных яиц.

Остановившись лишь на секунду, Дарвин схватил правой рукой всё, что было в контейнере, а левой – сразу несколько яиц, засунув их в рот вместе со скорлупой, быстро прожевал, а следом отправил салат. Хозяйку еды он задел плечом, и она упала в воду. Другие девушки застыли на месте, не понимая, что им делать.

До следующего лагеря с едой Дарвин не добежал. Двое парней наконец вцепились в него, схватили за загривок и в таком положении выпроводили за территорию университета. Там они так сильно его толкнули, что Дарвин упал на тротуар, ободрав ладони с коленями ещё сильнее, но это не уменьшило его довольства. Он поцарапал горло острой скорлупой, чуть не подавился помидором и всё равно улыбался. Он лежал посреди улицы на спине, а люди ходили вокруг него с осуждающими лицами и тихими упрёками. Так Дарвин пролежал целую минуту, давая людскому потоку огибать его, как ручей, наткнувшийся на камень.

Начинало темнеть, и вместе с тем на город медленно наступал холод. Дарвин не хотел оставаться на одном месте, поэтому место для ночлега каждый раз выбирал новое. Сегодня он остановился под эстакадой самой большой трассы города – Федекс-роуд, принадлежавшей «Гермесу», дочерней компании «Транстека». Куда ни глянь, повсюду виднелись логотипы и названия, принадлежащие его корпорации. Это согревало его разум, который нуждался в тепле ничуть не меньше, чем тело – в одеяле.

В этом месте собралось самое большое количество бездомных по сравнению с любым другим местом, где он когда-либо бывал. Их было около двухсот в зоне видимости и ещё тысячи за её пределами. Их самодельные палатки и жилища растянулись на километры под мостом. Кое-где горели костры, на длинных верёвках повсюду сушилась одежда, что было удивлением для Дарвина – он думал, что бездомные не стирают одежду. Все бетонные стены были исписаны граффити, в основном неразборчивыми надписями на разных языках. У одного из бродяг на коленях лежал ноутбук, на котором он что-то печатал, у другого в руках была гитара без одной струны, из которой лилась на удивление приятная музыка. Некоторые из бездомных были голые по пояс и загоревшие сильнее, чем местные марокканцы, другие носили вещи невероятной изношенности, будто сделанные ещё в эпоху Великого переселения народов.

На шалаше одного из бездомных стоял значок «Пангеи» с адресом страницы. Дарвина заинтересовало, какое количество подписчиков было у этого парня и какие именно фотографии он выкладывал, пользуются ли они спросом; он решил обязательно посмотреть на его профиль, когда вернёт телефон.

Чуть в отдалении играла музыка из магнитофона с антенной. Там горел огонь, и несколько человек сидели кругом, а в центре танцевала вальс пожилая пара в лохмотьях. Бродячая собака без ошейника и намордника ткнулась носом в руку Дарвина, посмотрела на него любопытными глазами и пошла дальше. Внезапно он вспомнил Лео, которого застрелили в их доме, и слёзы навернулись на глаза.

Что больше всего удивило Дарвина: ни у кого не было носков. И у тех, кто носил старые поношенные ботинки, с отклеившейся подошвой, и у тех, на ком были почти новые кроссовки, – у всех были голые лодыжки. Кожа на их ступнях, должно быть, представляла собой одну сплошную мозоль.

Один из бездомных расположился прямо в канализационном люке. Там у него был склад консервов и литровых банок с овощами. Рядом стояла грязная кружка с остатками не то варенья, не то очень старого компота. Два человека неподалёку играли в шахматы, а за партией следила женщина с фиолетовым синяком под глазом, в руках у неё был мундштук золотистого цвета, с помощью которого она курила тонкую дамскую сигарету.

Повсюду стояли пустые бутылки из-под всех видов алкоголя, которые существовали в городе. Из них можно было бы построить целый стеклянный дворец с башнями и подвесными воротами.

По всему так выходило, что Дарвин сейчас тоже не имел дома, но ставить себя на один уровень с ними не собирался, ведь он бродяжничает не по своей воле. Дарвин даже не хотел, чтобы его видели вместе с ними, грязными, оборванными, у которых изо рта наверняка воняет хуже, чем от прогнившей рыбы. Несколько человек заинтересованно оглянулись на него, а Дарвин в ответ на эти взгляды выпрямился и поднял голову, чтобы показать: он выше их. Даже смотреть на него им не дозволено.

Несмотря на чувство собственного превосходства, он все же устроился под мостом. Это место слишком хорошо подходило для ночлега, чтобы пройти мимо. Здесь не было ветра, да и машина полиции, изредка проезжающая по улицам города, не обратит на него внимания. Дарвин расположился у массивной опоры моста, присел на старое ведро с пробитым дном, упёр локти в колени, а голову положил на ладони. В такой позе он и стал ждать ночи.

Из магнитофона звучала песня «Лестница на небеса», исполнителя которой ему не удавалось вспомнить. Тихая и спокойная. Несколько бездомных неподалёку рассказывали друг другу анекдоты и смеялись. Ближайший бродяга сидел с каменным лицом и закидывал в рот орехи из пакетика.

При взгляде на это у Дарвина заурчал желудок. Салат и небольшой кусок булки быстро переварились, и чувство голода снова напомнило о себе. Но Дарвин скорее нырнул бы с головой в канализационную реку, чем попросил бы поделиться едой кого-то вроде этих бездомных. Он даже не считал их за людей, хотя понимал, что это неправильно. Люди, выбравшие такой образ жизни, вызывали у него лишь презрение.

Бездомный заметил взгляд Дарвина, направленный на его орехи, и скривился. По его лицу было видно: вовсе не хочет делиться, но, видимо, даже среди бродяг есть приличия, поэтому он сделал жест, предлагающий Дарвину угоститься. Дарвин отрицательно помотал головой, хотя ему очень хотелось взять орехи. Бездомный пожал плечами и продолжил есть в одиночестве, однако через минуту с недовольным лицом встал и подошёл к Дарвину. Он отдал ему полупустую пачку – всё, что осталось, – а сам сел рядом и уставился куда-то вдаль.

В ответ на эту доброту Дарвин даже не кивнул: он не мог побороть себя и воспринять сидящего неподалёку бездомного как полноценного человека.

– Меня зовут Серджио, – произнёс бездомный, не поворачиваясь. Голос у него был настолько низкий, что он легко мог бы озвучивать огромных монстров в голливудских фильмах и ему даже не потребовалась бы аудиокоррекция. При этом сам он выглядел худым и безобидным: узкие, европейские черты лица, короткая борода и волосы, завязанные сзади в пучок. На вид бездомному было лет сорок пять, но он мог выглядеть старше своего возраста из-за жизни на улице.

– Мне всё равно, – ответил Дарвин.

– Между теми, кто делит еду, принято представляться.

– Мне всё равно, – повторил Дарвин.

– Будешь есть рядом с тем, кого не знаешь? – спросил Серджио. – Я могу оказаться маньяком, а ты даже не поймёшь этого.

– А ты маньяк?

– Может быть, а может, и нет. Представься, и я расскажу о себе.

– Мне плевать, кто ты, – сказал Дарвин. – Я не бродяга, и мне нечего делать среди вас. И говорить с вами я не хочу.

– По тебе это видно, – ответил Серджио. – Ты буканейве – это такой цветок, который появляется ранней весной и быстро исчезает. Не знаю, как он переводится на английский. Белый такой. Так у нас называли бездомных, которых занесло ветром на несколько дней, а потом так же унесло. Сколько ты уже живёшь на улице? Три дня? Неделю?

– Два, – ответил Дарвин. – Два худших дня в моей жизни.

– Скоро тебя унесёт ветром, и ты будешь вспоминать о нас без отвращения, которое сейчас отражается на твоём лице. Поверь мне, я успел пожить во многих городах, встречал разных бездомных, по тем или иным причинам пришедших в наши маленькие общины. Позже мы виделись в других местах, и все были рады встрече. Можешь воспринимать это место как школьный лагерь, куда тебя отправили родители на отдых. Только здесь одни взрослые и пьют многовато. Здесь ты можешь чувствовать себя свободно и безопасно. Никто на тебя давить не будет.

Становилось прохладно, и Дарвин, сидевший в одной лёгкой футболке, начал замерзать. Его тело против воли начало дрожать, чтобы сохранить тепло. Серджио это заметил.

– Идём к костру, – предложил он. – Спросим у кого-нибудь одеяло или даже спальный мешок. Здесь любят помогать.

– Я не один из вас, – ответил Дарвин. – Я не бездомный, и мне не нравятся все, кто живёт на улице. И ты мне тоже не нравишься.

– Никто здесь не будет пытаться изменить твоё мнение. Идём.

Лагерь бездомных располагался у западной части Гибралтара, почти у самой окраины города, и сюда, под мост, бродяги натаскали разного хлама со свалки: старых кроватей, одеял, лежанок, неподалёку даже висел гамак. Вокруг костра стояли три мягких кресла, в которых, как короли, восседали потрёпанного вида мужчины и старая женщина, с улыбкой, в которой не хватало половины зубов.

«В таком кресле должно быть тепло, – подумал Дарвин. – С одной стороны огонь, с другой – толстая спинка».

Чем ближе они подходили, тем больше чувствовался аромат – на костре что-то жарили. Это были куски мяса, колбаски, старый фарш. У всего давно вышел срок годности, и на половине жарящейся еды была плесень, которую, видно, пытались снять, но до конца так и не смогли. Такую еду жарили долго, до состояния головешек, чтобы все поганые грибки и микробы сгинули в высокой температуре.

При их приближении несколько человек оглянулись посмотреть на него, но внимание быстро исчезло. Никому здесь Дарвин не был интересен, так же как они не были интересны ему. Поток людей в этом лагере был большим, и новички не вызывали ни удивления, ни любопытства.

– Потеснитесь, парню нужно место у костра, – сказал Серджио, и несколько человек на лавочке сели ближе друг к другу, освободив край для Дарвина.

У огня было тепло, он согревал лицо и ладони. Слева от него сидел старый вонючий испанец с густой бородой, в которой запутались кусочки еды и засохшей горчицы. В руках он держал кружку с чаем. Справа на кресле расположился не менее вонючий, голый по пояс дед в панамке, на штанах которого, в районе промежности, была огромная дыра, начинающаяся на одном колене и заканчивающаяся на другом.

«Зато какая вентиляция!» – подумал Дарвин.

– Встретил я как-то одного потерянного бедолагу, – рассказывал молодой и крепкий парень, он был пьян, на его лице играли всполохи костра, а глаза бегали по сторонам. Иногда он смеялся, и его история на секунду прерывалась. – Ковырялся в мусорном ведре у входа в Молл на авеню де ла Гароннетте, это ещё в Тулузе было. Маленький, скрюченный, лет пятьдесят. Я захотел ему помочь, но он, видимо, был очень стеснительный, поэтому я чуть ли не силой отвёл его в лагерь на Квай де Тунис. Дали мы ему самых свежих консервов, пива, хлеба, таблеток разных, он и ушёл. Не остался на ночь. А утром я иду мимо того же Молла, смотрю, а он в той же мусорке ковыряется. Но самое удивительное, он достаёт оттуда ключи от автомобиля, вчера уронил, видимо, стряхивает с них грязь, а потом садится в свой «Порше Бокстер Кью» и уезжает. А одет он знаете как был? Чёрные джинсовые штаны и коричневый свитер без каких-либо излишеств.

– Почему он не сказал, что богат? – спросила женщина с весёлым, но опухшим лицом.

– Я об этом долго думал и решил, что в тот момент я выглядел слишком страшно, возможно, даже безумно. Как крокодил под стероидами и ЛСД. Вот он и испугался.

– Это ещё ничего, – ответил мужчина в бордовом пиджаке на голое тело, голос у него был хриплый и пропитой. – Я однажды встретил в парке человечка, это был конец Дня независимости, и там оставались разные вещички, брошенные людьми. Вместо того чтобы собирать бутылки или искать что-нибудь ценное, он надувал детские шарики с помощью баллона с гелием, привязывал к каждому из них пельмень на нитке и отправлял в небо. Он был так сильно накурен, что смеялся не переставая, прямо умирал со смеху. Как он мне объяснил, он отправлял пельмени в космос, чтобы космонавты не голодали.

– У кого-нибудь есть лишнее одеяло? – спросил Серджио.

– Грязное подойдёт? – спросил мелкий индеец, выглядящий так, словно только что спустился с американских гор. –   Я откопал его в куче песка, и с него всё равно сыплется, сколько ни вытряхивай.

– Одеяло в песке подойдёт? – спросил Серджио Дарвина, наклонившись к самой его голове. – Если не подойдёт, то мы отберём что-нибудь почище.

– Подойдёт, – ответил Дарвин очень тихо.

Через несколько минут индеец принёс старое, порванное в нескольких местах одеяло, из которого вместе с песком вылезала пуховая начинка. Узор, вышитый на его поверхности, давно стёрся, впитал грязь и перестал быть различимым.

– Клопов там не должно быть, – сказал индеец. – По крайней мере, меня не кусали.

Индеец протянул одеяло, но Дарвин не спешил его брать – ему не хотелось прикасаться к чему-то настолько грязному. Его учитель географии был мизофобом, боялся испачкаться больше всего на свете. Он всегда надевал бахилы, когда приходил к ним в дом. Он никогда не трогал никакие предметы, кроме своих собственных, а когда приходилось открывать двери или брать книги с полок, то перед этим обрабатывал их влажной и сухой салфеткой, которые потом кидал в отдельный мешок. Дарвин всегда мысленно усмехался над ним, а сейчас почувствовал, как в нём самом зарождается боязнь грязи.

При взгляде на это одеяло Дарвин подумал, не так уж и плохо подхватить воспаление лёгких. Лучше немного поболеть, чем спать в такой грязи.

– Нет уж, – ответил он. – Я лучше спать не буду, чем накроюсь этим.

– Чем – этим? – не понял индеец.

– Вот эта штука у тебя в руках. Это не одеяло, а кусок грязи. Может быть, для вас, жителей улиц, укрываться этим в кровати и нормально, а я пас.

– Если тебе очень надо, то у нас есть баллончики с освежителями воздуха, – сказал Серджио. – Мы его обработаем, чтобы оно пахло поприятнее.

– Нет, – возразил Дарвин. – Нет, нет и нет.

От его упрямства все разговоры у костра стихли, и теперь бездомные слушали только его.

– Знаете, под каким одеялом я привык спать? От компании «Аничини», сделанном из шёлка. Оно мягкое и невесомое, как облако, приятное на ощупь. А в моём доме в Германии тёплые одеяла с наполнителем из пуха гаги. У моей сестры вообще из полярных уток. Я скорее собственные волосы отращу и сошью из них новое одеяло, чем прикоснусь к этому.

– Он напоминает меня лет пятьдесят пятнадцать назад, – сказал старик с жёлтыми глазами и ужасным акцентом.

– Правильно говорить пятьдесят пять, – поправила его беззубая женщина.

– Да, спасибо, не люблю этот язык. Вот, пятьдесят пять лет назад я тоже ходил, как принц, среди… отходов. Пока однажды не увидел себя в зеркале. Понял, что я теперь такой же отход, как и все. А ещё я понял, что с осознанием этого мне стало намного проще жить.

– Со мной такого не случится, – ответил Дарвин. – Я переночую здесь ночь или две, а потом вернусь в свой роскошный особняк.

– А почему не вернёшься сейчас? – спросила женщина с ужасной, устрашающей улыбкой, от которой Дарвина снова чуть не стошнило.

– Сейчас не могу.

– Когда будешь возвращаться, может, и нас захватишь, – предложил парень, и все засмеялись.

– Нет, вы слишком грязные для моего особняка, – возразил Дарвин, перекрикивая смех, но они его не слышали. – После вас потом год надо будет его проветривать.

– Что есть, то есть, – согласился индеец. – Я вот уже два месяца не мылся.

– Два месяца? – удивился темнокожий старик. – Я уже тридцать лет не моюсь. Когда моя спина и подмышки потеют на жаре, я снимаю майку, вытираю подмышки, а затем надеваю её обратно.

– Поэтому от вас и несёт, – ответил Дарвин. – Я моюсь каждый день, а моя старшая сестра Лилия может четыре раза за день в душ сходить.

Сколько бы Дарвин ни пытался их пристыдить, все его слова пролетали мимо бездомных. Они не чувствовали себя ущемлёнными ни в чём и говорили так, словно они самые свободные люди на свете.

Вскоре окончательно стемнело, и Дарвин собрался спать. Серджио показал ему палатку некоего Джо, уже месяц не появлявшегося в лагере, и сказал, что всё имущество Джо теперь принадлежит Дарвину. Имущества у пропавшего хозяина палатки было немного: металлическая кровать без матраса, несколько пластиковых кресел и набор кухонной утвари, которую, по мнению Дарвина, стоило сжечь в этот же день.

Старое грязное одеяло индеец оставил возле его кровати, но Дарвин к нему так и не притронулся. Он сидел на пластиковом стуле снаружи и смотрел на одного из бездомных неподалёку. Это был сорокалетний мексиканец в лёгкой рубашке, распахнутой на груди. У того в руках был телефон, на котором он что-то читал. Яркий экран освещал его лицо и придавал сходство с призраком. Мексиканец поглядывал на Дарвина каждые несколько секунд, и Дарвин не мог понять, у того просто тик или он его узнал. Наверняка в новостях появились фотографии всех сбежавших из его семьи. Мексиканец мог увидеть его фотографию и сейчас звонить в полицию, чтобы получить вознаграждение. Дарвин видел, как мексиканец поднял телефон к уху и кому-то позвонил.

Дарвин отправился спать с мыслью: если услышит посреди ночи полицейскую сирену или подозрительные голоса, то сбежит через заднюю стену палатки, и никто из бездомных его не найдёт. Ближе к полуночи стало настолько холодно, что он проснулся от собственной дрожи. Как бы он ни отпирался, пришлось взять старое одеяло и укрыться.

Казино. Банда слабаков

Гостиничные номера над казино «Люмьер де Парис» считались роскошными, любой человек на месте Лилии был бы счастлив провести здесь ночь. В каждом элементе интерьера чувствовалась рука художника. Белая мебель и стены контрастировали с голубыми занавесками, подушками и ковром. Над изголовьем кровати висело зеркало, что визуально увеличивало объём комнаты. Благодаря большим окнам внутри было много света.

Это были самые просторные номера во всём отеле, не считая пентхауса: сорок восемь квадратных метров – апартаменты, не считая балкона. Но их было недостаточно: санузел представлял собой душевую кабину, унитаз и раковину, стиснутые в одном узком помещении без каких-либо перегородок. Лилия чувствовала тесноту этого номера и старалась проводить в нём как можно меньше времени. Это был совсем не президентский люкс, к которым она привыкла. В любом отеле, которым она пользовалась, номера были вдвое просторнее и комфортнее номера в казино. В душ она и вовсе ходила с открытой дверью, включала музыку на проигрывателе как можно громче, чтобы хоть на миг забыть о тесноте.

Прошло уже четыре дня, как Лилия покинула дом, но она до сих пор не получила никаких известий от своей семьи. Она гадала, живы ли они, и её трясло от мысли, что её сестра или кто-то из братьев, возможно, не пережил побега через канализацию. Если им удалось сбежать, они уже четыре дня выживают своими силами, а если их схватили, то уже четыре дня находятся в руках Тауэра и его приспешников, подвергаются телесным и моральным пыткам. Каждый раз, когда Лилия вспоминала того богача номер два, его толстое небритое лицо с двойным подбородком и его глаза, полные самодовольства, она впадала в ярость и мечтала о том, как придушит его. Это были самые мучительные дни в её жизни.

В первый же день Лиза позвонила Михалу, тот проходил лечение в психиатрической лечебнице в Германии. У них состоялся диалог, в котором Лиза уговаривала его поработать на неё, начать нанимать все доступные частные армии от её лица. Михал в ответ говорил, что не вернулся к нормальному состоянию духа, он до сих пор сломлен и не знает, как теперь воспринимать любое насилие. Он бизнесмен и дипломат, а не военный. В итоге Лиза победила, и Михал сдался. Он начал наводить справки и узнал много интересного: Чарльз Тауэр собрал вокруг себя много сторонников – двадцать восемь из ста богатейших людей мира объединились против семьи Келвин. При Эдуарде они боялись такого шага: тот мог в ответ начать полноценную войну, а затем поглотить их один за одним. Без Эдуарда они осмелели и решили свергнуть его семью с пьедестала повелителей мира.

Во время разговора Лиза также спросила, не выходил ли кто-то из её детей на связь. Михал ответил – никто.

С тех пор уже четвёртый день он выводит деньги со счетов и нанимает все доступные частные армии планеты. Он уже успел нанять «Пятую дивизию» из США, «Миротворцев имени Павла Глушинца» из России и «ЧИО» из Ирана. В общей сложности количество военных превысило количество «Бешеных псов» Тауэра в два раза.

Через три недели, по подсчётам, армия семьи Келвин увеличится в десять раз. Тогда эта армия направится в Гибралтар или в любой другой город, где прячется Чарльз Тауэр, и окружит его со всех сторон. Тому не удастся уйти ни по земле, ни по воздуху: у любой частной армии есть микроволновые зенитки, отключающие самолёты прямо на лету. Они схватят этого урода и отправят в собственную темницу, чтобы он гнил там до конца жизни, а потом поглотят его компанию. Лиза не будет устраивать над ним никакого суда: уровень тхари выше любого государства, поэтому разбираться между собой они должны самостоятельно. Три недели, и перевес будет на их стороне. Осталось только дождаться этого момента.

Чтобы остаться неузнанной, Лилия перестала краситься и завязывала волосы в хвост, а на глаза надевала огромные очки без диоптрий, с толстой оправой. В таком виде она гуляла по отелю и заводила разговоры со всеми подряд. Никто её не узнавал. Для работников казино она оставалась обыкновенной гостьей, подругой хозяина.

За четыре дня, проведённых в отеле, Лилия так и не встретила таинственных головорезов, преступников, бандитов, о которых говорила мама. Создавалось впечатление, что их вовсе не существует и Редж над ними просто подшучивает. У него была своя жизнь, чистый бизнес, он каждый день спускался в игровой зал и встречал богатых гостей. В этот момент он выглядел весьма презентабельно: чёрные брюки и красный жилет с галстуком придавали ему вид настоящего джентльмена. У человека с таким большим честным бизнесом просто не могло быть собственной преступной группировки.

В казино Лилии быстро наскучило. Она попыталась играть в автоматы, делала ставки в рулетку, но не понимала, какой в этом интерес. Она видела азарт во взглядах игроков, однако ей самой это чувство было недоступно. Каждый день она ходила по пятам за Готье и смотрела, как он раздаёт приказы работникам казино, а затем поднималась в пентхаус Реджа, где тот либо печатал бесконечные тексты на ноутбуке, либо смотрел боевики в домашнем кинотеатре.

Самым трудным в этой ситуации было ждать. Бороться с собственными мыслями, пока разум требовал действовать. Редж сказал, что однажды его люди похитят Чарльза Тауэра прямо из его дома и на этом моменте преследование семьи Келвин закончится. Без Тауэра коалиция быстро развалится, ведь они ненавидят друг друга не меньше, чем ненавидели Эдуарда.

На четвёртый день Лилия, как обычно, гуляла по игровому залу, погружённая в свои мысли. Её телохранитель сидел за одним из столов, наблюдал за ней издали – она запретила ему приближаться, чтобы не привлекать лишнего внимания. Это был обычный четверг, посетителей не набралось и ползала, Лилия чувствовала себя одиноко, скучала, а когда скучала, то грустила больше обычного.

Размышления прервала суматоха в задней части помещения. Там стояли два человека: один в шортах с пальмами и расстёгнутой рубахе, а другой в чёрных хлопчатых брюках и чёрной безрукавке. Лилии вспомнился анекдот об агенте похоронного бюро, раздающем визитки сёрфингистам.

– Как думаешь, что он сделает? – спрашивал «сёрфингист».

– Н… н… не знаю, – ответил заикающийся «агент похоронного бюро». – Нам надо найти ему за… замену.

– Кому именно?

– Обоим.

Лифт возле них открылся, и из него вышел Редж. Обычно в зале он появлялся из другого лифта, однако на этот раз вышел из лифта для персонала, который находился в дальней части помещения, за перегородкой, чтобы посетители не обращали внимания на прислугу. Значит, Реджу пришлось спуститься из пентхауса по лестнице на один этаж, а затем пройти весь коридор до бокового лифта. Он не стал пользоваться центральным, чтобы его не увидели. Видимо, произошло что-то неожиданное, так как Редж даже не успел одеться: он был в тапках и с голым торсом, волосы на его голове напоминали спутанный клубок, словно он только что проснулся после недельной комы. При виде Реджа оба разговаривающих смолкли и уставились на него, словно устроили незримую телепатическую битву. В ней Редж сражался против двух противников одновременно и проиграл.

– Что случилось? – спросил он с негодованием.

– П… пойдём, – ответил «агент похоронного бюро», и они направились в сторону комнаты прислуги.

«Неужели один из посетителей покончил с собой?» – подумала Лилия. Она несколько раз видела людей, проигравших всё своё состояние: они были раздавлены, потеряны. Один из таких даже сошёл с ума: он разделся догола, лёг на стол с рулеткой и сказал, что ставит самого себя на зеро.

Троица скрылась в комнате прислуги и прикрыла за собой дверь. Лилия несколько раз прошла мимо и не услышала ни звука. Любопытство давило на неё, и, не сдержавшись, она аккуратно постучалась, а затем приоткрыла дверь и заглянула внутрь – там никого не было. Удивившись, Лилия открыла дверь нараспашку – только что сюда вошли трое, но теперь нет никого. Ей вдруг показалось, будто она очутилась не в казино, а на спектакле современных иллюзионистов.

В комнате стояло двенадцать металлических шкафчиков с одеждой, каждый из которых был подписан номером и именем владельца. Площадь этого помещения едва достигала двадцати квадратных метров, здесь совершенно негде было спрятаться, разве что залезть в шкафчики, нагнув голову и прижав руки к телу. Это походило на большой розыгрыш. Казалось, Редж сейчас выпрыгнет наружу с криком «Бу!».

Лилия принялась дёргать за ручки шкафчиков, и когда последний из двенадцати открылся, вместо вешалок с одеждой она увидела ржавую лестницу и спуск в подвал. Это оказался секретный проход, достаточно свободный для неё и узковатый для Реджа. Дальше был коридор, откуда доносился хор голосов. Значит, это и есть банда, о которой говорила ей мама. Люди Клайда Ирвинга.

Интуиция подсказывала ей развернуться и уйти. Редж не обрадуется, если она захочет спуститься и посмотреть, что там происходит. Может быть, если бы Лилия находилась в казино первый или второй день, то ушла бы. Но она томилась здесь уже четвёртый день и не находила себе места. Все вокруг занимались важными делами, одна она ходила как неприкаянная.

Судя по направлению коридора, ход вёл в соседнее здание. Значит, штаб-квартира банды находилась не в казино, как Лилия предполагала изначально. Чем ниже она спускалась по ступенькам, тем отчётливее слышала голоса. Люди о чём-то спорили. Впереди её встретила открытая дверь с кодовым замком и весом в тонну, похожая на запорный механизм сейфа. В обычной ситуации дверь отделяла два здания друг от друга.

«Сёрфингист», «агент похоронного бюро» и Редж, видимо, открывали эту дверь довольно долго, раз Лилия успела нагнать их и теперь смотрела, как они входят в помещение на другом конце коридора.

– Это что за ханнаш, – услышала она голос Реджа. – Что произошло?

– Это Г… Грант, – ответил ему заикающийся голос. – Он поехал в магазин испанца на М… Максвелл-стрит, как ты ему и сказал. Они повздорили и в… вот.

В комнате впереди находилось человек тридцать. Их голоса сливались в неразборчивую какофонию. Лилия подошла вплотную к двери и осторожно заглянула внутрь. Все присутствующие стояли кругом и смотрели в центр, поэтому никто её не заметил. В щели между спинами она увидела человека, лежащего на столе. Он был совсем не похож на нормальную версию себя, было ощущение, будто его забросили в огромный чан и сварили, как обычный кусок мяса. Кожа на этом человеке частично слезла, покрылась волдырями, одежда на нём расплавилась и смешалась с плотью. Внешне он походил на дешёвую пластиковую игрушку, оставленную на солнце под мощной лупой. Лицо мертвецу прикрыли куском грязной тряпки с масляными пятнами.

Чудом Лилию не стошнило. Она удержалась на ногах, но готова была упасть в любой момент. Кровь отхлынула от её головы, и мир закачался. Кажется, ни на кого из присутствующих мертвец не оказывал такого психологического воздействия.

– Не надо было нам соваться на Максвелл-стрит, – произнёс хриплый голос из толпы. – Это территория «Тозоку», никто не станет нам платить в этом районе. Это ты виноват в его смерти.

Хор голосов поддержал это мнение, на что Редж прошипел:

– Если хочешь внести предложение, подними руку и дождись своей очереди. Если ещё раз ляпнешь что-то подобное, на этом столе окажешься ты. Грант был тупицей, это был вопрос времени, когда его прикончат. Как это произошло?

– Г… Грант пришёл к испанцу, как ты велел, чтобы н… настоять на отчислениях. Они поссорились. Грант ударил жену испанца, а тот достал из-за прилавка пушку и з… з… зажарил Гранта.

В помещении было достаточно темно. Лилия оглянулась, чтобы посмотреть, где находится. Это оказался подвал с голыми бетонными стенами, под потолком висели две тусклые, дешёвые лампочки накаливания. Напротив выхода стояли стеллажи с деталями автомобилей. На двери, ведущей наружу, висел плакат с обнажённой женщиной, вырванный из разворота журнала. Она была в меховой шапке и тёплой набедренной повязке на фоне заснеженных гор. Голая грудь была направлена слегка в сторону. Надпись внизу гласила, что это Мисс Июнь – 2093.

Вонь стояла ужасная, и Лилия не могла понять, это так пахнет зажаренное человеческое мясо или тридцать потных мужчин в узком пространстве.

– Грант был тупицей, но он был нашим другом, – продолжил хриплый голос. – При Клайде нам не приходилось никому угрожать и запугивать, нас уважали. Бывало, мы месяцами не доставали оружия, решали все вопросы диалогом. Мы приезжали на встречи с «Бон Месси» и «Тозоку», разговаривали как культурные люди. А сейчас «Тозоку» начнёт в нас стрелять прежде, чем мы решим заговорить. Ты никудышный главарь, Редж. Ты уничтожаешь всё, что выстраивал Клайд. И не хочешь этого признавать.

– Я вижу, ты очень умный, Сивер, – ответил Редж. – У тебя наверняка найдётся рацпредложение по улучшению наших позиций. Давай высказывай свои идеи.

– Конечно, есть, – произнёс хриплый голос. – Нам нужен новый лидер, которого уважают. С которым захотят сотрудничать другие банды. Не такой неуравновешенный, как ты. Нам сейчас нужен хороший дипломат, а не сильный воин. Каменный век давно прошёл, и твои методы запугивания больше не работают.

– И кто же будет этим новым лидером? – спросил Редж. – Ты, Сивер? На себя намекаешь?

– Я не гожусь. Меня слишком многие ненавидят. Лидер «Тозоку» давно хочет от меня избавиться. Двадцать лет назад он вонзил мне в ребро катану со словами «прошу вас умереть». Но я не умер, и он до сих пор об этом сожалеет.

– Тогда кто? Кто станет достойным лидером?

– Мартин станет достойным лидером, – ответил Сивер. – Его уважают. Роланд, Люк, Кристоф, Клемент. Кто угодно из них подойдёт на эту роль. Даже твоя дочь будет лучшим лидером, чем ты.

– Моя дочь? – удивился Редж. – Что ты несёшь? Она же ещё малявка.

– Зато её все любят, у неё есть друзья и в «Тозоку», и в «Бон Месси». Нам сейчас, как никогда, нужен тот, кто помирит нас с конкурентами.

– Можете об этом не переживать. Мне сейчас подвернулось дело, благодаря которому мы сможем заработать огромную кучу денег и вернуть своё положение.

– Никакие деньги нас не спасут, – ответил Сивер. – Они не вернут нам уважения.

– Я говорю об огромных деньгах, – продолжил Редж, и Лилия задумалась, не о ней ли он говорит. – Скоро мы выполним такой большой заказ, которых у нас ещё не было. Человек, который нас нанял, за день зарабатывает больше, чем весь наш оборот за сотню лет. Вот увидите, скоро наши дела станут лучше, чем в лучшие годы.

В ответ на такое заявление послышалось недоверчивое бурчание. Члены банды не поверили Реджу, но спорить не стали. Между ними образовалось хрупкое перемирие, и никто больше не хотел спорить.

– Что б… будем делать с испанцем? – спросил «агент похоронного бюро». – С одной стороны, Грант с… сам виноват. С другой – мы не можем позволить убийству остаться б… безнаказанным.

– Бернард дело говорит, – ответил другой голос из толпы. – Не хотелось бы трогать человека, находящегося под защитой наших конкурентов, и всё же, если мы ничего не сделаем, это покажет всем, что нас можно убивать и выставлять за дверь безнаказанно.

На мгновение повисло молчание, все ждали решения Реджа.

– Проучим испанца, – ответил тот. – Будет знать, как нападать на одного из нас.

– П… прикончим его? – спросил «агент похоронного бюро» Бернард. – Он же з… защищал жену.

– Не будем мы его трогать, успокойтесь. Я же не идиот, напасть на него означало бы напасть на «Тозоку», а это нам сейчас нужно меньше всего. Приедем к нему, напугаем, пусть просто наложит в штаны.

Плечи людей мешали Лилии увидеть детали. Она хотела посмотреть на разговаривающих, приподнялась на цыпочки, и в этот момент парень напротив заметил её. При виде Лилии у него брови поползли вверх. Казалось, будто он смотрит не на девушку, а на кенгуру, непонятно каким образом оказавшегося на их собрании. Сосед парня заметил это удивление и проследил за его взглядом. Как падающее домино, где один элемент задевает второй и порождает цепную реакцию, присутствующие начали оборачиваться, и теперь всё больше людей смотрело на неё с удивлением.

Внезапно Лилия почувствовала себя неподходяще одетой для такого собрания. Все присутствующие, не считая «сёрфингиста», носили неброские цвета, от серого до коричневого. Она же находилась там в ярком жёлтом платье до колена и белых сандалиях с серебряными застёжками. Волосы были подвязаны в хвост; она выглядела так, словно пришла на вечеринку, а не на собрание бандитов.

– Что там такое? – спросил Редж издалека.

– Тут какая-то девочка, – произнёс ближайший к ней мужчина, и слово «девочка» резануло Лилии слух. – Заблудилась, что ли.

Послышались шаги. Это Редж обходил толпу, чтобы взглянуть на девочку, удивившую его людей. При виде неё он остановился и не сразу подобрал слова, которые хотел сказать. Он явно не хотел, чтобы Лилия увидела, как его люди сомневаются в его авторитете.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он, попытавшись придать своему голосу гневную интонацию, но у него не получилось.

– Я увидела вас в игровом зале и пошла следом, – ответила Лилия, еле стоя на ногах. Покойник произвёл на неё впечатление, которое она сама от себя не ожидала. – Я хотела узнать, как выглядят мафиози, о которых столько слышала.

– Никакие мы не мафиози, – сказал Редж, и лицо его скривилось, словно он проглотил кислую конфету «Токсик Уэйст». – Разве мы носим плащи и шляпы? Забудь это слово. У нас здесь не банда, не картель и не группировка. Мы просто команда, занимаемся честным бизнесом и не очень.

– Может, представишь нам свою подругу? – спросил Сивер, и Лилии наконец удалось его рассмотреть. Это оказался мужчина лет шестидесяти, загорелый и сморщившийся, как чернослив. Он совершенно не подходил к своему мощному голосу с пугающим тембром. При виде такого на улице она непременно подумала бы, что этот человек бездомный.

– Это – Рамона, – представил её Редж ложным именем. – Подруга моей дочери.

Имя Рамона не понравилось Лилии. По её мнению, это было одно из самых некрасивых имён, которые можно было представить. Не понравилось ей и то, что её назвали испанским именем, тогда как она наполовину индианка.

– Мэри нашла себе новую подругу? – спросил Бернард. – А что с Сарой?

– Они с Сарой больше не друзья, – ответил Редж. – Сара стащила у неё деньги и спустила на один из этих новых транквилизаторов. Мэри это не понравилось, и она попросила Сару исчезнуть, чему я очень рад. Никогда не любил эту зазнайку.

Последние слова Редж произносил, взяв Лилию за руку. Он уже провожал её по коридору в обратную сторону, к залам с игровыми автоматами. Пока они шли, Редж не произнёс ни слова, вид у него был мрачный. Он придерживал её за локоть, чтобы она не упала. Ноги у Лилии подгибались, перед её мысленным взором до сих пор стояло тело с лицом, прикрытым тряпкой.

Четыре дня назад она видела, как телохранитель Артура застрелил троих человек, но это было совсем другое. Когда те люди падали на землю, они были ещё живы, а сама она была не вполне адекватна от бурлящего в крови адреналина. Сегодня она держалась спокойнее и успела рассмотреть лежащее перед ней тело с холодной отстранённостью. Оно было лишено всех признаков жизни, будто теперь это неодушевлённый предмет. Вроде такой же человек, как и остальные вокруг него, только лишён некой искры, что отличает живой организм от неживого.

Силы вернулись к ней только в лифте, когда Редж поднимался с ней на пятьдесят девятый этаж. Из динамика лилась успокаивающая музыка, пахло неуловимым и сладким синтетическим запахом. Редж был гол по пояс, но совершенно этого не замечал, он точно так же блуждал в глубинах своего разума.

– Этого парня на столе, – произнесла Лилия, стараясь придать голосу спокойствие. – Его сварили заживо?

– Сварили, зажарили, испекли. В остальном мире это нелегальное оружие, а в Гибралтаре очень даже. Меня однажды задела такая штука, скажу тебе, ощущения невероятные. Повезло, что фокусировка была плохой. Мочевой пузырь, сердце, глаза, все жидкости тела начинают кипеть, и если постоять под излучением чуть дольше, зажаришься. Одной секунды хватает, чтобы ослепнуть. Но ты не беспокойся насчёт Гранта. Он был чемпионом мира по тупости, удивительно, что он вообще дожил до своих лет.

Первый раз Лилия столкнулась со смертью, когда ей было четыре года. Она мельком увидела своего покойного отца, но те воспоминания успели померкнуть и почти стёрлись из памяти. Теперь же она столкнулась с настоящим насилием, и это испугало её. Всю сознательную жизнь она жила как в сказке и теперь чувствовала себя как принцесса, впервые покинувшая дворец. В её изящном мире роскоши и красивых людей не было мертвецов и смертельного оружия. Те боевики, которые она смотрела с Андресом в его личном кинотеатре, всегда казались далёкими, снятыми в другом измерении.

Двери лифта открылись на пятьдесят девятом этаже, и, как только Лилия собралась выходить, Редж положил руку ей на плечо.

– Пойдём, я сделаю тебе чай, – сказал он. – И добавлю в него немного джина.

– Мне надо к себе – отлежаться.

– Нет, тебе надо отвлечься. Ты шла через подвал, как моряк на суше: на кривых ногах, в ожидании качки. Несколько раз я думал, что ты сейчас упадёшь. Пойдём наверх и поговорим.

Не слушая возражений, Редж нажал на кнопку, и лифт поехал в пентхаус. Там их встретила привычная вонь застарелого сигаретного дыма. Из динамиков повсюду звучала классическая музыка: Редж не успел её выключить, когда его вызвали вниз. Он усадил Лилию в кресло, а сам направился в соседнюю комнату, где находился холодильник и автомат по производству чая и кофе.

Трудно было усидеть на месте после увиденного сегодня. Внутренности в животе Лилии переворачивались, её психологический шок влиял на физическое самочувствие. Каждый раз, когда она закрывала глаза, перед ней вновь появлялся человек с тряпкой на лице. Чтобы прогнать этот образ, она встала и начала ходить вдоль окна, стараясь ни о чём не думать. Люди с высоты походили на муравьев, которые ручьями растекались между перекрёстками и подземными пешеходными переходами. Всё это казалось нереалистичным. Весь мир после увиденного сегодня начал казаться ненастоящим, словно она до сих пор спала у себя в номере.

Через несколько минут вернулся Редж, держа в руках стеклянный бокал с деревянной ручкой. В него до самых краёв был налит почти литр крепкого чая.

– Выпей, и тебе обязательно полегчает, – сказал он.

– Спасибо, – ответила Лилия.

– Я знаю это выражение лица, бледное и уставшее. Так же выглядела моя дочь, когда мы сбили лисицу на дороге. Это было лет семь назад, мы тогда жили во Франции. Её потом всю ночь трясло, и даже на следующий день она не отошла. Но тебе я скажу вот что: ты должна быть сильнее, чем любой другой человек, сильнее, чем я. Ты должна не бояться вида мертвецов. Тебе надо поехать на задание вместе с командой, чтобы привыкнуть к таким вещам. Увидеть, как делают больно людям, и не падать от этого в обморок.

– Я не могу, это не для меня. Однажды я ехала на велосипеде и раздавила улитку. Я потом целый вечер плакала. Всё потому, что я тряпка.

– Ты должна быть сильнее ради своей матери, – сказал Редж. – Посмотри на неё, она уже несколько дней сидит на телефоне, а всё остальное время спит и принимает лекарства. Она решает ваши проблемы, и это подрывает её здоровье. Я говорю это тебе, ведь ты сама этого не замечаешь. Если ты хорошая дочь, то завтра придёшь к ней и скажешь, что теперь будешь сидеть на телефоне вместо неё. А она пусть отдыхает.

– У меня не получится, – возразила Лилия. – Я не умею убеждать людей, да и запугивать тоже.

– Никто не умеет это делать с рождения, но ты научишься. Сейчас ты пойдёшь в номер, переоденешься, а затем поедешь с моими ребятами и посмотришь, как они будут запугивать испанца.

– А что, если он и по мне пройдёт тем излучателем? Я бы не хотела стать таким, как…

– Как Грант? Не станешь, этого больше не повторится. Я гарантирую твою безопасность настолько, насколько вообще один человек может гарантировать её другому.

Такое обещание не сильно её обнадёжило, но всё же она согласилась съездить в город вместе с остальными. Редж настоял, чтобы она взяла с собой бокал с чаем и постаралась выпить как можно больше.

– У тебя есть пятнадцать минут, так что поторопись, – сказал он. – Мои ребята скоро выезжают.

У себя в номере Лилия оделась в длинные чёрные брюки и серую рубашку, которую никогда бы не выбрала в обычных обстоятельствах. Она хотела выглядеть неприметно и неузнаваемо.

Через пятнадцать минут Лилия встретилась в подвале с Реджем. Тот был одет в чёрный костюм и такой же чёрный бронежилет, абсолютно бесполезный против микроволновых пушек, зато выглядящий очень эффектно. В руках Редж держал огромную винтовку.

– Ты тоже поедешь? – спросила Лилия. – Я думала, ты отправляешь меня, а сам останешься наверху.

– Должен же я убедиться, что ты не пострадаешь – от этого зависит и моя безопасность. Если тебя ранят, Лиза раздавит меня, как червяка.

– А это что? – Лилия указала на винтовку у него на ремне.

– Дробовик, – ответил Редж. – Правда, огромный? Это трофейное оружие моего отца. Каждый раз, когда он брал его с полки, мне казалось, что он застрелит солнце. Не самое эффективное оружие, зато издаёт столько шума – оглохнуть можно.

Уже знакомым тайным проходом через подвал они шли по направлению к складу запчастей, где недавно лежало безжизненное тело Гранта. Широкая спина Реджа раскачивалась в стороны во время ходьбы и указывала Лилии дорогу. Он выглядел устрашающе в этом облачении. На выходе он придержал тяжёлую металлическую дверь и на короткий миг положил ладонь ей на плечо.

– Береги голову, – сказал Редж. – Тут низко. Знала бы ты, сколько шишек я здесь набил.

– Ага, – тихо ответила Лилия.

– Этот ход был построен одновременно с казино и торговым центром. Мой отец спроектировал его для тайных вылазок и побега на случай окружения казино полицией или другими бандами. За шесть лет существования «Люмьер де Парис» нас четыре раза пытались осадить и схватить моего отца. Дважды через центральный вход, один раз десантировались на крышу пентхауса и пытались выбить окно. А один раз придурки из банды Деше переоделись под туристов и сделали вид, что пришли играть на автоматах. Но Готье быстро их раскусил.

– Не слишком ли тесноват этот проход? – спросила Лилия.

– Тесноват. Зато он очень незаметный и замаскирован с обеих сторон. В казино он прикрыт шкафчиком, а снаружи, где парковка торгового центра, стеллажом с запчастями.

В помещении было пусто, тело унесли, ничто внутри не говорило о том, что совсем недавно здесь были десятки людей. Редж потянул Лилию за собой, и они прошли через вторую дверь, с плакатом обнажённой женщины.

Теперь они находились на самом нижнем этаже подземной парковки торгового центра. Здесь стояли многотоннажные дроны-доставщики и несколько частных автомобилей. Ближе всего находился чёрный фургон с тонированными стёклами. Боковая дверь при их приближении отворилась, и внутри Лилия увидела несколько человек в чёрных шапках, двое из них играли в игру на реакцию, где надо успеть ударить ладонью по ладони соперника. У каждого на груди висело оружие.

– Это что за ханнаш? – спросил Редж одного из людей с голыми ногами. – Ты надел шорты? Я же говорил, мы должны до смерти напугать испанца. Как ты сделаешь это со своими шортами? Ты же выглядишь как огромный детсадовец. Будто только что сбежал с показа мод. Или с артхаусной пьесы.

– Прости, босс, – ответил трубным голосом человек в шортах.

– Не называй меня боссом. Мы здесь не в ковбоев и индейцев играем.

Редж сел в передней части кузова, Лилию посадил рядом с собой. Люди в фургоне не любили Реджа, это было совершенно ясно, только Лилия не могла понять почему. Как только они сели в фургон, атмосфера с лёгкой и непринуждённой сменилась на напряжённую.

Периодически члены команды бросали на Лилию заинтересованные взгляды, в них читалось любопытство. Никто из них не понимал, зачем её взяли с собой. Однако она не обращала на них внимания: вслед за этими взглядами люди недобро посматривали на Реджа.

«Что такого сделал Редж, за что его не любят?» – думала Лилия. Она решила, что спросит кого-нибудь из них, как только останется наедине.

Фургон тронулся сам по себе. Это была машина старого военного образца и помимо автопилота обладала также средствами ручного управления. Руль крутился в стороны на каждом повороте, словно им управлял человек-невидимка.

В салоне всего было шесть человек: Редж, Лилия и четыре бугая из команды. На такое задание специально выбрали самых больших, способных напугать одним своим появлением. Ближайший к Лилии человек был такой огромный, что его голова упиралась в потолок и он прижимал её к груди, тогда как Лилина голова не доставала до потолка сантиметров двадцать.

– Это Вадим, – произнёс Редж, проследив за её взглядом. – Большой, правда? Мы шутим, что в его теле находится десять лошадиных сил. Только его привычка носить шорты в неподходящий момент смущает.

– Лошадиная сила – сколько это? – спросила Лилия. Она часто слышала это выражение, но не придавала ему значения.

– Лошадиная сила – это мощность лошади ростом в один метр и весом в один килограмм, – ответил Вадим. Он говорил серьёзным тоном, и непонятно было, шутит он или нет. – Эта лошадь хранится в палате мер и весов.

На улице темнело с каждой минутой, и людские потоки постепенно редели. На их месте начали образовываться группы мелких хулиганов. Те, кто к этому времени не успел вернуться домой, рисковали расстаться с деньгами или быть искалеченными. Повсюду в темноте мелькали огоньки тлеющих самокруток. Синтетические наркотики самого низкого качества продавались на улице за бесценок, и их могли позволить себе даже безработные. Эти наркотики гробили здоровье за несколько недель и могли свести с ума за одно применение. Однако клиенты всё равно находились.

На красный свет светофора рядом с фургоном появилась голограмма спортивного автомобиля красного цвета. Прозрачный водитель посмотрел в их сторону и произнёс:

– Хочешь быть главным на дороге? Ты знаешь, какую машину приобрести!

Ниже появилась надпись: «Ауди Спортстер-2096». Как только загорелся зелёный свет, голограмма унеслась вперёд, пока их фургон медленно набирал скорость.

На смену дневному свету пришли яркие огни многочисленных экранов и прожекторов, установленных на зданиях. Красный, жёлтый и голубые цвета наполняли улицу, превращая её в огромный танцпол. Десятки рекламных роликов окружали их со всех сторон, в какой бы части города они ни оказались.

– Можно включить подогрев сидений? – спросила Лилия. Ночью в Гибралтаре могло становиться достаточно холодно.

– В этом фургончике не оформлена подписка на дополнительные услуги, – ответил Редж. – Здесь подогрев сидений работает, только если платишь каждый месяц. Как и музыка. Хорошо хоть ремни безопасности бесплатные.

Через четверть часа фургон достиг места назначения. Там находился магазин испанца – на первом этаже небоскрёба в форме перекрученного вокруг своей оси прямоугольника. Справа и слева от магазина находились бутики модной одежды от Григора Клима и Веруж, оба были разбиты и разграблены.

– Ты идёшь последним, – сказал Редж парню в шортах. – Постарайся не светить своими ножками.

– Ладно, – нехотя ответил тот.

– Что мы собираемся делать? – спросил другой парень. – Нам же нельзя навредить испанцу, он под защитой. Тогда зачем мы приехали?

– Маски на голову.

Все сделали как велено. Одна из масок досталась Лилии. Они были сделаны из плотной ткани с узкими прорезями для глаз, так как нейросеть могла опознать их лица даже по маленьким, открытым частям головы. Технология опознавания лиц не применялась в камерах видеонаблюдения в режиме реального времени – это было запрещено Женевской конвенцией. Зато она легко делала это на записи.

На входе в магазин их встретил одетый в пиджак дрон с тонкими хромированными ногами. Он стоял сбоку от двери и держал в руках табличку с картинкой красного сердца, бьющегося в медленном ритме.

– Внутренние органы на заказ, – произнёс он. Его совсем не интересовало оружие в руках у гостей. – Сердце, печень, глаза, железа. Приходи и купи всё, что потерял. Забудь про иски от родственников – все продукты искусственные, выращенные вручную.

В магазине горел свет, и дверь была открыта, хотя время закрытия минуло четверть часа назад. На пороге Реджа с командой встретила женщина с фиолетовыми волосами и австрийским зеннехундом на поводке. Она увидела пятерых огромных людей с оружием прямо перед собой и чуть не потеряла сознание. За долю секунды она поняла, что её сейчас ограбят и, возможно, изобьют.

– В сторону, – приказал Редж, и женщина, словно пьяная, сделала неуверенный шаг к стенке.

Магазин представлял собой небольшое помещение с витринами, на которых располагались настоящие органы, готовые к продаже, и их пластиковые копии, которые нельзя было выставлять на солнечный свет. Здесь были сердца, лёгкие, почки, трахеи, кожа прозрачного цвета, мочевой пузырь, любой позвонок на выбор, желудок, толстая кишка, тонкая кишка, волосы разных оттенков, готовые к пересадке на любую часть тела, все виды натуральных зубов, а также список мелких частей тела, изготовляемых на заказ: от клеток до сосудов. Любую кость можно было напечатать на принтере.

Если какой-то части тела не было в списке, можно было договориться об индивидуальном производстве и о доставке прямиком в больницу, где сделают пересадку.

В углу помещения находился манекен, сделанный из прозрачного пластика, внутри него можно было рассмотреть все возможные человеческие органы. На постаменте внизу значилось имя манекена – Стивен. Ночью этот парень выглядел особо устрашающе.

На стене висел телевизор, транслирующий выпуск новостей, где диктор зачитывал последние события.

– Всё больше умной техники выходит из строя по всему миру, – говорил он. – Машины останавливаются посреди дороги и отказываются продолжать движение. Микроволновые печи превращают еду в угли. Системы автоматического пожаротушения срабатывают сами по себе. Несколько грузовых кораблей в Южном океане перестали выходить на связь. Светофоры показывают всем зелёный свет, из-за чего количество дорожно-транспортных происшествий увеличилось в восемь раз по сравнению с предыдущим годом. Виной всему признан вирус Плуто, созданный немецкой хакерской группой «Гелеарте»…

За прилавком сидел испанец, но он не сразу заметил посетителей. Это был пятидесятилетний мужчина среднего роста, загорелый до такого состояния, что его можно было принять за коренного жителя Центральной Африки. Он сидел к ним полубоком и смотрел на экран телефона, откуда доносились звуки детского концерта.

– Мистер Гувер, – произнёс Редж, подходя к нему. Глаза у испанца забегали, но духа он не потерял. – Знаешь, кто мы?

– Я позвонил в «Тозоку», – сказал тот. – Вы не тронете меня.

– Конечно, не тронем. Мы же не хотим ссориться с твоими защитниками. Их в этом городе тысячи, а нас всего сотни. Заберите у него оружие.

Последнюю фразу Редж адресовал одному из своих парней, но тот не успел выполнить приказ. Испанец выхватил винтовку, больше похожую на спутниковую тарелку, и направил на них. Лилия инстинктивно отступила на шаг. Ей вовсе не хотелось стать варёным куском мяса.

В ту же секунду Вадим достал из кармана шорт пистолет, похожий на ретрофутуристичный метатель плазмы, и направил на испанца. Несколько секунд он жал на курок, после чего отпустил и положил обратно в карман. Заметив любопытный взгляд Лилии, он наклонился, и его мощный голос на этот раз прозвучал неожиданно мягко:

– Не волнуйся, теперь эта штука не выстрелит. Я сжёг в ней все цепи на микросхеме.

А затем он подмигнул, с озорством и широкой улыбкой.

– Тогда какого хера вы сюда припёрлись? – спросил испанец. – Проваливайте, пока я не разозлился.

– Ты неправильно начинаешь переговоры, – сказал Редж. – Мы ведь цивилизованные люди, можем поговорить за чашкой чая.

– Я не собираюсь общаться с такими отбросами, как вы.

– Мне кажется, ты не понимаешь, кто перед тобой стоит. Мы не доходяги из Деше, которых можно послать в любой момент. Меня зовут Реджинальд Ирвинг, я сын Клайда Ирвинга, мы не какие-то отбросы, мы вполне компетентная команда людей, занимающаяся честным и не очень бизнесом. Ты много лет платил моему отцу за защиту, и никто тебя не трогал. Так почему ты решил перейти на сторону «Тозоку», а не остаться на нашей?

– Клайда? – не поверил испанец. – Вы из команды Ирвинга?

– Мы не из команды Ирвинга, – поправил его Редж. – Мы и есть эта команда. Я не подчинённый, я руководство.

Двое из парней позади Реджа переглянулись с недовольным видом. Лилия это заметила, а Редж нет, поскольку смотрел в другую сторону. В который раз она задалась вопросом, почему люди не хотят видеть Реджа своим лидером. Может быть, и её маме стоило обратиться к «Тозоку» за помощью, раз уж собственные люди не хотят видеть Реджа во главе.

– Я послал к тебе человека, который должен был предложить тебе снова платить за защиту нам, а не кому-то другому. А ты направил на него эту штуку и превратил в стейк. Кто ж так делает?

– Он ударил мою жену, – ответил испанец и покосился в сторону подсобного помещения. Редж уловил этот взгляд и щёлкнул пальцами в указанную сторону. Вадим с недовольным видом направился туда.

– Не двигаться, – произнёс испанец. – Ещё шаг, и я стреляю.

– Она не выстрелит, – произнёс Редж, указывая на излучатель. – Не сейчас.

Не веря его слову, испанец нажал на курок. Лилия пригнулась и приготовилась уползать из магазина на четвереньках, но ничего не произошло. Она не услышала ни звуков лопающейся плоти, ни шипения испаряющейся жидкости. Винтовка испанца не сработала. Лилия приподняла голову и посмотрела поверх витрины. Глаза у испанца округлились. Он черпал уверенность из своего оружия, а теперь, когда оно отказало, он лишился всей своей силы.

– Пожалуйста, – произнёс он слабым голосом. – Не надо ничего делать. Я ни в чём не виноват.

– Виноват, и ещё как, – ответил Редж. – Ты зажарил моего парня, и если я не отвечу тебе, меня перестанут бояться. А страх в моём деле – очень важная вещь.

Через минуту Вадим вывел женщину лет пятидесяти, не такую загорелую, как её муж, даже не смуглую. Она носила лёгкое платье до пола и бирюзовую шаль на плечах. Женщина не была испанкой, её светлые волосы и широкое, квадратное лицо выдавало уроженку Северной Европы. Несмотря на окруживших её людей, она держалась гордо. Под обоими глазами у неё виднелись появляющиеся синяки, скулы казались немного опухшими.

– Посмотрите на её лицо, – сказал испанец. – Ваш верзила чуть не сломал ей нос. Если бы я не выхватил винтовку, он бы голову ей открутил. Мне пришлось в него выстрелить. Какой нормальный мужчина не заступился бы за любимую женщину?

– Мы всё понимаем, – заверил его Редж. – Ты поступил как настоящий мужчина, никто не упрекает тебя в этом. У меня у самого была жена, и я готов был убить за неё. Хотел бы я сказать, что она умерла по естественным причинам, но это не так. Сейчас надо быть везунчиком, чтобы уйти из этого мира самостоятельно. Это всё равно что выиграть в джекпот. Я уважаю тебя за то, что ты защищал свою жену. Все мои люди тебя уважают. Но мы не можем оставить этого так. Я не могу допустить, чтобы пошёл слух, будто моего человека можно убить совершенно безнаказанно.

– Я готов сделать что угодно. Просите чего хотите. Я готов отрезать ухо в знак принятия поражения.

В подтверждение своих слов испанец выхватил из-за стола короткий нож, годящийся разве только для нарезки масла. Его отчаяние до слёз тронуло Лилию, её сердце сжалось и, казалось, совсем перестало биться. Она решила вступиться за этого человека.

– Редж, – произнесла она, – давай оставим его в покое.

Двое из четырёх бугаёв кивнули в знак согласия с этим предложением. Каждому из них было жалко Гранта, умершего тяжёлой и бесславной смертью, но никто не хотел причинять бессмысленный вред ещё одному человеку. Редж повернулся ко всем и с грустью покачал головой.

– Нельзя, – прошептал он, а затем продолжил: – К сожалению, уха нам недостаточно. Нам нужна твоя жена, амиго.

– Что? – переспросил испанец.

– Твоя жена, – повторил Редж. – Она поедет с нами.

– Зачем?

– Затем, что ты и твой магазин находятся под защитой. Мы не сможем тебе навредить. А вот твоей жене – запросто. И не надо делать вид, что мы изверги. Пришли к тебе, порядочному человеку, и хотим крови. Я честный бизнесмен и никому не желаю зла. Однако ты повёл себя не как деловой человек, тебе стоило сфокусировать свой излучатель и выстрелить Гранту по ногам. Или купить менее смертоносное оружие. Но ты убил его, и теперь настало время отвечать за поступки. Это не моё желание, такова воля высшей справедливости.

– Я никуда с вами не поеду, – ответила жена испанца, она неважно владела английским. Из-за акцента её слова трудно было понять. – Если хотите что-то сделать, делайте это здесь, и пусть все узнают, какие вы трусы.

Отчаяние на лице испанца сменилось решимостью. Крохотный нож, которым он собирался отрезать себе ухо, теперь смотрел в их сторону. Это выглядело особенно нелепо, потому что у ножа был закруглённый конец – он скорее согнулся бы пополам, чем вошёл бы в тело человека.

– Вы никуда её не заберёте, – подтвердил он. – Она останется здесь. Только попробуйте прикоснуться к ней – и прольётся кровь. Моя или ваша, неважно. Её будет много.

– Редж, – произнёс Вадим очень тихо, чтобы только Редж его услышал, – уха достаточно. Давай не будем трогать эту женщину, мне её жалко.

– Я готова оплатить их вину деньгами, – сказала Лилия. – Назови цену, и я покрою все неудобства.

– Думаете, я хочу трогать её? – спросил Редж своих людей. – Я похож на садиста? Почему никто из вас не может понять, что есть вещи, которые необходимо сделать, несмотря на внутреннее сопротивление. Ты, – он указал на парня в шортах, – возьми женщину и отведи в фургон.

Испанец вышел вперёд и перегородил им дорогу. Его жена убежала в подсобку и заперлась там на ключ. Всё происходящее казалось сном, не такое представляла себе Лилия, когда отправлялась на это задание. Ей казалось, они приедут и запугают испанца, может быть, слегка погромят комнату. Привяжут к стулу и сделают вид, что разрежут его на куски, но потом обязательно отпустят. Она даже представить не могла, что Редж захочет похитить женщину. Это было самой большой подлостью с его стороны. Если так действуют преступные группировки, то их не должно существовать в мире. Сама себе она напоминала будду, выбравшегося за пределы дворца и осознавшего, сколько грязи происходит вокруг.

Несколько человек схватили испанца и повалили его наземь. Ещё один выбил плечом дверь подсобки, дерево хрустнуло, и в его середине появилась дыра. Лилия отвернулась, не в силах больше на это смотреть. Такое насилие казалось ей бессмысленным. Она видела, как редкие прохожие на улице смотрят в их сторону, но никто из них не подошёл ближе, посмотреть, что происходит. Никто даже не достал телефон, чтобы позвонить в полицию.

Телевизор продолжал рассказ новостей спорта о футболе. Австрия в очередной раз обыграла Данию, а тренер французского клуба «Тулуза» был уволен за некомпетентность. По сравнению с тем, что происходило здесь, в магазине, футбол казался Лилии несерьёзной вещью.

Мимо неё вывели плачущую жену испанца и усадили в фургон. Редж прикоснулся к плечу Лилии и вывел следом. У неё опять закружилась голова, Лилия готова была потерять сознание.

– Не надо, пожалуйста, – стонал испанец на полу.

Лилия села между двумя парнями прямо напротив женщины. Машина медленно ехала по пустой дороге без какого-то конкретного направления. Автопилот взял курс на обзорную экскурсию.

Они проезжали мимо огромных небоскрёбов с сияющими огнями, со всех сторон на них смотрели изображения рекламных роликов и трёхмерные головы голограмм. Десятки человек на улицах, в татуировках с ног до головы, провожали их взглядами.

– Что мы будем с ней делать, Редж? – спросил самый мелкий из присутствующих верзил, но Редж ему не ответил. – Что мы будем с ней делать? Пожалуйста, ответь, что мы будем с ней делать. Я не хочу ей вредить, она же неплохая женщина и ничего нам не сделала. Отрезанного уха было бы достаточно, не надо похищать его жену. Моей маме столько же лет, сколько ей. Я бы не хотел, чтобы кто-нибудь навредил моей матери.

– Да, Редж, скажи сразу, что ты собрался делать, – повторил вопрос Вадим. – Мы её повозим по городу и отпустим, верно? Испанец так наделает в штаны, что это будет ему уроком на всю жизнь. Он думает, что мы похитили его жену и собираемся оставить её в пустыне на съедение птицам. Поехали перекусим в ресторане, а затем вернём её обратно. Он поймёт этот урок.

– С вами всё будет в порядке, – шептала женщине Лилия. – Не переживайте, мы покатаем вас и вернём обратно. Как вас зовут?

– Майа, – ответила женщина едва слышно. Она плакала, закрыв лицо руками.

– Не надо плакать, Майа, всё будет хорошо.

Краем глаза Лилия видела, как Редж недовольно смотрит на эту сцену, но остановиться не могла. Ей нужно было утешить женщину. Она казалась разбитой.

– Расскажите, как вы познакомились с мужем.

– В университете, – ответила она, по-прежнему сжимая лицо руками.

– Вы учились в одной группе? Сидели на соседних местах? Это так романтично.

– Нет, – возразила Майа. – Он учился на два курса старше и на другой специальности. Он узнал, что я из обеспеченной семьи, поэтому по ночам он взламывал замок моей комнаты в общежитии, чтобы прокрасться к холодильнику и украсть еды. А я специально оставляла там побольше, чтобы он брал самое вкусное.

– Не переживайте, скоро мы отвезём вас домой.

Остальные тоже пытались поддержать женщину. Парень в шортах взял женщину за руку, а гигант похлопывал её по спине. Это не помогало, она продолжала плакать всё больше.

– Зена, останови в переулке слева, – произнёс Редж. – Далеко не заезжай.

Фургон остановился в тени между домами, сюда едва проникал свет уличных фонарей, и только огни фар освещали это место. Вдали заворочался бездомный, встревоженный работающим двигателем.

– Все на выход, – произнёс Редж.

Снаружи было уже холодно, ветер свистел в щелях открытых окон, трепал волосы. Высоко в небе висела луна, крест-накрест пересечённая чёрными линиями построек. Лилия вышла самой первой и помогла Майе спуститься. Четверо человек из команды выстроились маленькой группой возле машины. Никому не хотелось здесь находиться. Редж вышел самым последним, в правой руке он держал дробовик.

При виде оружия женщина заплакала ещё сильнее, теперь судороги сотрясали всё её тело.

– Что ты собрался делать, Редж? – спросил парень в шортах. – Нападение на жену испанца равно нападению на него самого. «Тозоку» будут мстить.

– Ты хотел сказать, что МЫ собрались делать, – поправил его Редж. – А собрались мы наказать испанца за то, что он сварил заживо одного из нас. И ничего они нам не сделают.

– Эта женщина ни в чём не виновата. Посмотри на неё, она же совсем безобидна.

– Именно поэтому мы должны сделать то, зачем приехали сюда. Бери дробовик.

– Я не хочу этого, – возразил парень в шортах. – Эта женщина ничего мне не сделала, она не вооружена, я не смогу ей навредить.

– Я тоже не хочу этого делать, но мы же взрослые люди. Иногда нам приходится делать вещи, которые мы не хотим.

– Давай отпустим её, Редж, – произнёс гигант. – Если тебе так хочется проучить испанца, возьми эту женщину и несколько дней подержи в отеле. За это время испанец сойдёт с ума от горя, и это будет ему достаточным уроком. А потом мы её отпустим.

Здесь, в тёмном переулке, Майа сжалась от ужаса, её трясло. Она сгорбилась и казалась совсем старой, левой рукой она придерживалась за бетонную колонну небоскрёба, чтобы ноги не подогнулись. Слёзы текли из её глаз, она прислушивалась к разговору, но вряд ли понимала все слова – у парней был слишком неразборчивый диалект.

Позади них по дороге проехало такси, ни на миг не задержавшись напротив переулка. Со здания напротив на них смотрел пятиметровый тюбик зубной пасты с глазами. Он показывал им большой палец. Два молодых африканца прошли мимо переулка, повернув головы в их сторону. У одного из них из зубов торчала самокрутка.

Казалось, время остановилось в этом месте и здесь навсегда останется без пятнадцати одиннадцать. Редж вечно будет думать, что же сделать с этой женщиной, а дробовик вечно будет висеть в его руке, направленный стволом в землю.

– Бери дробовик, – снова произнёс Редж.

– Я не хочу этого делать, – ответил парень в шортах.

– Тогда ты бери. – Редж протянул дробовик гиганту, тот в ответ сделал отрицательный жест.

Один за одним отказались все его люди, никто не хотел участвовать в этом деле. На секунду Лилии показалось, что теперь он предложит оружие ей. Вместо этого Редж возмущённо вскинул руки.

– Что ж вы за люди такие? – сказал он. – Никто не хочет выполнять грязную работу, а как прибыль делить, так первые в очереди. Неужели я единственный здравомыслящий человек здесь? Никто, кроме меня, не понимает, чем обернётся удар по репутации? Никто же больше не захочет с нами работать. Те люди, что платят нам за защиту, перестанут это делать. Клиенты, которые приходят к нам с заказами, пойдут к «Бон Месси» или «Тозоку». Если мы сейчас не убьём эту женщину, это будет означать конец нашей организации. Я же о вас забочусь. Мои доходы сильно сократятся, но у меня останется казино, а что будет с вами? Ты, Рик, будешь сидеть на улице со стаканом для мелочи. Ты, Вадим, станешь сутенёром, и однажды тебя зарежут конкуренты. Альф с Оскаром выкурят дешёвый синт и сдохнут в переулке вроде этого. Разве вы не знаете, что случается с такими, как мы, у которых не осталось работы? Бери дробовик, – произнёс он и снова протянул его парню в шортах. На этот раз тот взял оружие. – А теперь стреляй.

Дуло винтовки поднялось и нацелилось в грудь женщине. Целую минуту Лилия ждала, что сейчас прогремит взрыв. Она ничего не могла сделать, её парализовало. Это был худший момент в её жизни. Не тот, где убили лабрадора Дарвина, и даже не тот, где дубинки солдат Тауэра ходили по скрюченному телу Андреса. Именно этот момент в её жизни вызывал в ней самые негативные эмоции.

– Редж, – произнесла она, преодолевая своё беспокойство, граничащее с ужасом, – если вы убьёте эту женщину, я отменю заказ на Чарльза Т.

– Нет, не отменишь, – возразил Редж. – Твоя мать заказала его, а не ты. И я выполню заказ, привезу его вам связанным, как и обещал.

Прошла ещё одна минута душевных терзаний. Причём Лилия не могла понять, кому сложнее в этой ситуации: ей, Майе или парню с дробовиком. Он смотрел себе под ноги и не двигался. Казалось, он превратился в каменную статую и не сможет пошевелиться до самого рассвета. Дробовик был нацелен в грудь Майе, а палец лежал на спусковом крючке. Одно маленькое движение отделяло жизнь этой женщины от смерти. Хотела бы Лилия знать, какая война разгорается в голове у Вадима. Каким образом его внутренние идеалы борются с приказом начальника и страхом за собственное будущее. И какая из сторон побеждает.

– Я не могу сделать этого, – наконец произнёс он. – Я так не могу, это выше моих сил.

– Не могу вас в этом винить, парни, но вы тряпки, – произнёс Редж, взял дробовик, нацелил на женщину и нажал на спуск.

Раздался оглушительный взрыв, разнёсшийся по переулку глухим эхо, за которым пропали все остальные звуки. Мир погрузился под воду, и словно издали Лилия услышала голос Реджа, приказывающий всем забираться обратно в машину. Тело Майи лежало на спине с распростёртыми руками, снаряд угодил ей в верхнюю часть груди и шею, превратил в кровавую кашу всё между подбородком и солнечным сплетением. Лилия не могла оторвать взгляд от этого. Даже воспоминание о трупе Гранта, лежащем на столе, потеряло все краски. Она своими глазами увидела, как жизнь уходит из человека. Это произошло в одно мгновение: позвоночник потерял целостность, и Майа ушла быстрее, чем успела это понять.

Если именно это имел в виду Редж под выражением «стать жёстче», то Лилия не хотела становиться жёсткой. Она решила, что лучше остаться мягким и слабым, чем со спокойным сердцем иметь возможность выстрелить в другого человека.

За один день она изменила взгляд на окружающий мир, взглянула за кулисы действительности. Теперь всё вокруг казалось ей другим, не таким, каким было вчера.

На улице стояла глубокая ночь. Вокруг теперь ходили лишь мелкие группы людей, вооружённых примитивным оружием: битами, цепями, ножами и стальными прутами. Даже дроны исчезли, потому что были запрограммированы не попадаться на глаза тем, кто может их сломать или украсть. Лишь многочисленные экраны с рекламами двигались на улицах, помимо людей. Неподалёку сработал датчик движения, и рядом с Лилией возникла голограмма пожилого азиата с неестественной белозубой улыбкой.

– Попались с поличным без шанса на оправдание? – спросила голограмма. Звук шёл откуда-то снизу. – Позвони по этому номеру, и лучший в городе адвокат вытащит тебя хоть из самого ада! Вот увидишь, Рокуро Хаяси творит чудеса!

В конце улицы сиял жёлтой вывеской ночной клуб «Технонуар», куда стягивались группы людей. Там уже успела скопиться очередь около входа. Во всех тёмных местах появлялись огоньки сигарет: это курили дешёвые синтетические наркотики.

Пока команда грузилась в фургон, Редж смотрел вдоль улицы и вдыхал воздух полной грудью, словно только сейчас почувствовал вкус жизни.

– Какой чудесный вечер, – произнёс Редж, и Лилия не поняла, шутит он или нет. – Не хочешь прогуляться?

– Нет, – ответила она. С ним она больше не хотела иметь ничего общего.

– В таком случае оставляю тебя на попечение моих ребят. Они доставят тебя в отель, а я прогуляюсь пешком.

Весь путь до казино она ехала в молчании и слушала разговоры команды Реджа. Теперь она поняла, почему никто из них не любит его. Они отзывались о Клайде Ирвинге как о человеке чести, переходящем грань насилия только в самом крайнем случае. Редж не унаследовал от отца таланта дипломата и разваливал их банду быстрее, чем это могли сделать извне. За несколько месяцев она уменьшилась в несколько раз и продолжала разрушаться. Люди спорили о том, кто должен встать на место лидера, чтобы они вернули своё положение в обществе. В банде зрел бунт, готовый произойти со дня на день.

Четверо бугаев высадили её у казино и провожали до самого номера на пятьдесят девятом этаже. В лифте им пришлось потесниться, чтобы влезли все. Лилия поблагодарила их за заботу и зашла в номер своей мамы. Та спала на кровати в нелепой позе.

– Мама, – позвала она и дождалась, пока Лиза откроет глаза. – Мы сделали ошибку, что пришли сюда. Редж – настоящий социопат и убийца.

– Это не важно, – ответила Лиза. – Пусть в свободное время он хоть со страусами спаривается. Пока он даёт нам кров, он выполняет свои обязательства.

– Только что он взял меня с собой на задание, чтобы сделать из меня хорошего, крепкого управленца, а получилось наоборот. Он растоптал мою психику. Наверное, я никогда не смогу стать такой же сильной, как вы с папой.

– Тебе и не надо быть сильной. Ты должна быть мудрой. У тебя будет миллион помощников, которые будут сильными вместо тебя, тебе лишь надо уметь думать. Я до сих пор вспоминаю, как в детстве ты устроила похороны своего кактуса с гробом. Это было так мило. Я сразу поняла, что ты не будешь жёстким лидером. Зато из тебя получится лидер, который умеет мыслить.

– Я буду мыслить, – пообещала Лилия.

– Кстати, может, ты мне объяснишь, кто такая Мэри? – спросила Лиза. – В отеле говорят, что вы с ней друзья.

– Кто? – переспросила Лилия. Она понятия не имела, о ком идёт речь.

Красный квартал. Актёр

Прошла неделя с тех пор, как Аня покинула особняк в посёлке. Каждый день она смотрела новости и пыталась понять, где её семья. Исчезновение семьи Келвин стало темой номер один во всём интернете: социальные сети заполнили новости о них, каждый спешил высказать мнение по этому поводу, причём все делились на две категории. Многие свободные блогеры и мелкие новостные каналы сопереживали семье Келвин. А большие телеканалы, наоборот, называли их преступниками и обвиняли во всевозможных уголовно наказуемых преступлениях.

Так, телеканал «Двадцать четыре ньюс» утверждал, что Эдуард Келвин ни разу в жизни не заплатил полную стоимость налогов, а под его управлением были созданы тысячи компаний по торговле оружием и наркотиками. Их семье приписывались манипуляции рынком, махинации с документами, ложное банкротство дочерних компаний, недобросовестная конкуренция, легализация незаконно нажитых средств, аферы с кредитными средствами, таможенные преступления, мошенничество в сфере акцизных сборов, даже загрязнение окружающей среды. С каждым часом к их преступлениям добавлялся новый пункт.

Пропаганда, запущенная Ричардом Гэрриотом, владельцем большинства мировых СМИ, пыталась настроить население против семьи Келвин. Это выходило лишь наполовину. Ему в этом мешали независимые компании, не поддавшиеся давлению и не выкупленные медиамагнатами. С каждым днём в интернете разгорались всё более активные споры. Часть аудитории утверждала, что компания «Транстек» – олицетворение всего мирового зла. Доказательством этому служило огромное количество денег у них в активах. По мнению завистников, только незаконными способами можно было добиться таких высоких показателей роста и прибыли.

Другая часть аудитории опиралась на мнение независимых новостных источников и полагала, что остальные тхари объединились против Эдуарда и его детей из-за боязни честной конкуренции. Ни одна пропаганда не могла перекрыть их голоса, потому что корпорация «Транстек» была крупнейшим в мире работодателем с самой чистой репутацией на рынке. Люди верили им, этому способствовала своевременная и достойная оплата.

Помимо бесконечных споров вокруг семьи Келвин изредка просачивались и другие новости. В основном говорили о частых сбоях умной техники в последнее время и следующих, предполагаемых атаках группы «Гелеарте». О новом смертельном вирусе, который собираются выпустить из лаборатории. О вспышке бесплодия неизвестного происхождения. О поселении на Марсе, где пытаются выращивать новые растения. Были и гораздо более мелкие новости, тонувшие в обсуждениях о событиях в негласной столице Марокко и всего мира.

Среди миллионов постов в социальных сетях и видеозаписях с высказыванием мнений Аня старалась найти те, в которых будут тайные знаки от её братьев и сестры. От Дарвина и Андреса ничего не было слышно. Лилию видели сразу в двадцати странах мира: от Бразилии до Монголии. Вряд ли хоть один из этих слухов был правдой. Лишь об Артуре она получила короткую информацию: тот лежал в больнице с травмой головы, но его уже выписали. Больше она о нём ничего не слышала.

Этого брата Аня мало знала и любила меньше всего. Его усыновили несколько месяцев назад, и он совсем не вписывался в окружающую обстановку. Он не сделал ни одной дорогой покупки, хотя мама дала ему платиновую кредитную карточку. Он редко ходил по магазинам и всегда носил неброскую одежду. В первое время Аня часто путала Артура с домашней прислугой и давала ему мелкие поручения. И Артур все их выполнял без каких-либо вопросов. Он всегда появлялся тихо и неожиданно, чем каждый раз пугал её. И Андрес, и Дарвин, и Лилия подружились с Артуром в первую же неделю, а она так и не смогла. Она никогда не смогла бы подружиться с тем, кто внушает ей неосознанное чувство опасности.

В последние дни начали появляться слухи, что в город прибывают частные армии. Они расселяются по отелям Гибралтара и ждут сигнала от Елизаветы Келвин, чтобы стать в строй и пойти на штурм посёлка. Захватить всех тхари, причастных к разбою, и отвезти их на международный суд. Слухи подтверждались тем, что на границе всё чаще останавливали фургоны с оружием. Если это была правда, то в ближайшие недели Аня узнает, где находится её мама, и отправится к ней. Она вернётся к своей семье.

Сейчас же Аня старалась быть как можно менее заметной, чтобы её пребывание не доставляло неудобств семье, приютившей её.

Каждый день Арне, глава семейства, уходил на подработки и возвращался только вечером. Иногда он приносил с собой несколько пачек питательного порошка с почти истёкшим сроком годности, но чаще возвращался ни с чем. На общественных работах совсем ничего не платили, лишь обеспечивали таким количеством еды, которое человек сможет унести в своём животе. Он отказывался сидеть дома и предпочитал работать полный рабочий день за еду. Военной пенсии Лукаса и заработка Берит хватило бы и на него: вся семья сократила бы траты и Арне смог бы заниматься домашними делами. Только он был слишком горд, чтобы позволить себе жить за счёт жены и сына. По его мнению, мужчина должен был зарабатывать хотя бы на еду, чтобы считаться мужчиной, и никто не мог изменить это мнение. Каждое утро он гладил свою одежду, брился, причёсывался, чистил ботинки и выходил на улицу в самом ухоженном виде среди всех безработных.

По вечерам в чате для безработных появлялись сообщения, где будут проходить общественные работы следующим утром, и Арне никогда не расставался с телефоном. Он ждал момента, когда появится любая рабочая вакансия и он сможет зарабатывать на нормальную еду, а не питаться одними только порошками. Он взялся бы за любой предложенный труд. Сортировка мусора на свалке? Легко! Педикюр для собак? Запросто! Испытатель новых видов автомобилей? Давайте шлем, и поехали.

Каждый раз, возвращаясь с работы, он бросал на Аню взгляд, полный неприязни. Он старался скрывать своё недовольство, только актёром был никудышным. Все эмоции были написаны у него на лбу, он совершенно не умел притворяться. Целую неделю она жила у них в семье, и, пока Арне ходил на общественные работы, она была дома и питалась то порошками, то нормальной, генно-модифицированной едой, которую покупала Берит.

Такая еда сильно отличалась от той, которую ей готовил личный повар в особняке. Морковь здесь была зелёного, неспелого цвета. Баранина мягкой и невероятно водянистой, фасоль огромной, размером с кокос, а у одной рыбы был хвост как у скорпиона. Фрукты были сладкими и имели невозможные для природы формы. Один из бананов вырос крест-накрест в форме буквы «х», а апельсин имел внутри дыру, как у бублика.

По большей части это была вкусная еда. Аня питалась здесь реже, чем дома: всего три раза в день, зато с большим аппетитом. Лукас почти всё свободное время либо играл на консоли, либо переписывался с друзьями. У него была девушка, подходящая ему идеально: у Лукаса были протезы обеих ног, а у неё обеих рук. Аня иногда подшучивала, что у них родится сын с протезом вместо головы.

Берит почти всё свободное время проводила за компьютером. Она сама писала программное обеспечение для искусственных органов, которые собирала. За прошедшую неделю она сделала титановую ладонь по заказу марокканской девочки. Та лишилась её, когда на неё напал грабитель с бойцовским дроном в виде собаки.

Весь дом Берит заставила протезами разных цветов и размеров. Иногда, по ночам, Аня вставала с кровати и забывала, где находится. Она шла в туалет, погружённая в свои мысли, и натыкалась на свисающие отовсюду части тел. Её сердце в этот момент останавливалось. Казалось, таинственным образом она попала в фильм ужасов. К этому зрелищу невозможно было привыкнуть, поэтому она инстинктивно перестала вставать по ночам, хотя раньше делала это постоянно.

Чип для телепатии, который пыталась изобрести Берит, лежал на одной из полок, недоделанный. Он представлял собой коробочку с аккумулятором, способную устанавливать радиосвязь на коротких и длинных волнах. По сути, это была разновидность рации, она не могла считывать мысли людей и была сейчас бесполезна. Несколько раз Аня брала его в руки, прикладывала к голове и представляла, как общается со своей семьёй силой мысли.

– Андрес, приём, – в очередной раз произнесла она с нажатой кнопкой. – Вызывает Аня, как слышно?

– Слово «приём» надо говорить в конце, а не в середине, – ответил ей Лукас. – Ты неправильно используешь рацию.

– А какая разница? – спросила Аня, но ответа не дождалась и посмотрела на Лукаса.

В этот момент он играл в гонки на «Нинтендо четыре» и как раз обгонял мультяшного дракона на маленькой машинке. Когда Лукас играл, то не мог разговаривать. Он часто любил повторять, что оперативной памяти в его голове недостаточно для двух операций одновременно.

– Почему слово «приём» надо говорить в конце? – спросила она, когда машинка Лукаса улетела в пропасть.

– Рация работает не как мобильный телефон: она либо отправляет сигнал, либо принимает его. Пока зажата кнопка передачи, ты не услышишь собеседника. Если два человека будут говорить одновременно, то ни один из них не услышит другого, поэтому надо говорить строго по очереди. Сначала говоришь свою фразу, а потом даёшь знак, что готов слушать. То есть слово «приём».

– Если ими так сложно пользоваться, почему люди до сих пор это делают? – спросила Аня.

– Потому что они устроены просто, и если надо часто переговариваться, это лучше, чем звонить по телефону. А ещё это автономный источник радиосигнала. Рация не нуждается в вышке, которая будет принимать сигнал, нет никаких мобильных операторов, тарифов на интернет. Есть лишь ты и твой собеседник. Никаких посредников. Только нужно помнить, что рацию легко подслушать. Тебя услышат все, кто настроен на твою частоту.

– Ты пользовался ими на войне?

– Да, но не таким барахлом. У нас были современные, автоматические.

– Когда-нибудь с помощью этой штуки люди смогут читать мысли, – сказала Аня.

– Это лишь рация, – возразил Лукас, понизив голос, чтобы Берит не услышала его из соседней комнаты. – Она никогда не будет читать мысли. Для этого нужен отдельный прибор в мозгу, и я сомневаюсь, что маме удастся его изобрести. Скорее, появятся машины, летающие с помощью антигравитации, чем чип, читающий мысли.

– Я не согласна. Думаю, Берит однажды изобретёт его.

В это утверждение Аня верила безоговорочно. Берит была очень умной женщиной: она написала несколько книг по биоинженерии и опубликовала сотни статей в научных журналах. Если кто и справится с изобретением чипа, способного улавливать мысли человека, то это она.

Если однажды к Берит придёт озарение и она закончит чип для телепатии, то получит всемирную славу и огромные деньги. Аня хотела помочь этой женщине, но не знала как. Она не могла воспользоваться своим счётом, чтобы купить ей хорошую лабораторию, поэтому старалась доработать чип своими силами. Всё свободное время она искала в интернете статьи по работе мозга. Пыталась понять, каким образом можно сделать так, чтобы мысли человека переводились в двоичный код. Всё было напрасно. Аня не понимала научного языка. Учёные на научных форумах писали на английском языке, который она учила с рождения, но всё равно не понимала их. Там было такое большое количество терминов, что иногда казалось, они общаются на каком-то другом языке. Создавалось впечатление, что учёные придумали свой собственный, секретный способ общения, чтобы обыкновенные люди их не понимали.

Иногда казалось, что авторы статей специально делают свой текст таким сложным. Будто бы сложность текста подразумевает его серьёзность. Несколько раз Аня натыкалась на громоздкие предложения с многочисленными придаточными, соседствующими со сложными профессиональными терминами. Такие конструкции совершенно сбивали с мысли.

Гораздо проще было самому научиться телепатии, чем разобрать их текст и понять смысл сказанного. Когда Аня совсем отчаялась и решила бросить это дело, ей на глаза попалась статья, озаглавленная как «Мышление». Человек, написавший её, обладал обширными знаниями не только в биологии, но и в физике. Он владел большим количеством языков программирования и инженерными навыками.

В статье автор рассказывал о сходстве мышления человека и компьютера. Иногда он сопровождал свои мысли остроумными замечаниями. На всём форуме это был первый текст, попавшийся с шутками в содержании. Более того, язык, которым он был написан, не переполняли термины и научные формулы. Автор изъяснялся простыми словами, которые мог понять даже не углублённый в тему человек. Он рассуждал о способах, какими можно соединить интеллект человека и компьютера, а затем рассказывал, почему это невозможно с современным уровнем технологий. Все его мысли сводились к ограниченности современных приборов, не способных улавливать мельчайшие изменения в мозге человека. Автор сокрушался, что не может жить вечно и не увидит, когда человек создаст нужные ему изобретения.

По стилю изложения казалось, что статью написал глубокий старик, а когда Аня посмотрела на год написания и сноску из биографии автора, поняла, что её написал пятнадцатилетний парень. Но что было самым удивительным – её написал Клаус Беккер, тот самый человек, который убил её отца. Лидер преступной группировки «Гелеарте». Аня несколько раз перечитала его имя и не могла поверить, что это оказался один и тот же человек. Она зашла на его сайт научного сообщества и увидела фотографию, сделанную несколько лет назад. Это был добродушный парень с лохматой причёской «вернувшийся из джунглей», он широко улыбался всеми зубами, а за очками с жёлтыми стёклами сияли озорные глаза. Он был совсем не похож на того человека, которого показывали в новостях последнее время.

Несколько минут Аня всматривалась в его лицо на фотографии и не могла поверить, что это он виновен в смерти Эдуарда. Удивительно, но она не могла на него злиться. Она ненавидела того угрюмого психопата из телевизора, с жирными волосами и мешками под глазами, но не его молодую версию.

В одной из статей Клауса значилась работа над взаимодействием мозга и компьютера под названием «Системы дистанционного управления оборудованием». Клаус был лишь соавтором, и его имя стояло в самом конце. В статье было описано устройство вроде шлема, которое надевалось на голову и позволяло улавливать биохимические и электрические процессы в мозгу. Впоследствии это могло привести к устройству, позволяющему печатать текст без использования рук и клавиатуры, одним лишь желанием. Среди восьми авторов этой работы была и сама Берит, её имя стояло на втором месте после профессора Эндрю Гиллиана, руководителя исследования. Это уже было интересно. Аня сделала мысленную заметку: расспросить Берит о знакомстве с самым известным в мире киберпреступником.

Поскольку Аня совершенно не разбиралась в науке, а с инженерными навыками у неё было ещё хуже, она сделала единственное, на что способна была в этой ситуации: взяла старый программный код Берит, из её ранней научной работы, и поместила его в рацию. Теперь у неё в руках была не просто рация, а прибор, устанавливающий связь на низких частотах, которыми запрещено пользоваться. Если бы полиция отследила источник сигнала, то Берит и Арне получили бы штраф, потому что сигналы в этом диапазоне могут создавать помехи для промышленных приборов.

Единственная красная кнопка на панели призывала нажать на неё, Аня так и сделала. В следующую секунду из динамика донёсся громкий шум музыки и тысяч человеческих диалогов на разных языках, воспроизведённых одновременно. Прибор уловил все возможные радиосигналы и смешал их. Постепенно шум начал затихать. Сначала из тысяч радиочастот остались сотни, потом десятки. Музыка и разговоры стали разборчивее. Всё это время на дисплее мелькали красные цифры воспроизводимых частот.

Вскоре шум исчез полностью, на экране загорелась цифра восемьдесят гигагерц – частота метеорологических станций, на которых никто никогда не разговаривает. Несколько секунд Аня пыталась понять, слышит ли она какие-либо звуки из динамика или нет. Ей казалось, что она улавливает тихое, едва слышимое насвистывание.

– Кто там? – спросила она, нажав на кнопку связи. Краем глаза она заметила, что Лукас тоже прислушивается к рации.

Насвистывание прекратилось, раздались шаги, и в динамике зазвучал голос, похожий на безэмоциональный синтез речи дрона старого образца:

– Алло, – произнёс он. – Кто это?

Судя по частоте, на которой они разговаривали, это мог быть метеорологический дрон, летающий высоко в небе и собирающий информацию о влажности, температуре и направлении ветра. Странно только, что он умел разговаривать. Обычно промышленные дроны общаются двоичными и троичными сигналами, они не запрограммированы переводить свою речь в человеческий язык.

– Меня зовут Аня, – представилась она, даже не подозревая, о чём может говорить с таким дроном.

– Нет, ты не Аня. Ты – ничтожество.

– Что? – удивилась Аня. – Никакое я не ничтожество.

– Точно ничтожество. Я его легко узнаю. Ты говоришь в точности как оно, даже голос похожий. Пердёж, а не голос.

Голос принадлежал определённо не дрону. Это, скорее, был мужчина лет шестидесяти, спятивший лет тридцать назад. В его интонациях прослеживались безумные нотки, он говорил так, словно произносит речь перед многотысячной публикой: громко, ясно и с выражением. Аня не знала, ни как выглядит собеседник, ни точного возраста, но ей было интересно, с кем её свёл необычный прибор. Будь это рация из магазина, качество связи было бы намного лучше, но это было наскоро собранное изобретение, и голос собеседника звучал очень странно. Наверняка на той стороне и её голос изменялся до неузнаваемости.

– Да уж, – прокомментировал их разговор Лукас. – Общение взрослых людей.

– Сколько тебе лет, почему так ругаешься? – спросила Аня.

– Какая разница, сколько мне лет? – спросил голос. – Только глупые люди измеряют его годами. Я сейчас, возможно, один из самых старых людей. Но ты ведь совсем не глупая, верно, ничтожество?

– Нет, – ответила она, хотя успела засомневаться, а точно ли она не глупая. – Почему ты продолжаешь называть меня ничтожеством? Это слово используют только идиоты. Как тебя зовут?

– Ты имеешь честь говорить с величайшим мыслителем этого времени. Меня зовут Максимилиан. Такое ничтожество, как ты, должно быть счастливо, что я вообще с тобой разговариваю.

Такой разговор забавлял Лукаса, он сидел на диване, уставившись в экран телевизора, и давился со смеху. Издаваемые звуки походили на предсмертные стоны мелкого животного.

– Спроси у него, тот ли самый он Максимилиан, император Священной Римской империи, – сказал Лукас. – Может быть, он ещё и Наполеон в одном лице.

– Никакой ты не мыслитель, – возразила Аня. – Будь ты мыслителем, ты не использовал бы такие глупые слова.

– Я величайший мыслитель, – повторил голос. – Всё, что я делаю в этом мире, – мыслю. И больше ничего. Это моя работа. У меня столько свободного времени, что я развил свои умственные способности до невероятных высот.

– А мне кажется, ты сошёл с ума.

– Даже сошедший с ума не теряет своих умственных способностей. А я с ума не сошёл, уж поверь мне, ничтожество, я самый здравомыслящий человек на свете.

– Разве стал бы самый умный человек на свете называть другого человека ничтожеством? – спросила Аня.

– Разумеется, стал бы, – ответил Максимилиан. – Если он невероятно умён. Мой колодец ума поистине бездонный. Моего ума хватило бы на десятерых и ещё осталось бы в запасе столько, чтобы сделать из тебя, ничтожество, настоящего гения.

– Хватит меня так называть, – сказала Аня. – У меня имя есть.

– Имена есть у всех, но они не говорят о своих хозяевах ничего, это лишь последовательность букв. С таким же успехом тебя могли бы звать «Три тысячи девятьсот двадцать восемь». А вот слова со смыслом – другое дело.

– Значит, мне можно придумать для тебя кличку?

– Разумеется, ничтожество. Можешь называть меня так, как считаешь правильным.

– Дай ему кличку Цезарь, – предложил Лукас. – Она ему идеально подходит. Ни разу в жизни не встречал таких высокомерных людей. А этот ещё и сумасшедший.

– Твоё новое прозвище – тупица, – сказала Аня. Ей не нравилась кличка Цезарь, потому что была недостаточно обидной. Аня хотела, чтобы собеседнику кличка не понравилась так же, как ей «ничтожество». – Нравится?

– Это идеальное прозвище для меня, – подтвердил Максимилиан. – Ты попала в самую точку, даже удивительно, как оно пришло тебе в голову. Ведь я – самый тупой человек на свете.

– Минуту назад ты говорил, что ты величайший мыслитель на свете, – заметила Аня.

– Это не отменяет того, что я величайший из дураков. Нет на свете человека более глупого, самонадеянного и безрассудного, чем я. Если бы передо мной сейчас появилась фея и предложила выполнить моё самое сокровенное желание, я бы пожелал, чтобы моя мать оказалась бесплодной. Таких дураков, как я, не должно существовать. И это забавно, ведь самый большой дурак на свете – умнейший из мыслителей.

– Ты перечишь самому себе, тупица. Не бывает глупого мыслителя и не бывает умного дурака.

– К сожалению, бывают, ничтожество, и сейчас ты разговариваешь с одним из них. Я самый глупый и самый умный человек одновременно. Самый счастливый и самый несчастный. У меня тысяча друзей и нет ни одного.

– У тебя нет друзей, тупица, потому что ты неправильно разговариваешь с людьми, – ответила Аня. – Если бы ты не называл меня ничтожеством, то я стала бы тебе другом.

– Мне не нужны такие друзья, как ты, – ответил Максимилиан неожиданно резко. – Лучше я проведу вечность в одиночестве и принесу обет молчания, чем сближусь с тобой.

– Почему это? Ты ведь меня совсем не знаешь.

– Можешь не притворяться. – Голос Максимилиана теперь доносился издалека, словно он потерял интерес к разговору и отошёл от микрофона. – Я не разговариваю с пустыми, безэмоциональными существами. Ты не человек, а бездушная машина и не сможешь меня обмануть.

– Теперь я поняла, – развеселилась Аня. – Ты думаешь, что я чат-бот, звоню, потому что хочу что-то продать. Это не так, – заверила Аня. – Я настоящий, живой человек.

– Ты не человек. С самого начала разговора я называю тебя ничтожеством, сомневаюсь в твоих умственных способностях, а ты никак не реагируешь на это. Ни один нормальный человек не воспримет такое общение нормально. Это был тест, я хотел знать, с кем общаюсь без прямого вопроса, потому что машина никогда не ответит, что она машина. И ты этот тест провалила. Будь ты человеком, в тебе уже проснулась бы эмоциональная реакция, а ты даже не разозлилась. Я оставил эту линию открытой специально, чтобы разговаривать по ней с людьми, но и тут меня нашла глупая машина. Спасения мне уже нет.

– Я человек, – повторила Аня. – А твой тест я не прошла, потому что слово «ничтожество» меня больше смешило, чем оскорбляло. Есть гораздо более грубые слова, которые меня разозлили бы.

– Можешь не оправдываться! – ответил Максимилиан таким голосом, будто обвинял её в попытке уничтожить планету. Он разговаривал как очень сильно переигрывающий актёр театра. – Я тебя раскусил, и мне уже надоел этот разговор. Я отключаюсь.

– Подожди. Слово «ничтожество» не является для меня оскорбительным, потому что у меня есть младший брат, который постоянно ругается и называет всех ещё хуже. Он часто использует выражение «дерьмо собачье». Я к такому привыкла и уже почти не замечаю. А вот слово «уродина» меня бы обидело, потому что я очень даже ничего.

– Продолжай, – сказал Максимилиан.

– Что продолжать?

– Докажи, что ты человек.

– Ещё одно слово, которое меня бы обидело, – «бездарность». Мне плохо даются иностранные языки, и однажды мой учитель испанского назвал меня так. Этого учителя уволили, а я потом два дня не могла в себя прийти.

– Почему слово «бездарность» тебя обидело? Опиши свои эмоции.

– Мне кажется, что некоторые мои сверстники усваивают новую информацию гораздо быстрее меня, – сказала Аня. – Однажды мой телохранитель повёл меня учиться стрелять из лука, и я долго не могла правильно взять тетиву. Я видела, как все на меня смотрят, и готова была сгореть от стыда. Всё потому, что сама считаю себя бездарностью. Когда я себя так называю, мне становится смешно: «Эх ты, бездарность». А когда посторонний человек меня так называет, мне становится очень плохо, и я ничего не могу с собой поделать. Иногда мне кажется, что моя психика контролируется не мной, а другим человеком.

– Так ты не бот! – прошептал Максимилиан с показным удивлением. Непонятно было, он по-настоящему удивляется или играет роль. – Ты человек.

– Да, человек, – подтвердила Аня.

– Настоящий, живой человек. С мозгом, кровью и языком. С лёгкими, почками и мочевым пузырём.

– И даже обе ноги есть, – заметил Лукас. – Так что ты даже больше человек, чем я.

Казалось, собеседник переваривает эту информацию. Он перестал говорить, и из динамика доносились лишь помехи. Аня успела подумать, что её слова не убедили Максимилиана и тот отключился. Она перевернула рацию и посмотрела, не выпал ли аккумулятор с другой стороны, – всё было на месте. Вскоре она услышала тихие всхлипывания: человек на той стороне плакал.

– Ты плачешь? – спросила Аня.

– Ты даже не представляешь, девочка, как я рад с тобой разговаривать, – ответил Максимилиан. Его голос дрожал, он шмыгал носом. Однако самодовольство и высокомерие никуда не делось, он по-прежнему говорил так, словно играл роль короля в средневековой пьесе. – Я думал, мне больше не доведётся услышать человека. Хвала небесам!

– Это снова твои дурацкие шутки?

– Ни одному живому существу не приходилось бывать в таком ужасном месте. Хоть я нахожусь в центре города, я изолирован от общества. Моя комната – металлическая камера без окон, где нет ни дня, ни ночи. Я не знаю, который час и как долго нахожусь здесь. Даже не смогу ответить, какой сейчас год.

– Из какой это пьесы? – спросила Аня. – «Граф Монте-Кристо»?

– Я сейчас никого не цитирую, – ответил Максимилиан таким эмоциональным голосом, будто кого-то цитировал. – Всё это – мои слова, моя речь и мои мысли.

– Ты говоришь, будто играешь сейчас на сцене. Будто я попала на радиоспектакль.

– Это потому, что долгое время я разговаривал лишь сам с собой, играл персонажей из постановок, которые смотрел. Горе мне! Я разучился разговаривать в этой клетке. Как долго я уже нахожусь здесь… как долго моя судьба была повёрнута ко мне спиной…

– Две тысячи девяносто шестой, – подсказала Аня. – Сегодня девятнадцатое декабря.

– Значит, два года, – произнёс Максимилиан с расстановкой. Послышалось несколько всхлипываний. – Всего два года назад меня привезли сюда в коробке, напоминающей переноску для кота. Мне казалось, прошло не меньше десяти лет. Время в этом месте идёт медленнее, чем обычно. Значит, мир вокруг ещё существует. Я не последний выживший.

Звуки музыки из телевизора стихли. Лукас поставил игру на паузу и подошёл к Ане. Теперь он тоже внимательно слушал собеседника, впитывал его слова.

– Так ты из сектантов? – спросила Аня.

– Я из сектантов? Я величайший мыслитель на Земле. Как ты вообще могла такое предположить?

– Я имею в виду затворников, – объяснила она. – Это такая секта, они построили бомбоубежища и живут в ожидании конца света. Не думала, что они есть в таких жарких странах, как Марокко.

– Впервые слышу о таких людях, – ответил Максимилиан. Его голос был холодным и будто пьяным. Кажется, он всё ещё не мог поверить, что разговаривает с живым человеком. – Не могу представить, чтобы кто-то добровольно решил жить в таких условиях, в которых нахожусь я. Это настоящий ад. Наверное, в том самом аду из Библии легче, чем у меня в камере. Меня здесь пытали и физически, и эмоционально. Мой пленитель невероятно умён и не знает сострадания. Несколько раз он подстраивал для меня побег, а потом ловил и возвращал обратно. В первый месяц я трижды пытался покончить с собой. Вскрывал себе вены, вешался на дверной ручке, даже затыкал вентиляционные отверстия, чтобы медленно заснуть и спокойно уйти в иной мир. Похититель каждый раз спасал меня, перебинтовывал, давал таблетки. Проявлял заботу, а уже через день продолжал ставить психологические эксперименты. Он ни разу не сказал, что решил держать меня до конца жизни. Каждый раз он говорил, что отпустит в следующем месяце, клялся, что обеспечит меня деньгами на всю оставшуюся жизнь. Но так и не отпустил. Он лжец. Не могу представить, как можно обменять свободу на подземный бункер. Пять минут назад я думал, что ты – это бот, которого он запрограммировал дать мне надежду. Это вполне в его стиле. Но ты человек, это совершенно точно. Я до сих пор не могу поверить в это. После двух лет взаперти. С одной лампочкой белого цвета, горящей круглосуточно. Лишь моё упорство не дало мне сойти с ума. Я представлял, будто нахожусь в космическом корабле на пути к далёким звёздам. Называл себя капитаном Пайком.

– Ты всё-таки немного спятил, – заметил Лукас. – Не сильно, но это ощущается в твоей манере разговаривать.

– Кто там? – спросил Максимилиан с картинным ужасом. – Это ты? Ты снова обставил меня.

– Не бойся, это Лукас, – представила его Аня. – Мой сосед, можно сказать, мой сводный брат.

– Привет, – поздоровался Лукас.

– Ещё один живой человек, – ответил Максимилиан. – Какое счастье! Я так устал общаться с ботами, они приносят мне еду и никогда ничего не говорят. Чтобы не забыть язык, я разговариваю и за себя, и за них.

– Так ты находишься в тюрьме? – спросил Лукас. – Тебя осудили на пожизненное заключение?

– Я не преступник и в жизни не совершил ничего дурного, ничего противозаконного так точно. Может быть, моя глупость и является преступлением, но я в ней не виноват. Меня держат взаперти без конкретной цели. Потому что могут.

– Скажи, где ты находишься, и мы позвоним в полицию, – предложила Аня и подумала: жаль, её дело полиция решить не в силах. Если позвонить им и сказать, что Тауэр и ещё несколько тхари устроили заговор, диспетчер пообещает передать информацию, на этом дело и заморозится.

– Перекрёсток Эксон и Дженерал Электрик. Здание в форме арки. Меня держат на самом верху. Велика вероятность, что меня убьют прежде, чем полиция доберётся до меня. Мой похититель не отпустит меня живым, ставлю десять к одному, что так и случится. Но это лучший вариант из всех, что у меня были за эти годы, я готов рискнуть.

С помощью телефона Лукас открыл карту города и посмотрел, где находится указанный адрес.

Здание, которое описывал Максимилиан, располагалось в самом центре города, между офисом банка «Глобал Инвестментс» и лабораторией компании «Оракл», занимающейся электронными технологиями. Владельцем арки значился мистер Хайд, это был псевдоним никому не известного человека, владеющего корпорацией «Сабр Вельт». Мистер Хайд находился на восемнадцатом месте богатейших людей мира, но никто и никогда его не видел. Он не был на похоронах Эдуарда и не примкнул к Чарльзу Тауэру в войне против семьи Келвин. Его инкогнито не было чем-то необычным. Многие богачи скрывали свою личную жизнь и работали под псевдонимом. Удивительным было то, что возвысился Хайд до такого уровня всего за два года и отделы конкуренции мировых корпораций не смогли его подавить. Эта компания запатентовала множество мелких технологий, которые принесли ей огромные деньги, а также стала работать над технологией дополненной реальности, над чем все посмеивались, потому что дополненная реальность заставит обыкновенных людей смотреть ещё больше рекламы.

– Зданием, в котором ты находишься, владеет мистер Хайд, – сказала Аня. – О нём ничего не известно, за него всю работу выполняют заместители. Значит, этот мистер Хайд садист и извращенец?

– Мистер Хайд? – усмехнулся Максимилиан. – Забавное он себе взял прозвище. Да, это он, олицетворение всего самого худшего, что может происходить на нашей планете.

– Если честно, Макс, – произнёс Лукас, – как-то не очень верится в твоё заточение. Это очень похоже на дурацкий розыгрыш. Только ума не приложу, в каком месте нужно смеяться.

– Понимаю ваши сомнения. Предлагаю вам съездить в это место и проверить, говорю ли я правду. Если это будет самый обыкновенный офис, вы просто потратите своё время. Однако, если заметите что-то необычное, вы поймёте, что я говорю правду.

Из-за ранения, полученного на войне, Лукас получал военную пенсию, и ему не приходилось работать, поэтому у него было предостаточно времени на всякие глупости. Он словно взвешивал в уме все за и против. Чего ему стоит сейчас сорваться и поехать в центр города, следуя указаниям странного и неизвестного человека?

– Хорошо, мы съездим, – произнёс Лукас. – Надеюсь, это не твой дурацкий розыгрыш.

– Честное слово, нет, – ответил Максимилиан. – Это не шутка, я бы никогда не стал шутить над этим.

– Пойдём посмотрим на это место, – шепнул Лукас и отправился обуваться. Этот процесс всегда занимал у него много времени. Вид у него был недоверчивый, словно он собирался потратить кучу времени впустую и заранее об этом знал.

Пока Лукас одевался, Максимилиан рассказывал, как долго ждал возможности поговорить с живым человеком, похититель запер его в комнате, похожей на подземный бункер, только располагающийся высоко над землёй. Истязал его: вырывал ногти, сильно сжимал наручники на руках и ногах, лишал движения на несколько дней, оставлял на холодном полу на всю ночь. Пленитель проверял, гнутся ли его суставы в обратную сторону, доводя до такой боли, что Максимилиан терял сознание. Вместе с тем мучитель постоянно извинялся за свои действия, но прекращать их не собирался. Лишь увеличивал частоту «проверок», как он это называл.

– Последний раз мой пленитель, мой кровный враг, приходил три дня назад, – сказал Максимилиан. – Он велел одному из дронов сжать мне сонную артерию и смотрел, как я задыхаюсь. Я так боюсь. Какой же я трус!

– Ты не трус, – возразила Аня.

Далее Максимилиан рассказывал, как собрал радио, по которому они сейчас разговаривают. Он разобрал на запчасти телевизор и собрал из его внутренностей паяльник. С его помощью он создал простейший радиопередатчик, способный передавать электрические щелчки на несколько километров. Долгое время он передавал сигнал SOS и просьбы о помощи в двоичном коде. Он не мог передавать сигнал на частоте радиостанций: его сигнал должен был словить один человек, а не миллионы по всему городу, поэтому Максимилиану пришлось передавать сигнал на частоте метеорологических приборов и надеяться, что его услышат.

Никто ему не ответил и не пришёл на помощь. Поскольку Максимилиан не мог считать дни из-за отсутствия часов и окон, он отсчитывал часы сна, но не был уверен, что его цикл составляет двадцать четыре часа. Вполне возможно, он мог бодрствовать тринадцать часов и затем ещё восемь спать, что составляло всего двадцать один час, и за месяц он опережал график на четыре-пять дней. Вскоре он перестал считать. Два года стали для него самым длинным отрезком в жизни.

Бесконечно передавать сигнал он не мог – это занимало много времени. Ему приходилось долгими часами отстукивать пальцем сигнал, смотреть на диод самодельного радиоприёмника и надеяться, что он моргнёт. Моргающий светодиод означал бы, что ему отвечают на этой же частоте. С таким приёмником у него быстро уставали глаза, и иногда начинались галлюцинации: ему казалось, что диод и вправду моргает. По ночам он вскакивал в ужасе от того, что мог пропустить моргание диода. Максимилиан дошёл до такого состояния, когда готов был признать белый диод на тонкой проволоке своим богом и приносить ему подношения.

Разум вовремя дал ему знак, что он начинает сходить с ума. Максимилиан смирился, что никто не придёт ему на помощь так скоро и ему, возможно, придётся ждать годами. Поэтому он приступил к созданию гораздо более сложного радио. Угольный микрофон он сделал из фольги и консервной банки. Динамик уже был в телевизоре, но его пришлось переделать под гораздо меньшую мощность. Сам приёмник он собрал из медной катушки и конденсатора переменной ёмкости.

Схема получилась рабочая, но музыку послушать ему не удалось: радио заранее было собрано и настроено на другой диапазон.

Чтобы его не подслушали, Максимилиан начал громко разговаривать сам с собой, разыгрывал целые спектакли, делал вид, будто общается с кем-то по телефону. Сначала дроны вламывались в его комнату каждую минуту, понимали, что он их дурачит, и выходили. Несколько раз один из дронов проявлял желание остаться в его комнате и следить за ним. В этом случае Максимилиан брал острый кусок стекла от сломанного зеркала и перереза́л себе вены. После этого очень быстро пленитель приказал дронам не заходить в комнату и игнорировать песни человека.

– Мы едем к твоему зданию, – сказала ему Аня. – Хотим посмотреть, как оно выглядит снаружи. Надеемся, ты говоришь правду и мы не вернёмся домой с видом людей, которым бросили торт в лицо.

– Пожалуйста, будьте осторожны, – ответил Максимилиан. – Гибралтар два года назад был очень опасным местом, а вы единственные, кто знает обо мне.

До нужного места они добрались на надземном метро. Проезд Лукас оплатил за обоих: приложил тыльную сторону ладони к считывателю на турникете у двери. Прямо за ними в салон без билетов попытались влезть два парня лет пятнадцати со смуглой марокканской кожей. Дрон-кондуктор заметил это и вышвырнул их обратно на улицу. В поезде было девятнадцать вагонов, и все они были полностью заняты. Один из отчаянных безбилетников попытался влезть на крышу поезда, но другие стянули его обратно: тот не смог бы удержаться на высокой скорости.

Дорожная сеть в Гибралтаре представляла собой несколько уровней, где метро было выше всех остальных дорог: в районе двадцать пятого этажа. Монорельсы обтягивали город, как паутина, вдоль которой без перерыва мчатся скоростные составы. Маршруты здесь были такими сложными, что легко можно было заблудиться, даже зная дорогу. Лукас рассказывал, как они приехали в этот город и тут же уехали в неправильную сторону. Чтобы развозить жителей Гибралтара, «Транстек» построил огромную сеть общественного транспорта. Он начал с одного уровня дорог под землёй, а когда город достиг пяти миллионов жителей, начал добавлять уровни на земле и над ней. Теперь в городе было сорок пять миллионов жителей и система сообщения между районами была сложнее, чем лабиринт Минотавра. И сверху, и снизу от поезда, на котором ехали Аня с Лукасом, двигались встречные и попутные поезда.

Внизу, на дороге, по большей части перемещались либо грузовые дроны, либо экипажи состоятельных людей. Личный транспорт в Гибралтаре гарантировал комфорт, но не скорость передвижения. Теперь, когда Гибралтар достиг площади в шесть тысяч квадратных километров, ни один спортивный автомобиль не смог бы пересечь город быстрее скоростного метро под землёй.

Лукас стоял у окна поезда и переписывался с подружкой, предоставив Аню самой себе. Она быстро поняла, что никому нет до неё дела и никто её не узнает. В населённом городе за день встречается такое большое количество лиц, что все они смазываются, теряют черты и принимают образ среднего, ничем не выделяющегося лица. Пока она не привлекает к себе внимания, она остаётся для других людей невидимкой, слепым пятном, которое стоит обойти во время движения.

Ближе к центру города количество рекламы на улицах возрастало. Аня смотрела на неё и удивлялась, как у людей не начинается эпилепсия от такого большого количества моргающих огней и обилия цветов. Никто из жителей не обращал внимания на пёстрые названия заголовков компаний, появляющиеся вокруг. Они привыкли к ним настолько, что воспринимали их как элементы городской природы, а рекламные слоганы, звучавшие отовсюду, – как городское пение птиц.

На стекле, сквозь которое Аня смотрела секунду назад, появилось изображение бегуна в отличной физической форме.

– Хочешь знать, какие кроссовки – лучшие в мире? – спросил он. Звук шёл из динамика возле сиденья. – Я тебе отвечу: это «Найк Лайт» с дышащим покрытием и перфорированными вставками для облегчения ходьбы. Просто сделай это!

Стоило изображению погаснуть, как за окном Аня увидела гигантское изображение стройной женщины в летнем платье. Она беззвучно улыбалась и крутилась вокруг своей оси. На заднем плане висела надпись: «Гуччи. Моё тело, мой выбор».

За одиннадцать лет Аня успела побывать во всех странах Европы и посетить основные города Азии, а также Южной и Северной Америки, и нигде не было такого большого количества рекламы. В Гибралтаре красочные цвета рекламных роликов создавали большую часть ночного освещения, а днём занимали половину видимого пространства, в какую сторону ни посмотри. Вывески магазинов, размером в десятки метров в высоту, соседствовали с небоскрёбами, поверхность которых без перерыва транслировала изображения товаров и услуг. На всех гладких поверхностях проекторы передавали изображения различных вещей, доступных в магазинах. Некоторые рекламные постеры даже умели поддерживать простейшие диалоги.

В центре города поезд остановился, и толпа вынесла Лукаса с Аней на перрон. Они держались за руки, чтобы не потеряться, людской поток нёс их сначала вниз по лестнице, а затем по тоннелю на улицу. Они оказались на тротуаре, выкрашенном в оранжевый цвет, в обе стороны шёл бесконечный поток людей, а в четырёх метрах спереди по асфальту разъезжали сотни автомобилей на большой скорости.

Позади них располагался ряд магазинов. Витрин на них не было, внутри всё пустовало.

– Нам в ту сторону, – сказал Лукас. В руках он держал телефон с открытой картой. – К зданию с глобусом на крыше.

Вместе они прошли два квартала, и Аня окончательно убедилась, что её никто не узнаёт. Прохожие даже не смотрели на неё, у большинства были наушники. Только на перекрёстках, где нужно было спускаться под землю, они начинали осматриваться по сторонам. Повсюду горели цветные указатели улиц и стрелок направления движений.

Здание в форме арки они обнаружили на пересечении Эксон и Дженерал Электрик. Стенд в граните гласил, это здание было спроектировано Фернандо Гонсалесом и построено компанией «Гестия инк» в две тысячи девяностом году по собственному заказу в соответствии с городским проектом. Форма арки означала новое начало, рождение, избавление от старой жизни. Это был офисный центр на сто двадцать тысяч квадратных метров с собственной подземной парковкой и выходом к метро. В высоту оно достигало восьмидесяти этажей и на самом верху соединялось перегородкой, через которую можно было перейти из одной части здания в другую.

Недалеко от входа в здание стояла бронзовая фигура непонятной формы. Табличка в основании гласила: монумент «Памятник статуе».

– Мы стоим у подножия твоего здания, – передала Аня по рации.

– Моя пещера, – ответил Максимилиан с театральной интонацией. – Как же я её ненавижу! Выглядит впечатляюще, да? Я тоже так подумал, когда прибыл сюда впервые. А потом увидел свои апартаменты. Посмотрите на самый верх этого здания. Там находится металлический куб, и я внутри него. Пленник своих же амбиций. Здесь у меня кровать, стол, умывальник с унитазом и кулер с водой. Абсолютно всё белого цвета. Я так соскучился по ярким цветам, что какое-то время назад проколол себе палец острым концом провода и нарисовал кровью картину на стене: восход солнца над морем. Потом пришёл дрон и всё это смыл. Они содержат мою комнату в чистоте, не хотят, чтобы я умер от случайной инфекции. Мой пленитель позаботился, чтобы я жил и страдал как можно дольше.

У здания оказалось два входа: по одному на каждое из оснований арки. Лукас потянул Аню за рукав и повёл в сторону широких дверей. Это были автоматические врата – они раскрылись при их приближении, и гостям предстал широкий холл, оформленный в салатовом цвете. Прямо напротив входа висел логотип компании «Сабр Вельт» – золотой человеческий профиль с проводами внутри.

Чуть ниже сидел дрон-администратор. Он был больше обычного размера – два с половиной метра в высоту, тогда как другие фирмы ставят на эту должность маленьких дронов, потребляющих гораздо меньше энергии и не вызывающих у посетителей чувства страха. При виде входящих гостей он обошёл стойку регистрации и подошёл к ним, преграждая дорогу.

– Чем могу помочь? – спросил он без тени любезности. Дроны умели интонационно имитировать эмоции, но этот не был запрограммирован на доброту. У него были широко разведённые плечи и голова без шеи в форме полусферы. Таких обычно используют для краш-тестов и опасных работ, с риском получения тяжёлых повреждений.

– Мы ищем туалет, – сказал Лукас.

– Туалеты только для посетителей, – ответил дрон.

– Так мы и есть посетители.

Некоторое время он разглядывал их, словно пытался понять, каково это – ходить в туалет.

– Проходите, – сказал он и вернулся на изначальное место за столом.

Весь первый этаж был усеян камерами видеонаблюдения. В коридоре не оставалось ни одного свободного участка, где можно было бы от них спрятаться. Одна из камер двигалась и сопровождала их чёрным глазом весь путь от входа. По пути к туалету Лукас сделал крюк и нажал на кнопку вызова лифта – он был обесточен. Чуть дальше по коридору находилась дверь пожарного выхода, ведущего на лестницу. Она оказалась закрыта, хотя на ней не было даже замка. Скорее всего, заварили изнутри, чтобы никто не смог покинуть здание.

Сквозь потолок второго этажа время от времени доносились тяжёлые шаги дронов. Если и была возможность выкрасть Максимилиана из заточения, сделать это незаметно не получится.

У двери в мужской туалет Аня остановилась, но Лукас потянул её за собой. Чтобы их разговор не услышали, Лукас открыл краны с водой. Оттуда полилась ржавая, застоявшаяся вода, от запаха которой хотелось выбежать наружу.

– В этом здании не бывает людей, – сказал он. – Заметила? Этот офисный центр занят одними дронами.

– Что ты имеешь в виду?

– Не бывает офисов, где работают одни дроны. Не знаю, чем здесь занимаются, но это явно что-то противозаконное. Возможно, помимо Максимилиана, здесь держат сотни других заложников. Только представь, каково им приходится сейчас. Наверное, сто́ит прямо сейчас пойти в полицию и рассказать, что мы связались с одним из узников по рации. Пусть сами распутывают это дело.

Неожиданно Ане стало так страшно, что она побежала к выходу, Лукас последовал за ней. Дрон-администратор проводил их поворотом корпуса и остался стоять на месте. Только на улице Аня отдышалась и пришла в норму.

– Почему ты побежала? – спросил Лукас.

– Я испугалась, что и меня могут схватить, – ответила она, а затем подняла рацию и обратилась к Максимилиану: – Мы зашли в твоё здание и посмотрели, как оно выглядит изнутри. Лестница закрыта, лифты не работают. Не получится так просто вытащить тебя оттуда. Видимо, мистер Хайд в обиде на тебя.

– Расскажи нам о нём, – попросил Лукас. – За что он тебе мстит?

– Разве я что-то говорил про месть? – удивился Максимилиан. – За свою жизнь я никому не причинил зла. Да я просто святой человек, можно на иконе размещать. Он держит меня в плену, потому что я знаю всю правду о нём. Никто не должен знать, кто он такой.

– А кто он? – спросила Аня.

– Вам об этом лучше не знать, если не хотите потерять сон. Я расскажу вам о нём, когда выберусь на свободу либо когда в мою дверь начнут ломиться дроны. Поставьте рацию в режим записи на всякий случай. Мои знания слишком ценны, чтобы умереть со мной.

– Как мы можем помочь тебе сбежать? Позвонить в полицию?

– Да, позвоните, – ответил Максимилиан. – Но не сейчас. Даже если они пришлют отряд спецназа, они не успеют подняться наверх, меня к этому моменту уже убьют. Для начала мне нужен будет микроволновый излучатель, чтобы защищаться от дронов. Их в этом здании больше, чем на урановых рудниках.

– И где же ты его возьмёшь?

– Нигде, – ответил Максимилиан и засмеялся наигранным смехом плохого актёра на сцене. – У меня здесь нет магазина электронных товаров. Из техники в моей комнате только паяльник и всякая рухлядь. Но он мне нужен. Как только на пороге появится полиция, все дроны в здании захотят меня убить, поэтому я буду вынужден отстреливаться, пока полиция не поднимется на самый верх.

– Ты в плену уже два года, – заметил Лукас. – Неужели ты не придумал плана побега?

– Есть у меня план, но он не доработан до конца. Мне понадобятся магнетрон, конденсатор, волновод и мощный аккумулятор.

– Рассказывай, – приказала Аня.

Максимилиан рассказал им свой план. Сложный, опасный и, несомненно, безумный.

Домой Аня возвращалась в глубоких раздумьях. Всё, что с ней происходило в последние дни, было лишь временными неудобствами по сравнению с испытаниями, которые выпали на долю Максимилиана. Если слухи правдивы и в Гибралтар уже начинают прибывать частные армии, чтобы разгромить коалицию Тауэра, то она вернётся домой и продолжит жить в роскоши, как и прежде. А Максимилиан рискует не увидеть дневного света, так как шансы на побег у него весьма невелики.

Но она поможет ему, чего бы это ей ни стоило. Она спасёт этого человека, и тогда, возможно, некий высший закон справедливости вознаградит её.

Тюрьма. Каша с червями

В камере, помимо Андреса, находились ещё трое марокканцев. Один из них знал английский, второй ничего не понимал, а третий вообще был глухонемым. Они поприветствовали гостя как старого друга, уезжавшего надолго в отпуск. Их общительность поразила Андреса, казалось, нет для них большего счастья, чем поговорить с человеком, прибывшим из-за стен. Марокканцы спрашивали об окружающем мире, интересовались, за что его сюда привезли и есть ли у него с собой контрабанда.

Самого старшего и знающего английский зовут Базиль, он был наркоторговцем. Второй, который говорил только на арабском – Маджид, – был работорговцем. Глухонемого звали Убар, и он работал в «Макдоналдсе», пока тесть не упрятал его сюда по выдуманной причине.

Их «апартаменты» находились на третьем, самом верхнем этаже блока А. Решётка находилась с уличной стороны, и для того, чтобы заключённые ночью не замерзали, она закрывалась деревянными двустворчатыми ставнями. За ними Андрес чувствовал себя как корова на ферме. Как только ставни закрывались, это означало отбой, говорить запрещалось, ходить по камере тоже. Заключённые должны были лечь на свою постель и лежать на ней до самого утра.

Ночью Андрес не мог перестать думать о маме. Он надеялся, что она в безопасности и хорошо переживает разделение их семьи. Как бы ему хотелось, чтобы она оказалась здесь. Не как заключённая, а как дух, свободный для перемещений, чтобы поддержать его. Он вспоминал Артура и лужу крови под его головой. Вспоминал своих сестёр, Дарвина и телохранителя Хи, который ночевал на первом этаже в этом же блоке. Иногда к Андресу приходил образ Шарлотты, и в его видениях она была не такой стервозной, как на самом деле.

Подушка была настолько грязной и жёсткой, что мягкое лицо Андреса за ночь стиралось о неё, как о наждак. Наволочки на ней не было: подушка представляла собой мешок слежавшейся ваты, впитавший за долгие годы грязь, пот и безысходность. Лежать на ней было не легче, чем на автомобильной покрышке.

В первый же день его голову постригли, но не помыли, не продули феном, и теперь мелкие волосинки, заполонив всю его постель, лезли в глаза. Кажется, прошлый владелец этой кровати страдал от недержания мочи – старый и твёрдый матрас смердел. Андрес несколько раз просыпался ночью от нестерпимой вони, пробивавшейся в нос. Утром Андрес заметил, как по его рукам ползают букашки, похожие на маленькие грязно-белые точки, – это были вши. Они водились в матрасе и одеяле, за ночь переползали во все возможные места на теле, кусали и оставляли следы.

Кормили здесь раз в день одним и тем же блюдом – нсибой, твёрдой кукурузной кашей с примесью белкового порошка, которую варили в огромных чанах. Андресу в первый же день выдали пошарпанную миску из нержавейки. Есть приходилось пальцами и губами. У многих заключённых не было и тарелки, поэтому им приходилось одалживать её у тех, у кого она есть. Некоторые из них делили одну миску на четверых. Они в спешке прожёвывали кашу и глотали ещё горячей, чтобы успеть до команды окончания обеда. При виде людей, хватающих кашу пальцами и запихивающих себе в рот как можно быстрее, у Андреса что-то оборвалось в душе.

После обеда надзиратели опускали заключённых на корточки и проводили перекличку. Они делали это больше получаса, и за это время нельзя было ни встать, ни выпрямить ноги. Если кто-то садился, подходил надзиратель и наносил сильный удар. После чего начинал перекличку заново.

Унитаза в камере не было, лишь дырка в полу, плотно забитая тряпкой. Облегчиться ходили в ведро, а его по очереди выносили во двор и выливали в общую бочку. Ночи тянулись бесконечно долго, и казалось, Андрес никогда не сможет здесь выспаться как следует. На какой бы бок он ни ложился, тело ломило так, что он не мог заснуть. Лишь под утро ему удавалось поспать около двух часов.

Из четырёх блоков тюрьмы два пустовали, а в третьем был заполнен лишь первый этаж. Его называли «мунтажау», что означало курорт. Там находились только богатые заключённые, у них была собственная еда с доставкой из города и ближайших деревень. У них стоял каркасный бассейн, шезлонги, там весь день играла музыка, и у каждого заключённого был слуга. По периметру блока росли низкие пальмы, поливаемые слугами трижды в день. Все заключённые были миллионерами, которых полиция поймала на мошенничестве или пьяном вождении с летальным исходом. Они платили начальнику тюрьмы за особое положение. Их территория отделялась от общего блока сеткой и колючей проволокой.

Несмотря на огромное состояние, Андресу туда перебраться не предложили – в этой тюрьме он должен был страдать.

Всю неделю не было надзирателя Ммуо. Поговаривали, что Андрес головой выбил ему два передних зуба и сломал нос, нанеся травму решётчатой кости. Будто бы Ммуо больше не может нормально дышать и его увезли в больницу, чтобы он не задохнулся во сне. Но даже без надзирателя жизнь Андреса была трудной. Когда узнали, кто он такой, его возненавидела половина тюрьмы. Не потому, что он белый, атеист или выглядел слишком хорошо для этого места. Он был богат, и здесь больше, чем в любом другом месте, считалось, что тхари виноваты во всех бедах мира.

В первый же день Андрес узнал от Базиля, кто такой Ммуо. Тот сел в эту тюрьму в шестнадцать лет и будет здесь сидеть до конца жизни. Он убил свою подружку и всю её семью за то, что она бросила его. Суд приговорил Ммуо к пожизненному заключению всего через полгода после отмены смертной казни. Первые десять лет он сидел здесь как обыкновенный заключённый. Много буянил, дрался, но никогда не ссорился с охраной, и в двадцать шесть лет ему дали свисток и зелёную униформу, чтобы поддерживать порядок среди других заключённых. Что ему, впрочем, удавалось. Охрана тюрьмы, которой государство платит жалованье, совсем не следит за дисциплиной. Все свои обязанности они перенесли на заключённых, а сами большую часть времени пьют, играют в карты и смотрят в экраны телефонов.

Все надзиратели здесь были когда-то убийцами и насильниками. Статус надзирателя получали лишь самые опасные головорезы. И сейчас им было приказано превратить жизнь Андреса в один сплошной кошмар. Но не калечить. Они отобрали у Андреса одежду. Один из них, тощий парень по имени Валид, обмазал его грязью и произнёс:

– Если тебе кажется, что ты сейчас страдаешь, то ты ошибаешься. Скоро вернётся наш приятель Ммуо, и ты заживёшь по-новому. Так, как до этого не доводилось. Советую запасаться коленными чашечками.

Андрес стал единственным из всех заключённых, кто ходил по двору полностью голым. Сначала над ним хохотали, а потом стали завидовать, потому что теперь каждый, от заключённого до надзирателя, мог видеть широкие плечи Андреса с равномерно развитыми мышцами, его пресс и прямую осанку. С него можно было хоть сейчас вытачивать статую и выставлять рядом со скульптурами древнегреческих богов.

На второй день у Андреса отобрали кровать, оставив лишь тонкую постилку на полу, а на третий оставили коротышку Самира стоять над ним со свистком и будить каждый раз, как Андрес заснёт. Он не высыпался и днём ходил по двору как зомби. Стоило ему присесть на каменный выступ у здания столовой и слегка прикрыть глаза, как возле уха раздавался резкий свист Самира. Это был самый мелкий из надзирателей, более того, с умственной отсталостью. Над ним потешались все, но он этого не замечал. Охрана тюрьмы дала ему форму и дубинку, чтобы в тюрьме стало веселее. Самир ходил по двору с достоинством павлина, будто справляет большую нужду бриллиантами. Он преследовал Андреса повсюду с таким видом, словно выполняет самую важную в мире миссию. Он не давал ему спать, и, сколько бы Андрес ни умолял прекратить, Самир не сдавался. Он чётко выполнял поставленную задачу. Даже Хи не мог ничего сделать. Телохранитель оберегал Андреса лишь от слишком любопытных заключённых, не от надзирателей.

На шестую ночь четверо человек во главе с Валидом ворвались в камеру к Андресу и вытащили его во двор. Там уже ждали другие люди в зелёном. К этому моменту сознание Андреса начинало отключаться само собой. Оно находило короткие передышки для сна в любой ситуации. Пока его спускали по лестнице на первый этаж, он спал. Пока его несли по двору к деревянной колодке с железными кандалами, он спал. Даже когда привязали к ней и лишили его движения, он успел вздремнуть еще на пару минут. Проснулся он от резкой боли в голове. Один из надзирателей тыкал шприцем ему в лоб с упорством швейной машинки. Что-то чёрное стекало у него со лба, капало с носа. Вскоре сознание научилось игнорировать и это, Андрес заснул, а проснулся уже у себя в камере.

Над ним стояли Маджид и Базиль с пустыми лицами.

– Тебе на лбу сделали наколку, – произнёс Базиль, когда Андрес проснулся. – «Абн алькханзири». Это очень грязное оскорбление на арабском. Означает «сын свиньи».

В этот момент Андрес мог думать только о сне. Впервые за четыре дня рядом с ним не было Самира со свистком, и он мог позволить себе отключиться. Сон пришёл к нему по щелчку пальца, стоило лишь подумать: «Засыпай».

На следующий день в камеру вошёл Хи и помог ему выйти во двор.

– Что это у тебя на лбу написано? – спросил он.

– Это на арабском, – ответил Андрес, его голос дрожал против его воли, а ноги подкашивались. – Означает зависть.

Как всегда светило солнце, на небе не было даже маленького облака, чтобы спрятать их от жары. Заключённые во дворе занимались кто чем, но в основном стояли и болтали. Шестеро темнокожих парней за боковым столом играли в манкалу, ещё называемую игрой в зёрна. Толстый араб с куфией на голове разливал воду, марокканец с корзиной фруктов ходил от одной группы людей к другой и предлагал купить их. Позже половину своего заработка он отдаст охране. Пятнадцатилетний паренёк начищал тряпкой ботинки надзирателю по имени Дари, две собаки и молодой козлёнок бегали вокруг них. Другой надзиратель стучал кулаком по пустым металлическим бочкам, словно пытался найти в них запрещённую контрабанду.

На пустой площадке заключённые играли в волейбол. Возле столовой два крепких темнокожих бойца валялись в грязи и пытались применить друг к другу борцовские захваты. Вокруг них собралась толпа зрителей, делающих ставки. У стены в дальнем конце двора располагалась зона стирки, где несколько темнокожих ребят брали воду из бочки и разливали в алюминиевые тазы.

В тени у жилого блока сидели в ряд люди и давили вшей. Это было настоящим проклятием тюрьмы, вши водились у каждого. Ритуал избавления от них вошёл в привычный распорядок дня. У волосатых это занимало от двух часов времени каждый день. Андрес и Хи справлялись с этой задачей за полчаса: вши водились у них только в одежде. Маленькие насекомые были слишком твёрдыми, чтобы раздавить их подушечками пальцев, поэтому их необходимо было зажать между ногтями.

К обеду заключённые стали подтягиваться к столовой, чтобы как можно скорее ухватить свою порцию нсибы. Те, кто приходил последним, получали жёсткую и несъедобную кашу со дна чана. Иногда в ней ползали черви. Первыми в очереди всегда стояли надзиратели, они получали самую свежую кашу, следом шли привилегированные заключённые, за ними стояли самые здоровые и крепкие и в самом конце больные и слабые. Андрес и Хи стояли в середине очереди.

Ворота открылись, и толпа стала двигаться к поварам, раскладывающим кашу большими черпаками. Пока стояли надзиратели, все вели себя тихо, но как только они ушли, оставшаяся толпа устроила балаган.

– И вот так каждый раз, – произнёс Хи. – Они не могут спокойно дождаться своей очереди, надо обязательно кричать, махать руками и пытаться пролезть вперёд.

Это был первый обед, который Андрес получал самостоятельно. Всю неделю до этого он либо спал, либо лежал в камере, а еду приносил Хи. Сегодня он впервые смог выйти наружу за своей порцией и тут же заметил кое-что необычное. Неподалёку позади него сидела в инвалидном кресле девушка. Он бы её вовсе не заметил, если бы она не была белой. Почти все заключённые были жителями Марокко или южных стран. Европейцев здесь были считаные единицы и ещё меньше женщин.

– Кто это? – спросил Андрес, указывая на неё.

– Где? – закрутил головой Хи, а потом ответил: – А, эта. Я тоже удивился, когда увидел её в первый день. Девушка на инвалидной коляске в тюрьме. Странно, правда?

– Как она здесь оказалась?

– Такое обычно спрашивают только после того, как подружишься. Спрашивать у незнакомого человека, за что он здесь, считается дурным тоном.

Люди вокруг ломились к чанам, старались первыми получить свою порцию. Хи взял у Андреса миску и дождался, пока повар бросит две порции слипшегося комка. Они отошли в сторону, присели на нагретый солнцем бетонный пандус и смотрели, как девушка в коляске подъезжает к повару и мило с ним беседует, тот набрал ей каши и положил в миску. Дальше произошло совсем невероятное. Один из садистов-надзирателей, большой Кахтан, отвёз её коляску в тень у первого блока, где они мило обменялись фразами и даже посмеялись. Кахтан ушёл по своим делам, а девушка продолжила есть в одиночестве.

Каша была сухой, и на то, чтобы её съесть, уходило больше десяти минут. Слюнные железы не справлялись с таким обильным выделением жидкости, чтобы размягчить еду. За то время, пока Андрес управился с половиной миски, мимо девушки прошло два десятка человек, в том числе четыре надзирателя. Все они с ней здоровались, и Андрес гадал, не потому ли, что она в инвалидном кресле и никто не чувствует от неё угрозы?

– Сколько ей лет? – спросил Андрес. – Она похожа на несовершеннолетнюю.

– Не знаю, – ответил Хи. – Но она тут с самого рождения. Ставлю сто к одному, что её сюда упрятал кто-то богатый.

– Неужели это настолько распространённое явление? Меня сюда привёз скотина Тауэр, Убара, который из моей камеры, привёл тесть, и её тоже? Кто же здесь настоящий преступник?

– Надзиратели здесь настоящие преступники, в этом можно не сомневаться. Даже отсталый Самир, я слышал, отравил воду в каком-то храме.

Через минуту девушка скрылась в своей камере и снова выехала на улицу. Кашу она брала пальцами и клала в рот, как все заключённые с мисками.

– Я хочу поговорить с ней, – сказал Андрес и встал, чтобы двинуться в её сторону, но Хи схватил его за руку. На лице читалось беспокойство.

– Ты помнишь, в какой мы стране? – спросил он так, будто это всё объясняло. – Большинство людей здесь – сунниты.

– О чём ты? Она же белая и вряд ли религиозна.

– Но остальные очень даже и будут смотреть на тебя с подозрением, когда ты к ней подойдёшь. Можешь с ней поговорить, но только не вздумай прикасаться, здесь не любят, когда кто-то пристаёт к женщинам. Тем более если это будет делать голый человек. Считай это личной границей, которую нельзя нарушать.

– Я не собираюсь к ней приставать, – ответил Андрес так, словно его только что назвали насильником.

Через весь двор он отправился в её сторону. Вопреки словам Хи, никому не было до Андреса дела, на него бросали пустые взгляды без излишнего любопытства. У девушки были болезненно тонкие ноги, сведённые вместе. Видно было, что она никогда на них не стояла и передвигалась с помощью кресла с того момента, когда её руки окрепли достаточно, чтобы им управлять. Она посмотрела на него снизу вверх, и в её глазах Андрес увидел то же удивление, какое вызвал её цвет кожи у него.

У неё был кривой розовый шрам, проходящий через всё лицо. Он начинался у левого виска, проходил возле носа, рассекал губы и заканчивался на подбородке. Чёрные волосы она подвязала в два хвоста. Голубые глаза смотрели на него с удивлением и интересом, какой можно встретить у человека на необитаемом острове, вдруг увидевшего там другого человека. Несмотря на ужасную худобу, граничащую с анорексией, у неё на лице не было тени смирения с судьбой, которая присутствовала во всех заключённых. Тюрьма её не сломила.

Из одежды на ней были старые джинсы, слишком длинные для её ног и протёртые в нескольких местах, а также фланелевая рубашка, не подходящая по размеру. Кажется, и то и другое раньше носил человек, по комплекции схожий с Кахтаном. Ступни закрывали самодельные бахилы.

– Ражуло абид? – спросила она. – Мин алгхариби эл орака хуна.

– Я не понимаю арабского, – ответил Андрес.

– Что это за язык? – спросила девушка с таким акцентом, от которого у Андреса голова задёргалась. Для него английский не был родным, но стал основным за годы использования. Слышать подобный говор было нелегко. – Я говорю на восемнадцати языках, и когда слышу собеседника, то могу ему ответить, но не сразу понимаю, что это за язык.

– Мы сейчас говорим на английском, это второй язык в Марокко. Третьим и четвёртым идут французский и испанский.

– Как приятно говорить на других языках. Ты не представляешь, какая это тоска – знать какой-то язык и никогда им не пользоваться. Несколько лет назад я выучила латынь, но никто не сказал мне, что это мёртвый язык и никто на нём больше не говорит. И теперь я мечтаю о простом диалоге на латыни. Кстати, можно тебя спросить?

– О чём? – спросил Андрес.

– Почему ты голый?

За пять дней, проведённых в полной наготе, Андрес перестал её замечать. Он опустил взгляд вниз и увидел собственный член, болтающийся между ног. Неожиданно ему стало стыдно за свой внешний вид, и он прикрылся обеими руками.

– Не думай, что я один из этих дрочил, что получают удовольствие от показа своих промежностей. Охрана запрещает мне одеваться, это один из видов психологического воздействия.

– Это не самое странное, что случалось в этом месте, – без тени смущения прокомментировала девушка.

– Сколько тебе лет? – спросил Андрес. Ему много раз говорили, что спрашивать у женщин возраст – признак дурного тона, а он всегда игнорировал это правило. На его взгляд, намного проще спросить возраст напрямую, чем лезть в интернет, искать собеседника в социальных сетях и там узнавать возраст.

– Меня зовут Арлетт, – ответила она так, словно находилась на уроке. – Мне двадцать два года.

– А я Андрес, двадцать четыре, – представился он и хотел было протянуть руку, но передумал. Краем глаза он заметил недовольное выражение на лице Хи. – Ты говоришь на восемнадцати языках? Я знаю всего два. С половиной.

– Конечно, у меня же полно времени, а занятий мало. Я бы поиграла в волейбол с остальными, но, как ты мог заметить, у меня руки коротковаты для подачи.

– Давно ты здесь находишься?

– Ты совсем не знаешь приличий, мистер? – ехидно спросила Арлетт. – Такое спрашивают только у друзей или ждут, пока человек сам расскажет. Это же элементарный этикет. Тебя словно не воспитывали.

– Между прочим, у меня была няня, и она учила меня всему. Как правильно одеваться, сидеть за столом, как представляться и подавать ли первым руку людям разных национальностей. Мама учила меня ведению бизнеса, а отец – тому, как вырастить в себе командирские навыки. Никому из них даже в голову не пришло, что меня могут отправить в тюрьму. И вот я здесь. Никому не навредил, ничего не нарушил, одно моё существование не даёт некоторым людям усидеть на месте.

– Так тебя тоже привезли сюда незаслуженно? Только не говори, что твоя мама пыталась кого-то шантажировать.

– Меня привезли сюда, чтобы сломить мой дух, – печально ответил Андрес. – У них неплохо выходит, но я не теряю надежды. А ты? Расскажи свою историю.

– Меня привезли сюда в младенчестве, – с воодушевлением начала Арлетт. Так рассказывают забавные истории, а не тёмные периоды жизни. По её интонации казалось, что скоро наступит кульминация, из-за которой надо будет посмеяться. – Моя мама забеременела от Вильгельма Нормандена, это известный бизнесмен. Она пришла к нему попросить удочерить меня, а он сказал, что у него уже есть семья и жена не примет в дом ребёнка со стороны. Даже наоборот, разозлится, что такой ребёнок существует. Мама начала настаивать, угрожала ему, пыталась шантажировать. А на следующий день нас привезли сюда.

– Но ведь ты невиновна, – с возмущением заметил Андрес. – Как тебя могут держать здесь? Ведь ты никто, никому нет до тебя дела.

– Моё существование тоже вредит некоторым людям, прямо как твоё, – ответила Арлетт, подняв указательный палец вверх, будто излагает глубокую философскую мысль, волновавшую ещё древних греков.

– Тебе нужно связаться с адвокатом, пусть назначит суд. Тебя выпустят.

– Не выпустят, моему отцу я не нужна. Без его одобрения ни один суд не вынесет решение в мою пользу. Всем известно, кто вершит правосудие. Не судьи и не присяжные, не всякие советы и даже не президенты. Настоящую власть представляют только тхари.

Тщетно Андрес пытался придумать, как помочь этой девушке, но ничего не приходило в голову. Даже его ситуация не была такой тупиковой.

Один из надзирателей, чьего имени Андрес не знал, направился к ним и остановился в полушаге. Выглядел он как обезумевший: широко открытые глаза, подёргивающаяся губа, рука без перерыва поправляет ремень. Его глаза пытались просверлить Андреса насквозь.

– Эта блоха надоедает тебе, Арлетт? – спросил он.

– Нет, Иршад, спасибо. Мы просто болтаем.

– Если он тебе надоест, позови. Я научу его не приставать к порядочным людям.

Во взгляде Иршада Андрес прочитал не только заботу, но и влечение. Ни у Кахтана, ни у повара не было вожделения во взгляде, а у этого надзирателя было, причём он едва себя контролировал. Возможно, в уме он уже считал себя сексуальным партнёром этой девушки. Если бы не религиозное окружение, надзиратель бы попытался взять её силой.

– Спасибо, – повторила Арлетт с самой милой улыбкой на свете. Кажется, она даже не догадывалась о внутренней борьбе человека перед ней. Она видела в нём одного из многочисленных друзей.

Интересно, что будет, если этот парень однажды сорвётся? – подумал Андрес. Наверняка другие надзиратели повесят его на решётке второго этажа уже через четверть часа. Если того же не сделает охрана.

– Так ты ни разу не была за территорией тюрьмы? – спросил у неё Андрес.

– Однажды меня укусил москит, и у меня поднялась температура, начался бред. Меня увезли в больницу на электровертолёте начальника тюрьмы. Это было десять лет назад, и большинство воспоминаний об этом приключении уже стёрлись. Как бы я хотела снова побывать в больнице. А ты много где бывал?

– Много, – ответил Андрес виноватым тоном. Ему казалось, что он должен перед ней извиниться за то, что он побывал везде, где ему хотелось, а ей это было недоступно.

– Расскажи о самом красивом месте.

– Любишь боевики? – неожиданно спросил Андрес, а потом понял, какую глупость сейчас спросил. Наверняка здесь даже интернет в виде одного телефона на всех надзирателей. – Я имею в виду, что я люблю китайскую культуру и смотрел много фильмов о ней. Поэтому самым красивым местом я считаю бамбуковый лес в провинции Хуаншань. Там стоял старенький деревянный ресторан с террасой, с которой открывался вид на ущелье с озером. Его окружали горы, полностью покрытые бамбуком. Я был там осенью, и листья только начинали становиться жёлтыми. Ничего красивее я не видел. Можно было представить, будто сейчас не двадцать первый век, а десятый или одиннадцатый и до изобретения самолёта ещё целое тысячелетие.

Неожиданно для Андреса и, возможно, для самой себя Арлетт заплакала. Она закрыла лицо руками, чтобы никто не увидел её слёзы. Всхлипываний не было, лишь немая, судорожная тряска её плеч. Краем глаза он увидел, как Хи делает ему жесты уходить. Надзиратель Кахтан уже двинулся в их сторону, чтобы проверить, не обидел ли Андрес его подругу.

– Приятно было познакомиться, Арлетт, – сказал он и удалился. Ему на шею теперь давил груз вины, и он не мог понять, откуда он там взялся.

Издали он смотрел, как надзиратель, который бил его дубинкой в первый день, обнимает девушку и шепчет ей слова утешения. Теперь Андрес понял, почему к ней так хорошо здесь относятся. Можно сказать, она родилась здесь, её все знали с тех пор, как она мочилась в постель и училась ползать. Старожилы вроде Кахтана относятся к ней как к своей дочери.

День тянулся долго и без Самира с его свистком очень спокойно. Несколько заключённых играли в напёрстки с деревянными чашечками, Валид натирал до блеска серебряную звезду на фуражке, два старика спорили, чья очередь пить из бочки. Темнокожий мужчина в одной лишь набедренной повязке развешивал постиранное бельё на перилах возле своей камеры. Толстый араб возвращался со стороны главного блока со свежей порцией контрабанды. Два кучерявых турка на волейбольном поле дрались из-за пропущенного очка: никто из них не наносил удары кулаками, они лишь толкались и тягали друг друга за волосы, тогда как остальные с любопытством глядели на эту потасовку.

– Знаешь, что начали делать заключённые на втором и третьем этажах, когда узнали, что меня поселили под ними? – спросил Хи, когда они сидели на лавке на вершине холма и взирали на бескрайние марокканские поля.

– Попытались пырнуть? – предположил Андрес.

– Было такое, но я сломал палец одному из них. Они узнали, что я был телохранителем генерала Сераджа в Индии, а здесь все либо воевали на противоположной стороне, либо поддерживали её. Они решили утопить меня в моче. Они не ходят в туалет во дворе, они идут на второй этаж и мочатся в неработающую канализацию. Все их отходы льются ко мне, а если я пытаюсь заткнуть дырку пробкой, они выталкивают её обратно с помощью деревянного прута.

– Как же ты спишь?

– Медитирую сначала, а потом ложусь. Сейчас три четверти пола покрыты лужами с мочой, и её уровень может подняться до уровня щиколотки, прежде чем начнёт сливаться. Я всерьёз подумываю подняться наверх, когда услышу очередного туалетного воина, и вставить его член ему же в задницу.

– Сам же говорил, нельзя, – ответил Андрес. – Их много, а ты один. Если они объединятся, тебе придётся туго. Нам нужно сбежать из этого места.

– Не получится, – ответил Хи.

– Почему?

– Это не боевик. Невозможно просто взять оружие, перестрелять всех стражников, отключить охранных дронов и выйти. Даже будь у нас целый арсенал, мы бы не пробились к выходу. За нами тут постоянно следят.

– Используем хитрость, – сказал Андрес. – Пробурим стену или прокопаем тоннель под землёй. Подкупим охрану…

– …залезем в мешки для трупов и подождём, пока нас выбросят в море, – закончил за него Хи. – Забудь об этом. Наш единственный шанс – подать весточку за пределы тюрьмы, чтобы твоя мать узнала, где ты. Как только Елизавета узнает, что её сын сидит в тюрьме, от этого места не останется и воспоминания.

Во время их разговора на дороге за стеной послышался шум автобусных покрышек, гремящих по дорожному щебню. Заключённые без дел отправились посмотреть, кого к ним привезли. Андрес поймал себя на мысли, что хочет увидеть знакомое лицо. Может быть, мамы или Лилии. Он не хотел, чтобы кого-то из членов его семьи привезли сюда как ещё одного заключённого, однако какая-то его эгоистичная часть давала о себе знать. Он не хотел быть здесь в одиночестве, и, сколько бы он ни пытался задушить этот предательский голосок, тот не замолкал.

Ворота с глухим стуком начали открываться, к этому моменту возле решётки собралась толпа. Здесь было не так много развлечений, чтобы пропускать приезжающие автобусы.

Ворота открылись нараспашку, и между створками появилось недовольное лицо Ммуо. Его зубы снова были ровными и белыми, как на любой рекламе зубной пасты, а нос прямой как стрела. Можно было подумать, что это очередная голограмма. На его безгубом лице читалось такое недовольство, какое редко встретишь у хладнокровного человека.

В один момент он пересёкся взглядом с Андресом и не проявил никакого интереса к нему. Даже нагота его не удивила.

– Это надзиратель, которым меня пугали, – сказал Андрес. – И он какой-то другой.

– Точно тот? – спросил Хи. – Мне казалось, он был выше.

За неделю, проведённую в городе, рост Ммуо будто уменьшился. Даже его вес ушёл. Казалось, он переболел лейкемией, а не сращивал кости лица. Его вели без цепей, как свободного человека, в награду за его отважную службу в тюрьме.

– Может, его избили в больнице, как ты думаешь? – спросил Андрес.

– Тогда он был бы зол, а не подавлен. Я знаю, что с ним случилось.

В удивлении Андрес посмотрел на Хи, словно тот признался, будто он телепат и умеет читать мысли людей с помощью зрительного контакта.

– Целую неделю Ммуо жил за пределами тюрьмы, возможно, лежал в больнице рядом с нормальными пациентами, не преступниками. Почувствовал вкус свободы, а теперь его возвращают обратно. До этой поездки он был надзирателем, а надзиратель выше обычных заключённых, это почти свободный человек. Он был королём. Теперь же он узнал, кто по-настоящему свободен, и почувствовал, что он точно такой же заключённый, как и все остальные. Раньше его устраивала роль короля в навозной куче, теперь нет. Полагаю, он выбрал бы стать ничтожеством на свободе, чем иметь авторитет здесь.

Другие надзиратели заметили изменения в своём товарище и сопроводили его в камеру. Всю ночь и весь следующий день Андрес чувствовал себя в безопасности. Он никому не был нужен.

Вечером восьмого дня появился Ммуо. Целые сутки просидев у себя в камере, он вышел наружу в полном облачении. Сел на трибуну на холме и долго смотрел на марокканские поля.

– Сегодня ночью он покончит с собой, – сказал Хи. – Я уже видел этот взгляд. Это выражение лица можно увидеть только у человека, уверенного в том, что впереди не ждёт ничего хорошего.

– Ты в этом уверен? – спросил Андрес. Они стояли у подножия холма и смотрели на спину Ммуо. Его фуражка лежала на скамейке рядом с ним, а лысая голова блестела в лучах заходящего солнца. Широкая спина Ммуо поникла под тяжестью тоски.

– Посмотри на его одежду. Она идеально чистая. Носки подняты на одинаковое расстояние. Ботинки отполированы до блеска. Свисток лежит в кармане, а не висит на шее. Он хочет, чтобы его нашли опрятным. Если завтра утром он выйдет из своей камеры живым, я перестану бриться до конца своей жизни.

– Как-то это грустно. Может, нам стоит что-нибудь сделать?

– Я бы предпочёл ничего не делать, – ответил Хи. – Такие отбросы, как он, не должны существовать. Я даже готов сплести ему верёвку из своего одеяла.

– Он мог бы нам пригодиться. Попросим его передать весть моей маме.

– Это надзиратель, а не охранник тюрьмы, он не работает здесь. Его полномочия ограничиваются дубинкой и свистком. Ммуо не может выйти отсюда. Более того, он законченный садист. Все надзиратели любят причинять боль и унижать, но этот верзила самый крупный из них и не случайно пользуется таким авторитетом. Без него это место станет лучше.

– А как же человеческие принципы? – спросил Андрес. – Он ведь такой же человек, как и мы.

– Если бы мы сейчас были в одной из европейских тюрем, с железной дисциплиной и охраной, которая держит подобных зверей в узде, можно было бы задуматься о человечности, но ты здесь. Это место осталось таким, каким было триста лет назад, здесь каждый должен заботиться о своём выживании, и если главный заводила хочет покинуть нас по своей воле, то мешать ему – глупость.

– Я хорошо знаком с опасными местами. Я вырос в Санкт-Петербурге, в одном из спальных районов, и перед усыновлением меня до смерти избили наркоманы. Мой отец в ярости отправился с ними разбираться. В следующий раз я увидел его уже мёртвым, с тридцатью ножевыми. Если спросишь, какую мысль я из этого извлёк, то вот она: диалог прежде войны. Всегда можно попытаться заключить мир.

– Только не с садистами, – возразил Хи. – Не надо ничего предпринимать, тогда всё разрешится само собой.

На вершине холма Ммуо встал с трибуны, фуражку он теперь держал под мышкой. В тюрьме он прославился тем, что опробовал на заключённых все доступные виды пыток. Он бил их дубинкой по спине за один косой взгляд и стегал тонким прутом по ступням за то, что его называли кровожадным. Он мог взять здоровую ногу заключённого и повернуть её на сто восемьдесят градусов, чтобы почувствовать некое удовольствие, и ему неважно было, провинился этот человек или сидел слишком тихо. Ммуо чувствовал власть и пользовался ею столько, сколько мог. Бесспорно, не было в «Филь Абуд» более ненавистного человека. Некоторые из заключённых отдали бы правую руку за возможность увидеть Ммуо болтающимся в петле.

– Я не это имею в виду, – сказал Андрес. – Заключённые его боятся, а надзиратели уважают. Если каким-то образом нам удастся перетащить его на свою сторону, мы заимеем ценного союзника. Может быть, он поможет нам отправить письмо моей маме. Или даже сбежать отсюда. Пообещаю ему десять, да хоть сто миллионов долларов, если он устроит побег.

– Никакой побег он устроить не сможет. Он лишь кровососущая мошка. И если он каким-то чудом окажется на свободе, я тут же позвоню в полицию и скажу, где его искать. Меня прошибает холодный пот от мысли, что такой тип может ходить по улицам города.

– Давай поговорим с ним.

– Ты точно этого хочешь? – спросил Хи.

– Абсолютно. У меня предчувствие.

– Мне кажется, твой внутренний голос спятил от жажды и лежит при смерти. Советует тебе делать совершенно безумные вещи.

С недовольным лицом, словно они совершают крупнейшую в своей жизни ошибку, Хи двинулся вперёд. Он переставлял ноги медленно, ждал, когда Андрес передумает и решит уйти отсюда. Но этого не произошло, и они остановились справа от Ммуо. Тот смотрел на горизонт и не замечал их. Его влекли мерцающие на солнце шпили Гибралтара.

– Как твой нос? – спросил Андрес.

От неожиданности Ммуо вздрогнул и тут же потянулся за дубинкой на поясе.

– Мы только поговорить, – сказал Хи.

– Отвалите, – буркнул тот.

– Я хотел извиниться, – сказал Андрес предельно доброжелательным тоном. – Не стоило мне ввязываться в драку, но ты же сам понимаешь, это был моей первый день, нервы были натянуты до предела.

– Мы не хотели бы затягивать этот конфликт, – продолжил за него Хи. Он боялся, что Андрес ляпнет что-нибудь не то и загубит свой собственный план. – Поэтому мы пришли с трубкой мира.

– Нам показалось, что тебе сейчас нужно с кем-нибудь поговорить. Ты выглядишь подавленным.

Их слова, как ветер, обдували Ммуо и не залетали ему в голову. Надзиратель сел и сгорбился, дубинка теперь лежала у него на коленях, и он двумя руками сжимал её. В его глазах сияло вселенское разочарование. Собой, жизнью, окружающими. Он определённо не хотел разговаривать, это был тот момент в жизни, когда хочется сидеть и не делать ничего. Лишь смотреть на горизонт. Но другого момента поговорить могло не представиться, поэтому Андрес продолжил:

– Может, тебе что-то нужно, мы с Хи тебе поможем.

– Верно, – подтвердил Хи. – Только попроси.

– Парень, у тебя есть подружка? – вдруг спросил Ммуо.

– Есть, – ответил Андрес. Такого вопроса он точно не ожидал, но мгновенно сориентировался. – Её зовут Шарлотта.

– Расскажи о ней.

В недоумении Андрес посмотрел на Хи, тот помахал ему рукой, чтобы он продолжал. Ему вовсе не хотелось рассказывать о ней. Спустя три месяца их недолгого знакомства Андрес успел разочароваться в Шарлотте настолько, что совершенно о ней забыл, когда его привезли в тюрьму. Он больше не считал её своей парой. Андрес попытался вспомнить о ней хоть что-то хорошее, но вспомнил лишь её лицо, вечно скрученное в презрительной усмешке. Когда они куда-то шли, Шарлотта совершенно не обращала на него внимания, она была целиком поглощена собой и своим блогом. Андрес даже мог утверждать, что она его не любит, даже не сочувствует ему, она с ним встречается только ради статуса подружки самого богатого парня. Если бы Андрес ей сказал, что они расстаются, она бы даже не задавала вопросов, а просто сказала бы «ну ладно» и исчезла из его жизни.

Шарлотта была пустышкой, и рассказывать о ней было бессмысленно. Вместо этого Андрес решил рассказать о своей сестре Лилии, с которой он был очень дружен. Рассказать о ней так, будто речь идёт о Шарлотте.

– Она очень понимающая, заботливая, – начал Андрес, собравшись с мыслями. Он хотел назвать свою сестру умной, но у него язык не повернулся. Лилия определённо была очень доброжелательной, но иногда могла ляпнуть полнейшую глупость. – Она будто умеет читать мысли и всегда знает, чего я хочу и какое у меня настроение. Шарлотта умеет подбирать нужные слова и всегда поддерживает меня. Но только не в боевых искусствах, она ненавидит насилие, даже когда два человека бьют друг друга по договорённости. Она может бесконечно мне доказывать, что бокс и тому подобное – пережиток и от него необходимо избавиться. И в своём возрасте ведёт себя сознательно, как взрослая, заботясь о своём здоровье. У неё миллион всяких баночек, колбочек, мазей, скрабов, шампуней, гелей, это занимает всю её ванную комнату. Я даже шучу, что однажды она не сможет открыть дверь из-за большого количества шампуней и придётся строить новую ванную. Она никогда не пройдёт мимо человека в беде.

– Она красивая? – спросил Ммуо.

– О да, – ответил Андрес уже про Шарлотту, но это было лишь половиной правды – он единственный, кто считал её красивой. А ещё она любила скандалы и громкое хлопанье дверьми. И ещё больше слезливое примирение. Встречаться с ней было настоящей трагикомедией, но рассказывать о таком Андрес не стал. – Шарлотту можно назвать самой красивой девушкой на свете. Не удивлюсь, если она завоюет звание «Мисс Вселенная».

«Если не снаркоманится через два года», – чуть было не добавил Андрес.

– Как вы с ней познакомились?

– На вечеринке у наших соседей. Она дочь газового магната, которого мы поглотили. Всё произошло как в фильме: мы стоим на большом танцполе, десятки людей двигаются в такт музыке, а мы смотрим друг на друга через весь зал и подмигиваем. И я решаюсь к ней подойти.

«И это становится одной из самых больших ошибок за этот год», – подумал Андрес. Ничего, кроме энергетического вампиризма, он от неё не получил.

– Бывало такое, чтобы вы сидели на крыше здания целую ночь и смотрели в небо? – спросил Ммуо. Его голос звучал глухо, словно он находился не здесь, а совершенно в другом месте. Витал в облаках высоко над тюрьмой.

– Бывало, мы лежали на надувном матрасе около озера и смотрели на звёзды, – ответил Андрес. Ему не хотелось делиться личными воспоминаниями. Казалось, собеседник сейчас рассмеётся в ответ на все его мысли. – И никуда не хотелось идти. Лишь лежать, и лежать, и лежать.

– Что бы ты сделал, если бы знал, что больше никогда её не увидишь?

– У меня бы не возникло такой мысли. Я придерживаюсь мнения, что добиться можно чего угодно, даже невозможного.

– Проваливайте, – сказал Ммуо.

– Что? – не понял Андрес. Ему начало казаться, что между ними наладилось общение. Хи взял его за локоть и потянул вниз, подальше от трибуны.

– Проваливай, или так закручу твои яйца, что, когда отпущу их, полетишь вертолётом до самого города.

С холма Андрес спускался в смятении, он не знал, как реагировать на состоявшийся диалог. Такие бессмысленные разговоры у него были, только когда он общался с людьми в состоянии очень сильного опьянения – алкогольного или наркотического.

Весь оставшийся день Ммуо сидел на вершине холма и смотрел вдаль. Обычно шумный двор начал постепенно затихать, заключённые медленно возвращались в свои камеры. Старик с густой бородой подошёл к Андресу и предложил купить бублик: почему-то считалось, что у белых людей водятся деньги. Тощий африканец играл на флейте рядом с двумя джентльменами в заношенных костюмах, разгадывающих кроссворд в бумажной газете.

Время здесь текло медленно, словно они находились в параллельной вселенной, отделённой от окружающего мира волшебным кирпичным забором. Один день в этом месте тянулся как три снаружи. Возможно, это и объясняло отсталость этого места.

Прозвучал протяжный свист охранника у поста, и тихое бурление жизни во дворе мгновенно прекратилось. Заключённые бросили свои дела и двинулись к своим камерам, так же поступил и Ммуо. Несмотря на зелёную форму, свисток и дубинку, он был таким же заключённым, как и все остальные.

– Мне даже жаль этого парня, – прокомментировал Андрес.

– Он не покончит с собой, – ответил ему Хи. – Кое-что изменилось. Он передумал.

– С чего ты взял?

– Я следил за его лицом, пока вы разговаривали на трибуне. Оно изменилось. Пусть он тебя и прогнал, но ты вселил в него надежду.

– Ничего не понимаю, – сказал Андрес.

– Разве это не очевидно? Он вышел наружу и почувствовал страсть к свободе, а когда его вернули назад, он потерял самое ценное из того, что обрёл, и понял, что не может без этого жить. Свободу. Для тебя, человека, проведшего здесь всего неделю, это слово не несёт сакрального смысла, но для того, кто здесь находится двадцать лет, слово «свобода» нечто вроде веры. Я знаю об этом, потому что сидел в индийской тюрьме целых четыре месяца и смирился с тем, что проведу там восемь лет.

– Так почему он передумал?

– Когда закрываешь мотылька в банке, он не будет сидеть смирно, он будет биться о стекло, пока не погибнет, – загадочно произнёс Хи. – Понимаешь, к чему я?

– Хочешь сказать, что мотыльки не могут увидеть того, что их держит? – предположил Андрес.

– Для некоторых существ, людей или животных, свобода настолько важна, что они готовы умереть, лишь бы достичь её. Жизнь в неволе для них хуже смерти. Это нельзя сказать ни про кого здесь, они привыкли к такой жизни и не хотят рисковать. Но наш старик Ммуо, ещё утром примерявший на шее верёвку, внезапно передумал. Понимаешь?

– Он попытается сбежать независимо от конечного результата?

– И это правильная мысль, детектив, – похвалил его Хи. – Вопрос лишь в том, хватит ли ему задора или он угаснет уже на следующий день.

– Ты всё это понял по его лицу?

– На самом деле его мимика настолько скупа, что по ней невозможно что-либо понять. Возможно, я всё это лишь надумал. Но то, что он не покончит с собой сегодня ночью, совершенно точно.

С последними словами Хи махнул рукой и направился в свою камеру, которая постепенно наполнялась мочой, а Андрес двинулся к лестнице на третий этаж, где его уже ждали камера и постилка на полу вместо кровати.

Ночью ему снилась Шарлотта, её светлые волосы и её любимый зелёный плащ. Они находились на озере Аккаявре в Швеции, перед ними шумели спокойные волны, накатывающие на берег, а вдали виднелись покрытые снегом горы. Шарлотта устраивала ему очередной скандал, а Андрес пытался отрешиться от всего и раствориться в суровом северном ветре.

Сквозь сон он услышал скрип заржавевших петель – открылись деревянные ставни, ведущие в его камеру. На пороге стояли четверо надзирателей во главе с Валидом, их чёрные силуэты светились на фоне уличных ламп. Словно прорицатель, Андрес увидел, что будет с ним дальше. Его силой выволокут во двор, положат головой в песок и будут пинать, пока он не потеряет сознания.

– Вставай, сын свиньи, – приказал Валид и сделал шаг вперёд, чтобы сопроводить свой приказ ударом дубинки. Резиновый стержень угодил по спине Андреса. – Мы пришли показать тебе твой новый дом. И он наверняка тебе не понравится.

Сил сопротивляться не было, крепкие руки схватили Андреса, оторвали от пола и вынесли из камеры. Маджид с Базилем в этот момент делали вид, что спят. Они полностью закутались во вшивое одеяло, хотя обычно предпочитали спать без него.

Вместо того чтобы спустить его по лестнице, они бросили его вниз, и Андрес сгруппировался, чтобы ни одна ступенька не угодила ему по голове. Во время движения он отбил себе плечо, локоть и бедро. От копчика по телу прошёл электрический разряд. Надзиратели снова подняли его и понесли через двор. Ему ещё не доводилось видеть это место ночью: никого не было, лишь следы ног на песке говорили о недавно бурлящей жизни. Двор без людей выглядел загадочно и походил на место обитания призраков. Наверное, так же себя чувствовали моряки, поднимающиеся на борт «Марии Селесты». Следы остались по всей палубе корабля-призрака, но сами люди исчезли.

В тусклом лунном свете и в тишине мир вокруг выглядел романтично. Андрес сказал себе, что через двадцать лет, если, конечно, надзиратели не изобьют до смерти, вернётся сюда, чтобы побродить по двору и вспомнить худшие дни своей жизни.

Со стороны гор дул ветер, принося с собой аромат свежести и прохладу. На деревянном столе, где несколько часов назад заключённые играли в карты, сидел перепел и с любопытством взирал на них. Территория тюрьмы была крохотным островком пустыни посреди необъятных зелёных территорий. Повсюду росли травы, цветы, дикие кустарники, и только внутри каменного забора, этого последнего бастиона, сражающегося против природы, не было ни клочка зелени. Тысячи ног вытаптывали саму возможность существования жизни и превращали землю в пыль, где не могло расти ничего, кроме отчаяния.

Без слов надзиратели отнесли его в главный корпус. Самый крупный из них, Кахтан Жабур по кличке Слон, кашлял так сильно, что готов был лопнуть от внутреннего напряжения. Андреса положили животом на холодный пол, и чья-то тяжёлая нога придавила его. Раздавались команды на арабском. Сухие и мозолистые ладони связали его руки за спиной, несколько петель накинули на ноги. Все вместе они напряглись и повесили Андреса на крюк головой вниз.

При мысли о том, что его сейчас снова будут бить, Андрес заплакал от жалости к себе. Здесь его не рассматривали как личность, никому не были интересны его мечты, идеи, ценности. Он для них представлял лишь кусок глины, которому нужно придать определённую форму. Мысли об отце позволяли ему терпеть боль и унижения, но долго это продолжаться не могло. Андрес не проходил подготовку агентов в ЦРУ, не умел терпеть боль, как восточные монахи. Он лишь парень, упорно занимавшийся в тренажёрном зале. Он накачал себе мышцы, но не силу воли.

– Ребята, – протянул он сквозь слёзы, – разве вам не нужны деньги? Вы ведь знаете, я богат. Моя семья способна купить вам свободу, даже эту тюрьму они могут купить для вас. Почему вы это делаете?

Ответил ему Валид как единственный, кто говорил на английском языке, остальные владели им на примитивном уровне и разговаривали только на арабском. Валид был сорокалетним марокканцем, с крупными глазами и узким ртом. По форме его головы и тела можно было сказать, что он ни разу в жизни нормально не ел. В его выражении лица чувствовалась насторожённость, это было лицо не хищника, а жертвы, пребывающей в круглосуточном ожидании опасности.

– Ты знаешь, почему мы это делаем. Иршад получает удовольствие от страданий. Это место для него настоящий рай. Нигде в мире он больше не сможет бить людей и получать одобрение. Кахтан тупой как пробка, он даже не понимает, что сидит в тюрьме. У «Чикен Макнаггетса» выше айкью, чем у него. Знаешь, как он попал в тюрьму первый раз? Украл ящик виски, продал его, а деньги пропил. Надир окончательно сломлен и уже не хочет покидать это место, а я…

– Ты получишь всё, что захочешь. Даже побег не нужен, просто передай весть обо мне наружу.

– Я уже передал, – ответил Валид с холодной отстранённостью. – Как видишь, ты до сих пор здесь.

– Не может быть, – не поверил Андрес. Ему показалось, что его обманывают и это очередной этап издевательств над ним. – Куда ты передал сообщение?

– У нас есть телефон в камере, подарок Ммуо от начальника тюрьмы. Я отправил электронное письмо и твоей матери на рабочую почту, и сёстрам во всех социальных сетях, репортёрам и даже в офисы твоей компании, но, как видишь, никто не приехал тебя спасать и, скорее всего, не приедет.

– Этого не может быть, – повторил Андрес. – Кто-нибудь точно бы за мной явился.

– Кто бы тебя сюда ни привёз, он нанял сотню людей писать твоей семье, что ты находишься во всех тюрьмах, во всех моргах, на всех кладбищах и во всех городах мира. Мои письма затерялись среди тысяч подобных. Если их кто-нибудь и прочитал, то не поверил. Я бы с радостью променял необходимость сидеть здесь и метелить неугодных на свободу, кучу денег и особняк на берегу моря. Но настало время расстаться с иллюзиями. Я не получу особняк, а ты не сможешь выйти отсюда.

– Получишь! – заверил его Андрес, однако его словам никто не верил. Свобода, особняк и деньги в придачу звучали слишком иллюзорно. Для окружающих эти обещания оставались настолько же реальными, как единороги. – Что бы ты ни сделал в прошлой жизни, за что бы тебя ни посадили, тебя можно вытащить.

– Прости, большой А. Мне очень жаль, но начальник тюрьмы сказал усилить давление на тебя, и с сегодняшнего дня ты больше не увидишь никого. Эта комната переходит в твоё личное распоряжение. На твоём месте я бы уже сделал то, что от тебя требуют.

– Они хотят, чтобы я разрушил то, что мой отец строил всю жизнь. Но я не могу этого сделать, каким бы сыном я стал после этого?

– Не могу тебе ничего подсказать, – ответил Валид. – Мой отец насиловал и меня, и мою сестру. Я вонзил нож ему в шею, как только вернулся из армии. Так что я не знаю, каково это – быть хорошим сыном. А теперь помолчи, нам нужно тебя избить.

С мрачным лицом Валид сел в садовое кресло у дальней стены, предоставив всю работу Кахтану. Тот достал из-за пояса резиновую дубинку, размахнулся из-за плеча и нанёс тяжёлый удар по икрам. От резкой боли Андреса затрясло, в голове стрельнуло. Он решил, что не издаст ни звука назло своим палачам. Как бы больно ему ни было, он будет молчать, не сдастся, не проявит слабости духа. Если в один момент он не сможет больше терпеть и подпишет всё, что от него требуют, пусть так. Но до того момента он будет сохранять хладнокровие.

Второй удар не заставил себя ждать, попав по ягодицам, и Андрес тут же понял, что ближайшую неделю не сможет сидеть. Третий удар попал по тому же месту, что и второй, умножив боль. Однажды Андреса укусил огненный муравей, когда он был на сафари в Танзании, и следующие четыре часа с каждым ударом сердца его распухшее от анафилактического шока плечо пронизывала резкая боль. Эта боль была ничем по сравнению с ударами Кахтана. Он кашлял так, словно каждый удар дубинки уменьшал срок его жизни, и после четвёртого удара, оказавшегося гораздо слабее первых, Кахтан закашлялся так, что дубинка выпала из его рук, и он с минуту стоял, согнувшись.

– Иршад, – произнёс Валид и указал на висящего вниз головой Андреса: – Только стручок его не трогай.

С довольной ухмылкой Иршад подошёл к нему, схватил за волосы, поднял вверх и проговорил медленно, чтобы Андрес понял, за что сейчас будет получать удары:

– Ты разговаривал с моей малышкой Арлетт. Она моя. Только моя и ничья больше.

После этих слов он занёс дубинку и ударил не по мягкой части тела, как Кахтан, а прямо по лицу. И без того сломанный нос потерял форму и теперь смотрел на левый бок, брызнула кровь. От боли глаза Андреса заслезились. Второй удар Иршад направил на ключицу, она выдержала, а третий он нанёс ботинком в солнечное сплетение. Воздух мгновенно покинул тело, Андрес начал задыхаться. Он больше ничего не видел из-за слёз и не слышал из-за пульсирующей в ушах крови. Где-то вдали раздавался смех Иршада: не было на свете ничего лучше, чем избивать того, кого он ненавидит, а ненавидел он всех. Когда слёзы ушли, Андрес увидел, как у Иршада встопорщились штаны в области паха. Боль и страдания других людей вызывали у надзирателя эрекцию.

Послышался скрип металлической двери, и к ним в комнату вошёл надзиратель Раиф, самый спокойный и незаметный из всех. Он вёл перед собой Ммуо, отстранённого и ничего не замечающего вокруг.

Все остальные надзиратели тут же прекратили своё занятие и встретили того дружескими похлопываниями.

– Карат ульмугхадара, – поприветствовал его Валид: он был рад видеть его здесь.

Весь их разговор шёл на арабском, но общую суть Андрес уловил. Они уговаривали Ммуо присоединиться, а Иршад протягивал дубинку. Кажется, они считали, что избиение вернёт Ммуо то, что он утратил, пока лежал в больнице. Тягу к жизни и интерес к происходящему. Взгляд Ммуо блуждал по стенам, освещённым тусклой лампочкой, и не находил в них ничего интересного, даже тело Андреса, подвешенное вверх ногами, и голова, постепенно меняющая цвет от приливающей крови, не вызвала у него удивления.

Наконец Иршад вложил в его руку дубинку и толкнул по направлению к Андресу. Темнокожий надзиратель смотрел то на оружие, то на тело, висящее перед ним, словно пытался понять, что нужно делать с этим. Нехотя он замахнулся и без энтузиазма ударил Андреса по спине. Боль оказалась терпимой, на этом избиение закончилось, Ммуо бросил дубинку в сторону и направился прочь из комнаты. Остальные надзиратели направились за ним. Через минуту вернулся Иршад, пнул Андреса ещё раз в живот, на этот раз ниже солнечного сплетения, а затем снял с крюка, положил на холодный пол и произнёс:

– Сегодня тебе везёт, ханзир, завтра ты страдаешь. Ещё как страдаешь.

С этими словами он плюнул в лицо Андреса, развернулся и вышел. Из динамиков вокруг тут же раздалась музыка, это был хеви-метал на такой громкости, что готов был взорвать барабанные перепонки.

В тысячный раз он задумался над тем, как можно передать записку своей матери. Ему не хотелось находиться в этой камере даже дня. Впереди его ждали и боль, и унижения.

Больница. Жук-слоноед

В свои семнадцать лет Артур чувствовал себя заново родившимся. Ему поставили диагноз ретроградная амнезия и частичная афазия с потерей возможности воспринимать речь при сохранении слуха. Теперь же его память восстановилась, и он начал заново постигать мир. Чип памяти у него в мозгу вернул всё, что он когда-то потерял, и даже улучшил. Теперь его глаза превратились в два фотоаппарата, а мозг в жёсткий диск. Он запоминал абсолютно всё, что видел, и каждая деталь отправлялась к нему в память на отдельную полочку с номером.

Следующим действием необходимо было вернуть ему возможность разговаривать, и для этого санитары принесли ему в палату старый телевизор с огромным экраном. Поскольку он теперь мог запоминать всё, что видел, план был прост: он смотрит большое количество видеоматериала, следит за тем, как люди там общаются, и учится говорить, как младенец, наблюдающий за родителями.

Перед просмотром фильмов его перевели в отделение для взрослых, чтобы бегающие по коридору дети не отвлекали его. В новой палате Артур был единственным пациентом – он занимал одну из шести коек. К началу просмотра привезли ещё одного – это был худой мужчина с перебинтованной нижней частью тела. Он спал, изредка что-то бормоча во сне.

Не обращая на него внимания, санитар с кривым носом упал на кровать справа от Артура и нажал на пульт, включив телевизор, а другой санитар, не расстающийся со жвачкой, пристроился слева.

Весь вечер они смотрели фильмы – отборные боевики со взрывами, перестрелками, боями на ножах и кулаках, криками, кровавыми ранами и огромными горами мышц. Каждый мужчина был бодибилдером с автоматом или гранатомётом, каждая женщина обязательно стройная и в откровенном наряде. Санитары пробыли с Артуром до самого утра, они перекидывали друг другу пакетики с чипсами, кукурузными шариками и орешками странных форм. За ночь удалось посмотреть семь полнометражных фильмов, и в процессе происходило нечто невероятное.

Вначале Артур не понимал, о чём говорят герои, затем начал улавливать отдельные слова, а через время и вовсе стал схватывать целые предложения. Он научился говорить за одну ночь и не придал этому никакого значения. К девяти утра он был настолько разбит, что еле держал себя в сознании.

Один из санитаров сдался на середине – Кривой нос спал на соседней койке с открытым ртом и пускал слюну на униформу. Жвачка, давно поглотивший все закуски, попеременно смотрел то на экран, то на пустые упаковки от еды. Видимо, боевики были одним из ингредиентов, необходимым его организму для полноценного существования. В самом конце они посмотрели фильм про Средневековье, где рыцари сражались на мечах, путешествовали на лошадях и отправляли сообщения голубиной почтой.

В пятнадцать минут десятого вошёл старый доктор с презрительной маской на лице. В руках он держал пластиковый стаканчик, с которого свисала нитка чайного пакетика. Тихо, чтобы не разбудить Кривого носа, он спросил:

– Как у нас дела? – Его голос звучал очень низко, словно он показывал своё нежелание находиться в такой компании.

– Всю ночь смотрели фильмы, – ответил Жвачка, даже не оглянувшись на доктора. У этого парня хорошая концентрация, он ни разу не отвлёкся от просмотра. А как оживлялся на постельных сценах, вы бы видели: ёрзал, пыхтел, не понимал, что с ним происходит.

– А что он? – врач указал на Кривого носа.

– Ровно в одиннадцать вырубился, как по расписанию. Наверное, и Судный день не заставил бы его проснуться.

Кривой нос словно почувствовал, что о нём говорят, и мгновенно проснулся. Он посмотрел на квадратные часы на запястье и сонно произнёс:

– Моя смена закончилась два часа назад. Мне заплатят сверхурочные?

На экране взорвался автомобиль и несколько горящих людей побежали в разные стороны. На протяжении всего фильма что-то взрывалось, и Артур не мог понять, это художественное произведение или документальные съёмки сноса зданий. Во многих фильмах играли одни и те же актёры, и декорации практически не менялись, поэтому трудно было определить, когда заканчивался один и начинался другой.

Спустя несколько минут закончилась перестрелка между парнем в чёрном и командой хорошо вооружённых, но очень глупых бандитов, не знающих, как пользоваться пистолетами: все они хотели вступить в ближний бой. Врач убрал чай в сторону и встал перед телевизором.

– Что за дела? – возмутился Жвачка с удивлением и злобой, словно кто-то плюнул в его миску с супом. – Фильмы – это искусство, их нельзя заслонять, как нельзя уходить в туалет во время просмотра. Поставьте на паузу сначала.

– Настал момент истины, – ответил доктор, игнорируя обоих санитаров. Он посмотрел Артуру в глаза и отчётливо спросил: – Ты меня понимаешь?

– Конечно, понимаю, – ответил Артур, и доктор довольно улыбнулся, словно это была его заслуга. – Мы же не на древнешумерском разговариваем.

– Это что же происходит? – влез Жвачка. – Он выучил язык за ночь? Клянусь, он вчера ни слова не понимал, даже не знал, где находится.

– В этом вся суть эксперимента, – ответил доктор.

– Получается, пацан теперь как робот, да? Видит всё и запоминает без усилий?

– Вот бы мне так, – подтвердил Кривой нос.

– Прочитает словарь испанского за ночь и выучит его вплоть до последнего слова? Посмотрит соревнование по каратэ и сам научится драться?

– А вам бы только драться, да? – спросил доктор.

– Научится управлять самолётом, глядя на пилота со стороны? Сможет играть на рынке валют после прочтения учебника по экономике?

– Да, если будет достаточно глуп.

– Вот это круто, без слов. – Возбуждённый санитар начал ходить по комнате. – Это же какие безграничные возможности открываются, даже представить не могу. Мне бы такую штуку в голову, я бы… эх… я бы такого наделал. Да я бы…

– Я бы тоже, – подтвердил Кривой нос.

– Я бы заработал кучу денег и правил миром. У меня был бы огромный дом, бассейн с крокодилом, вертолёт в форме маленького дирижабля, средневековый деревянный корабль с парусами и колёсами, на котором я буду ездить по городу, зелёный лабиринт в саду, где можно блуждать несколько дней…

– Собственный повар.

– Я бы переименовал этот город в «Название», сделал все дорожные знаки розовыми, а на улицах круглые сутки играло бы диско.

– Бесплатное мясо.

– Я бы скрестил верблюда с кенгуру и назвал бы это животное кенблюд, оно бы носило детёныша в сумке на спине, а не на животе. Изобрёл бы собственный вид спорта, где команды едут на грузовиках через пустыню и параллельно играют в шахматы. Я бы вырезал изображение своей задницы на горе Тубкаль.

Некоторые слова за девять часов Артур всё же не успел выучить, и часть сказанного Жвачкой осталась для него непонятной. Он лишь следил за выражением лиц разговаривающих. Кривой нос смотрел на всех отстранённо, его рот был широко открыт, что было естественным положением челюсти. Жвачка возбудился до предела, ходил по комнате и перечислял, что бы сделал, имея власть и всемогущество. Доктор скептически слушал эту речь, его лицо постепенно менялось на всё более пренебрежительное. Наконец он перебил Жвачку и произнёс характерным для себя презрительным тоном:

– Как это ни прискорбно, такие индивиды, как вы, тоже однажды получат чипы, похожие на этот, хоть вы их и не заслуживаете. Не должен человек, в жизни не прочитавший научной книги, так легко получать знания и подниматься на уровень мирового профессионала. Но это случится, поэтому, если вы хотите стать умнее в ближайшие годы, а не через двадцать лет, вот что вам нужно сделать: завтра придёт Чарльз Тауэр, чтобы проверить, как дела у его подопечного, а с ним огромная медицинская комиссия, чтобы посмотреть, как прошла установка чипа и нет ли осложнений. Если они спросят ваше мнение, что крайне маловероятно, скажете, что Артур – умнейший парень из всех, с кем вам довелось разговаривать. И что вы всю ночь спорили с ним на разные темы: от происхождения жизни до способов добычи сахара.

– И это позволит мне получить такой чип? – с еле сдерживаемым энтузиазмом спросил Жвачка.

– Это позволит сделать чип массовым, и тогда он будет у всех. Сейчас вы должны тридцать жизней не есть, не пить, чтобы накопить необходимое количество денег, однако в ближайшем будущем чип может стать доступен каждому. Но я вам скажу вот что: не думайте, что чип сделает вас богами, он не прибавляет умственных способностей. Артур не решит логарифмическое уравнение, не найдёт ответ на вопрос о жизни, вселенной и вообще. Он не гений, он обычный обыватель с большим багажом знаний. Калькулятор не станет умнее, если присоединить к нему жёсткий диск. Объём данных и вычислительные способности всегда были разными понятиями. Ни одна машина не будет думать за тебя. Не удивлюсь, если окажется, что этот парнишка глупее резиновой утки, но запоминает он всё отлично.

– Не очень-то вежливо, старый ты хер, – заговорил Артур. – Я здесь и всё слышу, так что, если не хочешь вечером увидеть собственные зубы в унитазе, думай, о чём говоришь.

Воодушевление, в котором доктор пребывал последние несколько минут, мгновенно испарилось. Надменность сменилась удивлением, он повернулся к санитарам и спросил:

– Почему он так разговаривает?

– Как так? – не понял Жвачка.

– Он только что назвал меня старым хером, а потом пригрозил выбить зубы. Или вы этого не слышали? – начал злиться доктор.

– Так вы ведь сами назвали его тупым, вот он и ответил. Любой нормальный человек поступил бы так же.

– Это нормально для идиотов, что ездят по улицам на джипах с ручным управлением и стреляют из автоматов в воздух, а этот парень – чистый лист, он не должен знать таких слов.

Из разговора доктора с санитарами Артур понял, что какие-то слова являются запретными, хотя не понимал, как такое может быть. Если один человек говорит, а другой понимает, это значит, что слово несёт смысл, не это ли главное? Даже если убрать некоторые слова, смысл никуда не денется.

– Какие ещё слова ты знаешь? – спросил доктор, глядя ему в глаза.

– Перечислять? – удивился Артур. Если начать произносить каждое слово, что он успел запомнить, уйдёт не один час.

– Давай по порядку, начиная с плохих.

– Дождь, лужа, грязь, кровь, порезаться, лысина, вонь, прокол колеса, авария, пожар, перелом кости, плесень, гнилой, червяк…

– Нет-нет, – остановил его доктор. – Назови нам плохие слова, значение которых никому не нравится.

– Так я и назвал: грязь, пожар, плесень, лужа. Никто не любит лужи, они мокрые, холодные, пачкают одежду.

– Лужа – это не плохое слово, а самое обыкновенное, его можно использовать в любом разговоре.

– Да, в любом, – подтвердил Жвачка. – Это обыкновенное слово.

Все трое смотрели на Артура с таким видом, будто он внезапно начал говорить задом наперёд. Артур не совсем понимал, чего от него требуют, он же выучил язык и теперь на нём разговаривает. Неужели теперь скажут, что он неправильно выучил и надо всё забыть? У него же не получится.

– Тогда какие слова плохие? – спросил Артур, хотя изначально ему казалось, что он понимает, как функционирует язык, теперь же не был в этом уверен.

– Плохие слова – это те, которые обозначают что-то плохое.

– Например, пожар?

– Нет, пожар – это хорошее слово, – ответил доктор. Он был похож на преподавателя, рассказывающего элементарные вещи первокласснику.

– Но ведь пожар – это плохо, он уничтожает леса и постройки, убивает людей и животных, от него одни беды.

– Да, пожар – это плохо, но само слово хорошее. – Доктор продолжил после коротких раздумий: – Смотри, у любого слова есть смысл. Иногда слово обозначает что-то плохое, но при этом является хорошим, а другое слово обозначает что-то совершенно обычное, но является плохим.

– Как слово «шкаф»? – спросил Артур. – Оно обозначает совершенно обычную вещь в любом доме.

– Нет. Например, жопа, – ответил доктор. – Это слово обозначает ягодицы, но при этом является неприличным, и его лучше не использовать.

– Как так? Пожар, значит, можно использовать, хотя оно обозначает плохую вещь, а слово, обозначающее ягодицы, нельзя. Это бессмыслица.

– Пожар никого не оскорбляет. А жопа очень даже.

– Некоторых слово «жопа» очень оскорбляет, – подтвердил Кривой нос. – Моя жена постоянно на меня обижается, когда я ей говорю, что у неё классная жопа.

– У тебя есть жена? – с удивлением спросил доктор. – Я думал, вы вдвоём женаты на одной надувной женщине.

– Конечно, есть, – ответил Кривой нос. – У любого мужчины должна быть жена, иначе кто-то другой будет мучиться с двумя.

С минуту стояла тишина, каждый думал о своём. Артур пытался понять, каким образом слова делятся на допустимые и недопустимые. Доктор пытался понять, почему у него нет жены, тогда как у обоих санитаров на пальцах было по кольцу. Кривой нос наверняка думал о еде, а Жвачка по-прежнему пребывал в возбуждении.

– Почему слово «жопа» оскорбляет? – спросил Артур. – У него есть какой-то тайный смысл? Может быть, жопа означает очень некрасивые ягодицы?

– Может быть, некоторые и вкладывают в это слово такой смысл, но в целом жопа – это просто попа, без прилагательных.

– Тогда, может, в этом слове некрасивое сочетание букв, напоминающее что-то другое? – предположил Артур.

– Нет, буквы самые обычные, – возразил доктор.

– Тогда почему пожар, убивающий людей, – это хорошее слово, а жопа, просто ягодицы, – это плохое?

– Я не знаю, – не выдержал доктор. – Возьми да проверь в интернете.

– Не такой уж ты и умный. Да, старик? – усмехнулся Артур. – Называл меня глупым, а у самого дерьмо вместо мозгов.

– Пожалуйста, не разговаривай так. Нам нужно, чтобы ты выучил язык как цивилизованный человек и умел поддерживать нормальные диалоги, а не перекидываться едкими остротами, выученными в низкосортном кино. Никому не нравится слышать плохие слова.

– Разговариваю как хочу, – ответил Артур. – Никто мне не указ, жопа в халате.

Доктор бросил на него долгий взгляд, а затем повернулся спиной и тихо произнёс:

– Стереть память.

– В каком смысле? – удивился Жвачка.

– Вы меня слышали. Завтра приезжает комиссия, и если парень продолжит говорить как идиот, они поставят крест на проекте ещё с порога.

– Как мы это сделаем? Я же не гипнотизёр. Единственное, что я могу, – это накачаться самогоном до беспамятства, но не уверен, что ему это поможет.

– Ненавижу самогон, – вставил Кривой нос. – Я однажды себе волосы спалил, когда аппарат загорелся.

– В моём кабинете лежит пульт, он настолько простой, что даже вы справитесь, – сказал доктор. – Он управляет чипом в его голове. Сотрите его память и посмотрите нормальные каналы. Без идиотских фильмов. Чтобы к вечеру парень говорил как диктор с Би-би-си.

– Нам что же, опять двенадцать часов подряд смотреть телевизор? – с недовольством спросил Жвачка. – Наша смена давно закончилась, мне надо поспать, а моему напарнику не помешает сходить в душ.

– От этого парня зависит и моё, и ваше будущее. Наша задача сейчас – сделать так, чтобы оно не улетело в мусорный бак. И не привлекайте к себе лишнего внимания: никто не должен знать, кто здесь лежит.

– А кто здесь лежит? – спросил Кривой нос.

– Просто парень с ожогами.

Спина доктора исчезла за дверью, за ним вышли и санитары. Артур остался в палате с одним соседом. Это был взрослый мужчина в бреду. Он проспал большую часть фильмов, которые они смотрели, спал и сейчас. Пока он лежал неподвижно, его трудно было заметить, он почти не издавал звуков и лишь изредка почесывал голову или спину.

Стояла ночь, и снаружи здания кто-то стрелял из винтовки. Звуки были далёкие и очень частые. Сквозь окно Артур видел бесконечные небоскрёбы, заслоняющие собой небо, и каждый из них переливался красками. На противоположном офисном здании красовалось изображение нового автомобиля «Ситроен» с надписью: «В новое будущее с уверенностью».

Вскоре сосед проснулся и стал озираться по сторонам. Первое время он не понимал, что происходит, а затем вспомнил и выругался:

– Чёрт возьми, так это был не сон. Нашу подлодку затопили эти ублюдки. Грёбаный Клаус Беккер и его задроты, гореть им в аду.

Вслед за словами из глаз мужчины полились слёзы. Он вытирал их бинтами на руках, и каждое движение давалось ему с усилием, словно кожа состояла из разбитого стекла. Одеяло он сбросил на пол, как и подушку.

– Выглядишь не очень, – сказал ему Артур. – Как рыба, высушенная на солнце.

– На себя бы посмотрел, – ответил ему мужчина, и Артур понял, что не знает, как выглядит. Он направился к умывальнику у входа, чтобы посмотреть на отражение в зеркале.

На него взирал опалённый человек. Вся его кожа была неестественного розового оттенка, разрез глаз кривой, нос имел слишком большие ноздри, а губы превратились в сардельки, словно Артур срезал чьё-то лицо и нацепил его поверх своего. Если человек с другой стороны зеркала подкрадётся ночью к спящей медсестре, она умрёт от сердечного приступа. Бесспорно, он стал самым некрасивым из всех людей, которых Артур когда-либо видел, страшнее даже того уродливого парня, который упал в чан с кислотой в фильме «Глаз ястреба».

В душе у него поднималась абсолютная уверенность, что раньше он был намного красивее, и неосознанная до конца горечь заполонила его разум. Он определённо потерял ценную часть себя вместе с приобретением этих ожогов. Что с ним случилось? Где он так обгорел? Артур не мог ответить на этот вопрос, все воспоминания до операции исчезли бесследно.

– У меня есть мобильный телефон? – спросил Артур, направляясь к своей тумбочке.

– Он есть у всех, – ответил мужчина неожиданно гневным голосом. – Чёртов Клаус Беккер. Мы плыли в Индийском океане, когда автоматика вышла из-под контроля. Подлодка взяла курс на дно, и лишь четыре человека из восьмидесяти семи спаслись. Мы смогли открыть спасательную капсулу вручную. Товарищи выбрали меня для спасения, потому что у меня нет детей, значит, некому будет продолжить мой род. До сих пор помню их лица перед закрытием перегородки отсека.

Монолог соседа Артур слушал одним ухом. Он старался найти мобильный телефон – невероятно полезную вещь, которая была во всех фильмах.

– Он появился на мониторе в рубке, – продолжал сосед. – Клаус Беккер со своим вечным болезненным видом. Он сказал, что ненавидит военных, и раз мы так любим воевать, то отправит нас прямиком в Вальгаллу, где мы сможем делать это каждый день. Ещё с таким презрением разговаривал, словно мы все нашкодившие дети. Сказал, чтобы перед смертью мы ненавидели не его, а самих себя за наш выбор.

– Забавно, – хмыкнул Артур.

– Что забавно? – не понял сосед.

– Это же фраза Лорда Командора из «Вселенной в войне», только звучала чуть иначе. Он сказал: «Не злитесь на меня, злитесь на самих себя за свой выбор». В конце фильма оказывается, что Лорда Командора никогда не существовало, его лицо создавал главный злодей с помощью нейросети, чтобы никто не знал, как он выглядит. Я подумал, было бы забавно, если бы и Клаус Беккер, кем бы он ни был, на самом деле оказался созданным нейросетью лицом.

– Он не вымышленный. Я видел его своими глазами, и это был самый настоящий человек. Это было в Париже на выставке современного искусства лет семь-восемь назад, он тогда ещё не был террористом. Если бы я знал, кем он станет через несколько лет, я бы его там же придушил.

В дальней части тумбочки Артур нашёл, что искал: прямоугольный кусок стекла, слегка мутный, но всё равно прозрачный. В основании телефона была узкая чёрная полоса с эмблемой жеребца на дыбах. В ответ на его касание аппарат тут же загорелся. Прозрачные телефоны, как он успел понять из фильмов, были самыми дорогими в этом мире.

Меню встретило его сотней разноцветных значков, многие из которых были похожи друг на друга. Артур внимательно осмотрел каждый и не нашёл того, что искал.

– Где телепортатор? – спросил он.

– Где что?

– Телепортатор. Такая штука, чтобы я мог указать место, куда хочу отправиться. Нажал кнопку, и вот я в Африке, пожимаю копыта зебрам.

– Но ты и так в Африке, – ответил сосед.

– Я думал, в Англии, мы же говорим на английском, но это неважно. Где телепортатор?

– Телепортации не существует. Похоже, твои раны серьёзнее, чем выглядят.

– Как не существует? Я же полчаса назад видел, как парень в телевизоре с помощью мобильного телефона перемещался в любую точку мира.

– Это вымысел. Всё, что показывают в фильмах, – не настоящее.

– Я уже обрадовался, что смогу покинуть это место. Чего ещё этот телефон не умеет, если телепортации не существует?

– Он может звонить, отправлять сообщения, фотографировать.

– И всё? Ни синтеза еды, ни мгновенной смены одежды, ни рентгеновского зрения, ни чтения чужих мыслей?

– Нет, ничего сверхъестественного, – ответил сосед. Кажется, он впервые перевёл внимание с себя на кого-то ещё. – Парень, с тобой всё в порядке?

– Скукотища, – констатировал Артур и бросил телефон обратно на нижнюю полку. – Сообщения он отправлять может, прямо электронный голубь, вот это технологии.

Спустя долгие четверть часа вернулись санитары. Жвачка нёс пульт управления, похожий на мобильный телефон: на нём не было кнопок, только экран и маленький корпус, как раз для одной руки. Отличался он лишь толстой антенной, выходящей из самой верхушки. Кривой нос тащил по полу другой прибор: двадцатикилограммовый сканер мозга с двумя ручками для удобства переноски. Его они подняли на кровать и поднесли к голове Артура.

– Ничего не понимаю, – сказал Жвачка, не отрываясь от экрана. – Врач сказал, всё будет просто, а тут чёртова схема всей нервной системы без инструкций. Бомбу разминировать проще, чем стереть память.

– Пусть он сам это сделает, – предложил Кривой нос. – Раз уж такой умный. К тому же молодёжь разбирается в современных приборах, все это знают.

– Знаешь, друг, я иногда не понимаю, идиот ты или гений. Потому что мысли у тебя порой рождаются на миллион. На миллион долларов или на миллион пинков под зад.

Жвачка пододвинул к Артуру пульт с любезнейшим видом, однако тот ответил быстрее:

– Я не буду стирать себе память. Сами делайте грязную работу.

Выражение вежливости на лице Кривого носа мгновенно сменилось привычным для него неудовольствием.

– И что теперь делать? – спросил он.

– Давайте сюда, – ответил Артур. – Не могу смотреть на то, как вы, придурки, пытаетесь что-то решить.

Из рук Жвачки Артур взял пульт, но не для того, чтобы стереть себе память, а чтобы сделать вид, что стирает.

На пульте управления было множество всевозможных разделов, характеристик, графиков, таблиц, но при этом интерфейс оказался достаточно простым. Все воспоминания обозначались набором букв и цифр с расширением. mmr, таких файлов были десятки тысяч. Те, что были показаны на экране, назывались h20092096144224.mmr или f20092096144224(1). mmr. Этими файлами могло быть что угодно: воспоминание о вкусе соли, визуальная память вида с балкона или же чётко устоявшееся со временем знание, что на ноль делить нельзя. Если удалить один из этих файлов, носитель чипа не вспомнит, какова соль на вкус.

– Понял! – воскликнул Артур. Неожиданно он осознал, что больше всего на свете любит решать задачки.

– Никто не сомневался, – поддержал его Жвачка.

– Здесь несколько разделов с видами памяти: кратковременная, длительная, эмоциональная, зрительная, слуховая, осязательная, обонятельная… есть даже отвратительная… там пусто. Что бы это значило?

– Удаляй всё из длительной, из слуховой тоже.

– Почему из длительной? – спросил Артур.

– Не знаю, давай попробуем эту. Если ты разучишься говорить, значит, всё правильно. Если не разучишься, будем очищать следующие разделы.

В какой-то момент Жвачка и Кривой нос отвлеклись. Они посмотрели на соседа, который с болью и сдавленными звуками пытался перевернуться на бок. Не теряя времени, Артур нажал очистить обонятельную память. На экране прошла полоса загрузки, а затем появилась надпись «Готово».

«Готово», – чуть было не сказал Артур, а потом вспомнил, что, по легенде, он сейчас не умеет разговаривать.

Что-то и правда изменилось, но совсем не то, чего он ожидал. Немного зачесалось в носу: запах стираных покрывал стал намного ярче, и вонь грязных носков смешалась с еле уловимым дымом от сигарет. Больше ничего не произошло, ничего в мозгу не стукнуло, никто не прошёлся губкой по грифельной доске его памяти с различимым звуком. Это произошло незаметно, если бы он был чем-то занят, то даже не заметил бы пропажу знаний.

С весьма глупым лицом Жвачка наклонился к нему и очень отчётливо спросил:

– Ты меня понимаешь?

У санитара было выражение лица, с каким разговаривают с младенцами. Артур натянул на голову глупую гримасу, открыл рот и сделал вид, будто только что родился.

– Раз, два, три, проверка, Земля вызывает майора Тома, как слышно? – продолжал Жвачка. – Если ты меня слышишь, моргни правым ухом.

– Как проверить, понимает он нас или нет? – спросил Кривой нос.

– Легко. Смотри, как я это сделаю. Пацан, сегодня на ужин пирог с черносливом. Если придёшь под конец раздачи, дадут два куска.

Несколько секунд Жвачка следил за ним, а затем принял самый дружелюбный вид, на который только способен, слова же из его губ звучали совсем не дружелюбные. Артур понял: Жвачка хочет посмотреть на его реакцию. Ему надо улыбаться в ответ на улыбку, что бы тот ни говорил.

– Этот долбоклюй нас не понимает, если бы понимал, посмотрел бы на часы, чтобы успеть к ужину. Верно, командир отряда пустых черепов? Чемпион по нулевой реакции. Ты ведь на нас смотришь, а слышишь лишь набор звуков. Иначе уже начал бы злиться. Твои волосы как кусок слипшегося помёта, твоё лицо страшнее коровьей задницы, каждая из твоих рук тоньше моего большого пальца.

– А вдруг он нас понимает, но терпит? – спросил Кривой нос.

– Не перебивай и вытри сопли, сейчас весь пол заляпаешь.

Артуру очень хотелось посмотреть, что за сопли текут у Кривого носа, но знал: если бросит взгляд в другую сторону, выдаст себя. Он продолжал глупо улыбаться, глядя Жвачке в глаза и стараясь не обращать внимания на тошнотворный, болезненный запах из его рта.

– Похоже, всё-таки не понимает, – отметил Жвачка. – Что ж, молодец, ты нам очень помог. Сам себе стёр память.

«Люблю помогать», – хотел бы ответить Артур.

– Настало время воспитать из этого парня лучшую версию того, кем он может стать, – сказал санитар и отправился к телевизору на стене. Он искал кнопку, скрытую на задней части корпуса, и явно не понимал, как он включается. Наконец загорелся экран, на котором появились рекомендуемые к просмотру каналы: все до единого развлекательные, передающие всё, от комедийных выступлений до абсурдных конкурсов. Ни одного познавательного среди них.

– Главврач сказал включить ему канал для животных, – подсказал Кривой нос.

– Не для животных, а про животных. Знать бы ещё, как работает эта штука. Железяка, включи канал про дикую природу. Слышишь меня?

– Надо сказать кодовое слово, – заметил моряк. – Телевизор, включи, пожалуйста, канал «Сафари».

На экране загорелась короткая заставка с зелёным иероглифом, который Артур не смог прочитать, после него началась передача про Африку. Камера показывала жизнь диких животных: четыре крупных слона стояли группой в засохших кустах, и рядом с ними бегал маленький слонёнок, сосущий свой хобот. Действий происходило мало, диктор на удивление бодро рассказал про это семейство, что слонёнка усыновила самая маленькая слониха после смерти подруги. «Ничего себе, какая интересная жизнь у слонов», – только и мог подумать Артур.

Жвачка уселся в кресло и очень быстро заснул, Кривой нос лёг на пустую кровать у выхода из палаты. Через четверть часа наблюдений за животными Артуру тоже захотелось спать, но он честно боролся с собой. Несмотря на то что все передачи были однотипные и отличались только местом действия, сами события не менялись: львиный прайд лежит на солнце, несколько охотниц отправляются на разведку, они окружают добычу, пиршество. Камера снимала происходящее вблизи, чуть ли не залезая львам в пасть во время еды.

Кроме передачи про животных, были ещё темы про орошение земель и как местные жители борются с засухой. Артур впитывал всю информацию, как губка. Закрыв глаза, он мог бы повторить каждое слово, сказанное диктором, вплоть до интонации. Он запомнил расположение каждого волоска на гриве вожака и каждый жёлтый зуб в пасти у трусливых гиен. Какой бы объём памяти ни находился в его голове, он был по-настоящему безграничным. В нём умещались все визуальные и звуковые образы.

Чип в голове работал как компьютер, он воспринимал все входящие данные без потерь. Упускались лишь мелочи, когда Артур моргал или зевал. Его память превратилась из бездонного колодца, в котором всё пропадает бесследно, в огромную, тщательно составленную библиотеку.

Иногда, когда диктор умолкал, можно было послушать, как рычат львы или трубят слоны. Оказалось, у львов тоже был собственный язык. Интересно было бы послушать, о чём они разговаривают. Возможно, жалуются, что в последнее время стало слишком много туристов с камерами. А у слонов собственный язык жестов: при встрече два друга хлопают ушами и касаются хоботами, как бы говоря: «Привет, рад тебя видеть!»

В животном мире оказалось столько интересного, однако что Артура действительно впечатлило, так это доминантное поведение. Самый сильный лев имел право повелевать остальными. Он всегда ел первый, обладал непререкаемым авторитетом, всегда делал что хотел, не было никого и ничего, что могло бы оказать на него влияние. Доминантные особи были и у львов, и у гиен, и у слонов. Доминировать означало показывать своё превосходство, и Артуру это понравилось.

Из воспоминаний за этот день Артур знал, что и люди подвержены доминированию. Парень со жвачкой и тёмными волосами постоянно говорит другому, с кривым носом, что ему делать: идти на свободную койку, стоять, сидеть или не вмешиваться. Ими, в свою очередь, повелевает доктор.

Уже был поздний вечер, все в палате спали: сосед на кровати напротив, один санитар – справа, другой – у выхода. Наверное, сторожил дверь на случай проникновения враждебного прайда санитаров, которые захотят отобрать беззащитных пациентов. Артур взял с тумбочки шоколадную конфету и бросил в Жвачку, та упала ему на грудь, и он медленно открыл глаза.

– Принеси мне воды, – приказал Артур как можно более властно.

Без какого-либо интереса Жвачка бросил конфету в санитара с кривым носом и, когда тот проснулся, повторил приказ:

– Принеси ему воды.

После чего тут же заснул. Возможно, заснул быстрее, чем успел окончить фразу, потому что его рот так и остался открытым. У Жвачки оказались очень больные зубы с огромным количеством чёрных точек. Наверное, пытался грызть слишком твёрдые кости.

Теперь он понял, как устроена иерархия внутри сообщества людей – она сложнее, чем у львов или гиен. Наверху расположены доминантные особи, самые сильные из всех, следом идут человеческие особи послабее, они передают приказы вниз ещё более слабым. Чтобы доминировать, надо делать зарядку по утрам и заниматься физкультурой, тогда станешь самым сильным и будешь отдавать приказы, как это делал генерал Вильямс в «Атаке на Землю» – тот был невероятно большим и суперсильным. Никто не мог победить его в кулачном бою.

Вскоре санитар с кривым носом принёс воды, и Артур продолжил смотреть передачи про животных. Так продолжалось до самого утра, пока в палату не заглянул третий санитар и не издал громкий пшик. Жвачка с другом проснулись и мигом выбежали из палаты, наверное, время завтрака началось.

Через минуту послышался шум шагов и нескольких голосов. Он приблизился, стал громче, и Артур увидел за окнами, ведущими в коридор, полтора десятка старцев с идиотскими улыбками. Они смотрели на него, как на диковинное животное за решёткой зоопарка. Некоторые из них махали ему рукой, ждали реакции, и Артур показал в ответ средний палец.

Сразу стало ясно, кто из наблюдателей был доминантным самцом. В самой середине толпы стоял толстый седой мужчина лет пятидесяти, с таким болезненным лицом, словно находился при смерти. Казалось, весь прошлый год он прожил под землёй и питался одними крысами. На его лице застыло выражение недовольства. На плечи поверх идеально сшитого костюма, скрывающего его огромное брюхо, он накинул белый халат.

Остальные люди раболепствовали перед ним, хоть и было непонятно, почему этот человек стал вожаком. Он не выдержал бы ни одного поединка насмерть.

– Проходите, не бойтесь, вы увидите, как изменился наш пациент, – сказал появившийся доктор и провёл остальных в палату. Все вошли, снаружи остался лишь один человек, крупный, с подстриженной бородой и короткими волосами. Это был охранник альфа-самца, его личный телохранитель. – Он теперь умеет разговаривать и ведёт себя как разумный человек.

– Ты меня помнишь? – спросил болезненный альфа-самец, глядя в упор, голос у него был низкий и скрипучий, словно тот пережил несколько операций на голосовых связках. – Я Чарльз, давний друг твоей семьи.

– Итак, коллеги, – произнёс доктор. – Сейчас вы сами всё увидите. Артур, как твои дела?

Артур не отозвался, он даже не понял, к кому обращаются. За целый день никто ему не сказал, как его зовут. Он лишь буравил врача злобным взглядом.

– Прошу прощения за заминку, – с явным переживанием сообщил главврач. – Мы едва успели научить его языку, детали своей биографии он ещё не знает. – Он вновь повернулся к нему: – Тебя зовут Артур, тебе семнадцать лет…

«Какое дурацкое имя, – подумал Артур. – Слишком слабое». Это было имя не альфа-самца. Ему бы больше подошло Читемо – так звали опытного гида, который сопровождал съёмочную группу по африканским землям. Это имя означает «топор» и может принадлежать только сильному мужчине с непререкаемым авторитетом. Это имя ведущего, а не ведомого. Или Гектор, как звали военного в фильме про обезвреживание атомной бомбы.

– Как ты себя чувствуешь, Артур? – спросил главврач нарочито громко.

– Это у тебя такое чувство юмора, кретин? – спросил Артур со злостью. В нём опять заговорили герои боевиков. – Просто умора, обхохочешься. Вы видели моё лицо? Любой ребёнок из пластилина сделает красивее. Не знаю, что со мной произошло, но это катастрофа. Вам стоит уволить тех врачей, которые сделали это со мной.

– Мы лишь избавили тебя от ожогов, – ответил врач с показной дружественностью. Если бы они были наедине, тот бы не говорил так мягко. – Позже мы сделаем тебе пластическую операцию, если захочешь.

– Что он помнит? – спросил мужчина, назвавшийся Чарльзом. Он вызывал неприятные впечатления одним своим видом – это был живой мертвец, готовый высосать жизнь из всего лишь прикосновением.

– Как я и говорил, ничего из того, что произошло с ним до операции. Эта часть гиппокампа утрачена и никогда не будет восстановлена. Его память сейчас – чистый лист. С сегодняшнего дня и до конца жизни он будет помнить абсолютно всё. Но до этого момента он ничего не вспомнит.

Слова доктора словно молотом ударили Артура по голове. Он даже не задумывался, что существовал несколько лет до сегодняшнего дня. Это была такая простая мысль, что даже удивительно, как она не пришла к нему раньше. Если судить по собственному росту и комплекции, ему никак не меньше четырнадцати лет. Даже семнадцать, если верить словам доктора. Вместе с этим Артур почувствовал несправедливость. Другие люди рождаются младенцами, растут и впитывают знания об окружающем мире с раннего детства, а он родился уже взрослым.

– Как твоя голова? – спросил доктор.

– Зубы на месте, уши в порядке, – ответил Артур стандартным ответом племени масаи на вопрос о самочувствии.

– Нет, я имел в виду твой мозг.

– Мозг? – удивился Артур. Данного слова он не встречал ни на канале про животных, ни в многочисленных боевиках. – Впервые слышу это слово. Что оно означает?

– Он весь день смотрел передачи про животных, – пояснил главврач собравшимся. – Его словарный запас ограничен лишь тем, что произнёс диктор за эти несколько часов.

– Эй, я задал вопрос, – разозлился Артур. Если альфа-самца игнорируют, он должен показать, кто тут главный, иначе быстро потеряет уважение. – Что такое мозг? Отвечай, живо!

Не поворачиваясь к Артуру, главврач махнул рукой, как бы отгоняя назойливую муху:

– Мозг позволяет тебе думать.

Вот это открытие! Оказывается, есть отдельный орган, чтобы думать, сам бы он никогда не догадался. У людей есть ноги, чтобы ходить, попа, чтобы сидеть, язык, чтобы говорить, и мозг, выполняющий самую важную функцию в организме. Интересно, где он находится? Артур решил прислушаться к своему телу, чтобы понять, из какой части идут его мысли.

– …потенциально эта разработка перевернёт мир… – без перерыва тараторил главврач и этим очень мешал Артуру слушать своё тело.

Где-то в груди стучало, из-под рёбер доносился равномерный барабанный ритм, видимо, это и был мозг. Подумать только, есть отдельный орган, отвечающий за самосознание. Если бы не врач, Артур продолжил бы думать, что способность мыслить даруется вместе с телом, как бесплатный бонус от природы.

– Его память как жёсткий диск: запоминает информацию в том виде, в каком она поступила с рецепторов. В отличие от настоящего мозга чип не интерпретирует, а записывает в точности. Поэтому даже через десять лет пациент не сможет ошибиться насчёт того, красный у него был шарфик или зелёный. И где он его видел в последний раз.

– Его уже можно забрать? – спросил Чарльз.

– У нас по графику пластическая операция, – попробовал возразить доктор. – Полагаю, для человека в его состоянии это обязательная процедура.

– Сделаете ему операцию позже, а пока он отправится со мной.

Живой мертвец щёлкнул пальцами, и телохранитель зашёл в палату. Это был человек внушительной комплекции, ничем не уступающий ни одному герою фильмов, которые Артур смотрел всю прошлую ночь. Его национальность определить и вовсе было невозможно: в нём смешалась и европейская, и арабская, и африканская, даже азиатская кровь. Он походил на человека всех национальностей, и в каждой стране мира его приняли бы за своего. Несмотря на огромные размеры, старые шрамы на шее и лоб, способный пробить бетонную стену, у телохранителя были необыкновенно мягкие глаза. При взгляде на них трудно было предположить, что этот человек способен обидеть кого-либо.

– Отведи его в машину и сопроводи домой, – приказал телохранителю Чарльз. – Жду тебя вечером в своём кабинете.

– Хотите его забрать прямо сейчас? – удивился доктор и тут же замялся: он не хотел спорить с альфа-самцом. – Если подумать, то мы сделали с ним всё, что планировали. Для дополнительных медицинских процедур не обязательно стационарное лечение. – Стараясь сохранить достоинство, он повернулся к присутствующим и произнёс как можно более непринуждённо: – Как видите, результат оказался успешен, это уже девятнадцатый пациент с чипом. Более полные отчеты о результатах я подготовлю в течение этой недели. А теперь прошу на выход, у нас есть ещё два кандидата с плохой памятью.

Старики во главе с доктором стали выходить из кабинета по одному, а телохранитель помог Артуру собрать все его немногочисленные вещи и повёл его по коридору к лифтам прямо в больничном халате.

Только снаружи он заметил, что у телохранителя нет правого уха. Оно напрочь отсутствует, а на его месте лишь кривая дырка. Такого уродства не было даже на лице Артура – оно хоть и обгорело, но уши остались на месте.

В голове у Артура бурлила смесь всех возможных чувств. Ему надоело лежать в больнице, и одновременно было грустно покидать это место. Артур поскорее хотел вернуться в свой дом и боялся этого. Его знания об окружающем мире ограничивались лишь тем, что видел в телевизоре и из окна палаты. Город вокруг был не лучшим местом для жизни, Артур это понял по звукам выстрелов, доносившимся со всех сторон прошлой ночью. И одновременно с этим он дрожал от нетерпения. С телохранителем Артур чувствовал себя в безопасности. Ничто не может случиться в этом городе с героем боевиков.

– Не думал, что выйду отсюда уже сегодня, – сказал Артур, когда они спускались на лифте. – Не помню, сколько я здесь уже лежу. Наверняка больше недели, все бока отлежал. Тебя как зовут?

– Бартон, – ответил телохранитель после недолгой паузы. Видимо, он раздумывал, как можно ответить с наименьшими усилиями. Было видно, он не любит разговаривать, прямо как герои боевиков.

– Бартон? Это имя или фамилия? Ты не похож на человека, которого зовут так просто. Может быть, ты Бартон-Разрушитель? Или Бартон – гроза преступного мира?

– Нет. Бартон, и всё.

Улица Гибралтара встретила Артура резким ударом тепла. Оказалось, снаружи было намного жарче, чем в палате, где работал кондиционер. Здесь была настолько высокая температура, что Артур начал задыхаться, хотя сотни прохожих в нескольких метрах впереди не обращали на это никакого внимания. Сам себе он напоминал рыбу, выброшенную на берег и хватающую ртом воздух.

Город вокруг шумел, слышались звуки сотен покрышек, скользящих по асфальту, и десятков поездов, проезжающих по монорельсам на возвышении. Тысячи дронов жужжали вокруг: одни из них были почтовыми, другие военными, заглядывающими в окна домов в поисках гипотетических снайперов, решивших совершить покушение.

Напротив входа стояли два серых внедорожника с пулемётами на крыше. На капоте одного из них Артур узнал автоматическую микроволновую пушку, которую видел в фильме. Между ними находился чёрный автомобиль с тонированными стёклами, у задней двери которого стоял мужчина лет тридцати. Роста в нём было едва Артуру по плечо, а телосложение выдавало сходство с подростком. Если бы не усталое морщинистое лицо, ему можно было бы дать лет на десять меньше. Он курил сигарету в молчаливом уединении, оперев одну ногу о дверь позади себя. Руку он держал в кармане просторных брюк со слишком низким соединением штанин, бирюзовая рубашка с серыми силуэтами обнажённых женщин висела на плечах. Глаза у него были иссиня-красными, с огромными мешками.

– Ты, значит, Артур? – спросил парень скорее утвердительно. – Папа сказал, что мы с тобой станем друзьями. А ещё он сказал, что ты ничего не помнишь. Это так?

– Ничего из того, что происходило со мной позавчера или раньше, – ответил Артур. Ему нравилась лёгкая непринуждённость парня. Он был сухой как щепка, хотя голодать ему определённо не приходилось.

– Так ты ничего о себе не знаешь? И никто тебе не рассказывал?

– Я только сегодня утром научился разговаривать. У меня не было времени расспрашивать о себе.

– В таком случае я тебе расскажу. Ты – Артур Келвин, приёмный сын Эдуарда Келвина, самого богатого человека в мире. А я Джуан Тауэр – сын второго богатого человека. Вся твоя семья – редкостные ублюдки, которых все ненавидят.

– И меня тоже ненавидят? – спросил Артур.

– Конечно, ты же Келвин. Все Келвины – уроды и недоноски. Но раз уж ты потерял память, то папа решил показать тебе, как на самом деле обстоят дела в мире. Сам убедишься, что мы хорошие ребята, а твои братья и сёстры – нет.

– У меня есть и братья и сёстры? – удивился Артур. Ему казалось, что такую вещь он не мог забыть. Это всё равно если забыть, что у человека должно быть две руки, а не двенадцать.

– Теперь я твой брат, а о своих старых можешь забыть. Они не стоят того, чтобы думать о них. Покурить хочешь?

В руках у Джуана находилась белая сигарета. Такие курили во всех фильмах, которые посмотрел Артур. Более «крупные» герои фильмов предпочитали сигары, чтобы подчеркнуть свою брутальность.

– Сигары нет? – спросил он.

– Сигары курят старпёры-ретрограды, – ответил Джуан со снисходительной ухмылкой. – Возьми эту, здесь простой гашиш. Я курю его пару раз в день.

Из серебряной коробочки Джуан достал ещё одну сигарету и протянул Артуру. Там же в небольшом отделении находился бурый порошок и несколько сухих веточек, похожих на щупальца кальмара. Артур прикурил сигарету от золотой зажигалки, усеянной сотнями крошечных бриллиантов. Сигаретная вонь ударила в нос, и он понял, что уже делал это раньше. Курение было частью его жизни когда-то. Это ощущалось не столько разумом, сколько техникой. Пальцы знали, как держать сигарету и когда стряхивать пепел, чтобы он не попал на одежду. Это было настолько очевидно, что Артур удивился, почему раньше этого не знал.

Вскоре голова Артура стала лёгкой, появилось головокружение. Стало очень весело, захотелось двигаться и общаться. Вместе с тем в душе его что-то проснулось, какое-то отторжение. Тоненький голосок твердил ему быть осторожным с тем, что предлагает ему Джуан. Артур отмахнулся от этого голоска, как от жужжащего над ухом комара.

– Поехали, покажу тебе наш дом, – махнул рукой Джуан и открыл заднюю дверь.

Внутри было тесновато, несмотря на внешнюю красоту и размеры автомобиля. Артуру больше бы подошёл один из серых внедорожников. Там наверняка сиденья были свободными и позволяли вытянуть ноги. Бартон едва влез на водительское место, видно было, что ему не очень удобно, несмотря на отсутствие руля.

– Вези нас домой, Зена, – произнёс Джуан, и колонна медленно пришла в движение.

Другие машины останавливались на перекрёстках, уступая им дорогу, это походило на то, как косяки мелких рыб расступаются перед акулой. Их автомобиль управлялся автоматически – самостоятельно выбирая маршрут. Это же, видимо, делали и автомобили вокруг них. Они останавливались или съезжали на обочину в сотне метров впереди и спокойно продолжали движение, когда колонна проезжала. Все они делали это как по команде. Видимо, в этот момент за рулём никто не сидел.

Снизу здания выглядели ещё более высокими, таких Артур не видел даже в фильмах. Чаще всего события боевиков происходили в Нью-Йорке, и там небоскрёбы едва достигали сотни этажей, большинство домов и вовсе не превышало десяти. Здесь, в Гибралтаре, дома словно соревновались в высоте, стараясь обогнать друг друга и достичь солнца, как подсолнухи, борющиеся за свет. Сто пятьдесят этажей было совершенно нормальным явлением на обычной улице. Лишь единицы зданий были ниже.

Внизу Артуру казалось, что он попал в город великанов. Создавалось ощущение, будто верхушки домов поддерживают небосвод. Некоторые из них напоминали узкие шпили, другие – массивные колонны разных форм. Ближе к краю города этажность снижалась: здесь уже были широкие, восьмидесятиэтажные постройки, напоминающие огромные муравейники. В них помещались десятки тысяч человек, а от сети окон, равномерно распределённых по всему фасаду, начинало рябить в глазах. Между жилыми домами на всех этажах располагались пешеходные мосты.

«Жить здесь, наверное, депрессивно», – подумал Артур. Ему не нравились эти безликие постройки с одинаковой планировкой.

Между зданиями курсировала сеть поездов, и остановки были прямо в домах. Многие поезда проезжали их насквозь, как через тоннели.

Неожиданно к Артуру пришла мысль, что за ним следят. Она родилась у него в мозгу, хотя он едва обращал внимание на проезжающие мимо машины. Он увидел в зеркале чёрный кабриолет марки «Вольво», точно такой же стоял у больницы. За рулём и на пассажирском сиденье находились два парня в чёрных куртках. Они же стояли возле машины, когда Артур выходил из больницы. Это явно не люди Чарльза, наверняка какие-нибудь местные бандиты. Но они ничего не предпринимали – просто следили за ними и всегда держались на расстоянии.

«Наверняка какие-нибудь мафиози», – подумал Артур, странно только, что они не носят шляп. Машина ехала за ними вплоть до многоуровневой кольцевой дороги, а потом припарковалась у одного из уцелевших кафе под названием «Госпитальер».

Колонна покинула черту города и начала петлять по извилистой дороге, поднимающейся в гору. Элитный посёлок, с которого начал строиться Гибралтар, располагался на возвышенности, с которой можно было обозревать весь город. Он был ограждён со всех сторон высоким стальным забором с контрольно-пропускными пунктами по периметру. В сознание Артура закралась мысль, что его сюда не пустят. Остановят на въезде и скажут: «Вы проезжайте, а этому парню сюда нельзя. Ему место в муравейнике на окраине, а не здесь».

Но, к его удивлению, машина даже не остановилась. Если здесь и была система охраны, сканирующая все подъезжающие автомобили, то она проверила их прямо на ходу.

– Вон ваш особняк, – Джуан указал на правую сторону дороги.

Там находились широкие кованые врата с эмблемой в виде буквы «к». Металлическая ограда тянулась далеко вправо и влево, ограждая широкий участок. Сквозь неё пророс густой кустарник, делая внутреннюю территорию не просматриваемой со стороны, однако Артур успел разглядеть двухэтажный дом в отдалении. Это был скорее дворец, в котором с комфортом поместились бы все средневековые короли. Он тянулся справа налево через всю территорию и занимал огромное пространство.

Трудно было поверить, что Артур мог жить в таком доме.

– Разве мы туда не поедем? – спросил он.

– О нет, там сейчас никого нет, лишь один из уборщиков приходит наводить порядок. Причём делает это бесплатно. Полнейший идиот. Мы сейчас едем в наш дом, он чуть дальше.

Через несколько минут колонна приблизилась к другому участку. В отличие от дома семьи Келвин, где царил строгий стиль, здесь всё пестрело красками. Ворота во двор были золотыми, а белый особняк подсвечивался сотнями ламп со всех сторон. Ночью его наверняка можно было увидеть с низкой орбиты. Идеально ровный зелёный газон вдоль забора был усеян мраморными скульптурами людей и животных, прямо напротив входа бил фонтан из бесчисленного количества маленьких кранов. Крыша и окна имели острые вершины, словно в таком доме должны были жить ведьмы, а не богачи.

Из увиденного Артур заключил, что Чарльз Тауэр хотел похвастаться своим участком, наверняка его много раз показывали по телевизору в передаче о том, как живут сказочно богатые люди. Хозяину этого дома жизненно необходимо было произвести впечатление, для него это было такой же неотъемлемой частью существования, как употребление воды. Дом семьи Келвин, мимо которого они проезжали ранее, имел все те же удобства, что и этот, но хозяин того дома не нуждался в хвастовстве и стиль выбрал сдержанный и деликатный. Не режущий глаз. Эдуард Келвин не старался произвести впечатление.

Пока они ехали по посёлку и рассматривали ворота других жителей, Джуан не замолкал. Он говорил, как ненавидел Эдуарда и как тому повезло, что он умер так быстро. Попадись Эдуард ему в руки, страдал бы в миллион раз сильнее. Джуан рассказывал, как ненавидит Андреса, старшего брата Артура. Тот постоянно смотрел на него с презрением. Но больше всех Джуан ненавидел бывшего телохранителя Артура за то, что тот схватил его за шиворот и заставил извиняться перед прислугой. Если Джуан найдёт его живым, то построит специальную камеру пыток, где тот проведёт остаток жизни в мучениях.

Ворота открылись, и автомобиль въехал на территорию особняка. Он остановился напротив входа, где их уже ждал управляющий и несколько помощников в лёгких белых костюмах. Дождавшись полной остановки, старик тут же подбежал к двери и открыл её, позволяя выйти пассажирам.

– Молодец, сегодня ты расторопнее обычного, – сказал Джуан и тут же дал ему под зад ногой, оставив грязный серый след на чёрных брюках. – Это чтобы не расслаблялся.

Со своей стороны Артур открыл дверь самостоятельно. Он не мог перестать удивляться внешнему виду дома, широкому двору и бассейну с красной плиткой на дне, из-за которой казалось, что он доверху наполнен кровью.

Из дома на крохотных лапках выбежал серый пекинес, с раскрытой пастью и виляющим хвостом обежал машину вокруг и, завидев Джуана, резко развернулся и рванул прочь. Нога Джуана пролетела мимо в миллиметре, чуть не подбросив собаку в воздух.

– Ненавижу эту малявку, – прокомментировал он. – Вечно под ногами трётся. Однажды я привяжу её к доске и вколю целый шприц сахара, чтобы посмотреть, как она сдохнет.

– Не любишь собак? – удивился Артур. Он знал многое о собаках, в нескольких фильмах они были лучшими друзьями главного героя.

– Кто тебе такое сказал? Я обожаю собак. Не так, как другие люди. По-своему.

Что означает это «по-своему», Артур не знал, даже не хотел спрашивать. Чутьё подсказывало ему, что ответ не понравится.

– Что-то здесь не так. Где Изабелла?! – закричал во всю глотку Джуан. – Почему она меня не встречает?

– Ей нездоровится, – ответил управляющий мягким тоном, стараясь успокоить парня. – Она отдыхает у себя в комнате.

– Когда я приезжаю, она должна встречать меня на пороге. Нет ни одной причины, почему она не должна быть здесь.

С яростными глазами Джуан побежал в дом. Артур не знал, что ему делать: управляющий стоял с опущенной головой, а его помощник направился в гараж, чтобы помыть машину. Бартон, как невидимка, стоял позади Артура, неслышимый, словно его вообще нет. В растерянности Артур отправился вслед за Джуаном.

Внутри дом семьи Тауэр ему совершенно не понравился: здесь было слишком много вещей для красоты и слишком мало для удобства. Все его стены были увешаны картинами разных эпох, от Ренессанса до импрессионизма, многие были на религиозную тематику. В центре зала, прямо напротив входа, стояла статуя мускулистого человека верхом на быке, от неё поднимались две лестницы на второй этаж. В нишах стояли старинные вазы с рисунками всех возможных оттенков. Дневного света внутри было мало, поэтому горели кованые светильники в виде маленьких башенок. На окнах висели тяжёлые красные портьеры, а арки между комнатами украшали золотые узоры. Здесь не было единого, выдержанного стиля. Предметы интерьера относились ко всем культурам.

Казалось, Артур очутился во дворце английской королевы, а не в доме второго богатого человека. Особняк не годился для проживания обыкновенных людей, это была территория дипломатических встреч и подписания мирных договоров. Инстинктивно хотелось покинуть это место: оно было враждебным, негостеприимным.

Слева от входа, в чёрной рубашке и чёрных брюках, стоял уборщик с тележкой чистящих средств. Он протирал тряпкой коричневую вазу с изображением дракона. Наверное, должны были уйти недели, чтобы вымыть этот дом целиком.

На втором этаже раздавались крики, они исходили из открытой двери в боковом проходе. Артур поднялся наверх, стараясь меньше пачкать красный ковёр на ступеньках. В тесной, но очень светлой комнате на кровати лежала девушка лет двадцати пяти, её лицо было неестественно бледного цвета, у неё был жар, и она не соображала, где находится.

У неё на кровати стоял Джуан, пачкая белые простыни грязными подошвами дорогих кроссовок. Он держал обе её руки в кулаках, с его безумного лица капала слюна на её сорочку.

– Ты должна встречать меня, когда я приезжаю в дом! – повторял он снова и снова. – Я тебе уже говорил, если не будешь меня слушать, будешь ночевать в подвале без одежды.

Голова на подушке болталась во все стороны в ответ на тряску Джуана. Челюсть девушки несколько раз клацнула. Кажется, она просыпалась и теряла сознание несколько раз за последнюю минуту. Несколько слуг прошли мимо комнаты, и никто не обратил внимание на сцену внутри.

– Кто она? – спросил Артур.

– Это Изи, моя жена.

В неуверенности Артур сделал несколько шагов вперёд. На кровати перед ним лежала светловолосая девушка с бледными, потрескавшимися губами. Её светлые волосы рассыпались по всей подушке, голова была откинута набок, как у безвольной куклы. Она была совершенно обессилена.

– Правда, красивая? – спросил Джуан.

– Не знаю, – ответил Артур. Он не мог и не хотел разглядывать красоту через болезненный обморок.

– Смотри, какая у неё грудь.

Сразу после этих слов Джуан порвал на ней сорочку, под которой показались два белых холма с розовыми сосками. Это вогнало Артура в ступор. Он застыл, словно загипнотизированный. Совершенно точно, на такое нельзя было смотреть, но и отвернуться он не мог. Никакого сексуального возбуждения это у него не вызвало, лишь жалость и злость на себя. Джуан облапал её всю и не выказал никакого стеснения ни при Артуре, ни при Бартоне, стоящем в дверях у них за спиной.

– Я сказал повару, чтобы следил за её калориями: не хочу, чтобы она разжирела. Я женился на стройной и хочу, чтобы она такой оставалась.

– Давай оставим её. Ей плохо и лучше побыть одной.

– Пойдём, – поддержал Джуан. – Но только потому, что я уже проголодался. Не для того, чтобы сделать так, как ей будет хорошо. Её желания в этом доме не учитываются.

На телефоне Джуан нажал на кнопку вызова повара, подождал, пока пройдёт несколько гудков, затем нажал на сброс. К моменту, когда они пришли на кухню, на стол уже ставили первые подносы с едой. Такой скорости Артур мог лишь удивляться: прошло всего две минуты, а перед ними стояли блюда, на приготовление которых стоило потратить не меньше двадцати. Всё было свежим. Это можно было объяснить лишь тем, что еду готовили заранее и затем ждали звонка, чтобы её подать, а если звонка не поступало, то они начинали готовить блюдо заново, а старые выбрасывали или отдавали прислуге.

Столовая, как назвал её Артур, представляла собой широкий зал с красным ковром, на котором стоял длинный деревянный стол на двадцать человек. В дальней стене, рядом с выходом на кухню, горел камин. Помимо зажжённых люстр под потолком, на столе горели свечи. Восемь картин с портретами людей готовились смотреть, как Артур и Джуан будут есть.

Два официанта в чёрных рубашках и брюках вынесли последние блюда. Один из них остался стоять в углу помещения рядом с Бартоном, а другой скрылся на кухне. Но через минуту вернулся с бутылкой вина и маленьким бокалом для дегустации. Наверное, это должно было выглядеть культурно, будто происходит приём в доме аристократа. Однако поведение Джуана портило представление. Он сразу закинул волосатые ноги на стол и сидел, покачиваясь на стуле. Выглядело так, будто в королевском дворце вдруг решили обслужить обезьяну.

С непроницаемым лицом Джуан отпил глоток вина и тут же выплюнул его обратно на официанта. Бокал он бросил через весь зал, и тот разбился о стену.

– Моча, неси другое, – произнёс он, а затем добавил, когда официант скрылся: – На самом деле тут всё вино хорошее. Это у меня традиция такая: первый бокал выплюнуть и попросить его заменить.

Краем глаза Артур заметил, как Бартон смотрит в затылок Джуана. Будь его воля, он схватил бы голову парня и утопил бы этого тридцатилетнего детину в салате из креветок.

На столе стояли все любимые блюда Джуана одновременно, чтобы он мог выбрать из них то, что захочет сегодня: шоколадные кексы, чатни из кабачков, паста тальятелле с пармезаном, пирог из лосося и креветок, карпаччо из белых трюфелей, телятина по-милански, тирамису, двойной чизбургер и четыре вида салата. Помимо вина подали также «кока-колу». Видимо, Джуан не всегда выбирал изысканную кухню.

За время обеда он не съел ни одного блюда полностью, пробуя понемногу от каждого. Артур же напихал полный живот стейками и прекратил есть лишь тогда, когда начало казаться, что он не встанет из-за стола.

– Я тебе вот что скажу, – произнёс Джуан, когда они вышли на крыльцо дома. – Мы сейчас находимся в элитном районе, где живут люди нашего положения. Ты понимаешь, о чём я?

Перед ними расстилался задний двор поместья. Здесь было так просторно, что на газоне без труда можно было бы провести Олимпийские игры. От здания вглубь уходили пешеходные дорожки, с двух сторон усеянные пальмами. Чуть в стороне располагались клумбы с красной гортензией, гибискусом и древовидными пионами. Над ними возвышались кусты ядовитого олеандра и каллистемона. Следом стояли гранат и папоротниковое дерево. Между ними возвышались колонны, увитые лианами: глориозой, плюмбаго и глицинией. В отдалении виднелись ивы с ясенем.

Три садовника в этот момент занимались уборкой: один сметал листья, другой подрезал растения, а третий собирал упавшие плоды, чтобы они не портили внешний вид. Десяток дронов на восьми пропеллерах выполняли другие работы, не требующие руки человека.

Дальше в саду располагался ещё один фонтан, гораздо больше того, что стоял у входа. В этом было двенадцать квадратных чаш: от самой широкой внизу до самой маленькой наверху. Вода стекала от верхней к нижней бурным потоком и образовывала водную пирамиду. Несколько чёрных птиц прилетели к нему, чтобы утолить жажду, и сразу же улетели, напуганные дроном.

В стороне находился зелёный пруд с островком посередине, на котором стояли скамейки, образовав полукруг. В пруду плавали крупные рыбы. Несколько цветков росли прямо из воды.

Вход в сад украшала статуя Чарльза Тауэра, выполненная из чёрного мрамора. На ней он был подтянутым, с ровной осанкой. Никакого пуза у статуи не было, руки были мощнее, чем они есть, а лицо слишком здоровое. На нём не отражались годы пьянства и употребления всех возможных наркотиков, а также десятки пластических операций.

– Кажется, понимаю, – ответил Артур. Он не понимал.

– Там внизу живут простолюдины, овощи, всякое отребье. Они не такие, как мы. Они хуже нашего дерьма. Они не достойны даже смотреть в нашу сторону. Здесь, в этом месте, есть своя тусовка высших людей. Это те, кто заправляет всем вокруг. Мы короли мира.

– Ты имеешь в виду богатых?

– Забудь это идиотское слово, – фыркнул Джуан. На его лице появилось гримаса, будто он общается с полным идиотом. Возможно, это было его обычное выражение лица. – Богатство лишь подчёркивает нашу крутость по сравнению с ними. Мы умнее, здоровее, лучше. Высшие люди, мы не находимся на одном уровне с теми, кто живёт там, внизу. Мы тхари.

Над кирпичным забором возвышались шпили Гибралтара. Город находился ниже уровня посёлка, но самые высокие дома превосходили его по высоте.

– Вот посмотри на него, – сказал Джуан, указывая на Бартона у себя за спиной. – Тебе кажется, что он такой же, как мы. Но это не так: он низшее существо, отброс. Мы можем делать с ним всё, что захотим, это даже не будет считаться преступлением. Я могу прямо сейчас взять у садовника нож и отрезать Бартону второе ухо. Он ни хрена мне не сделает. Знаешь почему? Потому что он ничтожество. Никто не осудит человека за издевательство над навозным жуком, и никто не осудит таких, как мы, за издевательства над такими, как Бартон. Мы с ним не одного биологического вида. Жители этого посёлка – хомо экселентус.

– И я тоже? – спросил Артур. Было бы неловко оказаться в касте низших людей, о которых так негативно отзывался Джуан. – Меня же усыновили. Причём недавно.

– Неважно, как ты достиг своего положения. Ты такой же, как и мы. Господин, мастер. Такие, как мы, должны держаться вместе, ты согласен?

– Смотря что ты имеешь в виду под «держаться вместе».

– У каждого из здешних жителей есть свой бизнес. Мой отец владеет медициной, напротив стоит дом семьи Уэбстер, они короли моды и всей текстильной промышленности. Справа живёт Клара с матерью, они заведуют девяноста процентами фабрик и магазинов по производству и продаже игрушек. У каждого из нас есть своя роль, и мы её придерживаемся. Можешь считать это кодексом высших людей. Мы не нарушаем границ друг друга, чтобы не начинать войну, которая будет невыгодна всем. Знаешь, чем владел твой ублюдок-отец?

– Приёмный отец? – уточнил Артур. – Я его даже не помню.

– Ему принадлежали транспорт, строительство и добыча. Три огромные сферы. Восемь лет назад у него были только транспорт и строительство. Этот подонок захватил добывающую промышленность у семьи Салахуддин, всё, конечно, законным способом. Обыкновенной конкуренцией. Ещё сорок лет назад он владел только транспортом, без строительства. Эдди «Говноед» Келвин поглощал бизнесы других людей и не останавливался на этом. Его все ненавидели. Я не говорю о червяках внизу, их мнение не имеет значения. Я говорю о нашей тусовке, понимаешь?

– Кажется, да. Он нарушал ваши границы.

– Его корпорация имеет такое количество средств, что они могут работать в убыль только для того, чтобы поглотить другую сферу бизнеса. И никто не знает, кто будет следующим. Все сидят как бараны и молятся бараньим богам, чтобы очередь пришла за кем угодно, кроме них. Может, «Транстек» захочет захватить медицину моего отца, может быть, пищевую промышленность. У него такая большая сеть промышленного шпионажа, что он мгновенно может выйти на рынок с самыми современными технологиями. И ни один суд не поддержит иск о недобросовестной конкуренции. Всё потому, что этого говнюка Эдуарда всегда боялись. Поэтому мой отец с другими людьми из нашей тусовки сговорились против него. Против чёртова «Транстека» и всех его владельцев. Наша цель – разрушить эту империю, чтобы каждый из нас мог свободно продолжать заниматься бизнесом. Без опасений быть поглощённым.

– И для этого тебе нужен я? – спросил Артур. От количества того, чем он владеет, проснулось чувство собственной важности. Однако ему не нравилось, что его корпорацию все ненавидят. – Теперь ведь я управляю этой корпорацией.

– Ты не такой долбоклюй, каким кажешься, – похвалил его Джуан. – Схватываешь на лету. Когда я впервые тебя увидел, подумал: что за имбецил? А ты ничего. Молодец.

– Спасибо, – ответил Артур. Не было теперь в нём большего страха, чем показаться идиотом в таком дорогом поместье.

– Нам нужны три подписи. Всего три из пяти, чтобы развалить империю. Скоро мы получим подпись Андреса, твоего старшего брата. И если ты решишь нам помочь, станешь на правильную сторону, то останется всего одна подпись для завершения нашей миссии.

– Может быть, я чего-то не понимаю. Разве подписи, взятые силой, имеют какой-то вес?

– Скажем так: если этот чмошник Андрес подаст в международный суд и скажет, что его подпись взяли силой, ни один судья его не поддержит. Больше нет. Всё изменилось. Эдди сдох, а его выводок теперь окружают лишь враги. Вскоре корпорация «Транстек» развалится и все заживут счастливо. Прямо какой-то сраный хеппи-энд.

– Значит, нужна моя подпись? – спросил Артур с подозрением. Ему начало казаться, что его водят за нос.

– Верно. Но я не буду тебя уговаривать – однажды ты сам примешь правильное решение. А пока мы с тобой станем лучшими друзьями.

Из травы неподалёку выполз зелёный жук размером с кулак и с уверенностью пополз в сторону Артура. Двигался медленно, но настойчиво. От его размеров в Артуре проснулась паника: необычно было видеть насекомое таких размеров, да ещё и двигающееся прямо к нему. Ни в одной передаче о дикой природе не было таких гигантов. Огромными лапами он скрёб каменную дорожку так, что его движения были слышны за несколько метров. При ходьбе он раскачивался из стороны в сторону. Не выдержав такого противостояния, Артур попятился.

– Не бойся, он не причинит тебе вреда, – сказал Джуан и взял в руку жука, занявшего всю ладонь. Тот испугался и замер. Между его огромными круглыми глазами, наполовину торчащими из головы, высился огромный для его размеров рог. Блестящие на солнце зелёные хитиновые крылья подрагивали в такт покачиваниям руки. Он словно пытался вспомнить, умеет ли летать, как это делали его предки миллионы лет назад. – Это жук-слоноед. Сюда привозят насекомых со всей Африки. Каждый такой экземпляр стоит десятки тысяч долларов. Хочешь подержать?

– Нет уж, – возразил Артур. Его передёргивало от одного внешнего вида этого жука. – Лучше я спрыгну с крыши дома и сломаю обе ноги, чем позволю этой штуке сидеть у меня на руке.

Размер слоноеда был таким огромным, словно он рос, питаясь одним слоновьим мясом, а зелёный цвет кутикулы вызывал чувство опасности. Артур не мог рассмотреть его челюсти, располагающиеся в нижней части головы, но наверняка те были способны откусить ему палец одним движением. В фантастическом боевике «Предел» похожий жук сел на шею парню и сосал из него кровь, пока тот не потерял сознание. Только тогда жук слез.

Следом Джуан сделал то, чего Артур совсем не ожидал. Он положил жука на землю и медленно наступил на него пяткой. Можно было отчётливо услышать хруст лопающегося экзоскелета, словно Джуан давил шоколадную фигурку. Послышалось чавканье, и, когда Джуан поднял ногу, на подошве его кроссовка осталось пятно бесцветной гемолимфы. Слоноед лежал на земле бесформенной лепёшкой, лишённый возможности жить в этом мире.

Довольный собой, Джуан вытер кроссовку о землю. Кажется, убийство жука подняло ему настроение на целый день. Джуан поднял голову вверх и впитывал лицом лучи полуденного марокканского солнца.

– Хочешь немного полетать? – спросил он.

– Я боюсь высоты, – ответил Артур.

– Знаешь, что это?

Из кармана Джуана появилась бумажная упаковка, в каких хранятся разовые порции сахара. Вдоль продолговатого, словно надутого чёрного мешочка виднелись белые буквы на неизвестном языке.

– Сахар? – предположил Артур. Всё его мировоззрение строилось на просмотренных фильмах, и в них наркотики переносили исключительно в килограммовых пакетах, замотанных в плёнку и обработанных сильнопахнущим веществом, чтобы собаки не учуяли запах. Свёртки прятали в самых неожиданных местах, а наркоторговцев отправляли в тюрьму даже за маленькие дозы наркотика, поэтому Артуру не пришло бы в голову, что наркотик можно переносить в кармане штанов вместе с телефоном и очками-авиаторами.

– Верно, это сахар. Но его не добавляют в джем и им не посыпают им выпечку. Это особый сахар, его принимают напрямую, через лёгкие. Можно и по вене, но у меня совсем не осталось крупных вен, поэтому колоть приходится в паху, прямо под мошонкой.

– Это героин? – удивился Артур. Он очутился так близко от наркотика, что казалось, одно его присутствие превращает Артура в наркомана.

– По-твоему, я похож на самоубийцу? – спросил Джуан. – Я не из тех нариков, что трясутся под мостом и нападают на прохожих ради денег. Придурки с улицы принимают всё, что им продают. Я же принимаю только элитные препараты, купленные в специальном магазине. С рецептом и рекомендацией врача. Сахар в моей руке – это Германий, не путай с химическим элементом. Ядерная смесь из синтетических опиатов, амфетаминов и галлюциногенов. От него ты не сотрёшь зубы в порошок и не прожуёшь щёки до дыр, как от обычного дерьма с улицы.

– Не хочу стать наркоманом, – ответил Артур. Почему-то у него из головы не выходил жук с зелёными крыльями. И то, каким он стал под неожиданный конец своей жизни.

– Я бы не предлагал новичку ничего тяжёлого, – возразил Джуан с самым серьёзным видом. – Эта каша стоит девяноста шесть тысяч за унцию, это самый лучший товар, который только можно добыть. Да за такие деньги она должна рак лечить.

– Не знаю…

– Давай так: если полетаешь со мной и потом почувствуешь болезненную тягу к новой дозе, я сам, лично, отвезу тебя в наркологическую лечебницу на своём вертолёте. Будешь там сидеть среди живых трупов, обдолбавшихся до состояния овощей. Но этого не произойдёт. Ты начнёшь летать, и это будет лучшее, что происходило в твоей жизни. Круто, весело и хочется повторить. Но не потому, что это нужно, а потому, что это очень круто.

Рука Артура против его воли потянулась вперёд, и через секунду в ней уже лежал чёрный пакетик с белыми буквами. Выглядело всё совсем безобидно. Ему, Артуру, хотелось испытать то же, что чувствовал Гектор Малина в «Принце нищих»: красочное путешествие сквозь границу сознания, удовольствие, недостижимое ни одним другим способом.

Джуан не врал, когда говорил, что Германий не вызывает физического привыкания, но после него возникала эмоциональная неудовлетворённость, и жизнь казалась слишком скучной по сравнению с тем, что происходило в голове под действием наркотика. Он переносил человека в параллельную фэнтези-реальность, а затем возвращал обратно, когда действие ослабевало. Попробовав его один раз, уже невозможно было остановиться.

– Вот увидишь, мы с тобой повеселимся так, как ты никогда бы не смог это без меня, – произнёс Джуан, переломил свой пакетик пополам, поднёс к носу и вдохнул, зажимая правую ноздрю. Артур поступил так же.

Сразу же после вдоха в голове выстрелило. Это было похоже на эффект нашатырного спирта, только менее резкий. Захотелось чихнуть, и кашель засвербел в горле. А потом «оно» началось. Мир впереди закачался, это было так ясно, словно наяву. Несмотря на потерю памяти, Артур мог определить, делал он что-либо раньше или нет, следя за тем, как это отзывается в мозгу. Он с уверенностью мог бы сказать, что спускался по реке на байдарке и умел ездить на велосипеде. Стоило ему представить это, руки сами принимали нужное положение, помня о том, чего не помнила голова. Но «это» в мозгу не откликалось, оно с ним происходило впервые.

Все проблемы тут же исчезли. Артура перестала заботить потеря памяти. Чувства обострились. От эйфории ему захотелось плясать. Он ощутил себя всемогущим, способным выиграть в любой игре и переубедить самого упертого собеседника.

Казалось, его тело стало прозрачным, ноги по самую щиколотку погрузились в камень, а воздух он впитывал не лёгкими, а всей поверхностью кожи, многочисленными порами, ставшими огромными, как ноздри. Джуан положил руку ему на плечо, и это выглядело так, будто он, словно привидение, провёл ей насквозь.

– У вас здесь есть библиотека? – спросил Артур и удивился тому, насколько чисто прозвучала его речь. Словно это сказал актёр, озвучивающий его за кадром. В его голосе появилась невиданная до этого харизма, он ощущал мощные вибрации связок.

– Что ты спрашиваешь, друг мой? – спросил Джуан. Внешне он оставался совершенно трезвым: его не качало, голова не дёргалась во все стороны, он смотрел ровно, как самый бодрый из бодрейших людей. Только слова в его речи изменились. Теперь он говорил плавно и без слов-паразитов. – В этом городе нет библиотек, он слишком новый.

– И правда, откуда им тут взяться? – согласился Артур и удивился, как он мог выдать такую безумную мысль. Он бы сейчас мог сесть за стол и работать над изучением нового языка двенадцать часов подряд и не почувствовал бы ни капли усталости. А затем взяться за изучение любой науки и усвоить её за несколько часов.

– Я скажу, что тебе сейчас нужно, – ответил Джуан. – Мы сядем в мой вертолёт и полетим в клуб «Сатурн» в центре. Там мы найдём несколько барышень и вежливо предложим им хорошо провести время.

Мысль о поездке в город и знакомстве с барышнями – почему-то Артур мог сейчас называть их только так – показалась ему очень уместной.

– Эй, друг, – обратился Джуан к Бартону неожиданно мягко. – Хватит стоять, словно кий в задний проход вставили, принеси Артуру нормальную одежду. Только не бери эту деревянную у прислуги. Поищи в моём шкафу.

Среди деревьев показалась голова неизвестного существа. Оно было похоже на жирафа, только зелёное и полностью состояло из листьев. Удивительно, как Артур сразу не заметил. Существо с любопытством разглядывало его своими чёрными глазами с белыми зрачками. Неожиданно он осознал, что такие же прячутся по всему саду. Они находились здесь всё время, но Артур обратил на них внимание только сейчас, когда его концентрация увеличилась стократно. Каменные колонны ожили, а лианы на них превратились в извивающиеся живые волосы. Из кустов вышла горилла с головой игуаны и с деловым чемоданом в правой руке и направилась по важным делам в глубь сада. Наверняка обсуждать с другими обитателями этого места, принимать ли Артура в свои ряды или изгнать отсюда навек.

На каждом дереве находилось по дриаде, обнимающей ствол, и из-за того, что кожа нимф по цвету и текстуре напоминала кору, их трудно было различить. Изредка они двигали телом, и заметить их можно было только при непрерывном наблюдении. Вскоре Артур увидел, что у всего вокруг есть свой ритм, словно огромный ударник за чертой неба бьёт в исполинские барабаны и каждый цветок, каждый куст и каждый листочек на дереве двигается в едином пульсе. Это было похоже на танец деревьев. Они выглядели живыми, и если бы захотели, то вытащили бы корни из земли и отправились в путешествие к плодородным землям, где часто идут дожди и крупные животные будут драться за их плоды.

Вскоре появился Бартон. В руках он держал сложенную одежду с белыми кроссовками наверху. Штаны оказались коротковатыми, но Джуан сказал, что они такими и должны быть. В новой одежде Артур стал неотличим от Джуана, точно его старший брат, хоть и был на несколько лет младше.

– Пойдём со мной, уважаемый, – произнёс Джуан. – Я покажу тебе, как надо получать удовольствие от жизни.

– Ты будешь управлять вертолётом в таком состоянии? – удивился Артур.

– Только в таком состоянии я и могу управлять им. Когда я трезвый, у меня не хватает внимания уследить за всеми приборами.

Артур улетел с Джуаном в клуб «Сатурн», находившийся в центре города. Они приземлились прямо на крышу, и весь вечер Артур танцевал, хотя совершенно не умел этого делать. Он ловил насмешливые взгляды и не придавал им значения. Джуан привёл к нему двух девушек и ещё троих нашёл себе. Вслед за Германием Артур принял жёлтую таблетку, и сознание перестало ему подчиняться. В тело вселилась другая личность, периодически берущая над ним контроль. Джуан также принял таблетку и предложил девушкам.

В клубе были отдельные комнаты для уединения, Джуан с тремя партнёршами направился в одну из них, а Артур с двумя в другую. Четыре телохранителя остались сторожить двери. Наутро, проспав всего три часа, Артур проснулся от кошмарной головной боли. Его мутило и качало из стороны в сторону. Остатки наркотиков ещё действовали на мозг, отчаянно сопротивляющийся.

На Артуре были только штаны – рубашка пропала. Его с ног до головы покрывала липкая тёмно-красная жидкость, пахнущая железом. Обе барышни, которых он привёл с собой в комнату, были мертвы. Кажется, ночью он пил их кровь.

Гибралтар. Концерт бездомных

За три недели, прожитые в палатке, Дарвин сбросил одиннадцать килограммов. В день перед побегом он съел дома половину пирога и, встав на весы в туалете, увидел цифру пятьдесят девять. Сейчас он весил сорок восемь, что перешло из разряда «крайняя форма ожирения» до «ожирение второй степени». Каких только кличек он не слышал от других детей. Сначала он учился играть на пианино у персонального учителя, затем перешёл в музыкальную школу, чтобы играть с другими музыкантами. Там он узнал, что есть масса прозвищ для толстяка. Среди них были: пузырь, паштет, бочка, пельмень, жиртрест, жиробас, жиронос, пончик, сало, кабан, пухляш, кабачок, цистерна, дирижабль, голодяга, мясокомбинат, батон, складочник, пупс, малыш, толстопуз, бройлер, курдюк, даже Жиркулес и Жирдано Брутто. Энрико Монтес, живущий неподалёку, называл его «Гипоталамус амфибиус», а Джуан как-то назвал его двухместной жопищей.

Прозвища Дарвину никогда не нравились, но похудеть он не старался. Не было в его жизни ситуации, когда ожирение ему по-настоящему мешало. Сейчас уже никто не назвал бы его толстяком: висячий подбородок исчез, шея приняла нормальную для его возраста форму, щёки втянулись, грудь перестала быть похожей на женскую. Бёдра и руки стали подтянутыми, только пузо выдавало в нём лишний вес. Если бы кто-то из семьи сейчас увидел его, то наверняка не узнал бы. Он не только похудел, но и стал более энергичным. Теперь он мог много двигаться и не ощущать никакого дискомфорта. Наверное, если бы телохранитель Ян сейчас взглянул на Дарвина, то в его взгляде не появилось бы жалости, которую Дарвин наблюдал каждый раз.

Ему определённо не хватало вкусной еды, питаться приходилось отбросами и просрочкой. Однако чего было не отнять в жизни среди бездомных – сна. Здесь он высыпался так, как никогда не делал этого дома. Неизвестно почему, в особняке он всегда вставал с кровати уставшим и разбитым, будто работал несколько часов, а не лежал в мягкой постели. Сейчас же он просыпался бодрым и готовым к чему угодно.

Три недели Дарвин жил под эстакадой, и за всё это время он так и не связался со своими родными. Близилась большая потасовка, и, когда она произойдёт, ему не хотелось быть у всех на виду. С каждым днём на улицах ходило всё больше людей в военной форме. Это была частная армия, нанятая Михалом, а может, и Чарльзом Тауэром, точно сказать было трудно. Однажды Дарвин увидел, как к троим людям в камуфляже подъехали две полицейские машины. Мигалки у них на крыше светились синим и красным. Они долго о чём-то спорили и даже переходили на крики. Кажется, полицейские хотели арестовать этих троих, однако к тем быстро подошла подмога из ещё девяти людей в камуфляже, и полицейским пришлось отступить.

Люди под эстакадой приняли Дарвина в свою группу. Никто из них не поверил, что он богат. Они не задавали вопросов, всегда вели себя очень дружелюбно. Если кто-то из них и хотел услышать его историю, то ждал, когда он расскажет её сам. Дарвин наотрез отказывался называть их своими друзьями – уж слишком низко на общественной лестнице они находились. Он называл их своими приятелями, это слово означало меньшую близость, чем у друзей, и не нарушало принципов Дарвина.

За прошедшие дни он познакомился со всеми обитателями этого места. Загорелого старика с дырявыми штанами звали Кутайба, он жил на улице уже пятьдесят пять лет и был самым опытным бездомным. Дарвин называл его сеньор-бездомный. Коротышка-индеец по имени Руди славился у них барахольщиком. Он находил на свалке старые, поломанные микросхемы, перепаивал их и продавал через интернет. Он мог бы починить даже космический корабль. Пятидесятилетняя любовная парочка состояла из Венди и Гарета. Это была самая некрасивая пара в мире: если бы существовал конкурс, куда приходят самые некрасивые пары, эти заняли бы первое место. Гарет был похож на призрака времён Гражданской войны. У него были ужасные седые усы, перетекающие в бакенбарды, красный нос в прожилках от многочисленных запоев и такие же красные глаза. Когда он открывал рот, миру представали его жёлтые зубы. Красотка Венди всегда выглядела так, будто полчаса назад участвовала в драке. Лицо перманентно опухшее, нос повёрнут набок, половины зубов не хватает, а под обоими глазами неотступающие фиолетовые синяки.

Однако они так мило ворковали, от одного этого зрелища сразу становилось тепло на душе. Гарет постоянно сыпал ей комплименты с дурацкой, масляной ухмылкой, а та смущалась и отшучивалась. Это была самая милая и самая некрасивая пара, когда-либо жившая на свете.

Утром двадцать второго дня – Дарвин вёл отсчёт дней с момента побега из особняка – все, кто смог проснуться рано, отправились на свалку искать полезные вещи. Она находилась в карьере за чертой города и представляла собой огромную гору всевозможных человеческих отходов. Здесь дроны сортировали мусор на двадцать восемь видов вторичного перерабатываемого сырья и передавали дальше. Они работали круглые сутки, и много мусора скопиться не успевало, поэтому там каждый день дежурили бездомные, чтобы перехватывать полезные вещи.

Свалок за чертой города было немного, а бездомных неисчислимое количество, поэтому во избежание войны различные отряды бездомных договорились поделить между собой время нахождения на свалке. Смена людей, живущих под эстакадой ФедЕкс-роуд, начиналась в шесть утра и заканчивалась через тридцать минут. За это короткое время нужно было сперва найти, а потом забрать всё, что захочешь. Если за полчаса не уложился, другие бездомные помогут убраться побыстрее.

Вместе с остальными Дарвин проснулся без двадцати шесть и отправился на свалку. Солнце только начало показываться на горизонте. Каждый день сюда приезжали сотни грузовиков, и среди отходов можно было найти массу полезных вещей. В этот день Дарвин вознамерился найти музыкальный инструмент. Он уже три недели не сидел за роялем и соскучился по музыке. Ему подошло бы что угодно: флейта, аккордеон, скрипка, даже губная гармошка. Он не умел на них играть, зато у него был слух, и он не раз видел, как это делают другие.

На границе свалки бездомные разделились, Серджио махнул Дарвину, и начался процесс поисков.

В основном здесь были пластиковые пакеты, бутылки и одноразовые контейнеры. Но встречались и изумруды посреди угля. Вчера Дарвин нашёл сломанные часы в виде нефтяной вышки. Они не ходили, и стекло на них треснуло. Руди их починил, и с тех пор Дарвин посматривал на них каждые две минуты. Таких красивых часов у него не было, даже когда он мог позволить себе золотые с самоцветами. В этих была некая загадочная романтика, какую невозможно купить за деньги.

К шести пятнадцати солнце полностью взошло, согревая всех своими лучами. Неподалёку оказался незнакомый бездомный с другого конца ФедЕкс-роуд. Он был на такой стадии опьянения, что мог бы взорваться, как пустой бензобак, если к его рту поднести спичку. Он еле стоял на ногах и понятия не имел, что ищет. Дарвин решил прочитать ему свой фристайл. Он всегда это делал, когда был чем-то занят. Когда он выкладывал свои треки на Грайндхаусе под псевдонимом ЭмСи Разрушитель, на него лилась критика, а сейчас он мог делать это бесконечно, и никто его не останавливал:

– Ты идёшь рядом со мной. Но ты не из нас, ты не найдёшь здесь контрабас. Это моя земля и моё время, уходи отсюда, пока ноги целы. Вот бы увидеть свой рояль, я бы сыграл на нём тебе вальс. Удивил бы всех Джузеппе Верди, на своём офигительном концерте. Показал бы – среди вас бог, в среде музыки я – Ван Гог. Е. Я умею всё, и я лучше всех, меня ждёт только успех.

– Ты что, болен? – спросил пьяница, еле стоя на ногах. Его взгляд не мог сфокусироваться. – Приятель, ты несёшь какую-то чушь.

– Это фристайл, приятель, – ответил Дарвин, покачивая головой и переступая с ноги на ногу под свой внутренний ритм. – И я крут, если не видишь этого, тебе капут. Тебе скажу я, кто мой кумир и в своей музыке он – ювелир. Тебе должен быть знаком Балькуда, который Томми из Голливуда. Я хочу быть, как он, звездой, собирать стадион земной. Посмотри вот на это. – Дарвин приподнял грязную байку, доставшуюся ему от Джо, старого владельца палатки. Под ней он носил безрукавку с принтом Томми Балькуды, самого известного рэпера. – Это мой герой, его голос – золотой.

– Это тот придурок из телевизора? – утвердительно спросил пьяница. – Его музыка – говно собачье. А твое пение – курам на смех.

– Это не пение, а рэп. Его читают.

– Лучше бы учебники почитал.

– Тебе это не сильно помогло, алкашоид, – ответил Дарвин так, будто из них двоих он был взрослым. – И больше не вякай про моего любимого исполнителя. Он в сто раз круче тебя, защекан!

В этом месте было гораздо тише, чем в городе. Здесь были лишь наземные дроны. Некоторые из них имели пару ног и пару рук, только голова отсутствовала. Другие передвигались на гусеницах и орудовали двумя ковшами. Третьи разрезали мусор огромными вибрирующими ножами, а четвёртые стояли у конвейерной ленты и забирали из ползущих перед ними отходов то, что надо было переработать. Последние выглядели как обыкновенная лапа с вакуумным насосом. Чуть в стороне стояли ангары для переработки. Мусор поступал туда в пластиковых контейнерах, а уезжал уже переработанным на грузовиках компании «Рено».

Свалка и многочисленные бездомные на ней напоминали Дарвину стаю диких сорок. Они так же прилетали сюда с восходом солнца, бродили среди отходов и выискивали что-нибудь полезное. Иногда улетали с куском блестящей этикетки от мороженого или дешёвой подвеской из искусственного золота.

Внезапно посреди свалки Дарвин заметил мужчину в трусах и зелёных резиновых сапогах. Вид у него был безумный, волосы взъерошены. Всего его покрывали пятна грязи, а на груди виднелась спиралевидная татуировка, похожая на водоворот. Лицо его опухло, из-за чего трудно было определить и возраст, и национальность. Он смотрел на мальчика и не двигался, словно решал, стоит ли подойти и заговорить.

– Эй, малыш! – закричал с другого конца свалки Шичиро. Дарвин оглянулся на своего приятеля, а когда снова посмотрел в сторону безумца, тот уже уходил прочь. На спине у него было несколько ран, словно от ударов плетью.

– Каких только типов мир не носит, – протянул Дарвин и пошёл на голос.

Шичиро был японским иммигрантом, приехавшим сюда в поисках работы. Его бросила жена через неделю после переезда, и он решил, что больше не проработает в своей жизни ни дня. Он был невысоким, узловатым и с таким ужасным зрением, что даже в огромных очках с толстыми линзами он едва различал, где находится. Не будь он антиаугом – человеком, отрицающим улучшения тела, – давно вставил бы себе искусственные глаза.

– Быстрее иди сюда! Ты не поверишь, что я нашёл.

Со всей возможной скоростью Дарвин побежал в сторону Шичиро. Его ноги словно скользили по воздуху. Неужели тот нашёл музыкальный инструмент? После трёх недель без музыки он чувствовал себя как наркоман. Даже будь там гитара с одной струной, он бы почувствовал себя лучше. Прежде он не задумывался, что будет скучать по своему роялю.

Когда Дарвин сказал, что хочет читать рэп, мама с няней настояли на музыкальной школе и с тех пор следили, чтобы он не ленился и не прогуливал занятия. Дарвин минимум час в день сидел на банкетке и заучивал заданные ему композиции. Где-то в середине обучения он так возненавидел музыку и процесс её извлечения, что готов был разбить рояль топором, чтобы больше не сидеть за ним. В тот момент он даже не догадывался, что в один день, когда он будет жить под мостом и ждать, когда сможет вернуться домой, в нём проснётся настолько сильный музыкальный голод. Этот голод не давал ему сосредоточиться, сбивал его с мысли каждый раз, когда он о чем-нибудь задумывался. Он ладошками отбивал ритмы по всевозможным поверхностям и непрерывно шевелил пальцами, мысленно совершая пассажи триолями.

Сейчас Дарвин чувствовал себя как алкоголик, которого поманили стаканом бренди. Пусть там будет что угодно, хоть треугольник, хоть музыкальная шкатулка, которую надо заводить ручкой. Если он увидит, как молоточек бьёт по струне и эта струна издаёт звук, в его душе произойдёт взрыв, и Дарвин станет самым счастливым человеком.

– Что ты нашёл? – спросил Дарвин, подбегая. Он теперь мог бегать, не задыхаясь до смерти.

– Сначала скажи, кто твой лучший друг, – ответил Шичиро с сильным акцентом, лицо у него было такое довольное, словно он наткнулся на золотой самородок размером с голову. Его оранжевая майка блестела на солнце, с этим цветом его легко было принять за работника свалки.

– Мой лучший друг – это Томми Балькуда. Он самый крутой в мире перец.

– Нет, я говорю о твоём настоящем лучшем друге. О том, кто даст тебе то, чего ты сейчас больше всего желаешь.

– Конечно же, ты мой лучший друг, – ответил Дарвин с нетерпением. – Давай показывай, что нашёл.

– Итак, друг мой, узри, – прошептал Шичиро и медленно, нагнетая драматизм, приподнял кусок картона, лежавший у него за спиной. По размеру там могло поместиться что-то небольшое, вроде аудиоколонки.

Сначала Дарвин даже не понял, что перед ним лежит – такой необыкновенной формы оказалась находка. А потом до него дошло, и всю его кожу пробила дрожь. Наверное, так чувствовал бы себя Джон Сильвер у клада капитана Флинта. Под картонкой оказался синтезатор. СИНТЕЗАТОР!

Голова закружилась, в висках застучало, волосы встали дыбом. Мелкие судороги прошли от шеи до икр. Его будто облили холодной водой. Трясущимися руками Дарвин прикоснулся к инструменту. На миг ему показалось, что синтезатор исчезнет, пропадёт, как мираж в пустыне, и он останется стоять на коленях перед грудой мусора. Синтезатор не исчез. Пластик на его корпусе был потёртым, в некоторых местах на нём были наклейки с обнажёнными женщинами. С ужасом Дарвин оторвал эти наклейки и выбросил прочь. Он не потерпел бы такого издевательства над музыкальным инструментом.

Это был старый синтезатор от «Ямахи», тридцать шесть белых клавиш, двадцать пять чёрных. Посреди располагалось крохотное табло, по бокам кнопки и потенциометры, лишённые крышечек. Два квадратных динамика, словно чёрные глаза, взирали в небо. Вокруг корпуса был обмотан провод с квадратной педалью. Его выпустили в шестьдесят девятом году, и с тех пор на нём сыграли миллионы мелодий, после чего он сломался и ещё с десяток лет стоял у хозяина на шкафу, покрываясь пылью. Это была старая лошадка, не заслужившая того, чтобы оказаться на свалке, даже в неработающем виде.

С чувством благоговения Дарвин опустил средний палец, а затем нажал на три клавиши Fm. Мёртвый инструмент под ним не издал ни звука, однако Дарвин всё равно получил то, что хотел. Для начала ему достаточно было ощутить упругость нажатия, это дало ему силы собраться. Он провёл рукой по гладкому, отполированному миллионами нажатий пластику и закрыл глаза.

– Прости, Шичиро, ты больше не мой лучший друг, – сказал Дарвин человеку перед ним. Тот широко улыбался и смотрел на него огромными глазами сквозь свои очки-телескопы. – Теперь вот этот автомат – мой лучший друг.

– Меня вполне устраивает звание «друг номер два».

Дарвин взял синтезатор под мышку и побежал к выходу со свалки.

– У нас же ещё пятнадцать минут! – крикнул ему вслед Шичиро. – Может, ещё и саксофон найдёшь.

Саксофон Дарвину был не нужен. Ему больше ничего не нужно, он нашёл то, что искал каждый день, выходя на свалку. Сейчас он сам себе напоминал сказочного персонажа, потерявшего свои уши и нашедшего их. Весь путь до жилища бездомных под эстакадой Дарвин пробежал на одном дыхании. Никогда в жизни он не был в такой прекрасной форме. Во время бега он чувствовал, как трясутся оставшиеся жировые складки, вероятно, им не нравилось, что происходит.

Теперь предстояло самое сложное: отремонтировать синтезатор. С этим должен был справиться Руди, мастер по ремонту чего угодно. У него была целая куча инструментов, даже электрических. Весь лагерь носил ему сломанные вещи для починки. Всю работу он делал бесплатно, и в благодарность ему давали самую свежую найденную еду. У Руди был один из самых дорогих современных телефонов – «Сони-Стар четыре». Не каждый работающий человек мог себе его позволить – он стоил пять зарплат официанта или десять уборщика. Руди собрал свой из четырёх сломанных в один целый. Некоторое время он раздумывал, продать его или оставить себе. Покупатели взяли бы его по очень низкой цене, потому что бездомные продают только краденые телефоны, поэтому он оставил его у себя.

Говорили, что Руди может поменять свечи через выхлопную трубу. Однако Дарвин не представлял, ни что такое свечи, ни что такое выхлопная труба.

– Руди! – крикнул Дарвин в палатке местного ремонтника. Его не оказалось на месте.

– Он ушёл, – сообщил Кутайба, сидя в своём любимом садовом кресле. Между его широко раздвинутыми ногами проглядывали трусы-боксеры. В руке он держал алюминиевую баночку «фанты». – Наверняка отправился за микросхемами. Будет отпаивать от них всякие резисторы, ханнисторы.

– Скоро вернётся?

– Смотря кого встретит по пути. Там живёт его бывшая дама сердца. Если разминётся с ней – через два часа. Если встретит и решит поругаться, как они любят, считай, весь день может пройти.

– Весь день… я не могу ждать так долго, – ответил Дарвин.

– Нет в тебе уличного духа, малыш, – сказал Кутайба, будто старый мастер, наставляющий на путь глупого ученика. – Настоящий уличный джентльмен умеет ждать сколько угодно, он может просидеть весь день на одном месте и не пошевелиться. Вот посмотри на меня. У меня под рукой три банки напитка, кусок старого яблока, диетические хлебцы и плавленый сыр, в котором нет ни грамма сыра. Сверху меня прикрывает тень от трассы, а палатка позади – от ветра. На спинке висит одеяло на случай, если станет холодно. Спорим, я до самого вечера не оторву свой зад от кресла? И мне даже не понадобится интернет, чтобы скоротать время, я буду просто сидеть и смотреть на город. Спорим на ночной билет в кино?

– Не буду я с тобой спорить. Ты же победишь.

– Давай не ломайся. Кто проиграет, украдёт билет из кассы кинотеатра «Орион».

– Ты уже не первый день сидишь на своём стуле и ничего не делаешь, – ответил Дарвин. – В третий раз меня этим не удивить.

– Об этом я тебе и говорю. Может быть, однажды ты познаешь всю суть жизни уличного джентльмена и освоишь искусство ожидания. И не будет для тебя вещи проще, чем сидеть на месте и ждать. Просто ждать и ничего не делать. Считай, что мы с тобой поспорили. Итак, я начинаю сидеть.

– Вовсе мы с тобой не спорили, и билет в кино я красть не пойду.

Кутайба сделал глубокий глоток «фанты», такой долгий, что у Дарвина на его месте свело бы челюсть. Этим он показывал своё превосходство в искусстве растягивания времени. Он всё умел делать медленно, даже такие вещи, которые невозможно было растянуть. Однажды он набивал трубку шесть часов.

Делать ничего не оставалось: Дарвин сел рядом с Кутайбой и стал ждать. Великий мастер ожидания надел женские солнцезащитные очки, откинулся на спинку, заложил руки за голову и замер. Через некоторое время Дарвину показалось, что Кутайба заснул, и он аккуратно тронул его за руку.

– Я не сплю, малыш, – ответил старик. – Я, как снайпер, могу часами оставаться неподвижным. Если хочешь постичь моё знание, просто расслабься. Достигни такого уровня релаксации, когда тебе будет лень делать абсолютно всё, даже двигать головой. Когда я погружаюсь на этот уровень, для меня даже моргание становится титаническим трудом. Очисти свои мысли, пусть в твоей голове будет пусто, как на здешних улицах рано утром.

Трудно было расслабиться, когда в голове у Дарвина засела мелодия из трека Эдвина Торреса: «Поздней ночью в вагоне-ресторане хотел уснуть, ходил как привидение, искал дурман, а нашёл тебя, ты пила мартини в одной пижаме». Невозможно было очистить голову от этой мелодии. Если песни приходили в голову, то покидали её, когда захочется им, а не хозяину головы. Нога непроизвольно покачивалась в такт мелодии.

– Расслабься, – сказал Кутайба, заметив его покачивающуюся ногу. В нём было безграничное терпение, и он мог учить Дарвина искусству ожидания вечно. – Почувствуй звуки окружающего города, пусть они проникнут в тебя. Станут тобой.

Сколько бы Дарвин ни пытался расслабиться, это у него не получалось. Рядом с ним лежал синтезатор, и он притягивал взгляд как магнит. С минуту Дарвин сидел неподвижно, а затем сдался.

– Ты ещё познаешь искусство ожидания, – подбодрил его старик. – В следующий раз.

Руди вернулся через четыре часа, показавшиеся Дарвину долгими днями. В руках он нёс белый мешок с кучей разобранных приборов. При виде мальчика с горящими глазами коротышка-индеец остановился и в нерешительности поинтересовался:

– Что с тобой?

– Я нашёл синтезатор. Точнее, не я, это был Шичиро. Он не работает, почини его. Пожалуйста, почини, почини. Я тебе потом куплю всё, что захочешь. Собственную мастерскую, только сделай, чтобы эта штука работала.

– Потише, пацан, я себе все руки ободрал, пока ковырялся в промышленных отходах в зелёном квартале.

Спустя пятнадцать минут Руди вышел из своей палатки, переодевшийся в лёгкую дневную одежду и с перебинтованными запястьями. На жёлтой тряпке проступили пятна крови. Руди выглядел как противоположность Дарвина: жира в его теле едва набрался бы даже процент. Его худые мускулы выделялись под кожей, он словно состоял из одной непрерывной мышцы без суставов. Кожа на его руках выглядела так, будто ему сделали пересадку, взяв её у носорога. Все его ладони покрывали мозоли. Худые плечи украшала не самая презентабельная голова. А на лице отражалось колоссальное количество выпитого спирта.

– Давай сюда свой прибор, – произнёс он, обрадовав Дарвина больше, чем могла бы обрадовать новость о заключении под арест Тауэра, Монтеса и Уэбстера.

Синтезатор не произвёл на Руди никакого впечатления. Он не был музыкантом, и для него инструмент для извлечения звука ничем не отличался от метлы для уборки мусора. Из двух этих предметов Руди выбрал бы метлу. Она для него была полезнее.

Винты у синтезатора были необычной формы, и, чтобы найти для них отвёртку, пришлось долго копаться в ящике. Наконец Руди приподнял крышку и заглянул внутрь, где скрывалось сердце синтезатора. Под ней оказалась одна большая плата с девятью маленькими. Повсюду располагались разноцветные палочки, баночки, непонятные приборы и провода. Руди тщательно всё осмотрел, сунул нос в каждую щель. Посмотрел что-то на своём телефоне и печально произнёс:

– Никаких повреждений не видно. Скорее всего, перегорел один из элементов цепи. К сожалению, я не знаю, как он устроен, поэтому не смогу помочь.

И всё. Дарвина словно ударили по голове. Он пытался что-то произнести – язык лишь судорожно бился о щёки, как у умирающего от жажды. Несколько часов он тешил себя иллюзиями, будто уже вечером будет играть знакомые ему мелодии, а все окружающие будут сыпать комплиментами.

Ему даже не надо было вспоминать старые композиции. Стоило лишь закрыть глаза, как пальцы сами принимали нужное положение. Не глядя на клавиши, он мог бы сыграть любую из выученных мелодий, разговаривая при этом на отвлечённые темы. Иногда ему казалось, что во время игры его пальцами управляет второй мозг, спрятанный где-то в груди.

Слова Руди ошеломили его, выбросили из мечтаний в суровую реальность. Синтезатор не заработает, и Дарвин не сыграет музыкальный концерт номер три в фа миноре, ещё месяц назад ненавидимый всей душой.

– Извини, малыш, – произнёс Руди.

– Брось, почини парню синтезатор, – вмешался Кутайба. – Мы же знаем, что ты можешь. Помнишь, ты говорил, что не починишь солнечную панель для старика Чиумбо? А потом просидел весь день и починил.

– Для тебя это выглядело так, будто я протёр всё щёткой и оно заработало. Ты даже не представляешь, как пришлось напрягать мозги, чтобы починить те батареи. Я облазил все инструкции изготовителя и все форумы, чтобы сравнить сопротивление каждого резистора. Отчистил их от векового мусора. Клянусь, там было что-то похожее на эктоплазму. Это глупая и ненужная работа. В этот раз я могу провозиться целую неделю и получу в итоге какой-то дурацкий работающий синтезатор. Абсолютно бесполезный.

– Ты же видишь, как этому малышу нужен музыкальный инструмент. Душа требует. Ты же сам был ребёнком. Неужели не помнишь, каково это – очень сильно чего-то хотеть?

– Я вырос на улице, – ответил Руди. Он всегда говорил спокойно, даже когда начинал злиться. – Если я чего-то очень хотел, это почти всегда была еда.

– Я тебе потом заплачу, – сказал Дарвин, он не позволял надежде появиться в его голосе. – Проси чего хочешь.

– Не надо снова начинать эту песню. Ладно, починю я твой идиотский синтезатор. Но ты будешь моим вечным должником, запомнил? Если ты будешь спать посреди ночи, а я попрошу тебя принести порошок с водой, ты принесёшь. Если мне нужна будет помощь в переносе барахла, а ты в этот момент будешь давить по клавишам на своём инструменте, ты всё отложишь и пойдёшь за мной. И никогда больше не упоминай свои дурацкие дворцы и дорогие кровати. Никто здесь в сказки не верит.

– А я люблю послушать про роскошь и дорогие вещи, – ответил Кутайба.

– Согласен, – произнёс Дарвин и протянул Руди руку: – Что бы ты ни попросил, я твой должник.

Долгие шесть часов Руди тыкал разными инструментами в микросхему и смотрел в телефон: искал неработающий элемент. Выглядело так, словно он пытается оживить чудовище Франкенштейна. Ищет алхимический секрет жизни неработающего прибора. Весь процесс починки Руди сопровождал огромным количеством ругательств, начиная с оскорбления сборщиков синтезатора и заканчивая президентом Мексики – его родной страны. Это был его стандартный рабочий процесс: если бы он молчал, это означало бы, что работа стоит на месте.

Несколько раз Дарвин выглядывал у него из-за плеча, чтобы посмотреть, как продвигается работа. Он в этом ничего не понимал, но всё равно не мог усидеть на месте. В очередной раз, когда Дарвин встал за спиной Руди, тот выпрямился и сказал: – Иди погуляй. Возвращайся, когда успокоишься и не будешь лезть ко мне под руку.

Хоть ему и не терпелось, Дарвин ушёл к себе в палатку, лёг на кровать и заснул. Он теперь мог делать это в любой момент, словно уличный воздух даровал суперспособность и он стал почти как Супермен. Если считать умение засыпать равным полётам и лазерам из глаз.

Снились Дарвину сёстры. Он очень скучал по ним и отказался бы от синтезатора или любого другого инструмента ради возможности снова обнять их и поговорить. Дарвин надеялся, что они в порядке и он скоро снова их увидит. Момент приближался, он это чувствовал.

Из палатки Дарвин вышел через два часа двенадцать минут. Его новые часы с нефтяной вышкой, сделанные под старину, работали непогрешимо. Тихо, чтобы его не слышали, он прошёл к палатке Руди и заглянул внутрь. Там никого не оказалось, синтезатор тоже исчез. Дарвин оглянулся по сторонам и понял, что он единственный, кто остался в этой части лагеря. Палатка Шичиро пустовала, не было ни Венди, ни Гарета. Серджио пропал, Чиумбо ушёл. Даже Кутайба не сидел на своём излюбленном кресле.

Обычно кто-то всегда оставался в лагере, все разом не уходили, чтобы не оставлять своё скромное имущество на поживу конкурентам. Хотя бы два человека всегда находились здесь. В этот раз они это правило нарушили, и Дарвин остался единственным обитателем.

Под эстакадой Дарвин прожил всего три недели и знал лишь нескольких человек. Других бездомных ФедЕкс-роуд, а их были сотни и тысячи, Дарвин не знал. Только старожилы вроде Кутайбы и Чиумбо знали всех вокруг по именам. Будь он немного посмелее, подошёл бы к одному из незнакомых ему бродяг и спросил, куда девались все его соседи.

Через четверть часа появились «они». Руди с синтезатором под мышкой шёл по центру, остальные сопровождали его с боков. Они напоминали астронавтов, идущих выполнять свою миссию, только выглядели как оборванцы: вместо скафандров – грязная и дырявая одежда, на ногах – обноски с разошедшимися швами. На голове бейсболки и панамы самых разных оттенков. Лица у них были довольные, все улыбались и смотрели на Дарвина. От этого потока улыбок он тоже заулыбался.

В лагере они распределились по своим местам, лишь Руди остался стоять возле Дарвина. С торжественным видом, словно вручает ключ от города, он протянул синтезатор:

– Вот, теперь работает, – сказал он. – Надеюсь, ты оценишь наш труд. Мы отдали четыреста двадцать долларов, чтобы купить новую плату для него. И теперь твой долг сыграть для нас.

Четыреста двадцать долларов – это было много, даже если разделить сумму на шестерых. На семьдесят долларов один человек мог купить себе индукционную плиту или электрочайник. Для этих людей семьдесят долларов, что для Дарвина – триллион. Некоторым из них это обошлось в половину сбережений. Казалось немыслимым, чтобы едва знакомый человек безвозмездно отдал такую сумму ради него. К горлу подкатил ком, из глаз полились слёзы. Дарвин бросился обнимать Руди и заплакал.

– Ты чего? – спросил Руди удивлённо и немного испуганно. – Это… Не плачь.

Но остановиться Дарвин уже не мог, глаза превратились в краны, и из них лилось независимо от его желания. Прежде к нему проявляли любовь лишь члены его семьи. Никто за её пределами не относился к нему так же хорошо, как здесь. Дарвину стало стыдно из-за того, как он с ними разговаривал в первый раз. Как он называл их вонючками, полулюдьми и отребьем. Оказалось, никто из них не затаил на него обиду. Наоборот, они решили поддержать его.

– Сыграй нам что-нибудь, – сказала Венди. Голос её был хриплым, как у любого заядлого курильщика и уличного жителя. Когда она улыбалась, щёлки её глаз становились такими узкими, что казалось, она их вовсе закрыла. – Не зря же мы тащились аж до Барберри-стрит, как долбаный отряд бомжей-супергероев.

– Попрошу вас, леди, – оскорбился Кутайба. – Не применять ко мне слово на букву «б». Я предпочитаю зваться уличным джентльменом.

– Прошу прощения, – ответила Венди, имитируя голос английского аристократа. – Я хотела сказать, отряд долбаных уличных джентльменов-супергероев.

– Вот, так намного лучше.

– Включается здесь, – Руди указал на неприметную кнопку без какой-либо надписи. – Она подаёт питание. Я поставил туда один из своих аккумуляторов, даже большей ёмкости, чем нужно.

Вытирая слёзы, Дарвин нажал на нужную кнопку. Синтезатор ожил после десятилетия сна. Дарвину на ум пришло сравнение Руди с некромантом. Он ведь оживил уже давно окоченевший труп.

Динамики за время пребывания на свалке пропитались влагой, поэтому звук был далёк от чистого звучания дорогого рояля. При подаче питания появился лёгкий фоновый шум. В былые дни Дарвин не стал бы играть на таком дешёвом инструменте, а сейчас он настолько изголодался по музыке, что готов был отказаться от еды и играть двое суток без остановки, чтобы восполнить пустоту в душе.

С нежностью Дарвин провёл рукой по пожелтевшим клавишам, они были тёплые и подрагивали при его прикосновениях. Он остановил большой палец на ноте си третьей октавы и медленно нажал. Раздался неожиданно чёткий звук, будто внутри коричневого корпуса стояли струны, а не микросхемы. Дарвин закрыл глаза, чтобы насладиться звучанием, он словно оказался в космосе. Парил сейчас в невесомости, только он, синтезатор и звучащая нота си. Не хотелось никуда идти, лишь сидеть на месте и нажимать по очереди на каждую клавишу.

«Надо сыграть! – заговорил внутри голос наркомана, соскучившегося по музыке. – Надо. Надо. НАДО!»

Руки взяли над ним верх, казалось, они ожили и перестали ему подчиняться. Они забегали по клавишам, пока Дарвин с удивлением наблюдал за их движением. Он сидел за роялем с шести лет, занимаясь каждый день. Он даже не отдавал себе отчёта, насколько много времени проводил за игрой. Сегодня он впервые обратил внимание, что руки могут двигаться сами по себе, ему даже не надо думать о нотах, которые играет.

Начал Дарвин с Прелюдии до-диез минор Рахманинова. Эту мелодию он играл чаще всего, следовательно, больше всего ненавидел. Сейчас же будто услышал её заново. Музыка зацепила его.

Рояль стоял в гостиной на первом этаже их особняка. Дарвин сидел за ним рано утром и думал лишь о том, как ему надоело играть эти дурацкие классические композиции. Рэперам не нужна классика, им нужен бит. В моменты игры его мысли улетали, и он думал обо всём на свете. Сейчас же он наблюдал за тем, как играет, будто со стороны.

Следить за руками не было смысла. Дарвин поднял голову и посмотрел на остальных: все пребывали в молчании. Руди сидел на деревянном табурете, слишком хлипком даже для его тощего зада. Он подпёр подбородок кулаком и смотрел на синтезатор невидящим взором. Кутайба расположился в кресле с закрытыми глазами. Шичиро изображал кривую улыбку, его взгляд блуждал по городу и ни на чём не останавливался. Серджио стоял в стороне, в руках держа нож, которым вычищал грязь из-под ногтей. Его лицо было расслабленным, хотя обычно он щурился и морщил лоб. Венди застыла как статуя, а Гарет держал в руках закрытую банку пива и не решался её открыть, чтобы не издать лишнего звука. Старик Чиумбо плакал, и слёзы катились по его чёрному, как ночь, лицу.

Закончив с Рахманиновым, Дарвин плавно перешёл на Этюд № 1 до мажор Шопена. Звуки музыки стали притягивать людей из дальних лагерей. Всё больше бездомных скапливалось вокруг него, и все молчали, только слушали музыку с задумчивыми лицами.

Дождавшись момента в композиции, когда нужно играть лишь одной рукой, Дарвин достал из кармана солнцезащитные очки и надел их. Панаму он опустил ниже, чтобы никто из присутствующих его не узнал. Он похудел настолько, что и сам не узнавал себя в отражении, однако следовало быть осторожным, чтобы информация о нём не попала в руки коалиции тхари.

Кажется, окружающие не обращали внимания на ужасное звучание динамиков. Никто из них не слышал, как звучит настоящий рояль, даже не видел дорогого синтезатора, поэтому помехи и неровное распределение частот оставались незамеченными. Для них это был совершенно точный аналог фортепиано.

К их группе из одних бездомных стали подтягиваться прохожие с улицы. Сначала это были проститутки в коротких шортах и юбках. У каждой на локте висела сумочка, по которой легко можно было определить род деятельности. Все они носили туфли с высоким или средним каблуком, из-за чего передвигались своей исключительной уставшей походкой. Они нечасто обитали в районе эстакады: здесь трудно было поймать клиента. Большинство заказов они принимали по телефону, и в этом случае за ними либо приезжал дрон, либо они садились на поезд и самостоятельно добирались до пункта назначения.

Глядя на это, Дарвин гадал, неужели у проституток есть своя социальная сеть, вроде «Пангеи» или «Грайдхауса». Только они там не читают рэп в маске Гая Фокса, как он, а выкладывают свои фотографии с самыми неожиданными позами и ракурсами, а также рассказывают, насколько приятными собеседницами они могут быть.

Следом стали подтягиваться и панки из числа местных жителей. Это была безобидная молодёжь, большую часть времени проводящая, либо слоняясь по городу, либо сидя на ступеньках торгового центра.

«Вот эти точно смогут определить плохое звучание синтезатора», – подумал Дарвин. Он много раз видел, как они упивались до потери сознания и последним всегда оставался тот, кто играл на гитаре.

Однако и эти не подали вида. Они смешались с бездомными и проститутками, молча взирали на игру Дарвина и не говорили ни слова. Кажется, присутствующие ни разу в жизни не слушали классическую музыку. Было что-то неуловимо грустное в этих мелодиях, она их заворожила. Ещё бы – им не приходилось играть их сотню раз за день вплоть до тошноты.

Вид у людей вокруг был такой, словно они и вовсе впервые слышат музыку. Однажды Дарвину довелось сыграть на концерте, где из зрителей были только жители посёлка. Тот концерт прошёл ужасно, музыканты так и не научились играть совместно. Каждый из них старался перетащить внимание на себя, в том числе и Дарвин. Зрители же ничего не заметили: они были довольны выступлением и громко аплодировали. Тогда он и понял, что, как профессионал, замечает те ошибки, которые не видят люди, далёкие от музыки. И если для него что-то звучит ужасно, то для рядового слушателя часто бывает, наоборот, превосходно.

Сегодня Дарвин видел те же лица, что и на концерте в тот раз: задумчивые, отстранённые, люди даже не двигались, чтобы не разрушить магию представления. Если на них оказывала влияние композиция, которую Дарвин играл в этот момент, то ему самому больше удовольствия доставлял процесс игры. Теперь, после трёхнедельного перерыва, он уже не ненавидел Шопена, Бетховена и прочих «задротов», как он их называл. Сейчас он воспринимал их сонеты и этюды как вполне неплохую музыку. Не чета, конечно, Томми Балькуде и остальным современным рэперам, но тоже ничего. Больше всего ему доставляло удовольствие нажимать на клавиши и извлекать звуки.

Вскоре его музыка стала привлекать совсем необычных слушателей. Одновременно с двух сторон подошли две группы: в одной было четыре парня из «Бон Месси» в их обыкновенных синих джинсах, покрытых татуировками на всех видимых частях тела, в другой – трое полицейских из патруля. Они встали рядом с остальными, смешались с толпой и даже перевели рацию в режим наушника.

С этого момента Дарвин играл, только опустив голову вниз, чтобы даже у самого наблюдательного человека не появилось подозрений. Чтобы ни у кого не возникла мысль, что музыкант за синтезатором кого-то напоминает. Прекратить играть он не мог: слишком большое воздействие оказывала музыка на окружающих. Они словно находились под гипнозом, и если разрушить эти чары, смешавшаяся толпа устроит потасовку. Столкновения происходили каждый раз, где появлялись в одном месте полицейские и проститутки с бездомными.

Из ниоткуда появился Руди. Он разместил недалеко от Дарвина деревянный постамент с браслетом-часами. Что это означало, Дарвин понял в следующий момент, когда один из панков подошёл к нему и тронул часы своими часами. Это было пожертвование музыканту. Следом за панком двинулись остальные, они прикладывали к часам на постаменте свои телефоны, медальоны, тыльную сторону ладони. Все вещи, где находился банковский чип.

«Нет», – махал головой Дарвин. Ему не нужны были эти деньги. Если бы он и принял их, то не от посторонних людей, а от тех, кому доверял и с кем дружил.

Ещё полтора часа Дарвин играл на синтезаторе, перебирал все известные ему классические композиции, потом они закончились, и он начал сначала. Ему не хотелось вслед за классикой играть популярные современные мелодии, чтобы не разрушать выстроенную им гипнотическую атмосферу. Расходиться зрители начали только в темноте, когда свою активность повысили москиты. Те, кто был в шортах и юбках, ушли первыми. Следом исчезли полицейские. Все словно вспомнили, что направлялись куда-то, прежде чем решили послушать выступление. Толпа разошлась, и остались только бездомные из ближайших лагерей.

– Поздравляю, парень, – произнёс Руди и похлопал его по плечу. – Триста четыре доллара тридцать девять центов.

– Ого, – удивился Дарвин. Ему дали целых три сотни. Раньше он за эту сумму мог приобрести только одноразовую порцию соуса для пасты с белым трюфелем, а сейчас мог накупить целую гору полезных вещей. – Значит, я могу отдать вам долг! Хотя бы часть для начала.

– Мне ничего не надо, – ответил Руди. – Может, другие ребята и возьмут назад свою часть, а мою оставь себе. Заслужил.

– Мне верни, – сказал Кутайба. – За свои семьдесят долларов я куплю целый ящик газировки.

– И мне, – сказала Венди. – Не настолько я богата, чтобы отказываться.

– И мне, – сказал Шичиро. – Кажется, свою лепту я уже внёс, когда нашёл тебе синтезатор, верно?

За вычетом всех возвратов у Дарвина осталось девяносто четыре доллара. Это была невероятная сумма. Не сравнить с той, которую он каждое утро тратил на доставку еды, но тоже неплохая. На эти деньги он сможет устроить настоящий пир из дешёвых продуктов. Накормить всех, кто починил для него синтезатор, и показать, как сильно он благодарен.

– За эти деньги я устрою пиршество! – воскликнул Дарвин. – Купим всего, чего захотим, и наедимся до отвала!

«Как в былые времена», – подумал он.

– Не будь таким шустрым, – произнёс Руди. – Сначала надо сходить в банк и разморозить мой счёт. Я давно им не пользовался и пока не могу снимать деньги. Плюс надо заплатить налог: здесь, в Гибралтаре, есть комиссия даже на пожертвования. Кстати, где твой чип?

– В руке, – ответил Дарвин с грустью. – Мне нельзя в банк. Я не хочу, чтобы моё имя появилось в системе, меня слишком много человек ищет.

– Может, всё-таки расскажешь, кто тебя ищет и за что?

– Не торопи его, – ответил Серджио. Он всегда стоял в стороне и разговаривал меньше всех. – У всех нас есть тайны. Захочет – сам расскажет.

– Значит, пойдём в банк через подземный город и уйдём так же, – предложил Руди. – Никто нас там не отследит, даже если отряд спецназа будет располагаться в одном квартале. Тебе даже не надо идти с нами. Твои деньги мы перечислим на анонимную карточку и отдадим тебе.

– Подземный город? – спросил Дарвин. – Что это такое?

– Сеть подземных магистралей, соединённых с подвалами домов. По этим дорогам сейчас ездят одни дроны. Если у тебя есть много времени и упорства, можно хоть весь Гибралтар пройти под землёй, не показываясь на улице. Правда, времени на это уйдёт уйма. Представь себе, сколько понадобится, чтобы преодолеть сотню километров по лабиринту подземных переходов. Там не совсем безопасно: куча наркоманов, всякие банды, даже бомбоубежище с сектантами на очень большой глубине. Но если надо пройти незамеченным, то лучше варианта нет.

Неожиданно Дарвин вспомнил, как шёл через канализацию и какая там стояла вонь. Ему не хотелось вновь оказаться в таком месте.

На следующее утро Руди, Гарет и Серджио отправились в сторону «Траст Фаунд Банка», чтобы открыть анонимный счёт для Дарвина. Дарвин тоже отправился с ними – ему не терпелось прогуляться. За прошлую неделю он выбирался из-под эстакады только на свалку.

Первую часть пути они проделали под землёй. Здесь всё было, как рассказывал Руди: скоростные магистрали, по которым дроны мчались на огромных скоростях. Под землёй не было реальных водителей, и аварии случались крайне редко. Возле дорог располагались траволаторы для пешеходов. Подземная часть города пустовала: люди предпочитали гулять на поверхности. Всё вокруг было изрисовано граффити. Кое-где написаны имена и даты. Дверные ручки, ведущие к переходам и подвалам домов, были расплавлены зажигалками. В каждом углу валялось по несколько высохших куч человеческих отходов. Сюда приходили испражниться все, кто не знал, где находится ближайший платный туалет, либо те, кто хотел сэкономить.

Через подземный город идти пешком было гораздо быстрее, чем поверху, поэтому основное расстояние четверо путешественников прошли по траволатору в одиночестве. Руди и Серджио обсуждали, кому из банд принадлежит эта территория, а Гарет им мрачно поддакивал. Наверх они выбрались через час пятнадцать, и тут же им в глаза ударил ослепительный дневной свет.

Они шли по улице, и окружающие обходили их стороной, словно вокруг них располагалась зона отчуждения. Над головой, как всегда, летали тысячи дронов, создавая непрерывный звуковой фон, характерный для этого города. У одного из дронов сбилась программа, и он вылетел навстречу поезду. От удара розовый корпус дрона разлетелся на несколько кусков, ящик с продуктами полетел вниз, содержимое посыпалось на дорогу, как набор праздничных игрушек. Колесо одного из беспилотников угодило в пластиковую бутылку зелёного цвета, крышка выстрелила, и йогурт с лесными ягодами облил ноги одному из прохожих.

Один взрослый билет на поезд стоил три доллара независимо от дальности путешествия, поэтому компания бездомных путешествовала пешком.

Во время прогулки Дарвин заметил одну деталь: чем моложе был житель Гибралтара, тем с большей вероятностью и у него были встроены аугментации тела. У людей старше сорока их совсем не было, а среди двадцатипятилетних такие встречались у каждого второго. У одного рука, у другого колено или ступня. У многих отсутствовали глаза, а на их месте были встроены либо камеры, выглядящие ужасно, но имеющие зум и множество полезных функций, либо идентичные натуральным глазные яблоки. В десятый раз Дарвин задумался, сколько же людей пострадало во время голодных бунтов.

Мимо прошла девочка его возраста, держа папу за руку. На ней было чистое голубое платье и широкая голубая шляпа. Она с таким презрением взглянула на Дарвина в его грязных шортах и футболке с пятнами пота, что ему захотелось исчезнуть.

– Фу, – произнесла она.

Прилично одетые прохожие, которых было меньшинство, намеренно отводили от Дарвина взгляд. Для них он не просто не существовал, он был антиподом существования. Словно люди боялись, что прямой зрительный контакт превратит их в бездомных. А может быть, они боялись, что у них попросят денег.

Несколько раз Дарвин уже встречал такие взгляды, он называл их паникой вежливости. Когда Венди или Кутайба подходили к прохожим и просили денег, человек терялся и не знал, что ответить. В большинстве случаев они просто мотали головой. Никто не хотел грубить в ответ, но и вежливость не проявлял.

– Ненавижу банки, – вдруг произнёс Гарет. – В них работают одни упыри.

– В каком смысле? – спросил Дарвин. – Вампиры, что ли?

– Не вампиры, а кровососы. Некоторым людям не нужны клыки, чтобы сосать кровь.

– Банки обобрали Гарета, – ответил Серджио. – Вытянули из него все деньги, и ему пришлось скрываться от долгов. Переехать сюда и жить без паспорта, как каждый из нас.

– Они дали тебе кредит, который ты не смог выплатить? – спросил Дарвин. – Мой учитель испанского постоянно жаловался на огромные ставки по кредитам, из-за которых ему трудно выкупить дом.

– Злоумышленники украли с моего счёта все средства, – ответил Гарет со злостью. Это, должно быть, произошло несколько лет назад, но он до сих пор был зол на них. – У меня был кредитный счёт, я взял его для покупки строительных дронов. Хотел работать как частный предприниматель. Но из-за неисправностей банка хакеры перевели на свои счета шестьдесят восемь тысяч долларов. И с них же начали идти проценты. Я не смог купить дроны и не начал зарабатывать, чтобы вернуть долг. Два года бесполезных судов вытянули из меня все деньги, к тому моменту мой долг составлял больше восьмидесяти тысяч. Я уехал из страны и теперь живу здесь.

– Всё потому, что он поскупился на страховку, – ответил Серджио.

– Мне не нужна была страховка. Я хотел взять кредит и потратить его на следующий день. Кто ж знал, что мой поход банк произойдёт ровно в чёрный четверг, когда хакеры положили банковскую сеть.

– Это был Клаус Беккер? – спросил Дарвин.

– Не знаю, – ответил Гарет. – Мне сказали, это были хакеры. Банк повесил их воровство на меня, и доказать, что я к этому не причастен, оказалось невозможным.

– Кто ж ещё, – усмехнулся Серджио. – Никто, кроме учёных, сейчас банки не взламывает. В мире тысячи хороших хакеров, но известен лишь он один. Будто у него дома волшебная палочка, а не компьютер. Он ею махнёт, и система защиты ложится, как по команде. Ходят слухи, что он может взламывать даже компьютеры, не подключённые к Сети. Как по волшебству. Но ты этому не верь, люди любят приукрашивать.

– Не хакеры виноваты в моих бедах, а банки. Они высосали из меня все деньги и вынудили бежать. Они должны были взять на себя потери денег из-за взлома банковской системы, но решили свалить всё на простого человека. Знали же, что я ничего не смогу им сделать.

– Какой у тебя долг на данный момент? – спросил Дарвин.

– Больше ста тысяч, должно быть, – задумался Гарет, а потом засмеялся: – Только они их не получат!

«Сто тысяч долларов, – подумал Дарвин. – Иногда я за день тратил больше».

– Сейчас мы зайдём в банк и откроем там анонимный счёт, – сказал Руди, когда в зоне видимости появился фасад нужного им здания. – На него мы сбросим все твои девяноста четыре доллара с вычетом налога, и сможешь тратить их как хочешь. Тебе даже не надо подходить к окошку с кассиром, просто возьмём одну из безымянных карточек.

На крыше банка располагались огромные буквы, светящиеся изнутри по ночам. Надпись гласила: «Траст Фаунд Банк. Отделение номер шестьсот семьдесят один». У входа в здание стояла огромная толпа людей. Она начиналась у самых дверей и тянулась в обе стороны тротуара. Чтобы отстоять такую очередь, понадобилось бы несколько часов.

– Очередь за кредитами, – печально произнёс Гарет. – Всем им откажут.

Тут стояли люди всех возрастов: от мамочек с детьми на руках до стариков, ожидающих своего часа на лавочках. Было что-то неправильное в этом месте, не должны были люди стоять вот так и надеяться, что всемогущая сила извне даст им средства к существованию. Мировой финансовый кризис оставил людей без работы, и им ничего не оставалось, кроме как ждать спасения.

– Почему финансовый кризис не заканчивается? – спросил Дарвин. Ему стало неловко при виде того, как живут обыкновенные люди, в то время как он долгие годы наслаждался всеми благами.

– Выйти из него легче лёгкого, – ответил Серджио. – Теоретически. Практически – невозможно.

– Из-за чего?

– Не надо опять начинать, – вставил Руди. – Каждый раз твои идеи заканчиваются тем, что все вокруг такие тупые.

– Нет, не все вокруг тупые. Все вокруг жадные и честолюбивые. Есть очень простой способ выйти из кризиса: выделить средства, которые государства выплачивают банкам для поддержания их на плаву, новым банкам без долговых обязательств. Это обновит экономику и приведёт к банкротству всех существующих банков. Вот только этого никогда не произойдёт. Тот политик, который предложит эту идею, совершит политическое самоубийство. Его избирательная кампания будет загублена на корню. Поддерживать это и вовсе никто не станет. И это лишь один из путей, я даже не говорю о налоге на имущество и отрицательных кредитах.

– Послушай его чуть дольше, и он перейдёт к теориям заговора.

– Да, перейду, – ответил Серджио, со злостью сжимая в кулаке нож, который висел у него на поясе. Видимо, это приносило ему спокойствие. – Но это не теории о том, что нами правит сверхсекретная организация ящеров-инопланетян. Я лишь хочу сказать, что этот кризис уж слишком сильный и поддерживается искусственно. Причём не тхари – им нужно, чтобы простые люди работали и тратили деньги. Финансовый кризис не выгоден ни одному слою общества. Но он даже не думает заканчиваться, значит, есть некто, кому он выгоден. Какая-то организация, в которой должна состоять по меньшей мере тысяча влиятельных человек. Чуть меньше, и у них не хватит возможности поддерживать этот кризис.

– Вот оно и началось, – ответил Руди. – Сначала он говорит, что ящеров-инопланетян не существует, а потом, оказывается, их больше тысячи, и они правят миром. Может, заодно расскажешь, где находится эта тысяча неизвестных сущностей и как она оказывает влияние на экономику?

– Нет никаких сказочных существ, повторяю, – всё больше злился Серджио, его низкий голос звучал грозно. Казалось, небеса сейчас разверзнутся и молния ударит в того, кто посмел с ним спорить. – Мне кажется очень необычным, что кризис не заканчивается, и у меня есть ощущение, что его поддерживают искусственно. Кто это, я не знаю. Это и не бедняки, и не тхари, кто-то третий приложил к этому руку.

– Значит, это тайный ящер-император?

– Хватит об этом, давайте разберёмся с банком по-быстрому, – перебил их Гарет с тревогой. Он боялся, что с помощью нейросети его опознают и приговорят к принудительным работам до конца жизни. – Не хочу оставаться здесь.

Внутри здания было на удивление свободно: в первом помещении стоял терминал электронной очереди. Талон в нём можно было получить, находясь на расстоянии, при помощи телефона, но были и те, кто приходил за талоном лично. Чуть в стороне стояли диваны для ожидающих. На них едва помещалось пятнадцать человек, остальные ждали на улице. В следующем помещении находилось восемьдесят семь столов для приёма посетителей. Туда можно было входить, только если дошла очередь – из-за этого помещение банка выглядело просторным и почти пустым.

Холл был выполнен в строгом, но неброском стиле. Основными клиентами были люди со средним доходом, поэтому никого интерьером здесь удивлять не собирались. Сделали наиболее подходящий, простой и достойный. Высокие потолки, лампы без изысков, несколько колонн без декоративных элементов.

Люди внутри сидели с такими же хмурыми лицами, как и снаружи. Никто не был рад тому, что пришёл сюда. Даже те, кто только устроился на работу и пришёл открыть зарплатный счёт. Это место навевало тоску одним своим видом. Все присутствующие обернулись посмотреть на четверых бездомных, зачем-то появившихся в банке, но тут же потеряли интерес. Проблемы других здесь уступали место собственным.

К удивлению Дарвина, Руди не направился за талоном на приём. Он подошёл к полке с рекламными буклетами и взял там одну из картонок. В ней была вырезана готовая пластиковая карточка с чипом. На ней не было ни номера, ни даты, даже кода на задней стороне, значит, ею невозможно было совершить покупку в интернете. Имени владельца на ней также не было.

С этой карточкой Руди направился к терминалу, вставил её и предложил Дарвину придумать для неё пин-код.

– Тридцать шесть, шестьдесят четыре, – тут же ответил Дарвин.

– Так быстро придумал, ничего себе. Я бы полчаса вспоминал какое-нибудь важное для меня число.

– Это шестёрка и восьмёрка в квадрате, а в сумме получается квадрат десятки.

– Умно, – похвалил его Руди.

– Нет в этом ничего умного, – возразил Гарет. – Нельзя придумывать одинаковые пароли для своих карточек.

На терминале Руди нажал функцию пополнения карточки, приложил к считывателю свои часы, подождал, пока к нему на телефон придёт сообщение с подтверждением перевода, и отправил на новую карточку восемьдесят четыре доллара и девяносто пять центов, честно заработанные Дарвином во время игры. Ещё девять долларов и сорок три цента Руди отдал бездушному банкомату в виде налога на пожертвование.

– Вот она, твоя сумма, можешь тратить как хочешь. Устроим пирушку? Или хочешь потратить её на себя?

– Подожди, – сказал Дарвин с задумчивым видом. Сердце у него в груди стучало: то, что он задумал, было очень рискованно.

– В чём дело? – спросил Руди. Волнение Дарвина передалось и ему, хотя он не понимал, по какому поводу стоило волноваться.

– Эту карточку можно отследить?

– Нет, конечно. Ею пользуются все: от сутенёров и наркоторговцев до руководств высших банд города. Она каждые несколько секунд меняет свой номер, и даже сотрудники банка не могут узнать, где и как с неё совершаются платежи. Банки ввели их, чтобы чёрные средства бандитов находились у них, а не в офшорных счетах частных банков на Луне. Этой карточкой может расплачиваться серийный убийца, которого ищет весь мир. Верно, Серджио?

– Заткнись, – ответил Серджио.

– И никто её не отследит, – продолжил Руди.

– Значит, если я сейчас переведу на неё деньги с личного счёта, то я смогу ими воспользоваться и никто меня не найдёт?

– Так ты богат? – спросил Гарет, в нём проснулась подозрительность. Он смотрел на Дарвина так, словно тот признался, что лично украл у него шестьдесят тысяч долларов и заставил жить на улице.

– Вы даже не представляете.

– Тебя ищет много человек? – спросил Серджио.

– Очень много, – ответил Дарвин.

– Очень-очень много?

– Очень-очень-очень много.

– Это плохо, – прокомментировал Руди. – Я бы не советовал тебе сейчас совершать перевод.

– Если твой официальный счёт отслеживается, то сразу после перевода к этому банку приедет полиция, – произнёс Серджио, в нём заиграл интерес. Он только сейчас почувствовал, что вокруг происходит что-то, достойное его внимания. – Поэтому уходить придётся через подземный город. Они посмотрят камеры видеонаблюдения и смогут отследить маршрут, которым мы сюда добирались, – сейчас же камеры по всему городу. Увидят, что мы вышли из подземного выхода в Гефест-парке. Просканируют наши лица с помощью нейросети. Кроме того, по одежде они поймут, что мы бездомные, и количество мест, где стоит начать поиски, уменьшится.

– Это не проблема, – заметил Руди. – В Гибралтаре миллионы бездомных и тысячи лагерей. Ни у одной организации не хватит ресурсов обыскать всех. Тебя же, Серджио, не нашли.

– Значит, я могу перевести деньги на этот анонимный счёт и пользоваться ими? – спросил Дарвин.

– Переводи, – подтвердил Серджио. – Никто тебя не найдёт.

С неловкостью Дарвин подошёл к банкомату. На экране горела цифра восемьдесят четыре, девяносто пять. Он нажал на кнопку пополнения счёта и ввёл сумму в десять тысяч долларов. Затем увеличил её до ста тысяч, а потом уменьшил до тридцати. Он не видел выражения лиц приятелей за спиной, но наверняка они выглядели крайне удивлёнными. Такие суммы могли быть у них только при получении кредита. Дарвин приложил к датчику в корпусе тыльную сторону ладони и нажал на перевод. На несколько секунд появилась полоска загрузки в виде песочных часов.

– Не пройдёт, – сказал Руди. – Обычно такие большие платежи невозможно провести без двухфакторной аутентификации. Возможно, даже работник банка позвонит на твой номер, чтобы проверить перевод. А телефона у тебя нет.

– У меня отключена защита, – коротко ответил Дарвин.

Через несколько секунд операция завершилась, и на экране загорелась новая цифра: тридцать тысяч и восемьдесят четыре доллара с девяноста пятью центами. Несколько секунд все четверо смотрели на сумму, как загипнотизированные. Для Дарвина она означала не так много, как для них.

– Уходим, – сказал Серджио и потянул остальных за собой.

Весь путь до входа в подземный город в Гефест-парке они проделали бегом. Никто ничего не говорил, даже когда они спустились вниз. Их встретил полумрак тусклых ламп и шум сотен покрышек на асфальте. Множественное эхо тоннеля резонировало в ушах. В этом месте их невозможно было отследить, и они сбавили темп до лёгкого шага.

– Что будешь делать с этими деньгами? – спросил Гарет, в его голосе слышалась обида.

– Для начала куплю всем вам приличную одежду, без дыр в промежностях, как у Кутайбы. И вылечу Венди от диабета. А потом посмотрим.

Где-то позади, должно быть, уже собирались в группу полицейские. Они искали сбежавшего сына мультитриллионера. А рядом с ними стоял фургон с наёмниками из частной армии. Им наверняка уже известно, в какую сторону он побежал, и они пойдут за ним, как собаки по следу. Дарвина будут искать все патрули в округе, и ему не стоило задерживаться ни на секунду.

Казино. Извинения

Чем больше армий нанимал Михал от лица Елизаветы, тем большую армию собирали остальные тхари. Вокруг Гибралтара постепенно собиралось всё больше войск, и с каждым днём вероятность вооружённого конфликта возрастала.

Одиннадцать частных военных компаний общей численностью в двадцать тысяч человек, которых нанял Михал, окружили Гибралтар и оккупировали аэропорт посёлка. Задачу им поставили всего одну: не дать Тауэру и другим членам коалиции покинуть город. Они отрезали все пути отступления, которыми члены коалиции могли воспользоваться для побега.

Любой житель Гибралтара мог свободно въезжать и выезжать. Любой житель посёлка, если он не состоял в коалиции, мог воспользоваться аэропортом. Тауэры, Монтесы, Уэбстеры и двадцать пять других семей оказались заперты в черте города. Они не могли покинуть его даже инкогнито, спрятавшись в кузове грузового дрона, потому что в обслуге каждого дома были осведомители, которые тут же передали бы Елизавете, что Чарльз Тауэр или Херман Монтес решили покинуть Гибралтар.

С другой стороны, была армия коалиции. Пока Михал нанимал военных, тхари не сидели без дела и успели собрать сорок пять тысяч человек. Армия тхари так же развернулась за городом и на территории аэропорта. Пока члены коалиции не пытались покинуть город, обе армии находились неподалёку друг от друга и лишь поигрывали мышцами, никто не решался сделать первый шаг.

Цель Елизаветы была простой – схватить Чарльза Тауэра и остальных. Посадить их в собственную, частную темницу, где они проведут остаток своей жизни, наблюдая через телевизор, как «Транстек» поглощает их компании.

На двадцать четвёртый день после побега из дома пришла новость от Михала: со счёта Дарвина списали тридцать тысяч долларов. Лизе переслали видеозапись, сделанную в банке полчаса назад. Мальчик в сопровождении трёх человек в грязных лохмотьях заходит в банк, где один из них берёт чёрную карточку и говорит Дарвину перевести деньги со своего счёта на неё. Эту запись Лилия посмотрела вместе с мамой и удивилась тому, как сильно похудел её брат. Видно было, насколько тяжёлыми были для него эти недели. Сначала грязные бездомные держали его в голоде, а потом заставили снять деньги и отдать им. При взгляде на этих оборванцев и преступников у Лилии внутри закипела злость. Никто не смел так обращаться с её братом.

Они заставили его перечислить деньги со своего счёта на карточку, которую невозможно отследить. Это было бы идеальное преступление, если бы один из этих тупиц не воспользовался своим личным счётом с этого же автомата. Им оказался Рудольф Леманн, сорок четыре года. Основные покупки со своего счёта совершал в зелёном квартале, возле гипермаркета «Мираж», значит, живёт в лагере под эстакадой ФедЕкс-роуд. Лиза тут же направила туда отряд из двух тысяч человек, чтобы обеспечить безопасность сына. Почти наверняка туда же выдвинулись и люди Тауэра.

Вскоре Лилия встретит своего брата, и от этого ей стало неожиданно радостно. Она тут же его расцелует и обнимет так, как прежде.

Помимо этого, парни Реджа, дежурившие возле больницы красного квартала, видели своими глазами Артура. Он вышел из парадного входа, сел в машину с Джуаном и уехал в посёлок, скорее всего, в поместье Тауэров. Достать его оттуда не составит труда, что означало, что вскоре двое братьев будут вместе с ней. Не было новостей лишь от Андреса и Ани, наверняка прячутся где-то. Лилия не сомневалась: стоит свергнуть коалицию тхари, как они покажутся. Дело близилось к развязке, и это не могло не радовать.

Тем временем в казино «Люмьер де Парис» царила печальная атмосфера. Куро Миура, лидер «Тозоку» в Гибралтаре, разгневался от того, что парни Реджа напали на магазин испанца, похитили и убили Майу, его жену. Это заведение было под его защитой, никто не имел права нападать на него, поэтому теперь Редж Ирвинг, четыре бугая-помощника и загадочная девушка, присутствовавшая при казни, должны явиться в башню Широ Яма на отсечение головы. Остальным членам банды разрешалось беспрепятственно покинуть территорию города и никогда больше здесь не появляться. Иначе – обезглавливание. У них это считалось самой позорной смертью. Срок давался в одну неделю, и он уже давно прошёл.

С момента вылазки Редж сидел в своём пентхаусе и даже не думал спускаться. Слух о том, что сюда в любой момент могут явиться люди «Тозоку», моментально распространился по казино, и большая часть работников перестала приходить. Казино закрылось и уже две недели не работало.

Чтобы защититься от возможного нападения, Лиза направила небольшое войско к казино, чтобы они охраняли его круглые сутки. Около сотни человек из частной армии «Рубины» в городской одежде патрулировали окрестности здания, чтобы не позволить проникнуть туда ни людям Тауэра, если он узнает, что Лиза с дочерью прячутся внутри, ни людям «Тозоку», решившим совершить кровавую месть.

С грустью Лилия ходила между выключенными игровыми автоматами, сидела за столами для игры в покер и писала посты для блога в «Пангее» о том, как чувствует себя в бегах. С момента, как она сбежала из дома, количество подписчиков выросло с двухсот тридцати миллионов до четырёхсот, а новых сообщений пришло больше семисот тысяч. Половина из них рассказывала, где находятся её братья и сестра. Если верить, то по всему миру. К удивлению Лилии, многие комментаторы поддерживали идею, что всё противостояние между Келвинами и другими тхари – инсценировка для поднятия популярности.

В один из таких дней на пороге казино появилась девушка примерно одного возраста с Лилией, только худая до невозможности, на грани анорексии. Одета она была в чёрную кожаную одежду, слишком жаркую для солнечного Марокко, а в руке держала мотоциклетный шлем. Наверное, с такой худобой трудно было ездить на мотоцикле. Если он упадёт набок, ей не хватит сил его поднять. Всё её лицо было покрыто пирсингами, а на шее выглядывал кончик красной татуировки. Она направлялась к лифту, и её шаги в тяжёлых берцах эхом отдавались от стен. Девушка прошла мимо Лилии, бросив на неё короткий, лишённый интереса взгляд, и через секунду остановилась.

– Я тебя знаю, – произнесла она самоуверенным тоном.

– Сомневаюсь, – ответила Лилия.

– Так вот о ком говорил мой отец. Он сказал, что приютил у себя богатого клиента, который решит все его проблемы, а оказалось наоборот. Он загнал себя в такую яму, которую и представить было невозможно.

– О ком ты говоришь?

– Меня зовут Мэри Ирвинг, я дочь Реджа, – представилась девушка. – Я прилетела из Финляндии, когда узнала, что здесь происходит. Я там учусь.

– А меня зовут… – Лилия собралась представиться ложным именем Рамона.

– Можешь не говорить, кто ты, – перебила её Мэри с нетерпением. – Ты Лилия Келвин. Не думала, что встречу тебя здесь.

– Ты меня с кем-то путаешь…

– Ты «Супермена» пересмотрела, что ли? Невозможно скрыть свою личность, просто надев очки. Парни Реджа тебя не узнали только потому, что они не следят за светской жизнью. А я слежу. Ты гораздо красивее, чем на фотографиях, хочу сказать.

– Спасибо, – ответила Лилия. То, что её узнали, сейчас совершенно ничего не означало. Со дня на день они с мамой уедут из казино и поселятся в лагере за чертой города под защитой двадцати тысяч солдат.

– Может, и мне то же самое скажешь?

– Хочешь, чтобы я сказала, что ты красивая? – спросила Лилия. Ещё никто так нагло не требовал у неё комплимента.

– Это элементарная вежливость, – сказала Мэри. Непонятно было, шутит она или нет. – Я сказала это тебе, теперь ты отплати тем же.

– Я не делю людей на красивых и некрасивых. Есть гораздо более важные черты. Доброта и преданность, например.

– Вот и зря, – ответила Мэри. – Некоторые люди настолько некрасивы, что даже положительные качества меркнут на фоне их уродства. А если человек красив, этим он подчёркивает и свою доброту, и преданность, и все остальные добродетели.

– Ты очень красивая, – сказала Лилия, чтобы быть вежливой. На самом деле Мэри не была даже симпатичной и знала это. У неё были выпученные глаза, как у глубоководных обитателей океанов, тонкие, почти невидимые губы и щёки, придающие ей грустное выражение. Волосы на затылке и над правым ухом она выбрила, оставив чёрный водопад, бегущий по левой стороне лица. Вкупе с её естественным бледным цветом кожи она походила на привидение. Если ночью её снять с определённого ракурса, видео может послужить доказательством существования загробной жизни.

– Спасибо, я знаю, – ответила Мэри, картинно изображая стеснение. Она улыбнулась, и эта улыбка передалась Лилии. – Все мне это говорят.

Дочь Реджа издала щелчок и выстрелила из воображаемого пальца-пистолета, после чего отправилась к лифту на встречу с отцом. Следом за Мэри на пороге казино появился огромный Вадим, тот самый парень в шортах, вместе с ним вошли Альф и Оскар – трое из участников похищения Майи, жены испанца.

– Это правда, что Мэри приехала? – спросил Вадим, вид у него был безумный, он постоянно оглядывался. Голова у него непроизвольно дёргалась, а глаза бегали по сторонам.

– Приехала, – подтвердила Лилия.

– Как раз вовремя. Значит, у нас ещё есть шанс, – обрадовался Вадим, и его лицо расплылось в короткой, дёрганой улыбке. – Сегодня ночью сюда придут «Тозоку».

С момента, когда лидер «Тозоку» потребовал шесть голов в уплату за нападение на жену испанца, Лилия чувствовала тяжесть в груди, которая не пропадала ни во сне, ни во время бесцельных блужданий. Куро Миура потребовал её голову, потому что не знал, кто она такая; не знал, что она не участвовала в похищении и убийстве Майи. Даже наоборот, всячески протестовала против этого. Однако тяжесть не пропадала. Босс японской мафии потребовал её голову, и если судить по многочисленным фильмам с якудза, которые обожал Андрес, такие люди доводят дело до конца.

Три бугая отправились в комнату персонала, где у них было секретное логово. Лилия пошла следом. Через подземный тоннель она попала в потайную комнату, где не так давно лежал на столе сваренный заживо Грант. Здесь собрались остатки костяка банды. Людей было вдвое меньше, чем в предыдущий раз. Подчиняясь угрозе «Тозоку», половина людей покинула Гибралтар, а другая верила в мирное разрешение конфликта. Помимо успевшей ей запомниться троицы, здесь был старик Сивер с мощным голосом и «агент похоронного бюро» Бернард. Ещё семерых она не знала.

На одной из полок стоял небольшой радиоприёмник. Из него лилась тихая музыка с редкими вкраплениями разговоров радиоведущих.

– Мэри приехала, – сказал Вадим так, словно это решало все их проблемы.

– Это хорошо, – ответил Сивер, и в полупустом помещении его голос прозвучал особенно мощно. С момента, когда Лилия видела его в последний раз, тот, кажется, скурил ещё полтонны сигарет. – Только этого будет недостаточно, она не сможет договориться с Куро Миурой. Нам нужно принести им на блюде большие пальцы рук в знак признания поражения.

– Это н… нужно было сделать сразу же, как только произошло у… убийство, – ответил Бернард. – Сейчас уже п… поздно.

– Да, ты прав, – ответил Сивер. – Сейчас уже поздно.

– Мы можем отрезать себе ладони, – предложил Вадим. В его голосе звучало столько энтузиазма, словно он предлагал поездку в «Диснейленд». – Ладоней должно быть достаточно.

Возбуждение Вадима начало передаваться Лилии. Она почувствовала, какой ужас сковывает разум некоторых присутствующих. Теперь, когда недельный срок на добровольную явку прошёл, отсечением головы «Тозоку» не ограничатся. Смерть похитителей будет куда более мучительной.

– А почему ты не боишься, Рамона? – спросил Оскар у Лилии. – Ты ведь тоже была с нами, а выглядишь так, будто получаешь такие угрозы каждый день.

– Мне нечего бояться, – ответила Лилия, обрадованная тем, что никто не видит её переживаний. – Я не трогала Майю, наоборот, отговаривала Реджа от убийства. Пусть он сам за всё отвечает.

– Виновата, Рамона, ещё как виновата, – ответил Вадим с истеричным надрывом, казалось, он сейчас заплачет. – Мы все были там, мы все допустили это происшествие, и теперь нам нести за это наказание. Таким, как Куро Миура, не докажешь, что ты просто стояла рядом и ничего не делала. Если ты спросишь у него, что тебе следовало сделать, он ответит: взять дробовик и нацелить на Реджа, остановить его. Или поговорить с нами, убедить нас, что мы поступаем неправильно, чтобы мы остановили Реджа. Позвонить в «Тозоку», да что угодно. Ты была там и ничего не сделала, значит, виновата.

Голос Вадима становился то высоким, то низким, он постоянно менял темп разговора. Его глаза смотрели в сторону Лилии, но видели будто сквозь неё. Широкое лицо подрагивало в такт его мыслям. Каждое его слово, как удар ножом, проникало в разум Лилии.

– Возьми себя в руки, чемпион, – произнёс Сивер, и его тон произвёл отрезвляющее воздействие на всех. – Если нам суждено поплатиться за глупость Реджа, пусть так. Но мы не будем вопить и плакать.

– У меня жена, – вновь заговорил Вадим. – Они ведь и её достанут, верно?

– Наверняка, – ответил старик. – У «Тозоку» месть не имеет срока давности и передаётся по наследству. Так что рекомендую тебе принять свою участь с достоинством.

На некоторое время достоинство появилось в глазах у Вадима, а затем пропало.

– Ей всего двадцать два, и она беременна вторым ребёнком. Они доберутся до неё? – вновь спросил Вадим, надеясь на другой ответ.

– Что ты хочешь от меня услышать? – спросил Сивер. – Что они придут сегодня ночью с тортом и бутылочкой «Кёр ди Брей»? «Тозоку» доберётся до ближайшего родственника каждого, кто был в ту ночь с Реджем.

Нервы Вадима не выдержали, и он заплакал. Вадим был огромным: больше двух метров роста и вес за сто двадцать килограммов. Его волосатые ноги-колонны тряслись в судорогах. При виде этого великана, прячущего лицо в ладонях, у Лилии сердце сжалось. Огромный ком двинулся от лёгких и застрял в горле.

– Тебе, Рамона, тоже стоит бояться, – продолжил Сивер, переключив на неё холодный взгляд голубых глаз. – «Тозоку» мстят даже влиятельным людям, для них нет разницы, какое положение ты занимаешь в обществе, для них есть только виновные и непричастные. Им не помешает ни охрана, ни тяжёлые замки, они умеют добираться до своей цели. И ты определённо входишь в круг виновных. Ещё есть вероятность смягчить наш приговор. Мэри, дочь Реджа, выросла с Такарой, правнучкой Куро. Она часто у них бывала и дружит со всеми в их семействе. Мы отправим её на переговоры, а сами будем сидеть здесь и надеяться на лучшее.

– Нам нужно поговорить с ними, объяснить, что мы ни в чём не виноваты. Наши головы принадлежат нам, а не им, – произнесла Лилия, которую тяжесть угрозы довела так сильно, что она готова была попросить маму уладить конфликт с «Тозоку». Она не хотела просить о помощи, чтобы не показаться ещё большей тряпкой. – Мы взрослые люди в цивилизованном обществе, мы не должны бояться угрозы какого-то старика. Давайте пойдём в полицию, в суд, не сидеть же здесь и ждать своей участи, как ничтожества.

– Да, это так, – подтвердил Вадим, чем ещё больше разозлил Лилию. – Мы ничтожества, потому что не смогли остановить Реджа. Я сейчас говорю даже не об угрозе лишиться головы, а о той женщине. Мы ведь допустили её смерть, хотя могли это предотвратить.

– Могли, – подтвердили в один голос Оскар и Альф.

– Но не остановили, потому что мы ничтожества.

– Нет, вы были ничтожествами, – ответила Лилия. – Но больше ими не будете.

– К чему ты клонишь? – спросил Сивер.

– Вы здесь сидите как кролики, готовые к смерти. Это неправильно. Соберитесь и прекратите говорить о себе как о пока ещё живых трупах. Уж лучше умереть с мечом в руке.

В помещении вокруг стола выстроилось двенадцать человек помимо неё, и все они хранили молчание. Непонятно было, над чем они раздумывают: над словами Лилии или над тем, почему какая-то малявка, едва получившая паспорт с разрешением покупать алкоголь, указывает им как поступать.

– Не хочу у… умирать с мечом в руке, – произнёс Бернард будто сам себе. – Вообще не х… хочу умирать. И уж точно не хочу быть кроликом.

– Мы и не кролики, – возразил Сивер; его мощный голос вызвал мурашки на коже Лилии. – Наша сударыня не знает, о чём говорит.

– Я прекрасно знаю, о чём говорю, – твёрдо ответила она. В ней звучала уверенность, придаваемая двадцатью тысячами солдат в подчинении. – Если бы кто-то мне сказал, что хочет навредить моей семье, я бы заставила его пожалеть о своих словах. Я бы не стала ждать, когда ему вздумается выполнить свою угрозу.

– Ты хочешь, чтобы мы сейчас взяли оружие и пошли на штурм Широ Яма? Это самоубийство, мы даже не сможем добраться до старика. Там каждый этаж запирается на металлическую дверь, и ты скорее взорвёшь всё здание, чем снесёшь эту дверь.

– Ладно, – ответила Лилия. – Тогда сидите здесь и ждите, когда за вами придут.

В помещении вновь возникла тишина. Перед людьми стоял непростой выбор: умереть в бою или как кроликам на ферме. Вадим перестал плакать, он теперь вновь выглядел как взрослый, собранный мужчина.

Из радио на полке доносились голоса радиоведущих. Они говорили о том, как машины с автоматическим управлением выходят из строя и уезжают в неизвестном направлении. И никто не может их найти, будто у них есть собственное логово.

– Не хочу ж… ждать, пока за нами придут, – произнёс Бернард.

– Ханнаш, Бернард, хватит озвучивать очевидные вещи, – высказался лысый парень с татуировкой якоря на голове.

– Я з… знаю, что говорю как человек с г… глубокой умственной отсталостью и а… ампутированным языком, но это не повод меня затыкать.

– Сейчас я не блесну ни интеллектом, ни остроумием, но у вас же есть тайный проход, – сказала Лилия так, будто никто из них не понимал, где находится. – Вы же можете в любой момент выйти из казино и скрыться. Покинуть город, и никто вас не найдёт. Не хотите ждать мести старика – так уходите.

– Меня ищут во всём мире, я же преступник, – ответил Вадим.

– Есть план получше, – заметил Сивер с печалью. – Мне кажется, время пришло. Дальше тянуть не имеет смысла. Нам нужно расстаться с Реджем и выбрать себе другого Реджа. Нашим боссом не должен быть человек, которого ненавидят все.

– Редж так просто своё место не отдаст.

– Мы не будем его спрашивать. Свяжем и отнесём к Миуре. Пусть делает с ним что хочет: хоть в шута личного превратит, хоть на сашими пустит. Это уже не наше дело. Заявим ему, что Редж один виноват во всём. И в знак поражения также подадим ему свои большие пальцы. Думаю, он согласится с этим.

– Да! – неожиданно поддержал Вадим. В нём читалось целое море энтузиазма. – Это Редж во всём виноват, так пусть за всё и отвечает!

– Я говорила то же самое, – тихо вставила Лилия.

Ответить ей никто не успел: на пороге появился Редж, как обычно, с голым торсом. Мэри шла за ним.

– Ребята, как поживаете? – спросил он. Редж больше не походил на самого себя, это был человек, опустившийся на самое дно. Он даже выглядел по-другому, словно две недели сидел на одних углеводах и избегал витаминов. Он похудел, кожа его побледнела, сквозь неё теперь проглядывали сухожилия и волокна мышц.

Во взглядах присутствующих появилась та самая неприязнь, которую Лилия увидела у двух охранников в самый первый день своего пребывания в казино. Никто не любил Реджа уже очень давно. На короткий миг Лилии показалось, что Вадим бросится на своего босса и начнёт душить. Если бы тот состроил ещё более злобный взгляд, волосы на голове Реджа загорелись бы.

Следом вошла его дочь, и волна тепла пронеслась по окружающим. Своим присутствием Мэри остудила ненависть, появившуюся в зале.

– Что, коты мои, без меня у вас одни проблемы? – спросила она. Её манера говорить отличалась – она делала это с опорой на диафрагму. Голос звучал низко, и если закрыть глаза, невозможно было определить ни возраста, ни пола говорящего. Он мог принадлежать как девушке, так и старику. – Собирайтесь, идём на переговоры.

– У нас д… другой план, – ответил Бернард и кивнул остальным. Присутствующие обменялись взглядами, словно это была им одним понятная шутка.

– Прости, Мэри, но нам придётся связать твоего отца и отвезти его в Широ Яма, – продолжил Вадим.

– Он отправится туда не по доброй воле, а принудительно, – вставил Сивер. – И поплатится наконец за все свои преступления. Против закона и человеческих принципов.

С этими словами Вадим схватил Реджа за запястье, чтобы тот не убежал. Огромная клешня обвилась у того вокруг руки прочнее наручников. Лилия выпучила глаза, она не думала, что они организуют переворот так быстро. Видимо, они много об этом думали раньше.

– Что вы такое несёте, ханнаш вас побери? – спросил Редж, не понимая, что происходит.

– Нам не следовало выбирать тебя своим лидером после смерти Клайда, – продолжил Сивер с бесстрастностью судьи, выносящего приговор. – Ты блеклая копия своего отца, в тебе нет стержня. Лишь комплексы и предрассудки. Мы сожалеем, что не скинули тебя раньше. У нас было столько поводов.

– Пустите, – произнёс Редж. Только сейчас Лилия заметила, что он был пьян. Не алкоголем, а чем-то другим, что сохраняет координацию, но туманит рассудок.

– Вяжем его, парни, – закончил Сивер.

– Подождите, – вмешалась Мэри. – Не надо этого делать, я попробую договориться.

– Твой отец подписал себе смертный приговор, когда напал на магазин искусственных органов на Максвелл-стрит, – произнёс Сивер неожиданно мягко. Лилия даже не догадывалась, что он может так изменить свой прокуренный голос. – Ты не сможешь ему помочь.

– Мы все говорили ему, что нападение на жену испанца равняется нападению на самого испанца и «Тозоку» будут мстить, но он нас не послушал, – добавил Вадим громко, он почти кричал от бурлившей в нём энергии. – Вдобавок он ещё и нас подставил, будто потери собственной головы ему было недостаточно.

– Можешь попробовать договориться с Куро, ты же его знаешь, – сказал Сивер Мэри. – Поговори с Такарой, пусть надавит на своего прадедушку. Но я не верю, что ты сможешь выторговать жизнь Реджа, поэтому мы должны сами его привести. И мы отдадим большие пальцы в знак признания поражения. Мы не собираемся брать на себя вину за преступления, совершённые твоим отцом. Он социопат, и ты это знаешь.

– Вы совершаете ошибку, я ещё могу договориться с «Тозоку». – Редж говорил монотонно, как робот. Возможно, он и считал себя роботом из-за принятых наркотиков. – Лилия, скажи им. С твоей поддержкой мы решим все наши проблемы.

– Лилия? – спросил Вадим. – Это кто?

– Да вот же она, – указал Редж. – Дочь самого богатого человека в мире.

«С момента смерти Эдуарда прошло больше месяца, а о нём продолжают говорить так, словно он ещё жив», – подумала Лилия. Влияние её отца было настолько велико, что даже после смерти оставался невидимый Эдуард Келвин и его рука, контролирующая мир.

Все окружающие смотрели на неё с удивлением. У Сивера было такое выражение лица, словно к нему приближался метеорит размером с город, но остановился и улетел обратно в космос.

– Это к… которая из «Транстека»? – спросил Бернард.

– «Эдди поможет», – прошептал Сивер слова известной песни. Все люди в помещении теперь смотрели только на неё. Большего внимания она могла бы добиться, только если бы повернула голову на триста шестьдесят градусов. – Так вот откуда мне знакомы твои черты. Всё время пытался вспомнить. Я ведь бывал в Индии и видел там много людей. Подумал, что встречал тебя там.

– Мой родной отец оттуда, но сама я никогда там не была, – ответила Лилия.

– А я её не узнал только потому, что она очки носила, – произнёс парень с татуировкой якоря. Он словно извинялся за свою невнимательность. – Я раньше постоянно следил за жизнью тхари и всяких звёзд. А ведь я раньше работал в «Транстеке», представляете? Страховка, бесплатные обеды. Вполне себе ничего работа была. Собственный автобус, который развозил рабочих.

– А о… отпуск в семьдесят дней на Бали с секретаршей не хочешь? – спросил Бернард. – Мы все там работали в разное время. И никаких б… бесплатных обедов не получали.

– Так вот что это за люди ходят возле казино, – произнёс Сивер очень медленно. – Я думал, это люди «Тозоку», ещё удивлялся, почему их так много, а это, оказывается, кусок частной армии, что сейчас в Гибралтаре. Они приехали, чтобы защищать тебя?

– Меня и мою маму, – ответила Лилия.

– Елизавета тоже здесь? Вот так сюрприз! – воскликнул Сивер и тут же закашлялся. – Ребята, вы думаете о том же, о чём и я?

– Продать её? – спросил парень с якорем на голове.

– Какое продать? Ты с ума сошёл? Елизавета сейчас самый влиятельный человек на свете. Именно такого нам сейчас и не хватает.

– Хочешь сказать…

– Да, именно это, – подтвердил Сивер.

– П… поставим её туда, где был Редж? – спросил Бернард.

– У кого-нибудь есть возражения? Она же идеальный человек для нас. Она вернёт нам былое величие. Мы станем больше и известнее, чем когда бы то ни было. Она будет даже лучше, чем Клайд Ирвинг. Все знают: нет лучшей школы, чем старая, и мама Лилии в ней – директор.

– Моей маме восемьдесят шесть. Она неважно себя чувствует, и каждый день отнимает у неё всё больше сил, – возразила Лилия. – После того как она разберётся с тхари, ведущими за нами охоту, и вся наша семья вернётся домой, она вновь возложит все дела на помощников. Она не захочет заниматься ещё и вами, это слишком сложно.

– Тогда ты будешь новым Реджем, – воодушевился Вадим. – Ты девочка хорошая, мы все это видели. К тому же влиятельная. С тобой будут считаться все.

– Я не хочу быть Реджем, – ответила Лилия. Её позабавило это предложение, но оно было совершенно неуместным. После того что произошло с Майей и заживо сваренным Грантом, она ни за что не связала бы свою жизнь с преступным миром.

– Значит, придётся звонить Роланду или Клементу, – с печалью произнёс Сивер. – Всё, хватит болтать, ребята. Берите Реджа, и гоним в Широ Яма. Будем надеяться, что Куро нас примет. Но сначала отрубим себе по большому пальцу правой руки.

Члены банды отправились на кухню и повели за собой Реджа. Они обсуждали то, каким образом отрубят себе пальцы, и сошлись на тесаке, по которому будут бить молотком. Прижгут другим тесаком, раскалённым на электроплите. Всё происходило словно в тумане. Лилии не верилось, что люди могут так открыто обсуждать избавление от части своего тела. Речь будто шла о походе в парикмахерскую и выборе наиболее подходящей стрижки. Только это была стрижка для рук. Редж упирался больше всех, хотя у него ничего отрубать не собирались.

– Остановитесь, – не переставала убеждать их Мэри. – Я обо всём договорюсь. Мы сможем мирно уладить этот конфликт.

– Ты слишком долго пробыла в цивилизованном мире, доченька, – ответил Сивер. – Здесь не работают те же правила, что установлены там, где твой университет. Тут за кровь нужно платить кровью. Слова ничего не значат.

Кухня казино представляла собой просторное помещение с бледно-жёлтыми стенами и потолком. В центре стоял ряд электроплит, над ними располагалась продольная вытяжка, идущая через всё помещение. У стен стояло несколько моек, холодильники и столы со всевозможным оборудованием.

Пятнадцать человек заняли всё пространство комнаты. В ящике углового стола нашлись все необходимые инструменты. Сивер приказал одному из парней бежать за обезболивающим, а другого достать пакет для пальцев.

Тошнота стала подступать к горлу Лилии. Одно только словосочетание «пакет для пальцев» вызывало у неё рвоту. Ей всегда казалось, что тело человека – что-то цельное и неделимое. Забрать что-то у него означало лишиться частички внутреннего мира.

– Вы сейчас похожи на психов, – сказала Мэри. – Никто не гарантирует вам безопасность в обмен на ваши пальцы, и вовсе не факт, что они им нужны. Может, они простят вам всё просто так.

– Двадцать девятого августа две тысячи сорок восьмого года в Токио между разными частями якудза произошли столкновения, – произнёс Сивер, бросая один из тесаков на плиту. – Одна из группировок проиграла. Тридцать четыре выживших гангстера сидели в отеле «Омотенаси», и каждый из них знал, что эту ночь он не переживёт. Они отрубили себе большие пальцы правой руки и этим заслужили прощение. Они сделали это добровольно, никто их не заставлял. Этим поступком они признали своё поражение. Так же поступим и мы.

Всё говорило о том, что Лилии стоит уйти и не смотреть на то, как они будут рубить свои руки. Её нервы не могли выдержать такое зрелище. Казалось, эта сцена не сравнится с той, где в тёмном переулке между двумя домами дробовик Реджа превратил шею Майи в кровавую кашу. Однако ноги Лили всё равно подкашивались от одной только мысли об отрубленных пальцах.

Было ощущение, что её укусил один из странствующих пауков и лишил возможности двигаться. Словно все её мышцы свело судорогой и она не могла отвернуться, продолжая глядеть на происходящее перед ней безумие. Лилия видела, как Сивер отдаёт приказы другим. Как толстяк в чёрной рубашке точит тесак и пробует его остроту на бумажной салфетке. Как к столу подходит Вадим и кладёт ладонь на разделочную доску, как парень в футболке неизвестной метал-группы вводит шприц с обезболивающим ему под кожу. Как Оскар и Альф обступают Вадима с боков, чтобы он не дёрнулся в нужный момент. Парень с якорем на голове берёт в две руки маленькую кувалду, пятью минутами ранее лежавшую на полке в комнате с запчастями.

И вот толстяк приложил тесак к пальцу Вадима точно в середине средней фаланги. От одного только прикосновения лезвия на коже проступили капли крови. Лицо у Вадима стало бледным как мел. Кувалда взмыла вверх. Редж стоял, раскрыв рот, Мэри отвернулась. Лилия покачивалась в стороны, опираясь рукой о пустой холодильник.

Кувалда с силой опустилась на основание тесака. Одновременно со звоном раздался хруст, и между пальцем и ладонью образовался металлический барьер. Происходящее напоминало жестокий розыгрыш, однако все было реально. Лилия не выдержала, её стошнило в ближайшую раковину. Горло болело, ноги стали ватными, если бы она не держалась обеими руками, непременно упала бы.

– Держите его! – скомандовал толстяк. – Нужен ещё удар!

Он двигал тесаком, и было видно, что его лезвие не до конца опустилось на разделочную доску – часть плоти оказалась недорезанной. Вадима покачивало, он готов был потерять сознание в любой момент. Его лицо скривилось от боли, хотя ему вкололи много обезболивающего с четырёх сторон пальца. Если бы не Альф с Оскаром, он уже лежал бы на полу. Крови из его руки вылилось больше, чем Лилия предполагала, она залила всю доску и теперь капала на поверхность стола.

Второй удар полностью отделил палец Вадима, оставив только обрубок. В этот раз Вадим потерял сознание, и тяжёлая туша повисла на руках у других. Только Реджу было весело в этот момент. Он стоял неподвижно, уголки его глаз щурились в едва заметной улыбке, а зрачки были такими маленькими, словно он всю жизнь прожил в подвале и теперь наконец выбрался. К пальцу Вадима поднесли раскалённый докрасна тесак, с шипением по кухне распространился запах жареного мяса.

– Принесите же нашатырь! – крикнул Сивер.

– Не могу на это смотреть, – произнесла Лилия, приходя в себя, и вышла из кухни.

Однажды Лилия читала книгу про сектантов, живущих на острове. Это был детектив Джимми Уэллса с элементами мистики, назывался «Глубинный человек». Там жители деревни поклонялись Сатане и каждый год приносили ему жертвы. Она читала и не могла понять, насколько глупыми должны быть люди, чтобы расчленять на куски одного из своих каждый год. Теперь же она поняла: они были не глупыми, а напуганными. Страх превращает логику в безумие. Парни на кухне столкнулись с угрозой смерти и сейчас пытались избежать её ценой жертвы. Только в роли Сатаны выступал Куро Миура.

У барной стойки Лилия открыла стекло шкафчика и достала оттуда бутылку «Хеннесси» восемьдесят девятого года. Она налила немного на дно бокала и тут же выпила. В горле перестало драть, стало немного легче.

– Лучше выпей воды, – сказала ей вышедшая следом Мэри. – После того как стошнило, лучше восполнить влагу в организме.

– Они всегда были такими? – спросила Лилия.

– Какими такими? Придурками, решившими отрезать себе пальцы по доброй воле? Нет, это совершенно не нормально ни для них, ни для кого-либо вообще.

– Расскажи мне о Куро Миуре. Он страшный человек? Ему нужны жертвы, как Сатане?

– Нет, вовсе нет, – ответила Мэри и засмеялась: – Это самый добрый человек из всех, кого я знала. К нему можно прийти в любой момент в гости, отобедать, поговорить. Он всегда рад посетителям. Он такой старый, что иногда забывает, что ты находишься рядом. Встанет, чтобы пройтись по своему саду, и забудет о тебе. Стоит, листочки тряпочкой протирает, а потом оборачивается и с удивлением: «О, Мэри, прости, совсем про тебя забыл». – Последние слова Мэри произнесла со стариковским произношением, однако получился голос пожилой бабушки. Если на неё и подействовала сцена с отрубанием пальца, то совсем незаметно. Её естественная бледность скрывала отлив крови от головы. – Но он не страдает от потери памяти, он просто легко отвлекается. Наверняка он весь Гибралтар воспринимает как свой сад, о котором надо заботиться.

– Тогда почему все его так боятся?

– У него много офицеров, и они следят за репутацией. Вы с Реджем напали на магазин, который защищал «Тозоку», и теперь им нужно сделать что-то, чтобы вернуть репутацию. Если парни приведут к ним папу и принесут пакет с пальцами в придачу, наверняка их простят. Только мне придётся торговаться за жизнь отца, и это мне совсем не нравится. Бывает, что Куро становится очень упрям.

– Вы с ним познакомились на съезде лидеров группировок? – спросила Лилия.

– Нет, конечно, – возразила Мэри очень серьёзно. – Не бывает никаких съездов лидеров группировок. Они так сильно ненавидят друг друга, что устроили бы перестрелку ещё на подъезде. Особенно Деше, эти парни совсем отмороженные. На курсах по рисованию я познакомилась с Такарой, правнучкой Куро. Мы разговорились, и у нас оказалось что-то общее. Даже не отцы, лидеры преступных группировок, а то, что мою мать похитили, когда мне и года не было. Это сделали ещё в Марселе. Маму Такары похитили «Бон Месси» в наказание за то, что её отец прекратил их контрабанду дешёвого синта.

На кухне послышался новый удар и крик одного из парней. Обезболивающее работало не так хорошо, как они предполагали.

– Я на тебя подписана в «Пангее», – продолжила Мэри. – Ты как-то написала, что не знала родную мать. Значит, и с тобой у меня есть что-то общее. Всё, чего я хочу сейчас, – это решить проблемы отца и улететь обратно в Финляндию. Не переношу этот город. Здесь слишком много шума, эти вездесущие дроны. И по улицам нельзя пройтись не оглядываясь.

– А мне сейчас нужно только одно – разыскать своих братьев и сестру, – ответила Лилия, наливая себе ещё «Хеннесси». – Надеюсь, они в порядке.

– Даже предположить не могу, что ты чувствуешь. Но всё уладится, вот увидишь. Твои родственники будут в порядке, – поддержала её Мэри и положила руку на ладонь Лилии, держащую в этот момент пробку от бутылки. От тёплого прикосновения худой, как у скелета, ладони Мэри Лилии стало тепло на душе. Ей хотелось, чтобы это прикосновение длилось вечно. С тех пор как Аня исчезла, а от няни Финес ничего не слышно, никто её ни в чём не поддерживал. Мама всегда была скупа на эмоции, а парни Реджа умели выражать сочувствие только короткими фразами. Никто её ни разу не обнял за все три недели.

Отец погиб, его заместитель проходит реабилитацию в психиатрической клинике, мама чувствует себя плохо и целыми днями не выходит из номера. Андрес и Аня пропали. Дарвин и Артур где-то далеко. Лилии приходилось постоянно думать о том, что ей дальше делать. Это давило на неё. И в этот момент, когда она нуждалась в поддержке больше всего, с ней был лишь телохранитель, совершенно не понимающий, что такое эмоциональная поддержка.

Словно в ответ на её мысли о своём положении в данный момент, с кухни донёсся новый удар и вскрик сквозь зубы. Лилия скучала по временам, когда её единственной проблемой была здоровая диета. С тех пор всё пошло наперекосяк, и она хотела, чтобы этот период жизни поскорее закончился. Ей не нужна была никакая ответственность. Ей нужны были её братья, сестра и чувство безопасности.

Пусть даже это звучит очень глупо, но она очень хотела пройтись по магазинам. Это всегда приносило ей успокоение. Раньше она с Аней постоянно ходила во все модные заведения каждого города, не упускала ни одного приличного места. Покупала столько, сколько может поместиться в машине. Теперь она лишилась своего любимого времяпровождения. Более того, это звучало слишком по-девчачьи в такой сложный период жизни.

– Не могу здесь находиться, пока они рубят свои пальцы, – произнесла Мэри, закатывая глаза. – Пошли отсюда. Хоть немного побудем в тишине.

Мэри повела Лилию за собой к лифту для посетителей, который поднимался до пятьдесят девятого этажа, не доезжая до пентхауса. Они прошли сначала мимо номера Лилии, а затем Лизы и оказались в конце коридора. Здесь располагался красный пожарный щит и лестница наверх. Мэри взяла с пожарного щита ключ и открыла им люк в потолке. Вместе они пролезли сначала на техэтаж, где заложило нос от затхлого воздуха, а затем ещё выше. к выходу на крышу.

Здесь находилось старое, заброшенное кафе из нескольких столов, стульев и квадратной барной стойки. Все поверхности покрывал птичий помёт. Если бы не открытый воздух, здесь ужасно бы воняло. Ограждением служила невысокая стеклянная перегородка, опрокинуться за которую мог даже трезвый посетитель. И летел бы он все шестьдесят этажей вниз. В самом центре крыши стоял металлический шпиль с антеннами. Словно горы, их окружали небоскрёбы и рельсы многоуровневых поездов.

С крыши открывался обзор на триста шестьдесят градусов, однако самый красивый вид был в стороне от входа в казино, где располагалась небольшая площадь и сотни людей ходили взад и вперёд. Все лавочки занимали пары.

– Когда-то здесь было кафе, а потом пришла проверка и закрыла его, – произнесла Мэри, перекрикивая ветер. – Папа не захотел заниматься исправлением недочётов, и с тех пор сюда никто не ходит. Только я, когда хочу побыть одна. Парни внизу умеют быть обаятельными, но иногда их становится слишком много.

– Я тебя понимаю, – подтвердила Лилия.

Медленно, чтобы Лилия привыкла к высоте, Мэри вывела её на крышу и подвела к стульям у самого края пропасти. Внизу сновали люди и проносились машины на высокой скорости. Лилия много раз бывала на большой высоте, в том числе каталась на американских горках высотой в сто сорок метров, но никогда не находилась так близко к ней с таким слабым ограждением. Ноги начинали дрожать от одного вида далёкой земли, а порывы ветра грозили сбросить её вниз. Неудивительно, что это место закрыли.

– Раньше я приходила сюда каждый день, – произнесла Мэри, сопротивляясь городскому шуму. – Два телефона здесь уронила. Хорошо хоть голову никому не разбила. Посидим здесь немного, пусть рубят свои пальцы без нас.

– Хорошо, – ответила Лилия.

Захотелось заказать напиток, жаль, что кафе не работало. Мэри усадила Лилию на стул у ограждения, а сама села напротив и закинула ноги на стол между ними. Она раскачивалась на задних ножках своего стула и смотрела вниз. Казалось, они сейчас сломаются, и она грохнется на твёрдый кровельный настил.

– Это место отлично прочищает разум, – продолжила она. – Если хочешь решить какую-то проблему, надо прийти и некоторое время посидеть здесь. Иногда я мечтаю, чтобы тут находился унитаз на постаменте. Это же идеальное место для озарений. Останавливают только высокие дома вокруг. В этом месте ты на всеобщем обозрении.

Многочисленные поезда проезжали мимо них. Голограмма девочки в трико и с идеальной осанкой призывала записаться на секцию гимнастики. На дороге внизу лихач в красном кабриолете посигналил одному из дронов, чтобы тот уступил ему дорогу. Дрон послушно съехал на другую полосу.

В семье Келвин только Андрес был любителем экстрима, он постоянно занимался параглайдингом, дайвингом в пещерах, скалолазанием и велокроссом. Лилия же предпочитала спокойный отдых. Однако такой ленивый экстрим, как сейчас, был ей по душе, здесь не надо было никуда бежать, плыть или карабкаться. Всего лишь сесть и сидеть. Стеклянное ограждение создавало ощущение непрочности. Казалось, Мэри сейчас сдует ветер – с такой-то комплекцией.

– А теперь представь, что все твои проблемы там, внизу, далеко от тебя, – произнесла Мэри с глубокими интонациями, словно пыталась загипнотизировать Лилию. – Они прилипнут к тебе снова, когда ты спустишься. Но пока ты здесь, их не существует. Это место – куда им никогда не подняться. Чувствуешь это? Отстранённость от всего.

– Чувствую, – подтвердила Лилия.

– А теперь расскажи, почему ты здесь и почему выглядишь как тсвина. Это слово из одного африканского племени, означает бесконечно уставшего человека.

Проблемы и вправду остались далеко внизу. Впервые Лилия почувствовала, как ничто не давит на неё сверху.

Очень неловко Мэри переставила свой стул ближе к Лилии и обняла её за плечо. Вот чего ей не хватало все эти недели – обыкновенных объятий. Они помогают забыть всю внутреннюю горечь. Отстраниться и посмотреть на себя со стороны. Лилия всё ей рассказала. Какой неожиданностью для неё стал побег из дома, ведь до этого она жила как принцесса в сказке и даже не догадывалась, насколько сильно другие тхари ненавидят её семью. Как она скучает по родным, как трудно сохранить позитив в такой ситуации. Как ей жалко свою маму, которая с каждым днём сдаёт всё больше. И как она скучает по роскоши. Лилии нужен огромный дом, несколько личных комнат, собственная ванная на сорок квадратных метров и отдельный тренажёрный зал, где она будет одна. Ей нужен повар, который знает её предпочтения, и уборщик, который будет заходить к ней убираться дважды в день, при этом оставаясь незаметным. Она хочет иметь возможность выбираться в город, когда захочется, а не только ночью, через тайный проход, в окружении десятка наёмников для охраны.

Весь её поток мыслей Мэри слушала, не прерывая. Своей правой рукой она гладила Лилию по голове, будто рядом с ней сидел кот, а не человек.

– А теперь бросай их, – произнесла Мэри. – Прямо туда, вниз. Пусть упадут и разобьются.

– Куда бросать?

– Вниз, к подножию здания. Скажи «вжух» и представь, что снимаешь с плеч невидимый груз.

– Вжух, – произнесла Лилия хриплым голосом. Она представила, как все её проблемы улетают вниз, и стало немного легче. Теперь, когда она озвучила все свои переживания, они показались ей не столь значительными, какими она себе их представляла. Её братья и сестра найдутся. Нелюбовь других тхари – совсем не важная вещь, она их тоже не любит. Мама выздоровеет: отцу было на двадцать лет больше, и он прожил бы ещё много лет. И домой Лилия вернётся рано или поздно, не будет же она вечно жить в этом казино. – Теперь расскажи ты, что тебя мучает.

– Ничто меня не мучает, – засмеялась Мэри. – Мои переживания уже давно полетели вниз и разбились.

– Так нечестно. Я тебе рассказала, теперь ты делись.

– Ладно, я тебе расскажу, но это вовсе не проблема. Я их уже давно переросла. Мой отец – весьма плохой отец. Он никогда не уделял мне внимания, и моим воспитанием занимались его парни. Папа очень сильно любил мою маму, а мне досталась лишь четверть любви, которую он дарил ей. И посмотри, какой я выросла. Мне девятнадцать лет, и я полностью самостоятельный человек. Я даже денег у него не беру, сама себе зарабатываю.

– Чем ты занимаешься?

– Я учусь в государственном университете Ювяскюля – это Финский центр высоких технологий. Работаю в сфере защиты информации, и весьма в этом преуспела. Получаю неплохую зарплату для студентки.

– Так ты из тех, кто пытается защитить нас от хакеров? – спросила Лилия.

– Скажу тебе по секрету, я и сама хакер. Однажды я сделала сетевого червя, который распространялся по нашей внутренней сети и повсюду изменял имя нашего ректора с «Пази» на «Пузо». Это была его кличка среди студентов. Меня быстро вычислили, но ничего не сделали. Наоборот, дали денежную компенсацию за найденную уязвимость и порекомендовали мою кандидатуру на престижную работу в «Тиетосуойя». Они разрабатывают инструменты защиты.

– Побольше бы таких, как ты, не было бы никаких «Гелеарте». Не взламывали бы они наши компьютеры, и отец, возможно, был бы жив.

– Здесь всё очень сложно, – ответила Мэри. – Однажды «Гелеарте» взломали нашу внутреннюю сеть. Как они это сделали, непонятно. Защита, которую наши преподаватели считали совершенной, легла меньше чем за секунду. Словно у них уже был готов ключ доступа. Эта группа – единственная, кто может такое сделать. Ни один хакер в мире больше на такое не способен. Будь я идиоткой, сказала бы, что это волшебство. Иногда я целыми ночами не могу уснуть, пытаясь понять, как они могли взломать нас так быстро.

Словно в подтверждение её слов, один из дронов резко остановился на дороге и тут же собрал за собой огромную пробку.

– Смотри, – Мэри указала на грузовик с шестью колёсами. – Этого дрона заразил Плуто, вирус «Гелеарте». Сейчас он развернётся и поедет в другую сторону. Все они сначала двигаются, а потом резко тормозят и начинают ехать куда им взбредёт. Иногда их находят, иногда нет. Я даже не знаю, как описать, насколько сложная защита у таких транспортных компаний. Для такой, как я, в целом неплохого хакера, взломать транспортник и взять над ним контроль – всё равно что крикнуть «Ау!», чтобы звук моего голоса дважды облетел вокруг планеты. Это попросту невозможно. Но они взламывают, и никто не может понять как.

– Тебе не страшно ездить на мотоцикле рядом с дронами? – спросила Лилия, ей нужно было отвлечься. – Они же так быстро ездят.

– Такие случаи, как с этим перевозчиком, редки. В основном дроны предсказуемы и всегда ездят по правилам. Выдерживают дистанцию, поворотники включают заранее, редко перестраиваются. Ехать рядом с дронами – всё равно что ехать по пустой дороге. Скажу даже больше, врезаться в беспилотник – это ещё надо постараться.

Несколько минут они сидели молча и смотрели на дорогу внизу. Спятивший дрон скрылся, и движение возобновилось.

– Смотри, инопланетяне! – крикнула Мэри и указала в небо. Лилия инстинктивно посмотрела в указанное место, и в этот момент Мэри наклонилась и поцеловала Лилию в щёку.

– Чего это ты? – спросила Лилия, протирая ладонью место, к которому прикоснулись губы Мэри.

– Прости, – ответила та, но было видно, что она совершенно не раскаивается. – Надо было кое-что проверить.

Такой финт уже проворачивали с ней в ночных клубах пьяные парни, и каждый раз телохранителю Лилии приходилось вышвыривать наглеца на улицу. Однако здесь, на крыше, Лилия такого совсем не ожидала, но и не была против. Что-то внутри у неё загорелось, и она захотела, чтобы Мэри провернула такой трюк ещё раз.

Телефон у Мэри во внутреннем кармане завибрировал, и она достала последнюю модель «Сони Стар четыре». Такой же был у Ани: ультратонкий корпус, шесть основных камер, две фронтальные. При виде этого телефона Лилия вспомнила, что скоро увидит свою сестру, и от этого стало немного теплее.

– Уже идём, – ответила Мэри, положила телефон обратно в карман и произнесла очень серьёзно: – Настало время для твоего пальца. Ты же была в тот день с ними?

На первом этаже их уже ждала дюжина человек с Реджем, обмотанным пищевой плёнкой от шеи до колен. У каждого из них была перебинтована правая рука, в левой руке Вадим держал непрозрачный пакет с их органами. Они готовились отправиться к Куро Миуре на переговоры. Никто не собирался отрубать Лилии палец; как объяснила Мэри – у парней своеобразное чувство юмора.

Все вместе они загрузились в фургон, стоящий у входа в казино, и уехали. На прощание Лилия помахала им рукой.

Весь оставшийся день и половину ночи не было никаких известий ни от Реджа, ни от Мэри, ни от парней. Неизвестно было, кто явится в казино: все они, живые и невредимые, или люди «Тозоку». Наёмники из частной армии «Рубины» остались на улице и собрались в несколько групп, имитируя шатающихся вокруг прохожих. Это выходило плохо. Неубедительные из них получались бродяги и наркоманы.

О том, чтобы идти спать, Лилия не могла даже думать. Сейчас, возможно, отсекают головы её знакомых, а потом убийцы придут сюда и постараются захватить здание. К тому же Лилия не могла забыть тот короткий поцелуй, полученный на крыше. Он до сих пор жёг ей щёку, словно губы Мэри были раскалены сильнее, чем тесак, которым парни прижигали отрубленные пальцы.

Сначала она зашла в номер к маме – та спала, затем походила по пустому залу первого этажа, покрутила рулетку, сыграла сама с собой в покер. Лишь одинокий дрон-охранник составлял ей компанию. Это был робот старого образца, выведенный из кладовки на время отсутствия парней Реджа.

Мысленно Лилия старалась представить, что сейчас происходит в Широ Яма. Как двенадцать человек сидят за столом, их угощают ужином, а Мэри тем временем беседует со своим старым знакомым – лидером регионального отделения якудза в Гибралтаре.

Лилия начала сомневаться, что фургон с парнями вернётся, хотя и гнала эти мысли. Ночь тянулась очень долго.

В половине третьего фургон подъехал к казино, и из него вылезла всё та же дюжина человек, только среди них не было Реджа. Настроение у всех было превосходное, только Мэри была печальнее окружающей ночи. Парни разъехались в разные стороны, а Мэри направилась к лифту.

– Что случилось? – спросила Лилия, пока они ехали вверх на пятьдесят девятый этаж.

– Моему отцу отрубили его тупую башку. Я не видела этого, но слышала, как она упала на пол. Самый мерзкий звук в моей жизни.

– Серьёзно? – переспросила Лилия. Ей показалось, что Мэри шутит, хотя непонятно, как можно шутить над такими вещами.

– Куро послушал своих офицеров и решил, что не может оставить Реджа в живых после того, как он похитил и застрелил жену владельца магазина, находящегося под их защитой. К тому же это была беззащитная женщина. Я просила передать отца полиции, чтобы его отправили в тюрьму до конца жизни за похищение и убийство. Или в колонию на Марсе. Но Куро отказался.

– Значит, парни успешно выторговали свои жизни в обмен на Реджа?

– Нет, «Тозоку» хотели лишить голов и их, – мрачно ответила Мэри. Лифт остановился на пятьдесят девятом, но они не выходили, лишь стояли и придерживали дверь, чтобы она не закрылась. – Если бы они привели его в отведённый срок сдачи, то им бы ничего не сделали.

– Я же видела их только что, – заметила Лилия. – Весёлых, будто с вечеринки приехали.

– Их головы оставили на плечах только при одном условии – теперь я, дочь Реджа, возглавлю его парней и возьму управление бандой на себя.

– Ты шутишь! – произнесла Лилия, глядя Мэри в глаза.

В доказательство Мэри достала из кармана телефон и показала его Лилии, на главном экране горела надпись: четыреста двадцать восемь новых сообщений. За то время, пока она держала телефон, пришло ещё три.

– Пока мы ехали в фургоне, парни отослали во все наши чаты сообщения, что я теперь их босс, и все ребята, уехавшие из города, пишут, что возвращаются. У всех оптимизм бьёт через край, ведь с этого момента «Тозоку» – наши союзники. Мы будем обязаны помогать им со всеми вопросами, а они в ответ нам. Уже завтра в банде людей Ирвинга будет четыреста человек.

– Ты согласилась остаться здесь? – Лилия до сих пор не могла поверить, что девушку её возраста могли назначить лидером преступной группировки. Пусть даже она дочь и внучка предыдущих лидеров и все её любят. – А как же твоя работа и твой университет?

– И там и там я могу учиться и работать удалённо.

Двери лифта в судорожных попытках старались закрыться, не понимая, почему им этого не дают сделать. Нога Лилии стояла в проходе.

– Ты не поедешь в пентхаус? – спросила Лилия. – Он теперь твой.

– Мне не хочется, он же принадлежал отцу. Пока я буду там находиться, у меня из головы не выйдет этот ужасный хлюпающий звук. Будто огромный арбуз бросают на землю.

– Можешь пойти спать в мой номер, – предложила Лилия. – Он слишком тесный для меня. А я займу пентхаус.

– Хорошо, – согласилась Мэри, и Лилия отдала ей ключ-карту. На этот раз Лилия наклонилась и поцеловала Мэри в щёку на прощание. Та потёрла её ладонью в глубокой задумчивости, а потом произнесла очень тихо: – Спасибо.

В пентхаусе стояла сигаретная вонь. Дымом пропитались все предметы интерьера. Лилия не знала, как включить свет: нигде не было выключателей, и на её голосовые команды комната не реагировала. Однако её это не расстроило. Лилия осветила себе путь мобильным телефоном и устроилась на диване. Здесь было достаточно просторно, чтобы она чувствовала себя свободно.

Теперь, когда Мэри является лидером банды, а Лилия стала её подругой, на стороне Келвинов не только двадцать тысяч солдат, но и сотни бандитов, знающих этот город. С такой властью она вытащит Артура, Дарвина и найдёт Андреса с Аней.

Красный квартал. Курьер с того света

За три недели, проведённые Аней в семье, Арне изменил к ней отношение. Он нашёл работу уборщиком конюшен на ипподроме на южной окраине города. Каждый день он полтора часа добирался туда на поезде с двумя пересадками, убирал за лошадьми, а потом возвращался домой, вонючий, но счастливый. Его зарплата была едва выше необходимого минимума, что в совокупности с доходами жены и пенсией сына позволило им покупать гораздо больше продуктов. Они полностью исключили из рациона порошки и питались исключительно генно-модифицированными продуктами, похожими на естественные. Больше никаких бирюзовых бананов и фруктов, выглядящих как инопланетные осьминоги. Сейчас они ели мясо естественного красного цвета и куриные яйца, разве что размер последних был как у утиных.

И Берит, и Арне удивлялись тому, насколько Аня оказалась воспитанной. Они думали, что подобрали на улице обыкновенную бродяжку, сбежавшую из приюта. Дочку наркоманов, которые ею совсем не занимались. А оказалось, Аня неплохо говорит на испанском и умеет вести себя, словно её воспитывали в школе юных леди.

Несколько раз Берит пыталась завести разговор о том, что стоит оформить удочерение, но Аня уходила от темы, ссылаясь на головную боль и отсутствие интереса. Она повторяла, что уйдёт, когда окрепнет, и это, кажется, било Берит в самое сердце. Арне же настаивал на том, чтобы Аня продолжила учиться в бесплатной школе. Что сразу же было Аней отметено.

В один из дней Лукас обмолвился, что у него была сестра и теперь его родители видят в ней свою новую дочь, которой им так не хватает. Что произошло с его сестрой, он не рассказал, а спрашивать у его родителей Аня не стала.

Близился час, когда она сможет вернуться в свою настоящую семью, и ей не хотелось ранить приютивших её людей. С каждым днём в интернете всплывало всё больше новостей о частных армиях, появляющихся вблизи Гибралтара. Их нанял Михал, чтобы противостоять коалиции тхари, значит, оставалось лишь ждать, когда можно будет вернуться домой.

В последние дни Аню всё больше заботил Максимилиан. Его настроение часто менялось, и он, как никогда прежде, боялся за свою жизнь. Максимилиан разговаривал с ней по рации и не хотел отключаться даже ночью; постоянно настаивал, чтобы либо Лукас, либо Аня держали её при себе – он хотел иметь возможность связаться с ними в любое время. Однажды Аня оставила рацию на столе, чтобы спокойно сходить в душ, а когда вернулась, услышала панический вопль. Максимилиан спрашивал, слышит ли его кто-нибудь, и в его голосе было столько страха, словно он ожидал ядерного взрыва посреди города.

Сколько бы раз Максимилиан ни говорил, что верит в существование Ани, она сомневалась, что он полностью ей доверяет. Где-то в глубине его души оставалась частичка сомнения, будто это мучитель изобрёл новую пытку и нанял девочку, чтобы она общалась с ним и давала надежду.

Одно было ясно наверняка – за два года взаперти Максимилиан подвергся такому количеству психологических испытаний, что уже ни один человек не сможет заслужить его полное доверие.

Следуя его плану, Лукас купил и принёс в дом микроволновый излучатель. Он служил в армии и имел разрешение на все виды оружия. Это был прибор, похожий на металлоискатель. Вместе с Аней он разобрал его на составные части и подготовил для передачи. Оставалось самое сложное – каким-то образом передать Максимилиану магнетрон, волновод, конденсатор и мощный аккумулятор. Соединив воедино все эти запчасти, можно было собрать микроволновый излучатель заново. С его помощью кто угодно мог вывести из строя любого дрона, приблизившегося на несколько метров.

Это казалось невозможным. Максимилиан находился в металлическом кубе на вершине небоскрёба в центре города. Аня раздумывала и над тайным проникновением, и над спуском на крышу здания на парашюте. Ни один из вариантов, как передать эти вещи незаметно, не подходил.

Ответ пришёл неожиданно. В один из дней Лукас отправился наблюдать за зданием в форме арки и заметил, как курьер из «Гийом-доставки» входит внутрь с огромным рюкзаком за спиной. На нём была красная одежда с яркой эмблемой буквы «г» и с надписью «Доставка еды». Спустя две минуты он вышел оттуда. Это произошло в девять утра.

Максимилиан предположил – это принесли карбонару с баклажанами пармиджано из итальянского заведения. Последние два года он питался только итальянской едой.

На следующий день без пяти девять появился тот же курьер с огромным рюкзаком. Это был обыкновенный парень лет тридцати двух, худой, высокий и с искривлённой спиной. В Гибралтаре «Гийом доставкой» пользовались только антиауги и технофобы. Они ненавидели дронов и всегда контактировали только с людьми. Если человек доставлял продукты в арку, значит, владелец итальянского заведения был технофобом и не позволял дронам прикасаться к его еде.

Аккуратно, не привлекая внимание, Лукас проследил за этим парнем и узнал адрес, где располагалась кухня. Это было частное заведение на втором этаже бизнес-центра в оранжевом квартале. «Лаго ди Гарда». Там готовили натуральную пищу, выращенную естественным путём. Сначала Лукас хотел заказать там салат, но увидел цены в меню и попросил лишь воды.

– Я знаю, как передать магнетрон Максимилиану, – произнёс Лукас утром воскресного дня. Вид у него был такой, словно он решил теорему, над которой математики бились тысячелетиями.

– Запустишь маленького дрона, который пролезет к Максимилиану по трубам через канализацию? – предположила Аня. – Я как раз думаю над этим.

– Мой план намного проще, и завтра я тебе его покажу.

На следующее утро Лукас, Аня и Арне вышли из дома одновременно. Арне направлялся на работу в конюшню и очень удивился, почему его сын и почти приёмная дочь решили отправиться в город в такую рань, когда толпа людей на улице может раздавить на подходе к перекрёстку. Лукас сказал отцу, что идёт на собеседование устраиваться официантом, и Арне с довольным видом похлопал его по плечу:

– Мой сын станет официантом. А дела-то налаживаются!

Разумеется, это было неправдой. У Лукаса были искусственные ноги, и владелец итальянского заведения скорее взял бы себе в качестве официанта гориллу в костюме.

Утром было довольно прохладно, и Аня надела толстовку Лукаса с рукавами намного длиннее её рук. Сам Лукас надел тонкий голубой свитер с молнией. Толпа на улице и вправду была большая. Несмотря на растущую безработицу, которая на данный момент составляла двадцать шесть процентов, семьдесят четыре процента по-прежнему ранним утром спешили на работу. Если потерять бдительность, толпа легко может растоптать незадачливого зеваку.

Как только наступало утро, преступность в городе словно засыпала. Прекращались выстрелы, исчезали наркоманы, и многочисленные банды уползали в свои берлоги. Проститутки спали в своих домах, только многочисленные карманники и бездомные, шатающиеся по улицам, говорили о социальном упадке.

До центра города Лукас с Аней добрались на поезде. В час пик рекламные голограммы набирали силу: выглядывали из каждого окна, появлялись во всех возможных местах. Их неестественно весёлые голоса не вписывались в атмосферу утреннего угрюмого города.

Торговый центр на проспекте Иксфинити, где располагался итальянский ресторан, представлял собой два отдельных небоскрёба, стоящих в двадцати метрах друг от друга. Торговые точки располагались только на первых трёх этажах и имели выход на улицу.

Войдя в здание, Лукас отвёл Аню в сторону, где они стали ждать около лифта.

– Чего мы ждём? – спросила Аня.

– Тихо, – ответил Лукас. – Не привлекай внимания. Если администратор решит, что мы попрошайки, то вызовет охрану и нас выпроводят. Делай вид, будто кого-то ждёшь.

На часах в форме шестерёнки от велосипеда значилось время – без пяти восемь. Ресторан «Лаго ди Гарда» был ещё закрыт, однако внутри уже наводили порядок: спускали стулья со столов, протирали тарелки и бокалы. Вокруг располагались офисы мебельных компаний и магазинов с сантехникой. Вскоре появился первый клиент. Это была молодая темнокожая женщина с длинной косой. Её впустили внутрь за две минуты до открытия. Она заказала бокал пива и блюдце с финиками. Села в дальний угол, уставилась в телефон и долго над чем-то смеялась.

Вскоре появился курьер. Это был бесконечно сонный парень, ещё не до конца пришедший в себя и пребывающий в глубокой отстранённости от происходящего. Он держал в руке стакан искусственного кофе, продающегося на первом этаже. Такой кофе делали из воды, кофеина, красителя и ароматизаторов, и стоил он всего полдоллара. Городская одежда курьера была порядком поношена, между ног протёрлась дырка. Спина была изогнута под неестественным углом, словно он в этот момент держал в правой руке что-то тяжёлое.

– Вот этот парень, – произнёс Лукас, – наш клиент. Когда будем с ним говорить, сделай более пугающее лицо.

Курьер вошёл в заведение, скрылся на кухне и вскоре вышел в основной зал в красной одежде доставщика еды и огромным рюкзаком за спиной. С четверть часа Лукас и Аня ждали, пока он соберёт в рюкзак четыре заказа. Курьер вышел из кафе с невероятно грустным видом. Наверняка он зарабатывал на этой работе лишь на ничтожное существование. Его лицо отражало текущее состояние мировой экономики. Он направился в сторону лестницы, однако Лукас перегородил ему дорогу.

– Может быть, хочешь поехать на лифте? – спросил Лукас.

На секунду курьер задумался, но не над вопросом. В этот момент включался его мозг.

– Я по лестнице, тут же всего второй этаж, – ответил он и попытался обойти Лукаса, но тот вновь встал на пути:

– Уверен? Твой рюкзак тяжелее, чем кажется. Сколько в нём веса? Килограммов десять? Пятнадцать? Должно быть, твои ноги порядком устают за день.

– Он не такой уж и тяжёлый. Основную часть пути я проезжаю на общественном транспорте и не особо устаю.

– Нет, ты поедешь на лифте, – произнёс Лукас тихим, но очень грозным голосом.

– Быстро в лифт, придурок! – крикнула Аня для убедительности, чем заслужила удивлённый взгляд Лукаса.

Чтобы выглядеть как можно более устрашающе, Аня сдвинула брови и сжала губы. Непроизвольно вышло лицо мистера Рэтчета, учителя математики, который занимался с ней и Дарвином. У него всегда было такое лицо, будто секунду назад перед ним собака вытерла зад о его любимый ковёр.

– Ладно, ладно, – ответил курьер и направился к лифту. Лицо его выражало наивысшую степень удивления.

Вместе они зашли в лифт. Курьер явно полагал, что столкнулся с психами. Внутри было свободно – это был грузовой лифт, рассчитанный на двенадцать человек. Его блестящие стенки из отполированного металла отражали кривые версии находящихся внутри людей. Лукас выглядел плоским, со сплюснутой головой. Курьер превратился в непонятную извилину с широкими ногами, а Аня смотрела на свою копию, такую уродливую, словно слепленную для фильма ужасов.

– Как зовут? – спросил Лукас.

– Семён, – ответил курьер, и только в этот момент Аня поняла, какой акцент слышит у этого парня. Она хотела заговорить с ним по-русски, давно не использовала его, но это помешало бы Лукасу.

– Куда заказы несёшь, Семён? – спросил Лукас, будто это был обычный разговор соседей, случайно оказавшихся в лифте.

– Да ничего особенного. Так, пара мест.

Лифт проехал этаж за несколько секунд и собрался открывать двери, однако Лукас нажал на кнопку «стоп», и лифт замер. От этого жеста Семён стал даже мрачнее, чем когда пришёл на работу. Он подумал, что сейчас у него отберут еду – больше у него ничего не было, – значит, он не сможет доставить заказ, клиенты пожалуются менеджеру, а тот его уволит. Семён и так получал слишком много предупреждений за долгую доставку заказов.

– У нас такая хорошая компания, – произнёс Лукас. – Даже не хочется покидать лифт так быстро. Постоим здесь ещё немного?

– Мне здесь нравится, – подтвердила Аня. – Весь день бы тут стояла.

– Вы вроде весёлые ребята, – начал курьер мягким голосом. Это была интонация человека, который не хочет вступать в конфликт с потенциально опасными людьми. Лукас был в превосходной физической форме, а из-за искусственных ног выглядел устрашающе. Семён не зря его боялся, даже на Аню посматривал таким взглядом, будто она сейчас достанет нож и предложит проверить цвет его внутренностей. – Я остался бы с вами подольше, только у меня заказ. Еда стынет, а у меня в сумке нет никакой системы обогрева, мой начальник не любит технологии.

– Знаешь, люди, застревающие в лифтах, часто становятся хорошими приятелями, – произнёс Лукас, игнорируя просьбу Семёна оставить его в покое. – В Индии я воевал на стороне союзников. Двенадцатого февраля две тысячи восемьдесят восьмого года мой отряд оказался разбит, и меня с моей… – Лукас на секунду запнулся, – и меня с моим отрядом взяли в плен, где я просидел до самого освобождения. Армия спасения передала нам провизию, и мы там так объелись, как никогда в жизни до этого. В том ангаре находилось семьсот тридцать два пленных солдата, я знаю по именам каждого из них, со многими до сих пор поддерживаю связь. Этот лифт чем-то напоминает тот ангар. Большое пространство, несколько человек, куча еды…

– Послушайте, – ответил Семён жалобным голосом, – каждый пакет у меня в рюкзаке запакован. Я не могу незаметно вытащить оттуда пару равиоли, а если заберёте весь мешок, то мне крышка. Тут повсюду камеры и дроны. Если хотите есть, то грабить курьера – не лучшая идея.

– Мне не нравится слово «грабить», я предпочитаю слово «делиться». И сегодня тебе не надо будет ничего доставать из своего рюкзака. Наоборот, мы туда положим кое-что.

– Кое-что тяжёлое, – подтвердила Аня.

– Пожалуйста, не надо. За перевозку наркотиков сейчас дают большие сроки.

– Нас только что назвали наркоторговцами, – произнёс Лукас, поворачиваясь к Ане. – Настолько плохо мы выглядим. Ты положишь себе в рюкзак не наркотики, а вот это.

Из кармана штанов Лукас достал обыкновенный камень размером с глаз человека. Брови Семёна полезли вверх. Наверняка к нему каждый день подходили бродяги и голодные преступные личности с просьбой поделиться едой, но никто не просил его положить в заказ камень. Аня тоже удивилась такому повороту. Она думала, что Лукас попросит положить в заказ огромный магнетрон.

– Без проблем, – ответил Семён и стал снимать с плеч рюкзак. Решил, что согласиться с предложением будет самым быстрым и верным решением в этой ситуации.

– Только ты его положишь не на самое дно рюкзака, между заказами, а внутрь пакета, который ты несёшь в «Сабр Вельт», что между зданием «Оракл» и «Глобал Инвестментс». Положишь этот камень прямо в пакет с карбонарой, чтобы он украшал это блюдо, как клубничка на торте.

– Знаете, я не очень хочу, чтобы клиент сломал себе зубы…

– Он же не будет его есть! – ответила Аня. – Никто не станет есть камни. Это просто сувенир.

– Считай это моей вежливой просьбой, – сказал Лукас и расстегнул голубой кардиган, под которым пряталась наплечная кобура. – Если мне позвонит твой клиент и скажет, что в его карбонаре не было камня, мне придётся в следующий раз достать этого парня и нацелить на тебя, чего мне, конечно, не хотелось бы делать. Мне всегда говорили, что оружие надо прятать до последнего и доставать только перед выстрелом. Но мы ведь приятели, правда? Уже несколько минут стоим в этом лифте и успели подружиться.

Семён принял из рук Лукаса камень, несколько секунд вращал его в руках, словно убеждался, что это самый обычный булыжник, которых можно найти миллион на любом участке земли.

– Мой клиент связался с вами, чтобы вы передали ему камень через меня? – спросил Семён. – Почему он не позвонил в ресторан?

– Потому что это тайна и никому не следует знать об этом, считай нас шпионами британской разведки.

– Йоу! – подтвердила Аня. Ей показалось, что секретный агент издал бы именно такой звук.

– Хорошо, – согласился Семён и достал из рюкзака бумажный пакет с надписью: «Эксон – Дженерал Электрик». Внутри располагались два одноразовых пластиковых контейнера и бутылка молока.

Курьер сделал как положено: разорвал герметичные наклейки пакета, достал оттуда контейнер с карбонарой, открыл крышку, положил внутрь камень, закрыл крышку, положил контейнер обратно в пакет, а тот обратно в рюкзак. Лукас благодарно ему кивнул.

– Я могу идти? – спросил Семён.

– Счастливого пути, – ответил ему Лукас. – Встретимся завтра на этом же месте.

– Вы каждый день по камню будете передавать? Ваш друг собирает коллекцию?

– Может, и камень, а может, и ветку, – ответила Аня, делая вид, что они намного умнее Семёна. И тому никогда не понять их замысел. – Может быть, мы вообще передадим ему кусок верёвки, чтобы он сделал себе пращу.

Из лифта Семён выходил медленно, переступая с носка на пятку, словно боялся, что кто-то услышит его шаг.

– Максимилиан, ты всё слышал? – спросила Аня в рацию.

– Слышал, – подтвердил человек с другой стороны. – Постараюсь не сломать зубы.

В девять часов десять минут из рации Максимилиана донеслись звуки тяжёлых шагов. Это один из дронов, охраняющих его камеру, шёл по коридору, чтобы доставить пакет с едой. Раздался скрежет тяжёлой двери, и наступило молчание. Короткая секунда растянулась на целую вечность. Всё сводилось к тому, заметили ли дроны разорванные наклейки пакета. Человек наверняка бы заметил.

– Твой завтрак прибыл, господин, – произнёс безжизненным тоном дрон из рации, и его шаги начали удаляться.

Следом раздались неразборчивые звуки, и среди них появился восторженный клич Максимилиана:

– Готово! Готово!

Слово «получилось» или «он здесь» Максимилиан крикнуть не мог: дроны прослушивали его круглосуточно. Ему приходилось постоянно разговаривать с самим собой, чтобы у тех не возникло подозрений, когда он начинал разговаривать с Аней по рации.

– Неужели это происходит? – говорил Максимилиан с полным ртом еды. – Я увижу солнечный свет. После двух лет взаперти. После стольких пыток. Однажды мой похититель сказал мне, что мир вокруг вымер от смертоносной чумы и я – последний выживший. Он знал, что я никак не смогу это проверить, потому что к тому моменту я уже разобрал свой телевизор и не мог видеть, что происходит вокруг. Теперь же я понимаю, что мир существует и он прекрасен.

– Не так уж и прекрасен, – ответил Лукас.

Они с Аней по-прежнему стояли внутри торгового центра. Вокруг было людно, мужчина в лёгких шортах примерял кроссовки с кондиционером в бутике «Махестуосо», пока на улице ходили люди в резиновых тапках и изношенных до невозможности сандалиях.

Двое рабочих и дрон-подъёмник меняли бронированное стекло витрины. На асфальте лежал вытащенный из земли рекламный столб. Видимо, ночью кто-то попытался разбить им стекло, но ничего не вышло. Осталась лишь сеть царапин и выщербин в месте ударов.

На первом этаже проходила выставка спортивного питания. Двое мужчин ходили по площадке между зданиями и предлагали новый бренд протеина на любой вкус. Их мышцы были неестественно большого размера и имели скорее не спортивный, а болезненный вид. Мужчины не могли самостоятельно снять майки, чтобы оголить торс. Им в этом помогали подтянутые девушки, стоящие за прилавком. Чуть в стороне стояла карета, в которой фотографировались дети.

В этом торговом центре не было разбитых витрин и разграбленных магазинов, однако охранную турель весом в двести десять килограммов, стреляющую резиновыми пулями, уже вырвали из земли и увезли.

Чтобы скоротать время, Лукас предложил отправиться пообедать в парк неподалёку. В этой части города парк представлял собой зелёную зону позади торгового центра размером двадцать на сорок метров. Там стояли две высокие пальмы и несколько лавочек, занятых посетителями торгового центра. Среди них бегал довольный лабрадор, окраской похожий на Лео – пса Дарвина. Увидев его, Аня замедлила шаг и улетела глубоко в свои мысли.

В парке стоял чёрный фургончик, на боку которого красовался рисунок красного перца и красного кабана. Это был передвижной гриль-бар, где готовили хот-доги, салаты, котлеты, сосиски в сыре, вафли, лапшу, кукурузу, а также маленькие бургеры. Дрон с четырьмя руками продал им две горячие вафли со сгущённым молоком. Из натуральных продуктов в них не было даже муки. Аня впервые видела вафлю розового оттенка, словно её пекли из мяса фламинго, а начинка в ней была сладкой, но совершенно лишённой какого-либо вкуса. Впрочем, это была самая качественная еда, которую можно было купить за два с половиной доллара. Они съели её в один заход и даже опомниться не успели.

Неподалёку группа бездомных переминалась с ноги на ногу – их было шесть или семь, – словно стеснялись здесь находиться. Они подошли к дверям ресторана, в котором работал Семён, и взяли из рук официанта несколько пакетов с едой навынос. Среди них был мальчик среднего телосложения.

«Такой маленький, а уже бездомный», – подумала Аня.

Ближе к обеду в «Лаго ди Гарда» появился Семён. Вид у него был точно такой же уставший, как и утром. Это было всё мировое отчаяние и ненависть к людям в одном лице. Казалось, его ноги управляют сами собой, а мозг находится в полнейшей отключке. В его походке не было ни капли энергии, это были движения марионеточного человека, а глаза выражали лишь отсутствие интереса к окружающему.

Курьер скрылся на кухне, и Лукас с Аней вновь встали между рестораном и лифтом. Он появился спустя несколько минут, наклоняясь вперёд, чтобы уравновесить тяжёлый рюкзак. Завидев мужчину и девочку перед ним, Семён остановился, и Аня вновь увидела сцену, произошедшую утром. Его мозг, глубоко погрузившийся в собственные мысли, медленно настраивался на внешнюю волну.

– Дай-ка угадаю, – произнёс он. – Я опять хочу поехать на лифте?

– Читаешь мысли, – подтвердил Лукас.

Вместе они зашли в лифт, спустились на первый этаж, и Лукас вновь нажал на кнопку «стоп». Семён развернулся к ним и спросил таким тоном, будто перед ним стояли два пациента психиатрической лечебницы:

– Вашему ненормальному другу нужен второй камень, чтобы первому было не так одиноко?

Вместо ответа Лукас схватил курьера за воротник и сильно встряхнул, голова Семёна несколько раз качнулась в стороны. Выражение его лица поменялось, и в нём теперь не было и намёка на снисхождение.

– Ты даже не представляешь, о чём говоришь, – произнёс Лукас, выдавливая слова через зубы. Если бы его слюна сейчас упала на пол, она прожгла бы металлическую перегородку у них под ногами от бушевавшей в нём ярости. – Человек, которому ты передал камень, находится в таких ужасных условиях, которые ты даже представить себе не можешь. Если я сейчас спущу с тебя штаны и засуну пистолет тебе в задницу – это будет лишь маленькое неудобство по сравнению с тем, что происходило с ним. Этот парень в плену. И если ты будешь говорить о нём таким тоном, я возьму твою рожу и оставлю её отпечаток на стене лифта, а снизу подпишу: худший говнюк месяца.

– Парень, которому ты отнёс камень, не безумец, – ответила Аня. – Он определённо в своём уме, мы с ним каждый день говорим по радио.

– По рации, – поправил её Максимилиан из кармана. – И это не просто рация, в ней есть система автоматической настройки частоты. Если бы не она, мы бы никогда не связались.

– Если всё так, то почему не позвонить в полицию? – спросил Семён.

– Мы позвоним туда завтра утром, – произнёс Лукас, отпуская воротник курьера. – Когда он соберёт устройство самозащиты.

– Вслед за камнем передадите ему рогатку?

– Рогатку, способную вырубить дронов или на крайний случай расплавить цепи электронного замка на двери, чтобы никто не смог войти к нему.

– Что вы хотите ему передать? – спросил Семён с подозрением.

Из сумки на плече Лукас достал магнетрон – чёрную коробку размером с ананас. Эта штука могла поместиться в пакет с едой, только если полностью достать еду и склеить края. Однако даже в этом случае устройство могло выглядывать через щели в бумаге.

– Вы хотите тайно пронести это? – удивился Семён. – Может, мне ещё и танк переправить в пакетах с едой?

– Это самая большая часть, – ответила Аня умоляющим тоном. – Если ты пронесёшь её, то остальные части влезут легко.

– На входе стоит дрон-охранник старого военного образца, – сказал Лукас. – Он тупой, как лосось, и хорошо умеет выполнять только одну функцию – распознавание лиц. Если положить ему в руки гранату с надписью: «Баклажан», он посмотрит на неё и подумает, что держит еду. У него даже нет датчика веса в руках. Отличить пакет с магнетроном от пакета с карбонарой он не сумеет.

– Хорошо, – согласился Семён, ему самому стало интересно, что из этого выйдет. – Что делать с едой? Её придётся достать из пакета.

– Съедим.

– А что там? – поинтересовалась Аня. Вафли ей было недостаточно, и она с радостью бы съела чтото ещё.

– Цыплёнок парминьяна, – прочитал надпись на пакете Семён. – А в другом тортеллини. Впервые слышу о пленнике, которого так хорошо кормят. Ханнаш, да это лучше, чем то, что я ем. Может, пусть тот извращенец возьмёт меня в плен?

– Если считаешь, что медленное вращение суставов в стороны, в которые они не должны гнуться, достаточной платой за вкусную еду, то пожалуйста.

– Пожалуй, поработаю дальше курьером с зарплатой в виде порошков и бесплатного места жительства на складе.

Втроём они съели всю еду, предназначенную Максимилиану. В один пакет Лукас положил магнетрон, а в другой – конденсатор с волноводом. Чтобы дрон не увидел, что находится в пакетах, их края скрепили наклейкой с эмблемой ресторана. Посылка получилась абсолютно холодной и в четыре раза тяжелее, чем изначально. Оставалось надеяться, что в здании действительно находятся одни дроны и мистер Хайд не захочет в этот день посетить своего пленника.

Они вышли из лифта и направились в разные стороны, будто незнакомцы. Аня и Лукас пошли в сторону парка, а курьер с ценным грузом скрылся в подземном переходе.

Мимо Ани прошли двое человек в городском камуфляже и шлемах. У них на спине была пришита белая надпись: «Рипалс», у каждого на поясе висела кобура с пистолетом, а на ремне болтался электрошокер. «Не для того ли они ходят, – подумала Аня, – чтобы я или мои братья подошли к ним и попросили убежища?» Если она сейчас попросит отвезти её к командиру, то уже через несколько часов, возможно, окажется рядом с мамой.

Вскоре частная армия разрушит союз, выстроенный против семьи Келвин, и она наконец встретится с Лилией, Дарвином, Андресом. И даже с этим странным Артуром. А пока у неё есть более важные дела, даже более важные, чем возвращение домой, – помочь человеку, оказавшемуся в гораздо более затруднительной ситуации, чем она.

– Может быть, уже расскажешь, за что мистер Хайд держит тебя взаперти? – произнёс Лукас в рацию.

– Не называйте его так, – ответил Максимилиан, и голос дрогнул. Слышно было, как воздействует на него одно только упоминание пленителя. – Имя «мистер Хайд» подразумевает, что должен существовать и доктор Джекил. Но у него нет светлой стороны. Он само олицетворение зла, и нет на свете ни человека, ни существа хуже него.

– Расскажи нам о нём, – попросила Аня. – Как случилось, что ты оказался взаперти? Почему это случилось?

– Позже. Сейчас я не могу этого вам рассказать, потому что боюсь за ваши жизни.

– Другого случая может и не быть, – напомнил Лукас. – Если сейчас дроны заметят, что мы передали тебе электронные устройства вместо еды, они могут навредить тебе, и ты уже ничего не расскажешь.

– Если я увижу враждебно настроенного дрона, у меня будет несколько секунд, чтобы всё рассказать. А сейчас забудьте об этом. Освободите меня, и ваше любопытство будет удовлетворено. Могу лишь сказать, что изначально я был не один. Меня держали в камере вместе с друзьями. Потом нас разделили, и сейчас я не знаю, какова их судьба. Хочется надеяться, что они ещё живы.

– Всё будет хорошо, – сказала Аня. Она чувствовала, что должна сказать это, даже если сама не была уверена. – Ты выйдешь на свободу, расскажешь всё полиции. Они найдут твоих друзей и посадят в тюрьму вашего похитителя.

– Было бы здорово, – ответил Максимилиан, позволяя себе лёгкую надежду. – Однако чем больше я нахожусь здесь, тем больше убеждён, что моих друзей замучили до смерти. И я оказался самым выносливым из всех.

О своём заточении Максимилиан рассказывал так, будто знает величайшую тайну на планете Земля. Он говорил, что ему непременно нужно выйти на свободу. Для Ани же он был обыкновенным человеком в беде. Она хотела помочь ему, как поступил бы любой здравомыслящий человек при виде страданий другого.

Через четверть часа из рации раздались тяжёлые шаги дрона. На этот раз Семён отнёс обед в арку сразу, а не в последнюю очередь. Максимилиан выключил динамик, чтобы дрон не услышал никаких звуков извне. Лукас и Аня слушали нарастающий звук ударов металлических ног по бетонному полу. С каждым тактом нарастал страх человека по ту сторону. Они не могли видеть выражение лица Максимилиана, но его напряжение каким-то образом передавалось им.

Среди людей встречались техноантропофобы – те, кто испытывал иррациональный страх перед любым механизмом, похожим на человека. Эта фобия исходила из эффекта зловещей долины. Максимилиан определённо принадлежал к одним из таких. Слышно было его учащённое дыхание и, кажется, тяжёлое сердцебиение. За те несколько секунд, пока раздавались шаги дрона, он несколько раз вставал с кровати и садился обратно, не находя места в своей темнице. Из его рассказов выходило, что раньше он вполне хорошо относился к дронам, но за два года взаперти в корне изменил своё отношение.

«Интересно, – подумала Аня, – как он себя почувствует, когда выйдет наружу и увидит миллионы дронов, шагающих по улицам среди людей и летающих над головами?»

За два года их количество увеличилось в несколько раз. Раньше из посёлка не были видны чёрные облака над городом, а теперь дронов стало так много, что их шум стал перекрывать всю остальную городскую суету.

Раздался металлический скрежет, какой они слышали утром, и следом тишина.

– Твой обед прибыл, господин, – произнёс дрон таким же безжизненным голосом и с привычной интонацией.

Дверца камеры закрылась, и шаги дрона стали удаляться. С минуту Максимилиан приходил в себя: в этот раз ему в пакете передавали не безобидный камень, который по ошибке могли положить в ресторане, а полноценное устройство для побега. Заглянув в пакет, даже тупой дрон понял бы, что здесь что-то не так, и забил бы тревогу. Прямо в этот день жизнь Максимилиана могла закончиться, и всё зависело лишь от незначительного обстоятельства: сообщит ли дрону программа проверить еду.

Посылка дошла к получателю в целости, но в этот раз он не испытал радости, как утром. Целая посылка означала, что теперь всё изменится. Ему предстоит выбраться отсюда, и страх перед грядущим не давал ему насладиться надеждой.

– Магнетрон, конденсатор, волновод, – тихо прошептал Максимилиан. – Всё на месте, остался только аккумулятор, и можно звонить в полицию. Когда вы передадите его?

– Сегодня вечером, – ответил Лукас. – Как только вернётся курьер за новой порцией еды.

– Ау, – произнёс Максимилиан. – Вы меня слышите? Кто-нибудь?

Первобытный страх снова появился в голосе пленника. Это было то, чего он боялся больше дронов – остаться неуслышанным, умереть в одиночестве и оставить при себе тайну, которую хранил до самого последнего момента.

– Вот я идиот, – ответил Максимилиан сам себе. – Я же звук забыл включить. Простите, последнее время я очень несобранный.

– Не за что тебя прощать, – ответила Аня. – Мы понимаем, как тебе тяжело.

– Нет, не понимаете, – ответил Максимилиан. Он не знал ничего о своих собеседниках, кроме имён и социального положения, однако был абсолютно уверен, что им никогда не было хуже, чем ему. – Никто из живых людей не испытывает того, что испытываю я. Полагаю, никто в истории не был в моей ситуации.

– Тысячи людей держали в плену за всю историю человечества, – сказала Аня. – Может, миллионы. Мы тебе сочувствуем, но это не уникальная ситуация.

– Верно, – подтвердил Лукас. – Инквизиция в Средние века с сотнями людей творила то, что сейчас происходит с тобой.

– Поверьте, телесные и моральные пытки – не самое страшное, что со мной происходило. Самая большая моя проблема – совесть. Ведь я стал пленником только из-за собственной глупости. И моя глупость может навредить другим людям. Почти наверняка навредит.

Близился вечер, и Лукасу позвонила Берит. Она интересовалась, куда они пропали, и просила вернуться домой засветло. Арне уже вернулся с ипподрома и с радостью рассказывал, как много гадят лошади, что означает, у него всегда будет работа. Лукас ответил, что они с Аней вернутся позже. Мама попросила их ходить только оживлёнными улицами, не заходить в места, где нет людей. Оба они понимали, что после десяти вечера даже самая оживлённая улица превращается в безжизненную.

Оставалось передать последнюю посылку, и на этом участие Лукаса с Аней в освобождении Максимилиана подошло бы к концу.

Они вернулись в торговый центр и стали ждать возвращения курьера. Семён показался в проходе через сорок минут. Вид у него был ещё более уставший, чем утром и в обед, хотя казалось, это было невозможно.

– Ненавижу людей, – сказал он, проходя мимо них, и скрылся в ресторане.

– А я люблю людей, – ответила Аня.

– Ты просто недостаточно их знаешь, – возразил ей Лукас. – Я тоже люблю людей. Но не всех, только нормальных.

К вечеру количество посетителей торгового центра снизилось. В это время на улицах начинали появляться ночные обитатели. Они выползали наружу из своих нор и собирались в стаи.

Из ресторана Семён вышел в девятнадцать пятнадцать. Он уже был сонный и по виду готов был упасть в любое мягкое место, чтобы заснуть до утра. Для Ани же, наоборот, только сейчас наступало время наибольшей продуктивности. Она всегда делала домашние задания учителей ближе к полуночи и засыпала в три-четыре утра.

– Если что и сможет сейчас поднять мне настроение, то это ризотто, – сказал Семён, снимая со спины рюкзак. – Слопаем еду вашего друга?

Вместе они зашли в лифт, остановили его и проверили, что находится в пакетах. Помимо ризотто, там находился тосканский суп с фаршем.

– Вот бы мне так питаться каждый день, – сказал Семён с неимоверной грустью. – Только натуральные продукты, без странных добавок, без ароматизаторов, без генных модификаций. Как жаль, что я не миллионер. Натуральный рис, как давно я его не ел.

– А я уже давно мечтаю о настоящем сыре, – ответил Лукас. – С детства его не ел.

– Нам нужно передать аккумулятор, это один пакет с едой, – перебила их разговоры Аня. – Давайте сосредоточимся на нашей миссии.

– Можете забирать из посылки что угодно, – сообщил им Максимилиан по рации. – Вы мне оказываете такую большую услугу, что плата едой – минимальное, что я могу сделать. Когда я выберусь отсюда, то буду до конца жизни вам обязан.

– Звучит здорово, – ответил Семён. – Он будет ходить на работу вместо меня.

– Ни за кого он работать не будет, – возразил Лукас. – Он и так достаточно пробыл в плену, чтобы переходить из одного рабства в другое. Как только он выберется, то станет самым настоящим свободным человеком.

– Да, – подтвердила Аня. – Мы поможем ему, и он ничего не будет нам должен.

– Но это не значит, что мы не съедим его еду, – поправил Лукас. – Еду он нам всё-таки должен.

На троих они разделили ризотто, получилось каждому по несколько ложек. В пакет Лукас аккуратно положил аккумулятор, обёрнутый в салфетку, а края пакета вновь скрепил наклейкой. Вот теперь они сделали всё, что хотели, можно идти домой и ждать утра.

– Подождите, – сказала Аня и положила в пакет с супом мобильный телефон, который ей дала Берит.

– Аня, – сказал Лукас с удивлением, – ради этого телефона маме неделю работать пришлось.

– Я потом верну его стоимость, – ответила Аня. – Хочу, чтобы у Максимилиана была ещё одна возможность связаться с нами, не только с помощью самодельной рации. К тому же в телефоне есть видеосвязь.

– Ладно, – смирился Лукас. – Даже если телефон пропадёт, мама тебе его простит. Ты ей нравишься.

Посылки они положили обратно в рюкзак, и курьер направился по своему маршруту. Больше часа Аня и Лукас стояли у ресторана и ждали возвращения Семёна. К тому моменту Максимилиан получил всё необходимое ему оборудование и подтвердил, что никаких деталей больше не требуется. Они поблагодарили Семёна за помощь с доставкой и отправились на поезд. Домой добирались долго, совершая пересадки только на оживлённых остановках.

В кресле их ждала Берит, она держала в руке стакан с соком, и вид у неё был очень бледный.

– Хорошо, что вы вернулись, – сказала она. – Никогда больше не задерживайтесь на улице допоздна.

– Мама, у меня же был пистолет, – ответил Лукас. – У меня есть на него разрешение в отличие от шпаны, что ходит вокруг. Ничего бы со мной не случилось.

– Помнишь, что случилось с разведчиком в Пенджабе? – спросил Арне. Он лежал на диване и смотрел на экран планшета перед собой. – Двадцать восемь патронов, и ни одного в цель. Его взяли в плен четыре безоружных человека, один из которых был карликом.

– Ничего бы со мной не случилось, – повторил Лукас.

– Всё готово, – донёсся голос из рации. – Можете мне звонить.

– Это моё устройство для телепатии? – удивилась Берит. Она смотрела на красную пластиковую коробку в руках у Ани и не понимала, что происходит. – Что вы с ним сделали? Чей это голос?

– Аня превратила эту штуку в рацию, – ответил Лукас. – Мысли она читать не умеет, зато умеет устанавливать связь.

– А программную оболочку вы где взяли? Там же внутри ничего не было.

– Я взяла её из старой научной работы по кибернетике, – ответила Аня. – Там есть автонастройка. Она свела нас с парнем, у которого есть похожее устройство.

– Вы же разговариваете не на запрещённой частоте? – встревожилась Берит. – Некоторые диапазоны запрещены, потому что вызывают помехи у промышленных приборов, и если вас отследят, мне придётся заплатить огромный штраф. Не хватало, чтобы где-нибудь на дороге разбился дрон из-за ваших переговоров.

– Нет, – соврал Лукас. – Мы говорим только на разрешённой частоте.

От еды они отказались, чтобы как можно быстрее связаться с Максимилианом. Аню одолевало радостное предвкушение. За то время, пока находилась в изгнании, она совершила как минимум одно полезное дело, и к моменту возвращения домой у неё будет ощущение, что всё прошло не зря.

Свет в своей комнате они не включали. Аня и Лукас сели к нему на кровать и позвонили на телефон, переданный в пакете с едой. Звонок не прошёл, вежливый мужской голос с арабским акцентом ответил: «Абонент недоступен», это же он повторил на других языках.

– Макс, звонок на телефон не проходит, – сообщил Лукас в рацию.

– Макс, – ответил Максимилиан, смакуя это слово. – Как давно никто меня так не называл. Навевает воспоминания. Я сейчас смотрю на телефон, как раз закончил изучать меню. Как я вижу, за два года ничего в нём не поменялось. Вы не дозвонились до меня, потому что Сети нет.

– Попробуй поднять телефон повыше, – предложила Аня.

– Сейчас.

Раздались шуршания и стуки.

– По-прежнему нет сигнала, – произнёс Максимилиан в задумчивости, а потом хлопнул себя по лбу: – Вот я идиот, иногда сам себе поражаюсь. Бывают моменты, когда я несу полнейшую чушь. Я ведь сейчас в железной камере, она постоянно находится под воздействием слабого тока. Получается своеобразная клетка Фарадея. Я так долго нахожусь здесь, что это вылетело у меня из головы. С вами я разговариваю потому, что подключил рацию к антенне, выходящей наружу. Вы сможете позвонить мне, как только я подключу к ней телефон.

Ещё четверть часа Максимилиан возился с задней крышкой телефона. Он никак не мог найти место соединения деталей, и инструмента подходящего не было. Тонкий корпус телефона с эмблемой в виде буквы «икс» будто был выплавлен цельным куском. Производители постарались сделать так, чтобы самостоятельно разобрать его было почти невозможно. Только они не учли, что он может попасть к человеку, чьё упорство граничило с безумием.

Вскоре Максимилиану удалось вскрыть телефон и среди внутренностей отыскать пластину, служащую антенной. Он выгнул её наружу и обмотал вокруг металлической проволоки возле рации.

– Сеть появилась, теперь можете звонить, – сказал он с тревогой и нетерпением. Впервые за два года он увидит других людей и сам предстанет перед их взором. После двух лет взаперти и трёх недель разговоров по рации видеосвязь представлялась ему таким же прямым разговором, как и очный.

Они позвонили снова, и на этот раз звонок прошёл. Некоторое время на экране висела тёмная заставка с красной полосой, по которой надо было провести для окончания разговора. Затем она пропала, и на экране появилось изображение человека с настолько длинной бородой и волосами, словно он всю жизнь провёл на необитаемом острове. Среди копны светлых волос блестели голубые глаза. В них помимо радости отражался страх, и его улыбка выглядела пугливой, словно он ожидал подвоха. Несмотря на регулярное и качественное питание, Максимилиан был очень худ. Он передвигался рывками и каждые несколько секунд замирал, словно прислушиваясь. Вместо одежды на нём была лишь тряпка, обмотанная вокруг бёдер.

Теперь Ане стали понятны неожиданные паузы в его речи. Он был похож на дикого зверя, в каждый момент времени готового к опасности. Ему не было пятидесяти, как казалось раньше, – он был лишь едва старше Лукаса, тридцать лет или около того.

Камера Максимилиана представляла собой абсолютно белый квадрат с белыми предметами интерьера, потолок был всего в полутора метрах от пола, из-за чего пленник никогда не мог выпрямиться в полный рост и ходил сгорбившись. Несколько ламп горели очень ярко, изгоняя темноту из самых дальних уголков этой темницы. Площадь помещения была едва больше двадцати квадратных метров. На кровати не было ни одеяла, ни подушки, лишь один несъёмный матрас белого цвета. В углу стояли белый унитаз и раковина. Рядом с ними насадка для душа, и ни намёка на шторку или ванную для того, чтобы во время мытья вода не разбрызгивалась по всей комнате.

В особняке Ани одна только ванная комната была больше, чем всё жилое пространство Максимилиана.

В одном из углов валялась груда хлама, некогда бывшая портативным телевизором. К антенне от неё Максимилиан подключил и рацию, и телефон.

Аня смотрела на то, как криво он стоит, чтобы не упираться головой в потолок, на его лицо, отчего-то ей знакомое, и на камеру, чистую, в чём-то даже красивую, но, несомненно, ужасную.

– У меня здесь нет ни одного предмета, на котором можно было бы повеситься, – сказал Максимилиан. – Ни достаточно длинной тряпки, ни верёвки, ни шнура, ни достаточно крепкой проволоки. Это забавно, потому что здесь нет ничего, за что можно было бы зацепиться. Потолок низкий, и даже дверной ручки нет. Однако мой мучитель считает, что я достаточно умён, чтобы повеситься даже в том месте, где это невозможно.

– Трудно тебе пришлось? – спросил Лукас, скорее, утвердительно.

– Теперь, когда я почти на свободе, я даже не жалею о том, что побывал здесь. Мои родители говорили, что никогда не надо жалеть о том, что произошло, необходимо смотреть вперёд. Надеюсь, они ещё живы и за два года с ними ничего не произошло.

– Ты проверил комплектующие? – спросила Аня. – Если чего-то не хватает, мы передадим новые части для излучателя.

– Всё на месте, – заверил Максимилиан. – Всё в исправном состоянии. Первым делом я проверил аккумулятор с помощью оставшихся от телевизора запчастей. Некоторое время займёт сборка и настройка. Нужно откалибровать напряжение и частоту. Излучение должно быть достаточно мощным, чтобы расплавить цепи в микросхемах, и в то же время слабым, чтобы не расплавить собственные провода.

– Сколько тебе нужно времени?

– Целые сутки, возможно. Если повезёт, справлюсь быстрее, и к утру всё будет готово, и я сам позвоню в полицию с вашего телефона. Ни один дрон в этом здании не сможет мне навредить.

– Значит, наша помощь тебе больше не нужна? – спросила Аня.

– Только моральная. Не отключайте рацию до самого конца, я хочу, чтобы вы всегда оставались на связи и слышали меня. Теперь, когда я так близко к цели, не хочу оставаться наедине даже на минуту. И я так рад, что вы настоящие. Не хотелось вам говорить, но я не до конца верил в ваше существование. Где-то у меня внутри сидело чувство, будто меня вновь водит за нос мой мучитель. Будто бы он заставил разговаривать со мной одного из чат-ботов. Но теперь я вижу вас, и вы такие страшные. Не принимайте мои слова за оскорбление, я говорю это в позитивном ключе. Нейросети умеют создавать лица людей, неотличимые от настоящих. Если бы мой мучитель и создал чат-бота для разговора со мной, то внешность у него была бы выше средней. А вы такие страшные. У тебя, Лукас, абсолютно безвольный подбородок и вытянутое лицо. Просто ужас. А ты, Аня, образец некрасивых детей. Не обижайтесь на эти слова. Я вас очень люблю.

– Ты сам не лучше, – ответила Аня, не воспринимая его слова как оскорбление. Даже наоборот, развеселилась от того, что человек, похожий на бездомного, называет их некрасивыми.

– Именно, – подтвердил Лукас. – Никогда меня ещё не называл уродом такой урод, как ты.

– Хорошее из нас трио, а? – спросил Максимилиан. – Трио уродов.

– Трио уродов, – повторила Аня. – Звучит как название для группы.

Ещё несколько часов они разговаривали и вспоминали истории из жизни. Максимилиан оказался образованным человеком, что неудивительно, он ведь собрал радио из телевизора. Он сказал, что во время обучения в Империал-Колледже у студентов факультета прикладной механики ходила шутка. Они называли себя технарями до костей мозга, как бы подразумевая, что они разбираются в технике настолько хорошо, что во всём остальном имеют право разбираться плохо.

Весь вечер Максимилиан пребывал в хорошем настроении. Он подшучивал над собой и параллельно собирал микроволновый излучатель. Испытать его он собирался на микросхеме телевизора. Расплавленные резисторы и дорожки будут означать, что прибор работает. Аня надеялась, что останется бодрствовать вплоть до освобождения Максимилиана, однако его работа затянулась, и она больше не могла бороться со сном. Лукас помог ей добраться до кровати, на которую она легла прямо в одежде. На следующее утро Аня планировала проснуться и увидеть своего нового друга свободным.

Тюрьма. Хромой бегун

Почти каждую ночь Андресу являлся один и тот же сон. Сначала он ходит по своему крылу в особняке, смотрит боевики в личном кинотеатре или занимается в тренажёрном зале, а потом внезапно подходит к зеркалу и один за одним со скрежетом вырывает свои зубы. Андрес ненавидел этот сон, но именно он приходил к нему беспрестанно.

Видения были очень реалистичными и отличались лишь незначительными деталями. Один раз он был в шортах и тяжёлых африканских бусах, в другой раз в деловом костюме. Затем сон продолжался по одному и тому же сценарию: Андрес видит зеркало, которое начинает манить его. Становится страшно, ноги сами несут его в нужную сторону, и вот он стоит перед своим отражением. Правая рука, словно чужая, медленно поднимается ко рту и достаёт сначала один верхний зуб, потом другой. Так продолжается до тех пор, пока в верхней челюсти не остаётся лишь голая десна. Затем рука принимается за нижнюю челюсть и продолжает процесс. В этом сне Андрес ничего не контролирует, лишь наблюдает со стороны, как его собственное тело уничтожает само себя.

Просыпается Андрес лишь тогда, когда в его улыбке не остаётся ничего, кроме крови и боли. За несколько недель в одиночной камере этот сон приходил к нему около пятнадцати раз, и после каждого пробуждения Андрес, скрючившись на деревянном полу, ощупывал полость рта, чтобы убедиться, что все зубы остались на месте. Из двадцати четырёх часов в сутках он спал всего три, и эти моменты скорее можно было назвать беспамятством, чем сном.

На двери висел агитационный плакат против употребления наркотиков. Он изображал взрослого человека, лежащего у мусорного бака лицом вниз. Несколько подростков смеялись над ним. На плакате ручкой был дописан список «процедур», которые Андресу необходимо проходить каждый день. Его составил лично начальник тюрьмы, словно у него в подчинении находился больной, которого нужно вылечить от чрезмерно высокой гордости.

Каждый день начинался с утренней гигиены: ровно в семь тридцать дверь камеры открывалась и на пороге появлялся Иршад в мятой зелёной униформе. В этот момент его лицо было невероятно счастливым и самодовольным. Казалось, нет для надзирателя большего счастья, чем сидеть в тюрьме и истязать заключённых. Суду стоило приговорить этого садиста-марокканца к заключению на Мальдивских островах, где он никому бы не навредил. Вот что было бы настоящим наказанием для него.

Сразу после открытия двери Иршад подходил к Андресу и спрашивал, как тот себя чувствует. Отвечать на этот вопрос было нельзя, потому что не существовало ответа, который бы понравился надзирателю. После этого Иршад отстёгивал наручники, которыми Андреса крепили к кольцу в полу, и тащил его в душевую. Вместо омовения Иршад направлял на парня пожарный шланг и окатывал его мощным напором, от которого всё тело начинало болеть. Затем надзиратель избивал его до потери сознания. На этом утренние процедуры заканчивались, и до вечера Андрес оставался свободным.

Его снова приковывали наручниками к кольцу, и весь день он проводил, сидя на полу, не имея возможности встать, это называли стрессовой позицией. Единственным источником освещения служил маленький светодиодный фонарик Самира. Его перевели в режим стробоскопа. Яркий, мигающий свет проникал сквозь веки днём и ночью, не давая отступить чувству паники и тревоги. Одной только пытки музыкой и светом было достаточно, чтобы сломить Андреса.

В углу помещения стояло сразу три портативных кондиционера, снижающих температуру в комнате до восемнадцати градусов. Большую часть времени Андреса трясло от холода, он делал зарядку, чтобы не замёрзнуть.

К обеду в его камеру заходили Иршад с Надиром. Они ставили перед ним миску с нсибой, и каждый из них плевал туда, чтобы Андрес это видел. Вечно сопливый Надир даже высмаркивался в его еду. Кормили здесь всего раз в день, поэтому отказываться от обеда было бы глупо. Андрес снимал с каши сгустки соплей и принимался за трапезу.

Вечером надзиратели возвращались и по порядку применяли к нему все виды пыток из своего списка. Сначала клали ему на лицо тряпку и поливали водой из канистры для симуляции утопления, в этот момент Иршад держал его голову, и иногда Андрес плечом или локтём чувствовал, как напрягается у того в районе промежностей. Садист-надзиратель испытывал эрекцию от причинения боли и неудобств. Когда Андрес терял сознание от удушения или избиений, Иршад наверняка кончал в трусы от наслаждения.

Следом приходила Сумая – тридцатилетняя женщина, находившаяся в заточении с шестнадцати лет. У неё были чёрные зубы и ужасное, зловонное дыхание. Во время охоты на ведьм её сожгли бы на костре за абсолютное уродство, ненависть к людям и отвратительный ехидный смех. У Сумаи были жирные волосы, никогда не видавшие мыла и расчёски, а от одежды настолько несло потом, что даже москиты не решались к ней подлетать. Она выполняла пункты из списка под названием «сексуальное унижение» и «принуждение к половому акту».

В Андреса стреляли из полицейского тазера. В момент, когда два электрода выстреливали из картриджа и вонзались в тело, мышцы сводило судорогой от электрических разрядов. В эти моменты Андрес лишался возможности мыслить, он лишь кричал, как дикий зверь, и молил, чтобы это прекратилось. Тело напрягалось против его воли, и казалось, что позвоночник вот-вот сломается.

В таком темпе Андрес начал сходить с ума. Он чувствовал, как деградирует до уровня земноводного.

Помимо пыток надзирателей была ещё одна – пытка собственным телом. Это был порез на лодыжке, который ему случайно нанёс Иршад острой застёжкой на ремне. Рана начала распухать, посинела и с каждым днём болела всё сильнее. Заражение набирало обороты. Без необходимого лечения он мог лишиться ноги, а если затянуть, то и жизни. Ни Иршад, ни Надир не обращали на это внимания, сколько бы он ни умолял привести к нему доктора.

Однажды ночью Андрес заснул раньше обычного, несмотря на оглушительную музыку и свет, бьющий в глаза сквозь веки. Он проснулся за час до утренних процедур и заплакал. Его тело трясло от холода, болели синяки, а нога раздулась до невозможных размеров. Он чувствовал, что ампутация теперь – единственный вариант. Пытки оказались эффективными, и двадцатичетырёхлетний парень наконец сломался.

В семь тридцать вошёл Иршад, как обычно довольный превосходным утром. Завтраком ему служило избиение Андреса.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он на ужасном английском.

– Я готов всё подписать, – ответил Андрес.

– Тебя плохо слышно. Ты сказал, что хочешь на утренние процедуры?

– Я подпишу всё, что захотите, – повторил он.

– Это хорошо, – похвалил его Иршад. – В таком грязном месте надо умываться.

Со звериным оскалом надзиратель потащил его в душевую, схватил его волосы на затылке и погрузил в таз с холодной водой. Это продлилось дольше, чем Андрес мог задержать дыхание, и, по ощущениям, он набрал полные лёгкие воды. Он тут же потерял сознание, а очнулся лёжа на полу. Иршад стоял над ним с видом самого счастливого человека на свете.

Через четверть часа к Андресу пришло полдюжины надзирателей. Его умыли, постригли, побрили, одели в приличную одежду и отвели в кабинет начальника тюрьмы. Старый марокканец приказал остальным убираться и остался с Андресом наедине. Зафар Алики, «директор этого заведения», нисколько не боялся Андреса. В этом состоянии Андрес не мог представлять угрозу ни для кого. Вся сила ушла из него вместе с литрами воды, прошедшими через лёгкие, и с ужасными кошмарами.

Не говоря ни слова, Зафар достал из ящика стола косметичку и принялся приводить лицо парня в порядок. Он делал это очень неловко. Видно было, что с тональным кремом он обращается впервые в жизни, а пудру размазал по всей коже, словно имел дело с клоуном.

Кабинет у начальника оказался неожиданно тесный: даже меньше, чем камера, где держали Андреса последние дни. У дальней стены располагались полки с профессиональной литературой, среди которой стояло четыре фотографии с детьми. На стене висел деревянный пропеллер. Помимо массивного рабочего стола, здесь находился маленький столик с двумя стульями, на котором стояла бутылка коньяка и тарелка с фруктами. Толстые шторы защищали окно от прямых солнечных лучей.

Судя по внутренней обстановке, можно было предположить, что это обыкновенный офис в любом бизнес-центре. На столе стоял светильник и ноутбук старой модели от «Делл». У выхода перед дверью находился календарь. В городе таким помещением невозможно было бы удивить, однако в тюрьме это был островок цивилизации посреди Средневековья.

Из угла рядом с окном на Андреса смотрела видеокамера на треноге. Такими снимают сериалы.

– Покажите, где поставить подпись, и я это сделаю, – сказал Андрес. Он произнёс всё тихо и испугался, что его не услышали.

– Вот это да, – удивился Зафар. – Сперва я подумал, кого это парни привели, я же приказывал доставить нашего звёздного сынка. А это ты и есть, даже удивительно, как могут внешне меняться люди за такой маленький срок.

В нерешительности Андрес поднял руку и потрогал свои зубы. Они оказались на месте, значит, кошмар был всего лишь сном.

– Что это у тебя за гримаса? – продолжил начальник тюрьмы. – Почему ты так корчишь лицо?

– О чём вы? – тихо, почти неслышно, прошептал Андрес. Он чувствовал напряжение на своём лице, но не понимал, что оно значит.

– У тебя очень страдальческая мина. Ты её строишь для того, чтобы разжалобить меня, или так выглядит результат длительного избиения?

Прислушавшись к своему телу, Андрес понял, что его лицо сейчас выражает всю боль и безысходность. Он попытался расслабиться, но ничего не получилось. Часть мозга, отвечающая за мимику, свело, и вечная судорога застыла на губах и щеках. Слёзы покатились у него из глаз, он жалел, что оказался недостаточно сильным. Ему хотелось домой.

Теперь он по-другому смотрел на идею развала корпорации «Транстек». Андрес не хотел перечёркивать труд всей жизни отца, однако другого ему не оставалось: он не мог больше выносить ежедневных пыток. Ещё один день с Иршадом и его утренними процедурами мог окончательно свести его с ума.

– Давайте документы, я всё сделаю, – прошептал Андрес.

– Говори громче, тебя не слышно.

– Я всё подпишу.

– Проглоти слюни и выключи эти дурацкие всхлипывающие звуки в своём голосе, – приказал Зафар.

Старик совершенно не обращал внимания на его слова. Для него Андрес был никем. Зафар закончил с макияжем, взял его за подбородок и критически осмотрел. Видимо, лицо Андреса удовлетворило его требованиям, и он кивнул в ответ на свои мысли.

Неспешно, словно находясь под водой, начальник тюрьмы подошёл к камере, включил её и проверил, чтобы она была направлена точно на стол. С минуту он выбирал удачный ракурс, а освещение контролировал занавеской.

– Садись в кресло, – произнёс он с неприязнью. Ему не нравилось, что кто-то из заключённых будет сидеть на его рабочем месте и класть ладони на стол. Зафар не относил Андреса к тхари, он был всего лишь узником, таким же бесправным, как и остальные.

На компьютере начальник тюрьмы ввёл пароль, несколько раз нажал на клавиши, и на экране появился документ с шапкой, оформленной в стиле «Транстек». Это был внутренний документ, какие Эдуард подписывал каждый день. Чаще это делали заместители, но самые важные документы приходили именно к нему. Теперь настала очередь Андреса. От этих мыслей ему стало ещё хуже, и он закачался на стуле.

– Сиди прямо и сделай вид, будто делаешь это по своей воле, – сказал Зафар. – Этому ублюдку Тауэру нужна видеозапись, где ты будешь выглядеть прилично. Приспусти рукава.

Андрес сделал как велено. Выпрямился и постарался расслабить лицо, это не вышло. Он сейчас ни чувствовал, ни походил на делового человека.

– Я сказал, расслабься и прими нормальный вид, – начал злиться начальник тюрьмы. – Я не могу снимать тебя в таком состоянии. У тебя получается лишь жалкая оболочка, а не человек.

Отец много раз говорил, что Андрес примет управление компанией после его смерти. Эдуард говорил об этом так, словно смерть была самым обыкновенным явлением, которого не стоит ни страшиться, ни придавать какого-либо значения.

«Однажды я не смогу принимать участие в управлении компанией, – говорил он, когда они стояли на заднем дворе особняка и пили свежевыжатый апельсиновый сок. – Может, сверну шею, споткнувшись на лестнице, а может, на меня упадёт метеорит. Тогда ты станешь у штурвала и будешь управлять всем».

«Я не могу, – отвечал ему Андрес. – У меня нет никакого таланта. Пусть лучше Лилия этим занимается».

«Лилия тебе поможет. Она будет сердцем компании, а ты голосовыми связками – тем, кто отдаёт приказы. Я бы никогда не оставил компанию, если бы не верил, что ты способен ею управлять».

Сейчас Андрес представлял, что сказал бы отец, если бы увидел, как он собирается поставить подпись, разваливая империю. Подпишет несколько бумаг, и многолетний труд Эдуарда смоется в унитаз. Этим он признает свою несостоятельность как мужчины и члена семьи Келвин. И всё же не поставить подпись не мог: Андрес был раздавлен, сломлен и очень болен. Ему нужно попасть в больницу любой ценой.

– Ханнаш тебя побери, – процедил сквозь зубы Зафар, переставляя камеру. – Придётся снимать тебя сбоку, чтобы на видеозаписи ты не выглядел как жертва. Подписывай везде, где запрошено подтверждение. Всего семьдесят четыре подписи.

Перед Андресом находилось несколько документов с приказом расформировать компанию на три независимых друг от друга. Транспортная корпорация «Гермес», горнодобывающая «Гефест» и строительная «Гестия» получали самоуправление под руководством уже назначенных директоров. Руководство «Транстека» распускалось, все административные должности аннулировались. По подсчётам Андреса, девять миллионов человек тут же останутся без работы после подписания документа. Это была сущая мелочь: общее число работников дочерних корпораций составляло миллиард двести миллионов жителей всего мира.

Прочитав первую страницу, Андрес прокрутил документ ниже и тут же получил мощный удар по макушке, отчего у него хрустнуло в шее.

– Подписывай, не читай, – произнёс Зафар.

«Одна подпись ничего не значит, – подумал Андрес. – Им недостаточно одного меня, чтобы развалить компанию. Необходимо согласие пятидесяти одного процента держателей акций, это три подписи: моя, Дарвина и Артура. Или моя и Лилии с Аней».

Елизавета не владела акциями «Транстека» – по её же просьбе Эдуард оставил ей совсем маленькое наследство.

Коалиция Тауэра сильно прокололась, допустив побег его семьи через подвал. Андрес вспомнил бездыханное тело Артура, и его переполнили злость и обида. На себя, на свою семью, на других тхари, на телохранителей, не выполнивших свой долг.

На экране ноутбука Андрес поставил первую подпись на двенадцатой странице. Появилось окно с запросом идентификации. Он приложил к считывателю на ноутбуке тыльную сторону ладони, и на экране появилось его имя, а ниже поле для ввода: введите ключ. Андрес набрал последовательность из шестнадцати цифр, букв и символов. Повисла полоска загрузки, а затем на белом документе появилась графическая подпись «Андрескелв» с завитком в конце.

Теперь члены его семьи узнают, где он находится. Электронную подпись невозможно поставить на офлайн-компьютере – он обязательно должен находиться в Сети и быть зарегистрирован на сайте нотариальных услуг.

Ту же последовательность Андрес ввёл в каждом поле, где необходима была подпись. На все операции ушло меньше десяти минут. Из-за них он месяц страдал в этом ужасном месте.

Если у Тауэра и его союзников уже есть две другие подписи, то его – заключительная. В этот же день корпорация «Транстек» начнёт разваливаться на куски. Всё, ради чего его отец работал всю жизнь, больше не будет значить ничего. Теперь семья Келвин не сможет поглощать другие корпорации. Любая попытка устроить недобросовестную конкуренцию обернётся бюрократическим и судебным адом. Один только развал компании займёт огромное количество времени и впустую потраченных средств.

Оставалось лишь надеяться, что его подпись – первая или хотя бы вторая.

В голову Андресу пришла мысль: когда его будут отпускать, попросить у начальника тюрьмы выкупить двух заключённых. Убара, немого сокамерника, и Арлетт, родившуюся и выросшую в тюрьме. Они не должны были здесь находиться, на них не лежало никакой вины. Базиль и Маджид были очень добры к нему, однако выкупить их Андрес не имел права. Один из них был наркоторговцем, а другой работорговцем. Последних он ненавидел больше всего.

– Теперь вы отпустите меня? – спросил Андрес.

– Конечно, – ответил Зафар и позвал людей за дверью. Вошли двое стражников в синем, у каждого на поясе висел пистолет. – В общую камеру его.

Крепкие руки схватили Андреса за плечи и потянули в сторону выхода.

– Вы же сказали, что отпустите меня, – прошептал он.

– Я обещал этим ублюдкам, что получу твою подпись за неделю, а получил только за месяц, – произнёс начальник тюрьмы. Он говорил свысока, словно делал одолжение Андресу своим объяснением. – Ты заставил меня ждать, а мне это не нравится.

– Это нечестно.

– Не смей мне указывать, сопляк. В этом месте я король и никому ничего не должен. А ты со своей гниющей ногой умрёшь здесь через неделю, а мне будет наплевать.

Начальник тюрьмы сделал жест, и Андреса утащили прочь. Его выбросили во внутренний двор, как бездушный мешок с гнилыми овощами. Кое-как он поднялся и теперь стоял на одной ноге. Вторую он подогнул под себя – от соприкосновения с землёй в ней простреливала резкая боль. На улице было слишком ярко и слишком жарко. После трёх недель в полуподвальном помещении он словно оказался в аду.

– Вот это да, – услышал он голос поблизости, отчего-то показавшийся ему знакомым. Андрес обернулся и увидел перед собой Хи, а рядом с ним Яна, телохранителя Дарвина. Это показалось ему плохим знаком.

– Полагаю, ты сейчас спросишь у меня, где твой брат? – спросил Ян. Его обветренное лицо и глаза с прищуром словно были созданы для жаркого климата. У Яна был такой вид, словно он находится в этой тюрьме по своей воле.

– Где Дарвин? – спросил Андрес. Он испытывал смертельную слабость, но собрал остатки сил, чтобы поддерживать себя в сознании.

– Я не знаю. Но точно уверен, что он ещё не попался: парень затерялся среди городских улиц, как настоящий ниндзя. Всю первую ночь я ездил с «бешеными псами» и смотрел, как они его разыскивают. После этого меня заставляли ходить по городу как наживку для Дарвина. Но твой брат оказался умнее, чем они ожидали. Он просто испарился. Поэтому меня отправили сюда, следить, чтобы тебя не прикончили.

– Надеюсь, с ним всё хорошо, – ответил Андрес. Он не знал, радоваться ему или грустить от таких новостей.

Находись Андрес в другой ситуации, ему было бы приятно вновь вернуться во внутренний двор после недель в одиночной камере с ежедневными пытками. Сейчас же Андрес чувствовал себя слишком плохо. Его сознание находилось на пороге отключки, всё тело болело, уши звенели после оглушительной музыки, а глаза превращали окружающий мир в хоровод.

Всё, чего он сейчас хотел, – остаться наедине с самим собой и некоторое время побыть в тишине.

– Тебя надо срочно доставить в больницу, – сказал Хи.

– В чём дело? – спросил Андрес. – Почему вы так на меня смотрите?

– Когда ты последний раз смотрел вниз, дружок? – спросил Ян. – Нечасто мы видим перед собой мертвецов, которые пока не знают об этом.

Собрав всю волю в кулак, Андрес опустил голову и посмотрел на нижнюю часть своего тела. Он долго откладывал этот момент, будто рана заметит, что на неё не обращают внимания, и заживёт сама собой. Но раздувшаяся нога покрылась язвами, сменив цвет на чёрный и жёлтый. Эта часть тела умерла день назад и теперь превращала Андреса в покойника. От такого зрелища частичка сознания, что упорно сопротивлялась и держалась за свет, заколебалась, и Андрес почувствовал, что вот-вот провалится в темноту. Перед ним вновь появится комната особняка. Его тело понесёт к зеркалу, и рука начнёт вырывать зубы изо рта. Один за одним.

– Что-то мне нехорошо, – произнёс Андрес, и телохранители удержали его от падения.

– Если отвезти его в больницу сейчас, то ещё можно спасти, – сказал Хи. – Для таких, как он, медицина способна творить чудеса. Врачи могут открутить ему голову и посадить на новое тело. Даже в таком состоянии.

– Значит, нам нужно что-то придумать, – ответил Ян. Тонкие губы он растянул в жуткой улыбке. Видно было, что Ян не умеет улыбаться и никогда не делал этого перед зеркалом. – Только понятия не имею что, я ни разу не сидел в тюрьме.

– Я разговаривал с Валидом, – сказал Хи, игнорируя последнюю фразу Яна. – Кажется, он уже не так враждебно настроен ко мне, хоть я и воевал на стороне республики.

– А я был за союзников, – заметил Ян. – И тоже не испытываю к тебе вражды.

– Я был телохранителем, а ты штабным полковником. Это совсем не то, через что прошли рядовые солдаты. Валид – настоящий ветеран, лишился нескольких сослуживцев и получил ранение в живот. Такие, как он, ненавидят тех, кто защищал республику. Нам нужно попросить у него помощи.

– Он такой же заключённый, как и остальные, – возразил Ян. – Чем он может нам помочь?

– В первый день Андрес сломал нос Ммуо, тот с трудом дышал, и его повезли в больницу, – сказал Хи так, будто это решало все их проблемы.

– То есть нам надо сломать Андресу нос и его отвезут в город? Я пока не прослеживаю в этом логики.

– Валид говорил, что у него обнаружили паразита в глазу и его на вертолёте доставили прямо в Гибралтар. Начальник тюрьмы здесь хорошо относится к надзирателям. У них больше прав, чем может показаться. Они могут свободно заходить в комнату охраны, выходят за территорию тюрьмы, когда встречают новых заключённых. Если уговорить их помочь: тайно выпустить нас наружу или вовсе устроить бунт, – всё может получиться.

С удивлением Ян уставился на Хи. Такой безумной мысли не могло возникнуть даже у Андреса, посмотревшего за жизнь миллион боевиков. Вышки с турелями и многочисленные камеры видеонаблюдения говорили, что любой бунт будет мгновенно подавлен, а его организаторы уничтожены.

– Хочешь уговорить насильников и убийц объединиться ради общей цели? – спросил Ян. – Я правильно понимаю? Подойдёшь к ним и скажешь: давайте отберём у охраны оружие, ворвёмся в их комнату и отключим турели. А потом побежим в разные стороны в надежде, что робопсы успеют растерзать только половину из нас.

– Примерно так, – подтвердил Хи. – Мы пообещаем каждому из них свободу и сто миллионов долларов на личные расходы.

– Не так уж и сильно я болен, месяц-другой продержусь, – вмешался в их разговор Андрес. Он старался не обращать внимания на свою ногу и исходящий от неё дух смерти и разложения. Воспаление было настолько сильным, что конечность стала твёрдой на ощупь. Оно уже захватило колено и поднималось вверх. Ощущения были такие, словно по его ступне проехался асфальтоукладчик и следом её сунули в мясорубку.

Оба телохранителя посмотрели на Андреса так, словно он разговаривал во сне и нёс полнейшую чушь. Андрес понимал, насколько плохо у него обстоят дела, но гнал эти мысли подальше. Проходящие мимо заключённые бросали на него сочувственные взгляды, и это говорило больше, чем любые слова поддержки, которые мог сказать ему Хи.

– Лэн таиш тауилэн ман михэдл жух, – громко произнёс двадцатилетний темнокожий парень, вышедший из своей камеры неподалёку от Андреса. Он смотрел на его ногу и качал головой.

– Что он сказал? – спросил Андрес.

– Это арабский, – ответил Хи. – Я его не понимаю, мне и русский с трудом давался, когда твой отец заставил меня выучить. А ты, Ян, понимаешь арабский?

– Чёрта с два я понимаю этот верблюжий язык. Пусть учатся говорить на человеческом, если хотят, чтобы их понимали. Наверняка сообщил что-то суперочевидное.

С недовольным лицом парень удалился в свою камеру. Люди, говорящие на разных языках, всегда поймут, когда их обсуждают в негативном ключе.

Словно в ответ на разговоры о бунте, одна из крупнокалиберных турелей повернула своё дуло в их сторону. Никто из здешних обитателей уже не обращал внимания, для них пулемёты представляли собой декоративные элементы – украшение башен в виде вращающихся конструкций. Андрес не привык к такому, и когда он увидел перед собой чёрную пропасть, уходящую в глубь ствола, то представил, как очередь из такого оружия разрывает его пополам. Захотелось как можно скорее убежать, скрыться из поля зрения этой штуки.

Жизнь в тюрьме текла со своей обычной скоростью. Никому не было дела до Андреса и его, возможно, последних дней на свете. Один из принцев третьего блока лежал в гамаке с бумажной книгой. Андрес даже не знал, что такие ещё существуют. Другой купался в каркасном бассейне, а слуга с полотенцем ждал, пока тот выйдет. Несколько человек удобряли пальмы, растущие по периметру третьего блока, из больших красных мешков.

В четвёртом, где находились остальные, часть заключённых играла в волейбол, командами десять на десять человек, а другая часть делала ставки, кто из команд победит. Волейбольную площадку закрывала от солнца чёрная плёнка, натянутая между крышами двух блоков. На жаре она нагревалась и провисала, а вечером возвращалась в изначальную форму.

Старый мулат, покрытый татуировками с ног до головы, ходил между зрителями с сумкой контрабандных сигарет и зажигалок, также он предлагал выпивку и наркотики по заоблачным ценам, однако популярностью не пользовался. Большинство заключённых здесь были мусульманами и не загрязняли своё тело вредными веществами.

– Пойду-ка я полежу к себе, – сказал Андрес. С каждой секундой его силы убавлялись, и он с трудом удерживал себя на ногах. – Надеюсь, Базиль и Маджид не отдали моё место другому.

– Ты сейчас нужен нам, – возразил Хи. – Пусть все увидят твою рану. Идём.

Втроём они обогнули блок и направились к камере надзирателей. Около входа сидело четыре человека: Кахтан, Надир, Валид и Иршад. Ещё неизвестное количество находилось внутри помещения. Жара в это время года могла достигать сорока пяти или даже пятидесяти градусов, и в середине дня выйти на солнце можно было лишь ненадолго. Все смещались ближе к тени и своим камерам.

При виде приближающейся троицы Иршад встал со своего места и достал из-за пояса дубинку. Вид у него был такой, будто стейк сам шёл к нему на тарелку. Валид на арабском приказал ему сесть обратно. Среди них была собственная иерархия, построенная на том, кто ближе всех дружил с Ммуо, их лидером. За время, проведённое здесь, Андрес успел выучить несколько слов на арабском, среди них были обед, подъём, отбой, стой, сядь и свинья. Последнее было написано у него на лбу.

– Чего надо? – спросил Валид.

– Показать вам вот это, – ответил Хи и кивнул на Андреса.

Все посмотрели в указанную сторону, и Андрес, словно по команде, споткнулся, стоя на ровной земле, и упал на бок. Ногу пронзила боль. Казалось, в ней завелось живое существо, съедающее её изнутри.

С минуту надзиратели рассматривали гниющую конечность Андреса. Иршад улыбался: он был доволен страданиями, которые должна была причинять нога. Кахтан не понимал, что происходит. Только Валид и Надир сидели с мрачным видом, словно их выигрыш в лотерею внезапно оказался кучей конского навоза.

– Иршад, – обратился Валид к другому надзирателю на английском. Голос у него закипал от злости. – Ты видел, что нога парня приходит в негодность?

– Видел, – ответил тот с гордостью.

– Ты знаешь, что заражение крови убьёт его через пару дней?

– Знаю, – подтвердил Иршад. – И мне это нравится.

– Начальник тюрьмы сказал нам выбить подпись из этого парня, а не убивать его. Какой же я идиот, что доверил пытки такому придурку, как ты!

С этими словами Валид встал со своего места, подошёл к Иршаду и дал ему такой подзатыльник, что тот свалился со стула.

– Пусть твой язык остаётся на своём месте, – ответил ему Иршад на ломаном английском, поднимаясь с земли. – Ударь меня ещё раз, и мы станем врагами.

Несколько секунд они обменивались взглядами, их лица находились в нескольких сантиметрах друг от друга. Валид был на полголовы ниже и на двадцать килограммов легче, однако он был профессиональным солдатом, и это компенсировало разницу между ними. Зрительное противостояние завершилось так же быстро, как и началось.

– Пошёл вон с глаз моих. С этого дня ты ночуешь в четвёртой камере с Гатафаном, и я лично прослежу, чтобы он ел свежую нсибу и пердел вдвое больше.

– Ты пожалеешь о своих словах, – ответил ему Иршад. – Даю тебе моё обещание.

– Мне плевать на обещания такого ханзира, как ты. Убирайся!

С недовольным видом Иршад побрёл прочь. Он делал разминочные взмахи дубинкой и выискивал, на ком бы выместить свою злость. Вскоре из-за угла раздались жалобные вопли – Иршад нашёл жертву для своего гнева.

Из камеры вышли ещё три надзирателя, и теперь перед Андресом, Яном и Хи стояло шестеро людей в фуражках и зелёной форме. Один из них прятал за спиной какую-то вещь, однако Андрес успел заметить, что это мобильный телефон. В камере осталась ещё пара человек, значит, всего их здесь было восемь. Кажется, разлагающаяся нога заботила их больше, чем самого хозяина этой ноги.

– Не видать мне особняка у моря, верно? – спросил, усмехнувшись, Валид. – Мы думали, что напишем Елизавете Келвин и она тут же примчится спасать своего сына. Взамен на нашу помощь мы скромно попросим свободы и по грузовику наличных каждому. А теперь вижу, не доживёт парень до освобождения. Ублюдок Иршад сгубил все наши мечты. Как же было наивно, представлять себя свободным человеком.

– По нашим прикидкам, парню следовало избавиться от ноги несколько дней назад, а сейчас уже поздно, – произнёс Ян с упрёком, предъявляя вину за случившееся всем присутствующим. Скажи это другой человек, надзиратели тут же поднялись бы, отнесли его в камеру для допросов и повесили на крюк головой вниз. Однако, чего было не отнять у Яна, в нём сквозила сила, даже несмотря на шестидесятилетний возраст. Он походил на человека, у которого всегда припрятан трюк в рукаве. Любой дважды подумал бы, прежде чем переходить ему дорогу. – Он протянет лишь пару дней.

От этих слов Андресу стало не по себе. Он по-прежнему находился в сознании, хоть и с трудом. Нелегко было представить, что со дня на день он перестанет существовать.

– Это очень оптимистичный прогноз. К завтрашнему утру у него начнётся бред и он не очнётся.

– Вы ещё можете получить деньги и свободу, – сказал Хи. – Только надо вытащить его отсюда. Предложение действует, пока он жив.

Никто из надзирателей не вмешивался в разговор, потому что Валид был единственным, кто понимал английский. Они лишь в молчании смотрели на ногу Андреса и видели в ней провал своих надежд. Коротышка-Самир, ходивший за ним по пятам со свистком и не дававший спать всю первую неделю, застыл в ужасе. Он был похож на опоссума, готового броситься на землю и притвориться мёртвым.

– Как же ты собираешься его отсюда вытащить, если сам начальник тюрьмы его не отпустил? – спросил Валид.

– Мы устроим побег, – ответил Хи, и все посмотрели на него как на безумца. В том числе Ян и Андрес.

– А, понимаю, – сказал Валид, нарочито заговорщицким тоном. – Нас здесь в тюрьме сто шестьдесят человек. Мы подойдём к стене и соорудим горку из тел, как гимнасты. Внизу будут стоять самые крепкие, а сверху самые худые. Паренёк разбежится и взлетит на стену, ступая по нашим спинам. Перемахнёт через колючую проволоку и бегом до Гибралтара, где снимет деньги со своего счёта и выкупит всю эту тюрьму. Хотя погоди-ка, план же не удастся – у него больная нога и он не сможет добежать до города!

– Даже не побег, а скорее взрыв. Мы уничтожим это место, сотрём его из истории, – сказал Хи. – Ты и твои парни проникнете к пульту охраны и отключите защитную систему, а саму охрану свяжете. Или прикончите. Никто не будет жалеть этих выродков.

Сначала Валид нахмурился, ему показалось, что он недостаточно хорошо говорит по-английски. Затем до него дошло, и он засмеялся. Просьбу Хи Валид повторил на арабском для других надзирателей, и неловкие смешки послышались от каждого из них.

Привлечённая смехом, возле них приземлилась любопытная птица с чёрными крыльями и оранжевым брюшком. Горихвостка сделала несколько шагов в их сторону, посмотрела на всех по очереди каждым глазом и улетела.

– Знаешь, чем эта тюрьма отличается от других тюрем? – спросил Валид. В его голосе ещё проскальзывали весёлые интонации.

– Тем, что это задница мира, – ответил Ян. – Тут всем на всех наплевать.

– Здесь идеальная дисциплина, – поправил его Валид. – Ты можешь сказать, что здесь грязно, антисанитария, кормят убого. Здесь можно умереть от маленького пореза. Но чего здесь точно не отнять – дисциплины. Если кто-то в тюрьме получает удары – их наносим мы, надзиратели. Если кого-то избивают до полусмерти – это делаем мы. Никто из заключённых не нападает на другого без повода, потому что появимся мы и изобьём обидчика так, что три поколения его потомков не смогут поднять руку на другого человека. Здесь и раньше никого не убивали. В Марокко очень строгие законы для убийц, даже среди заключённых. Единственное, как здесь могли отомстить, – воткнуть нож в задницу. Она находится ниже пояса, значит, это не считается покушением на жизнь. Когда за дело принялись я и мои ребята – дисциплина стала идеальной. Здесь больше нет нападений. Знаешь, какие привилегии мы получаем за хорошую работу?

– Полагаю, срок вам за такое не скостят, – предположил Хи.

– Восемь лет подряд Зафар Алики получает от правительства премию за самую безопасную тюрьму. В благодарность он подарил нам телефон и позволяет делать то, чего никому больше нельзя. И ты хочешь, чтобы мы рискнули его расположением только для того, чтобы спасти этого ханзира? Здесь все ненавидят Андреса за то, что он тхари. А его отца, Эдварда, за то, что тот поддерживал мятежную республику в Индии. Здесь многие потеряли родственников на войне из-за него. Если бы с этим ханзиром не прислали телохранителя, его придушили бы в первый же день, наплевав на наш запрет на убийства.

В этот момент в тюрьме послышался азан, и половина надзирателей отправилась совершать полуденную молитву в чистое место. Возле их камеры осталось лишь четыре человека в зелёном. В одно мгновение двор тюрьмы опустел: все направились в импровизированную мечеть второго блока.

– Ты разве не пойдёшь молиться с остальными? – спросил Ян у Валида.

– Я принял христианство ещё в детстве, – ответил он, – когда прятался в церкви от своего отца. И отвечая на ваш вопрос – мы не станем воевать с охраной и рисковать жизнями ни ради тебя, ни ради другого человека.

Переговоры зашли в тупик. Хи понял, что его главный страх начинает сбываться: скорее всего, Андрес умрёт от заражения крови, а сам он останется в этой тюрьме навсегда.

Ветер завывал в пустых окнах башен по периметру стены. В нём слышалась вековая неизменность здешнего порядка. Когда-то эту тюрьму охраняли только люди, когда ещё не существовало нейросетей и дроны находились лишь на обложках научных журналов. С тех пор здесь ничего не изменилось, и попытки Хи устроить здесь переворот выглядели как пустые трепыхания маленького насекомого.

В небе над тюрьмой висела Луна, пересечённая чёрными линиями человеческих построек. Ей не было никакого дела до того, что происходило здесь, внизу.

– Я с вами, – послышался голос изнутри камеры, и на свет вышел Ммуо. За последние дни он будто состарился, и теперь его лицо напоминало опухший кусок мяса. Темнокожий безгубый великан выглядел немощным, несмотря на огромный рост и мышцы, достойные титулованного бодибилдера. – Пусть эти трусы сидят здесь и объедаются фруктами, которые им приносит начальник. Мне этого мало, я хочу свободы, и лучше я словлю сотню пуль при попытке побега, чем буду сидеть здесь до конца жизни и довольствоваться объедками, которые мне подбрасывают, как собаке со стола.

Между надзирателями завязался спор на арабском. Они разговаривали очень эмоционально и так быстро, что их речь сливалась в один бессвязный поток согласных. Кажется, оставшиеся надзиратели уговаривали Ммуо передумать, но их слова разбивались о него, как волны о скалу. Андрес смотрел на это и старался сохранять спокойное лицо. У него в ноге пульсировала ужасная боль, и с каждой минутой всё сильнее хотелось схватить первый попавшийся острый предмет и отрубить её. Андреса уже двое суток тошнило, он был бледнее покойника. Если бы не рука Хи, придерживающая его за плечо, Андрес уже упал бы на землю.

С каждым ударом сердца в глазах появлялась и тут же отступала темнота. Он находился на самой границе бодрствования и сомневался, что сможет проснуться, если уснёт хоть на секунду.

Один из игроков в волейбол криво отбил мяч, и тот прилетел к камере надзирателей. Те так активно спорили, что совсем не заметили этого. Испуганный игрок подкрался к ним, забрал мяч и незаметно ушёл. Другие похвалили его за скрытность и расторопность. В дальнем углу толстый араб наносил наколки парню с одной рукой. В тюрьме было принято делать по одной наколке за каждый год пребывания здесь, и на многих заключённых не осталось ни сантиметра свободной кожи. Иглу обжигали о свечу, чтобы избежать заражения, но время от времени кто-нибудь умирал от столбняка.

Заключённые вокруг занимались бытовыми делами: давили вшей, зашивали одежду, выбрасывали в общую бочку вёдра с испражнениями, а также стирали и развешивали вещи на перилах, створках ворот камер и крючках, вбитых в кирпичные стены. Некоторые не находили места, где повесить вещи, поэтому оставляли их на турниках и брусьях, где подтягивались и отжимались. В этом случае между заключёнными возникали споры, и они устраивали драку. Драка без нанесения увечий считалась здесь лучшим решением спора. Кто в ней победит, тот и прав. Любая потасовка тут же собирала зрителей. Предприимчивые заключённые начинали делать ставки на победу.

– Никто мне не поможет, – сказал Ммуо, поворачиваясь к Хи и Яну. Он избегал взгляда Андреса, потому что тоже ненавидел тхари. – Они боятся за свои жизни, будто им есть что терять. Трусы. Расскажите мне свой план, и я всё сделаю.

– У нас нет никакого плана, – сказал Хи. – Мы здесь всего месяц. Ты знаешь это место лучше нас, поэтому ты должен придумать, как устроить такой бунт, который перевернёт эту тюрьму с ног на голову.

– Знаете поговорку о грабителе и завистнике? – спросил надзиратель после паузы.

В ответ Хи и Ян отрицательно покачали головой, и Ммуо продолжил:

– Приходит завистник к грабителю и говорит: «У моего соседа две коровы, а у меня ни одной. Укради их, и мы с тобой поделим их поровну». Грабитель украл коров у соседа, но не поделился ими с завистником – обе оставил себе. О чём эта история говорит вам?

– Нельзя доверять грабителям, – быстро ответил Андрес, а Хи и Ян промолчали, они продолжали думать.

– Человек, который делает всю работу, заслуживает сто процентов награды. Если я устрою бунт и окажусь на свободе, то какой мне смысл помогать вам? У вас даже плана нет.

– Зато у нас есть четыре руки тебе в помощь, – ответил Ян своим стандартным голосом учителя, говорящего очевидные вещи. – И парень, который подарит тебе жизнь без нужды, как только ты сбежишь. Как видишь, наш вклад в твою работу будет не нулевым.

– Я подумаю над планом, – согласился Ммуо. – А теперь валите отсюда. От того, что мы объединились, вы мне больше нравиться не стали.

– Всё должно быть готово уже завтра, иначе будет поздно, – сказал Хи. – Сам же видишь, что у него с ногой. Любой план подойдёт, даже рискованный.

С недовольством Ммуо кивнул. Он не любил, когда ему говорят то, что он и так знает. Особенно те, кого он в другой ситуации задушил бы только для того, чтобы поднять себе настроение.

Несколькими минутами позже открылись ворота в первый блок, и сто шестьдесят человек вновь устроили давку, чтобы первыми получить свою порцию нсибы без червей. С тремя мисками Ян отправился за кашей, а Хи с Андресом остались ждать в тени.

– Завтра мы попытаемся устроить переворот в тюрьме и, возможно, все отправимся на тот свет, – сказал Хи. – Даже если мне предстоит умереть, защищая тебя, это будет означать, что я вернул долг твоему отцу.

– Ты ничего не должен ни мне, ни моему отцу, – ответил Андрес.

– Семь лет назад я сидел в тюрьме, похожей на эту, и думал, что никогда не покину её. В Китае очень строго с сексуальным насилием. Скорее всего, я не продержался бы в той тюрьме и одного года, другие заключённые привязали бы меня к кровати и забили до смерти. Такая участь там ждёт каждого насильника, педофила, коррупционера, бывшего охранника тюрьмы или наркоторговца, продающего наркотики детям. А я к тому же был телохранителем генерала Сераджа. Твой отец вытащил меня из тюрьмы, спас мне жизнь. Он дал мне работу, о которой можно только мечтать. Я ездил за Эдуардом по всему свету, наблюдал за разными народами, изучал их культуру и обычаи. Попытаться спасти тебе жизнь – самое меньшее, чем я могу ему отплатить.

– Как случилось, что ты изнасиловал ту женщину? – спросил Андрес. Он никогда не задавал этот вопрос – считал большой бестактностью. Однако сейчас момент был подходящий – они могли не пережить следующий день.

– Даже не спрашивай. В тот момент я был под таким количеством веществ, что даже не понимал, где нахожусь. Вместо той беззащитной женщины я вполне мог изнасиловать индейку, поданную к столу, и даже не заметить разницы.

Вскоре к ним вернулся Ян с кашей. Она была самой свежей, без червей. Мимо Андреса прошли Базиль, Маджид и Убар. Они помахали ему рукой и отправились в тень у забора.

Из камеры неподалёку на инвалидной коляске выехала Арлетт. Она было направилась к первому блоку за кашей, но, увидев Андреса, повернула к нему. Отчасти Андрес завидовал ей. Она всю жизнь провела в тюрьме и не знала, что такое нормальное существование, поэтому была самым счастливым человеком здесь. У неё было сто шестьдесят друзей и собственный мобильный телефон, такой же был лишь у надзирателей и принцев из третьего блока.

Из всех заключённых она улыбалась больше всех, и от этого Андресу становилось жаль, но не её, а самого себя. Последний раз он улыбался слишком давно. Наверняка уже забыл, как это делается. Она подъехала к ним с другой стороны и не могла видеть больную ногу Андреса, поэтому он спрятал её за стоящим рядом телохранителем.

На Арлетт была просторная рубаха зелёного цвета, размеров на пятнадцать больше. Такую совсем недавно носил Кахтан, которого все называли Слон. Толстому надзирателю она была впору, а девушка в ней утопала. На голове у неё красовалась соломенная шляпа, грязная и протёртая в нескольких местах. Когда Арлетт улыбалась или разговаривала, шрам на её лице извивался, как живое существо.

– Теперь я знаю, кто ты, – произнесла Арлетт, останавливая коляску напротив него. – Ты – Андрес Келвин, последние дни весь интернет переполнен твоей семьёй. Так ты самый богатый человек в мире?

– Как видишь, – ответил Андрес, разводя руки в стороны, как бы говоря: «Вот оно, место обитания самого богатого человека в мире».

– Круто, – ответила Арлетт, и её улыбка начала меняться озабоченностью. – Почему ты такой… как это слово на английском, когда крови нет? Бахт на арабском.

– Бескровный? – предположил Андрес.

– Нет, другое. Означает белый, как призрак.

– Бледный?

– Да, оно. Почему ты такой бледный?

– Это долгая история, – ответил Андрес, вздыхая. – Начало её ты можешь прочитать в интернете, а конец видишь здесь. Начальнику тюрьмы нужно было кое-что от меня, и он добивался этого всеми силами. Поэтому я слегка потрёпан. В данный момент здоровье моё просело.

Точно так же, как Андрес скрывал от неё больную ногу, Арлетт скрывала от него свои. Она накинула на них рубаху, чтобы не было видно, насколько они худые.

– Я уже написала твоей маме сообщение, – сказала Арлетт неожиданно бодро, и её голубые глаза сверкнули энтузиазмом. – Она наняла огромную армию, и когда прочитает его, то сразу придёт сюда. Они возьмут это место штурмом, прямо как в Средневековье. Осадные лестницы, таран, требушеты. Через месяц ты уже будешь на свободе.

– Да, скорее всего, – подтвердил Андрес. Если завтра у них не состоится побег, то через месяц он действительно окажется на свободе, но это уже будет не он, а лишь пепел в контейнере.

– Если армия твоей мамы окружит тюрьму и возьмёт её штурмом, то все заключённые обретут свободу. И я тоже, верно? – спросила Арлетт. – Я ведь ни разу не нарушала закон. Меня незачем держать здесь, поэтому я наконец увижу мир.

– Если через месяц мы выберемся на свободу, я куплю тебе билет в кругосветное путешествие и даже дам телохранителя, чтобы ты чувствовала себя в безопасности.

– Только не меня, – ответил Ян. – Я на дух не переношу иностранцев и их тупые обычаи.

От такого обещания девушка засветилась от счастья, а Андресу стало грустно. Ведь через месяц он не сможет выполнить обещание. Если завтра переворот в тюрьме не удастся, то Арлетт, скорее всего, никогда не увидит мир. Эта же участь будет ждать Хи и Яна.

– Ты правда сделаешь это для меня? – спросила она с сомнением.

– Только при условии, что ты выберешься отсюда. Как понимаешь, ты не сможешь отправиться в путешествие, если останешься здесь.

– Ловлю на слове, – ответила Арлетт, и на её лице снова появилась улыбка. – На английском есть такое выражение?

– Да, в разных вариантах.

– Тогда ловлю на слове, – сказала она. – А теперь поеду в столовую, пока она не закрылась.

На прощание Андрес вежливо кивнул, и Арлетт на инвалидной коляске направилась в сторону первого корпуса. Там уже заканчивали раздавать еду, и в последние порции нсибы добавлялся бесплатный бонус – белок в виде червей. Они были съедобными, и некоторые заключённые специально оставались подольше, чтобы ухватить кашу с ними. Даже двое надзирателей стояли в конце очереди, чтобы получить как можно больше.

– Нравится тебе? – спросил Хи, кивая на удаляющуюся спину Арлетт.

– Она хорошая, но не в моём вкусе, – ответил Андрес. Его в данный момент интересовала только больная нога. – Худовата.

– Не то что Шарлотта, да? Сколько она весит? Килограммов восемьдесят?

– Восемьдесят четыре килограмма пышных форм, – поправил Андрес. – Есть за что подержать. Только характер как у стервы.

– Вот он, философский вопрос, – заключил Хи с видом старого мастера. Убедительности его образу придавала китайская внешность. – Крупная девушка с ужасным характером или стройная, но с хорошим.

– Нет здесь никакого философского вопроса, – ответил Ян недовольным тоном. – Если тебе так нравятся толстушки…

– Не толстухи, – поправил его Андрес, – а крупные, это большая разница. Если девушку можно обнять и руки касаются друг друга у неё за спиной, значит, идеальная, если не касаются – перебор.

– Во-первых, характер намного важнее внешности. Поверь человеку, тридцать один год пробывшему в браке, – продолжил Ян. – А во-вторых, если тебе так нравятся крупные – что странно, ведь большинство людей предпочитают стройных, – возьми худую и хорошенько её откорми.

Жена Яна умерла от сердечного приступа, когда они были на острове в Тихом океане. Ей тогда был шестьдесят один год, а поблизости не было больницы. Эту историю знали все в их семье. Ян два месяца сидел дома, горевал и ничего не делал, а потом взял себя в руки и пошёл искать работу телохранителем. У него был огромный военный опыт за плечами, и Эдуард нанял его охранять младшего сына – Дарвина.

– Порой на тебя смотришь и видишь лишь старика и солдафона, – сказал Хи Яну. – А порой ты предстаёшь перед нами настоящим мудрецом.

Наблюдать за их разговором было и весело, и больно. Нога Андреса не давала забыть о себе ни на минуту. Телохранители помогли ему подняться в камеру, где температура воздуха была ниже уличной. К вечеру у Андреса начался бред, и его мозг выдавал одну за одной кодовые фразы, которые надо было написать в электронном сообщении его маме, чтобы она поняла, где он находится. Все они казались ему абсолютно логичными, но для Яна и Хи его речь превращалась в бессмыслицу. Андрес совершенно забыл, что сегодня он подписал документ своей электронной подписью и местоположение компьютера, на котором это было произведено, стало общедоступным. Его мама уже знала, где он находится, и в этот момент четыре тысячи человек из армии «Рипалс» и «ЧИО» уже сворачивают свои лагеря и направляются к тюрьме «Филь Абуд».

Особняк. Три урока

Долгое время Артур не мог прийти в себя. Его трясло так сильно, что нескольким людям приходилось держать его, пока врач вкалывал ему успокоительное. Его отмыли и переодели в чистую одежду, никто не спрашивал, что с ним произошло.

Этой ночью количество наркотиков в его крови стало настолько большим, что он перестал верить в окружающую действительность. Ему начало казаться, что всё вокруг происходит понарошку и любое его решение не будет иметь никаких последствий. Артур закрывал глаза и видел собственные руки на голых телах девушек. Он помнил каждое слово, которое они ему говорили, теперь он ничего не забывал.

Одну из них звали Йоханна, она приехала в Гибралтар с семьёй в поисках работы и не нашла её. Вторую звали Далия, она рассталась со своим парнем и пришла с подругой развеяться. Втроём они проглотили по жёлтой таблетке из волшебной коробки Джуана и потеряли над собой контроль. В этот момент на Артура ещё действовал дорогой Германий, и совместный эффект препаратов превратил его разум в круговорот абсурда. Он отчётливо помнил, как взял нож для мяса, оставленный вместе с другими приборами на подносе с едой.

– Чего ты хочешь, милый? – спросила Йоханна. Артур закрывал глаза и вспоминал её, танцующую у шеста в комнате для уединения. Это произошло несколько часов назад, но Артур видел это очень отчётливо, будто до сих пор находится в клубе «Сатурн».

– Не бойся, я сохранился, – отвечает его рот. Чужой, незнакомый. Он словно смотрит фильм о себе глазами главного героя. – Уверен, у тебя очень сладкая кровь.

– Слаще не бывает, – отвечает Йоханна с вызывающей улыбкой. В этот момент Далия снимает с него футболку. Обе девушки в таком глубоком опьянении, что сами не понимают, где находятся.

– Сейчас я выпью вашу кровь, наслажусь её вкусом, а потом загружу всё обратно, и никто не пострадает, – отвечает Артур и делает короткий разрез за запястье Далии. Та вскрикивает, но не от страха, а от неожиданности. Она смотрит на свою руку, где появляются первые капли крови, они стекают на нож, попадают на одежду Артура, остаются у него на руках.

В особняке Тауэров Артур лежал на двухместной кровати в окружении картин разных эпох, и казалось, они смотрели на него с осуждением. Каждая из этих картин знала, что он сделал. Артур разглядывал свои чистые руки и одновременно видел кровь, какой она была на них прошлой ночью.

Для проживания ему выделили гостевую – самую плотно обставленную статуями и вазами комнату во всём доме. Здесь каждый элемент интерьера должен был вызывать чувство трепета перед богатством хозяина, но вызывал лишь головокружение. На люстре находилось двадцать восемь белых ламп в обрамлении массивных серебряных элементов. По внешней оценке, она весила ничуть не меньше двухсот килограммов. На полу лежал толстый ковёр бурого цвета с ворсом невероятной длины. Потолок покрывала сеть резного деревянного декора с прямоугольными углублениями.

– Проснулся? – спросил у него Джуан. Он сидел в кресле напротив кровати. Сегодня на нём были лёгкие хлопковые брюки василькового цвета и белая рубаха, расстёгнутая на груди. Бледные голубые глаза взирали на Артура с усмешкой. В углу комнаты стоял Бартон в чёрной рубашке и чёрных брюках. В этот раз он был без пиджака, и у него под мышкой просматривалась кобура с пистолетом. – Первое употребление наркотиков – и уже два трупа. А ты молодец, зря я тебя недооценивал.

– Я этого не хотел.

– Хотел – не хотел, какая разница? Если ты убил этих сук, значит, так и надо.

От этих слов Артуру стало плохо. Он закрыл глаза и вновь увидел себя в клубе, словно до сих пор находился там. Тесное помещение с красным светом, твёрдый диван в форме полукруга и мягкий пол с шестом посередине. Медленная, почти незаметная музыка, льющаяся со всех сторон.

Рука Далии поднимается, и Артур начинает лизать порез на её запястье, ощущает солоноватый и неожиданно металлический вкус её крови.

– Теперь попробуй мою, – говорит Йоханна и берёт из рук Артура нож. Её зрачки необыкновенно большие и занимают почти всю радужку. Рыжие волосы вьются по плечам.

Быстрым движением она перерезает себе запястье, и кровь стремительно выступает наружу, начинает стекать по предплечью к локтю, капать на мягкий пол. В тусклом свете она теряет свой цвет, и кажется, что на пол капает чёрная, маслянистая жидкость. Артур берёт обе руки девушек и начинает по очереди слизывать кровь с обеих. Всем троим это нравится, они стонут и постепенно покрываются кровью с ног до головы, она остаётся на полу, на диване, на шесте.

Этого Артуру кажется мало, он кладёт Далию на спину, садится на неё сверху и прикладывает нож к её шее. На короткий миг в её глазах сквозит неуверенность, но не страх. Страха нет. На секунду Далия заколебалась, но было уже поздно. Артур разрезает ей сонную артерию, и кровь водопадом начинает стекать с её шеи, пульсирует в такт биению сердца, она пытается что-то произнести, но не может – челюсть больше ей не подчиняется.

Тихая музыка вокруг становится неожиданно громкой. Стейк с овощами лежит на подносе нетронутый. Артур погружает губы в чёрную жидкость на шее Далии, закрывает глаза и начинает пить, пока пульс не ослабевает. Теперь весь пол залит кровью, она повсюду: в их одежде, волосах, складках тела. Каждое движение заставляет её хлюпать, словно они только что вернулись домой после сильного дождя.

Оторвавшись от шеи Далии, Артур выпрямляется. Он по-прежнему сидит у неё на животе и смотрит ей в глаза, но в этот раз перед ним лежит не она. Далия ушла.

Остекленевшие глаза ничего ему не говорят. Артур смотрит на её лицо, бледное и неподвижное, думает лишь о том, насколько острый нож для мяса им подали. Наверняка его затачивают каждый день.

Настаёт очередь Йоханны. У неё осталось много крови, Артур знает это точно. Он кладёт её на спину рядом с Далией и садится на живот. Приставляет нож к шее. Несколько секунд они смотрят друг другу в глаза, и Артур удивляется, насколько те большие. В них можно было бы окунуться и плавать под ночным небом, как в море. Йоханна изгибается, как змея, позволяя Артуру выполнить то, что он задумал. Но теперь Артур хочет другого, ему нужны её глаза. Он заносит нож над серой роговицей. В этот момент его сердце стучит так сильно, что готово вырваться из груди, желудок исполняет тройное сальто. В ушах стоит невыносимый белый шум.

– Загрузка, – произносит рот Артура. Он не понимает, что говорит и зачем это делает. – Быстрая загрузка. Загрузить последнее сохранение. Загрузка с контрольной точки.

Ничего не происходит, он ложится между девушками, и Йоханна обнимает его. Через два часа охрана, не дождавшись от них ответа, открывает дверь ключом, и перед ними появляется сцена из спящего парня и двух мёртвых девушек. У Далии разрезаны запястье и шея. У Йоханны только запястье, но и его хватило, чтобы истечь кровью. Мёртвые тела девушек отпечатались в памяти Артура в ультравысоком качестве. Теперь он ничего не может забыть.

– Не расстраивайся, – сказал Джуан. В его голове было столько гордости, словно его сын впервые начал ходить. – Ты уделал этих сук, и если это смогло тебя взбодрить, значит, это нужно было сделать.

Хоть Джуан и гордился своим новым другом, его телохранитель не испытывал таких же чувств. Бартон смотрел на Артура ненавистным взглядом, каким совсем недавно одаривал Джуана. Он продолжал стоять у двери и не издавал ни звука, лишь в мечтах у себя душил раз за разом этих богатеньких сынков.

– Я не понимал, что происходит, – ответил Артур. Перед ним стояло лицо Далии и её безжизненные, неподвижные глаза. – Мне казалось, это не по-настоящему и всё, что бы я ни сделал, не имеет никакого значения.

– Так и есть. Будь я на твоём месте, то зарезал бы одну и скормил другой. Только для того, чтобы насладиться ужасом и отвращением, когда эта сука будет есть свою подругу.

Неожиданно Артуру вновь стало плохо, и он перевернулся на другой бок в ожидании следующего рвотного порыва. Окна его комнаты выходили во внутренний двор, и он видел многочисленные деревья, выстроенные в ряд. Один из садовников с помощью стремянки влез на дерево и в этот момент отпиливал криво растущую ветку. Каждое дерево во дворе должно было соответствовать определённой форме, не допускалось никакого случайного роста.

Казалось, прошлой ночью не Артур пил кровь девушек, а они его. Он чувствовал бессилие во всём теле, это было похоже на тяжёлую форму болезни. Он отнял у других людей жизнь, которая была ничуть не менее ценной, чем его. В боевиках это выглядело совсем иначе: там всё было насквозь искусственным. Собственноручно отнять жизнь оказалось намного тяжелее, чем это выходило у героев и злодеев на экране.

Некоторое время Артур рассматривал возможность проглотить как можно больше жёлтых таблеток, чтобы умереть от передозировки. Ведь он отнял у мира две жизни, значит, должен заплатить своей. Это казалось ему правильным решением. В его голове родился план, как он набросится на Джуана и отберёт у него коробочку с препаратами. Примет их все разом и больше не причинит никому вреда. Отобрать наркотики не составит никакого труда: несмотря на тридцатилетний возраст, Джуан выглядел как подросток с отсталостью в физическом развитии.

– Помнишь, что я тебе говорил о низших людях? – спросил Джуан. – Не стоит даже думать об этих ничтожествах из города. Они существуют только для того, чтобы платить и развлекать, когда нам становится грустно. Если тебя накрыла депрессия, то это совершенно нормально взять из клуба какого-нибудь неудачника и сказать телохранителю, чтобы он его избил. Если настроение поднялось, значит, неудачник выполнил свою роль в этом мире.

– Одна из них рассталась с парнем, – с упрёком сказал Артур самому себе. – Она пришла в клуб развеяться. Её звали Далия.

– Какая, ханнаш, разница, как её звали?

– Надо найти её семью и как-то загладить свою вину. Они меня не простят, это точно, но если удастся улучшить жизнь её близких, то это будет самое малое, что я могу сделать.

– Я уже сказал об этом отцу, – заверил его Джуан. – Адвокаты со всем разберутся. Они выплатят их семьям компенсацию, и всё благополучно забудется. А ты вот что запомни: ты не человек, ты высшее существо. Ты имеешь полное право пить кровь и убивать хоть каждую ночь до конца своей жизни. Только прислугу в доме не трогай. Отец настаивает, чтобы я держал себя в руках, пока нахожусь здесь.

Утешения Джуана слабо помогали. Артур по-прежнему чувствовал свою вину. Даже заверения в отсутствии последствий не помогали. Артур хотел, чтобы его наказали – так бы он почувствовал себя лучше.

– Я пойду в полицию и во всём сознаюсь, – сказал он, и это показалось ему отличным решением.

– Никуда ты не пойдёшь, пока не вставишь мозги на место. Выпей эти таблетки. – Джуан подвинул Артуру поднос со стаканом воды и несколькими пилюлями. – Врач тебе выписал, это какое-то успокоительное.

Несколько секунд Артур смотрел на них и пытался понять, на самом ли деле это лекарство. Вдруг Джуан вновь решил дать ему наркотик, чтобы посмотреть, что он будет вытворять? Словно прочитав его мысли, Джуан ухмыльнулся:

– Пей, не бойся, – сказал он. – Нет никакого смысла принимать наркотики, когда сидишь дома. Это надо делать, когда собираешься развлекаться. Если только не хочешь поймать вселенскую печаль.

От приёма лекарств внутренние ощущения Артура совсем не изменились. Не произошло резкого щелчка, изменившего его чувства. Он стал приходить в норму постепенно, только через полчаса таблетки подействовали как следует. Его перестало трясти, и он больше не думал о самоубийстве. В голове по-прежнему стоял образ мёртвых девушек, и совесть старалась вывернуть его наизнанку, однако теперь Артур переносил это намного легче. Он даже смог встать и одеться.

– Пойдём за мной, я покажу тебе, что ты можешь делать всё, что пожелаешь, – сказал Джуан. – Стану твоим духовным учителем.

Вместе они вышли в коридор, где их встретил тот же стиль из колонн, статуй и ковров. Казалось, архитектору поставили задачу построить дом без единой плоской поверхности. Каждая часть стены и потолка должна либо быть закрыта картиной, либо иметь текстуру в виде кладки из натурального камня. Артуру не хотелось здесь находиться, его не покидало ощущение, что он может здесь что-нибудь сломать.

Казалось, он находится в музее, и если к чему-нибудь притронется, на пороге тут же появится смотритель с недовольным видом. Кресла и диваны здесь были настолько дорогие, что внутренний голос Артура говорил – сидеть на них запрещается, только смотреть. Напротив него оказался холл с винтовой лестницей. Джуан подошёл к ней и повернулся к Артуру.

– В нашем доме всё просто, – сказал он, указывая вверх. – Четвёртый этаж – моей сестры Эммы. Третий – моей сестры Софи.

– У тебя две сестры? – удивился Артур. Оказалось, не у него одного есть сёстры и братья.

– Конечно, есть. Ты же разговаривал с ними на похоронах Эдуарда. Я ещё подумал: «Что этот хер с улицы себе позволяет», – ответил Джуан, а потом сделал щелчок пальцами: – Вечно забываю, что ты не помнишь ничего. Второй этаж – мой. Первый этаж – для моих родителей и гостей.

В коридоре, ведущем от холла к столовой, располагался постамент с седлом из коричневой кожи. Золотая табличка ниже гласила: «Жюльен Лефер, золотой кубок Мельбурна, две тысячи семьдесят шестой год». Рядом лежал чёрный хлыст с узким клатчем, длиной чуть больше шестидесяти сантиметров. Дальше по коридору располагались спортивные трофеи из других областей. Там были и футбольные мячи, и кроссовки, и боксёрские перчатки, и теннисная ракетка, даже велосипед. Однако всё это Джуану было неинтересно. Он подошёл к седлу, взял с него короткий хлыст и поднял его перед собой в боевой стойке, как мушкетёр.

– Знаешь, что это за штука? – спросил он.

– Нет, – ответил Артур.

– Им дрессируют лошадей. Учат их вести себя правильно. Эту же штуку я использую на людях. Возьми его.

Из рук Джуана Артур принял деревянный прут. Он был не больше сантиметра в диаметре, но, ударив таким с размаху, можно было доставить серьёзную боль.

– А теперь иди за мной.

В саду они наткнулись на нескольких дронов, занимающихся уборкой сада и сбором упавших плодов, а также на мужчину лет пятидесяти. Он был одет в чёрный комбинезон с ремнём на поясе, на котором висели садовые принадлежности. Мужчина приводил в порядок клумбу с глориозами, выпалывал сорняки, удобрял почву, освобождал место для новых растений. С непроницаемым видом Джуан кивнул в сторону садовника. Артур непонимающе вскинул плечи. Он не понимал, чего тот хочет.

– Ты знаешь, что делать, – сказал Джуан, кивая на садовника. Тот услышал их и повернулся посмотреть. Лицо у него было смуглым и плохо выбритым, при улыбке в его передних зубах сквозила огромная дыра.

– Вы что-то хотели? – спросил он с лучезарной улыбкой.

– Занимайся своей работой, старик! – рявкнул Джуан, и беззубая улыбка садовника мгновенно исчезла. Затем он повернулся к Артуру и снова кивнул на мужчину: – Ты знаешь, что делать. Давай.

– Что мне делать? – не понял Артур. – Помочь ему? Мне кажется, он неплохо справляется, к тому же я ничего не понимаю в растениях.

– Да плевать на растения, – разозлился Джуан. Он встал ногами на клумбу и стал втаптывать цветы в рыхлую землю. Розовые лепестки и зелёные стебли смешались в одну плоскую картину.

Садовник смотрел на свой долгий труд, испорченный за несколько секунд. Казалось, он сейчас выхватит из-за пояса ножницы и воткнёт их хулигану прямо в ногу. Он продолжал стоять на корточках и смотреть на клумбу, даже когда Джуан слез с неё. В этот момент Артур обернулся на Бартона за их спинами. Тот везде следовал за ними, как тень. Тень, которая их ненавидела и одновременно обеспечивала безопасность.

– Я могу тебя вылечить от угрызений совести, – сказал Джуан. – Но только если ты этого хочешь.

– Хочу, – подтвердил Артур. Он чувствовал себя ужасно и согласился бы на что угодно, лишь бы тяжесть в душе прошла.

– Тогда ты должен будешь сделать всё, что я скажу. Обещаешь?

– Обещаю.

– Я преподнесу тебе три урока, которые превратят тебя из зомби в нормального человека, – сказал Джуан. – Урок первый: возьми хлыст и ударь этого подонка. Сделай так, чтобы ему было больно.

– Он плохо выполнял свою работу? – спросил Артур. – Зачем его бить?

– Тебе не нужна причина, чтобы ударить его, разве ты ещё не уяснил? Ты можешь это сделать только потому, что хочешь. Или для того, чтобы развеяться. Перед тобой сейчас находится не человек, а жук, которого можно раздавить в любой момент. Таких ничтожеств, как он, можно и нужно бить.

– Ты говорил, что отец запрещает трогать прислугу.

– Настаивает. Он не хочет, чтобы вокруг нашего дома ходила слишком плохая репутация, иначе никто не придёт сюда работать. Пару человек в неделю избить вполне нормально. Считай это еженедельным лимитом. Сегодня ты побьёшь садовника, и у тебя останется ещё семь дней, чтобы найти вторую жертву.

Сомнения Артура смешили Джуана, он словно воспитывал новорожденного. Объяснял ему вещи, понятные каждому в высших слоях общества. Садовник перед ними собирал растоптанные цветы и смотрел, осталась ли в них сила, чтобы выпрямиться и продолжать рост. Мёртвые он доставал из земли и клал рядом с собой ровными рядами, как павших солдат. Артур не мог видеть лица мужчины, но отчётливо его себе представлял: печальное и обречённое. Наверняка он раздумывал о том, как появляются на свет такие парни, как Джуан.

– Я не могу просто ударить этого человека, Джуан. Что-то внутри меня сопротивляется, – ответил Артур. – Разум говорит: неправильно бить людей без причины.

– Позволь кое-что тебе рассказать. Наверное, это понимают все, кто вырос среди людей, а не навозных жуков. Простым людям с детства вдалбливают в голову, что есть определённая модель поведения, которую нельзя нарушать. Нельзя воровать, бить, лгать, убивать. Необходимо отдать жизнь за свою страну и платить налоги. Эти правила придумали такие, как мы, для таких, как они. Этими правилами мы превратили людей, что живут в городе, в послушный скот. Они тупые. Если им сказать, что можно воровать, они начнут это делать каждый день, и мир развалится. Люди внизу должны вести себя правильно, чтобы жить вместе. Эти правила нужны им, чтобы существовать. Они живут по ним только для того, чтобы обеспечивать нас. Мы же не должны им следовать, потому что это мы их придумали. И если ты один из нас, то должен выбросить из головы все эти идеалы и модели золотого поведения. Если ты следуешь правилам морали, значит, ты такой же скот, как они. Но ты же не скот, парень? Ты хомо экселентус, ты ведёшь себя так, как тебе выгодно, а не так, как тебе подсказывает какой-то невидимый голос человеколюбия. Выполни три моих урока, и ты сможешь перешагнуть внутренний барьер, не позволяющий тебе поступать наиболее выгодным образом. Разрушь этот кусок дерьма в твоей голове, который принято называть моралью.

Последнее слово Джуан выплюнул, словно оно оскорбляло лично его. Кажется, в этот момент он опять был под какими-то веществами, и Артур задумался, бывают ли периоды в его жизни, когда он пребывает полностью чистым. Джуан был из тех людей, что в былые века запросто стали бы проповедниками очередной религии. Помимо причинения боли людям, он желал только быть правым и чтобы другие люди перенимали его точку зрения.

– Так зачем мне его бить? – спросил Артур. – Чем мне это выгодно? Что я с этого получу?

– Ты очистишь свою голову. Поймёшь, что причинять боль людям – так же естественно, как есть и мочиться.

Немного смешно было слушать о насилии от человека с таким субтильным телосложением. Артур не обладал устрашающей фигурой, как Бартон или любой другой охранник в доме Тауэров, однако даже он казался гигантом по сравнению с Джуаном. В рукопашном бою того избила бы даже женщина, в жизни не притронувшаяся ни к одному тренажёру. У него был слишком низкий рост, неестественная для тридцатилетнего мужчины худоба и узкие плечи. При взгляде на лицо Джуана ему можно было дать от четырнадцати до пятидесяти.

Когда он говорил, то смотрел прямо в глаза и до смешного близко приближал лицо. Приходилось отодвигаться, чтобы не чувствовать его дыхания на шее.

– Ударь его, и ты увидишь, насколько это просто. Тебе станет легче, и ты поймёшь, что жизни тех двух сук совсем ничего не стоят.

С сомнением Артур поднял руку и опустил короткий хлыст на спину садовника. Тот вздрогнул, но не повернулся, он продолжал собирать цветы перед ним и разравнивать землю. Лишь мышцы на его шее напряглись, ожидая нового удара.

– Сильнее, – сказал Джуан. – Даже моя матушка ударила бы его сильнее. А руки у неё, между прочим, вдвое тоньше твоих.

Во второй раз Артур размахнулся и ударил садовника сильнее. Клатч на конце прожужжал в воздухе и опустился точно на лопатку мужчины перед ним. Раздался глухой удар, и старик выдавил из себя сдавленный звук. Он не повернулся даже после этого удара. Его твёрдые, как наждак, руки продолжали возиться с цветами.

– Ещё сильнее! – крикнул Джуан.

Всё существо Артура кричало о том, что это неправильно. Он потерял память и ничего не помнил из своей прошлой жизни, но другие отделы мозга остались нетронутыми, и где-то в глубине его извилин раскалённым клеймом был сделан отпечаток: насилие – это плохо. Каждый удар, который Артур наносил садовнику, он словно наносил самому себе, и раскалённое клеймо морали жгло его изнутри. Хотелось уйти отсюда подальше, начать извиняться и умолять человека перед ним простить его.

С другой стороны, он не хотел огорчать Джуана. Это был его единственный друг, больше он никого не знал. И если его друг говорит, что нужно ударить другого человека, чтобы избавиться от мусора в голове, значит, он прав. Две части мозга сражались между собой, и Артур не мог отдать предпочтение ни одной из них.

Третий удар Артур нанёс из-за плеча. На большой скорости хлыст размылся в воздухе и на какое-то мгновение будто исчез из руки, а появился уже на спине мужчины. Тот вскрикнул и упал на клумбу, он хватал ртом воздух и пытался дотянуться до больного места между лопатками.

– А теперь импровизируй, сделай ему больно иначе. Не хлыстом.

Центром стопы Артур пнул садовника в копчик, и новый приступ боли скрутил его. Внутренний голос требовал прекратить, перестать избивать беззащитных людей. Артур постарался отдалиться от этого голоса, постараться не обращать на него внимания. Спиной он чувствовал присутствие телохранителя. Бартон наверняка представлял себе, как выйдет на пенсию и последним своим делом в доме Тауэров будет откручивание голов Джуану и Артуру.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Джуан. В нём звучала гордость преподавателя перед способным учеником.

– Я чувствую, что делаю что-то неправильное, – ответил Артур. Его сердце стучало, кровь прилила к голове.

– Таких мыслей не должно быть. Этот человек – ничтожество. Не запрещай мне отец трогать прислугу, я бы взял ржавый нож и воткнул его в брюхо этого урода только для того, чтобы показать тебе, как сильно мне наплевать на таких, как он.

Носком дорогой кроссовки Джуан поддел землю из клумбы и осыпал ею лежащего на боку мужчину. Затем он взял секатор и разрезал у основания два десятка роз, посаженных сегодня, чтобы садовнику пришлось переделывать всю работу за последний час.

– Завтра он сюда не придёт, – заметил Артур. – Никто не захочет, чтобы его избивали во время работы и уничтожали результат труда.

– Сегодня вечером он поговорит с управляющим, который распределяет работу прислуги на день, и тот начислит ему такую премию, что завтра утром этот хер прибежит сюда галопом и будет бить в ворота, чтобы его побыстрее впустили.

Сгорбленная спина садовника говорила, как сильно он устал и от Джуана, и от таких тхари. Не оборачиваясь на них, садовник собрал свои инструменты в нейлоновую сумку и двинулся в сторону склада в задней части двора. Артур смотрел, как тот удаляется, и уже не чувствовал огромную вину за удары. Вечером мужчине заплатят, и это слегка компенсирует ту боль, которую он ему причинил.

Поднялся ветер, и разноцветные деревья зашумели своими листьями. Несколько дронов оказались сбиты с толку внезапным порывом, но тут же выпрямились и продолжили своё дело. Один из них подлетал к кустам и опрыскивал их инсектицидом, другой разносил по кормушкам еду для птиц, третий дрон в виде паука с восемью лапами лазил по деревьям и срезал с них старую кору, чтобы свежая не трескалась и была более эластичной. Несколько пауков поменьше ползали в траве и собирали упавшую кору в контейнеры на спине.

Четвёртый дрон ползал по широкому бассейну из красной плитки и приводил его в чистоту. Он счищал любой налёт с безупречно блестевших панелей, убирал каждый упавший листочек с поверхности и следил, чтобы люди ничего не уронили на дно. При приближении Артура и Джуана дрон нырнул вниз и занял своё место в углублении.

– Пойми, у тебя не должно быть никаких угрызений совести, – говорил Джуан Артуру. – Это чувство присуще лишь ничтожествам внизу. У таких, как мы, оно должно отсутствовать. Ты убил двух сук и искупался в их крови. В этом нет ничего плохого, это совершенно нормальное явление, всё равно что растоптать клумбу с цветами. Никто не будет тебя осуждать.

От слов Джуана Артуру стало легче. Он понимал, что чувство вины не приносит ему никакой пользы и быть самовлюблённым, лишённым всяческих ограничений намного выгоднее, чем ответственным человеком с принципами.

– Тебе понравился мой первый урок? – спросил Джуан.

– Понравился, – соврал Артур. Ему было трудно, однако он чувствовал, что стал чуть ближе к тому, чтобы полностью очистить голову и стать нормальным человеком.

– Теперь второй урок. Найди любого человека из прислуги, возьми его мобильник и посмотри все его личные фотографии, а потом удали их. Почитай переписки. Если найдёшь какие-нибудь голые селфи в галерее, рассмотри их как следует. Ты должен отвергать любые личные границы. Ни у кого нет собственного пространства, ты можешь делать абсолютно всё.

– Любого человека?

– Любого, – подтвердил Джуан. – Только не мой. У меня слишком ценные контакты, и их нет в облаке.

Несколько секунд Артур боролся с желанием повернуться к Бартону и потребовать телефон у него. Он побоялся, что момент с откручиванием головы может произойти уже сегодня, поэтому выбрал другого человека. В отдалении находился восемнадцатилетний парень, приводящий в порядок массивный фонтан. Он доставал из воды упавшие листья, счищал с камня птичий помёт и отложения, обрабатывал стыки средством против плесени. Во время работы он пел, и чем ближе Артур к нему приближался, тем красивее ему казался его голос.

Вблизи он показался совсем молодым, даже несовершеннолетним. Каким образом он в таком возрасте оказался среди прислуги, Артур не представлял. На груди у него висел бейдж с именем Себастьян.

– Мне нужен твой телефон, – сказал Артур, сглатывая слюну. Половина букв потерялась, а остальные прозвучали так тихо, что даже он сам не понял, что только что произнёс.

– Что, прости? – переспросил парень. Вид у него был удивлённый, словно кто-то подкрался к нему сзади, пока он находился один посреди пустыни.

– Мне нужен твой телефон, – повторил Артур, и на этот раз его приказ прозвучал твёрдо.

– Позвонить надо?

– Нет, мне надо почитать переписки и посмотреть личные фотографии.

– Это проверка? – испугался парень. – Я подписал договор о неразглашении и не нарушал его. Я никому не рассказывал о том, что здесь происходит. О той девушке вообще ни слова не сказал.

– О какой девушке? – не понял Артур.

– Об Изабелле, жене Джуана, – прошептал он, косясь в сторону, где в отдалении стоял Джуан и доставал очередные таблетки из коробки. – Здесь все знают, что она не хочет быть его женой, но разве ему откажешь. Ни я, ни другие работники никому не рассказывали о ней.

«Значит, жена Джуана не хочет быть его женой, – подумал Артур. – Неудивительно, учитывая физическое и моральное насилие с его стороны».

– Давай сюда телефон, Себастьян, – сказал Артур. Он старался придать своему голосу уверенности, которой не чувствовал.

С неохотой парень достал из кармана мобильник. Это была последняя модель «Самсунг – Юниверс шестнадцать». Артур много раз видел рекламу этого телефона, пока лежал в больнице. Он стоил дорого даже для человека, работающего в особняке тхари.

В главном меню телефона, помимо значков игр и финансовых приложений, находился синий кружок «Пангеи». Артур зашёл в него и увидел огромное количество переписок и чатов со всевозможными людьми. У парня было два непрочитанных сообщения за последние две минуты. Одно от девушки по имени Эльке и одно от матери. Артур открыл переписку с девушкой и начал читать всё подряд, это был текстовый вариант воркования двух влюблённых. Они без конца слали друг другу изображения с сердечками и обменивались миллионом сообщений за день. Во вложениях Артур нашёл несколько интимных фотографий. На одной из них Себастьян стоял рядом с Эльке, они обнимались, голые по пояс. На другой его девушка сидела на стуле в очень неудобной позе, показывающей одновременно все интимные части тела. На ней был лишь чёрный ошейник.

Эти фотографии Артур передал на свой телефон. Они ему не нужны были, но раз уж Джуан сказал нарушить личные границы, он решил идти до последнего. Артур написал этой девушке сообщение: «Прости, я долго думал и решил, что больше тебя не люблю. Мне очень жаль». После этого он поднял руку с телефоном вверх и с силой опустил её вниз. Телефон полетел на твёрдую каменную дорогу и разбился на сотню маленьких осколков.

От удивления Себастьян даже не знал, как реагировать, он лишь стоял и смотрел на то место, где перестал существовать его мобильник. Причём его больше заботила не пропавшая собственность, а последнее сообщение, которое Артур ввёл. Без телефона он не сможет позвонить Эльке и сказать, что сообщение писал не он. А поскольку сейчас рабочий день, он не сможет отлучиться и одолжить телефон у другого человека. Его девушке придётся целый день смотреть на это сообщение и думать, что же произошло.

В голове у Артура всё смешалось. Ему было одновременно и весело от проведённого розыгрыша, и неловко, потому что розыгрыш получился слишком жестоким. К тому же он разбил собственность другого человека, и голос его совести пытался раздавить его. Однако он не пожалел, что сделал это. Ему действительно стало немного легче. Чем слабее в его голове звучал голос совести, тем спокойнее он себя чувствовал, и слова Джуана, что мораль лишь мешает ему жить, начали обретать смысл.

– Я написал его любимой, что им нужно расстаться, а потом разбил его телефон, – сказал Артур, вернувшись к Джуану.

– Вот это импровизация, – ответил Джуан. – Ты молодец. Но нужно было ему ещё и физически навредить. Ударить его между ног или что-то в этом роде.

За время отсутствия Артура опьянение Джуана увеличилось. Видимо, он принял ещё одну дозу наркотика.

– Теперь тебя ждёт третий урок, – сказал он. – И ты наконец станешь нормальным человеком.

Не прекращая говорить, Джуан разделся догола и прыгнул в бассейн. Никаких трусов он не признавал, и Артуру стало жалко этого парня. У него было совсем юношеское, недоразвитое телосложение, с узкими плечами и рёбрами, торчащими под кожей. Однако чувствовал он себя увереннее, чем любой красавец. Он плавал и на животе с голым задом напоказ, и на спине, виляя во время движения своим мужским органом. Артуру стало неловко, в отличие от Джуана, поэтому он отвернулся. Артур также разделся догола и влез в бассейн следом, однако плавать не стал, лишь стоял у самого края и создавал руками маленькие фонтанчики.

Над бассейном находилась крыша, закрывающая его от солнца. Она располагалась так, что давала тень между десятью часами утра и пятью вечера, поэтому сидеть в нём можно было хоть целый день и не бояться поджарить голову.

– Хочешь немного полетать? – спросил Джуан, и Артур вспомнил, что произошло в прошлый раз, когда Джуан задал ему тот же вопрос.

– Нет, – ответил Артур. Ему становилось дурно от одной только мысли, что он может перерезать горло ещё одному человеку.

– Наш человек никогда бы не отказался от дозы качественного вещества, – произнёс Джуан, набирая сообщение в телефоне, а затем бросил в рот белую таблетку.

Ещё с четверть часа Джуан рассказывал о том, как презирает людей внизу, пока речь не стала бессвязной. Он уплывал в свои видения и возвращался обратно. Иногда его слова становились разборчивыми, в них появлялся смысл, а затем исчезал. Что бы он сейчас ни видел в одурманенном сознании, это увлекало его больше, чем двор дома.

В дверях особняка появилась девушка, в которой Артур узнал жену Джуана. Она была одета в лёгкое платье зелёного цвета и терялась на фоне окружающих листьев. В прошлый раз он её видел на кровати в настолько ужасном состоянии, что казалось, она ещё месяц будет выздоравливать. Однако прошли сутки, и Изабелла вышла к ним из дома совершенно здоровой. Какими бы способами и лекарствами её ни лечили, они были неимоверно эффективны.

– Вот и моя собачонка, – произнёс Джуан вялым языком. Он проглатывал половину букв, а остальные сливались в кашу. – Неблагодарная… Живёт здесь как королева, не хуже моих сестёр. И всё равно недовольна… Надо сказать Бартону, чтобы выбил из неё всё дерьмо.

Взглянув на Изабеллу, Артур мгновенно понял, почему Джуан женился на ней. Она притягивала взгляд. Идеально стройная, с прямой осанкой, а походка такая лёгкая, словно она танцует, а не идёт. Ямочки на щеках появлялись, даже когда она не улыбалась. Длинные чёрные волосы спадали до самой груди. Серые глаза взглянули на Артура, и в них он прочитал такую неприязнь, которую невозможно было бы выразить и словами. Желваки на её лице сжимались по мере приближения к бассейну. Она их презирала, и если сейчас можно было бы бросить электрический кабель в воду без последствий, она бы тут же это сделала.

– Залазь в бассейн, – приказал Джуан, лежа на краю бассейна и глядя на крышу над головой. Казалось, его глаза смотрят сквозь неё прямо в глубину космоса.

Без задержек Изабелла погрузилась в воду, даже одежду не сняла. Джуан не смотрел на неё. Его глаза были устремлены вверх, и он едва понимал, где находится. Голый Артур отплыл в сторону и прикрылся руками: вода в бассейне была абсолютно прозрачной.

– Отдать швартовы, – приказал Джуан, явно находясь на выдуманном корабле. – Гребцы на вёсла. Запуск ионных двигателей.

Вскоре его речь снова потеряла всякий смысл, и он лишь отдавал бессмысленные приказы несуществующим морякам. Артур повернулся к Изабелле, поспешно придумывая тему для разговора. Очень неловко было находиться голым рядом с одетым человеком. Ситуация была хуже не придумаешь. Мало того, что Джуан позвал её к ним, когда они находились голые, так ещё и отключился, оставив Артура с его женой наедине.

Изабелла определённо выиграла в генетическую лотерею. Быть может, и он выглядел не хуже до того, как обгорел. Только сейчас его лицо напоминало поле боевых действий, и он чувствовал, что не имеет права некрасивый человек смотреть на красивого.

– Давно вы с Джуаном знакомы? – спросил Артур, чтобы прекратить это молчаливое разглядывание друг друга.

На этот вопрос она не ответила, лишь продолжала смотреть на него с неприязнью. Это было несправедливо, ведь Артур ничего ей не сделал.

– Наверное, у вас очень красивая история любви, – предположил он. Уже произнося эту фразу, он понимал, какую глупость говорит. Но это единственное, что пришло на ум.

– Очень красивая, – подтвердила Изабелла. У неё оказался мягкий голос.

– Расскажешь её?

– Нет, – покачала она головой, а затем продолжила: – Любимый позвал меня замуж, и я согласилась.

За этими словами пряталось нечто большее, чем простой ответ. Артур хотел бы узнать получше, как у них вышли такие нездоровые отношения. Женились ли они по расчёту, или Джуан очень сильно настоял на своём предложении. Артур сказал себе, что узнает об этом позже, а сейчас ему необходимо одеться и как можно незаметнее удалиться.

Происходящее сейчас казалось сном, где можно было оказаться голым на обозрении посторонних людей. Изабелла специально не отводила от него взгляда, чтобы заставить его чувствовать себя как можно более неловко, а Бартон закинул в рот жвачку и жевал её с такой силой, словно это была кукла вуду Артура и Джуана.

На крыше особняка послышались звуки двигающихся механизмов, и Артур повернул голову в сторону источника шума. Там он увидел огромную трубу, нацеленную в небо. Несколько секунд она вращалась, словно указывала на крохотное облачко, появившееся в бесконечной синеве, а потом замерла. Это была автоматическая пушка, средство борьбы против дронов, залетающих на частную территорию. Через секунду в небе мелькнул чёрный механизм и рухнул на траву неподалёку от них.

Никто не обратил на это внимания. Джуан находился в отключке и лишь изредка что-то бормотал, Бартон стоял на краю бассейна и не мог позволить себе отлучиться. Изабелла продолжала сверлить взглядом Артура, поставив себе задачу не дать ему расслабиться ни на секунду.

Вскоре из дома выбежал человек и направился к упавшему дрону. Он поднял его и начал рассматривать со всех сторон. Это был начальник охраны.

– Ещё один, – тихо произнёс он, но Артур всё равно услышал его слова в повисшей тишине.

Охранник посмотрел по сторонам, словно ожидая увидеть там другие лежащие дроны, а затем направился обратно в дом.

Около получаса все четверо находились у бассейна, и Артур старался меньше двигаться, чтобы не привлекать к себе внимания. Джуан очнулся от видений внезапно, словно его ударили током, вскочил и огляделся вокруг себя. Он явно забыл, где находится. Память возвращалась к нему медленно, Джуан будто прокручивал в голове все события этого дня, чтобы наконец дойти до этого момента.

– Твой третий урок, – произнёс он так, словно их разговор продолжался и не было тридцатиминутной паузы. – Отведи Изи в её комнату и изнасилуй.

Раздался кашель – это Бартон поперхнулся жвачкой. Он упал на колени и начал стучать себя в грудь и по спине. Его руки были настолько мощными, что едва гнулись и доставали лишь до верхней части лопаток. Вскоре стало понятно, что сам он жвачку выплюнуть не сможет, его лицо покраснело, и в этот момент перед Артуром появился Ричард Меткалф в роли рядового Гордона. Это был эпизод из боевика «Смертельная болезнь», который они со Жвачкой и Кривым носом смотрели самым первым. В тот момент Артур ещё не умел разговаривать, но уже тогда запоминал каждое слово с тщательностью стенографиста. Рядовой Гордон спас задыхающегося сержанта приёмом Геймлиха, и каждое движение отложилось в памяти ничуть не хуже, чем сцена с разрезанием шеи Далии.

На лице телохранителя отразился такой страх, который Артур не встречал ни в одном из боевиков. Ни один актёр перед смертью его персонажа не смог изобразить ужас, охвативший Бартона.

Артур выбрался из воды в мгновение ока, казалось, в него вселился дух касатки. Его левый кулак оказался перед пупком Бартона, а правый поверх левого. Он приготовился потянуть резко на себя и вверх, чтобы искусственный тромб вылетел из горла телохранителя.

– Стой, – остановил его Джуан. – Пусть задыхается. Мы платим ему для того, чтобы он защищал нас, а не мы его. Его обязанность – справиться. Сейчас он должен самостоятельно разобраться с этой проблемой.

– Но он же задохнётся! – от неожиданности вскрикнул Артур. – Он уже весь красный!

– Это твой урок номер два с половиной: в тебе не должно быть никакого человеколюбия. Это абсолютно бесполезное чувство. Расслабься и смотри, как он справится с этим сам.

В нерешительности Артур сделал шаг назад, Бартон обернулся и посмотрел на него умоляющими глазами. В них была просьба, отчаяние, злость на самого себя и нежелание умирать таким глупым образом. Что-то сдвинуло Артура в сторону, и вокруг живота Бартона обвились руки Изабеллы. Она начала применять приём Геймлиха, но силы у неё не хватало, она лишь бессмысленно дёргала задыхающегося телохранителя в стороны. У Бартона была слишком мощная талия и крепкий пресс, чтобы слабые руки могли их продавить.

– Прекрати, – приказал ей Джуан, но она не послушалась. Ни один приказ не мог заставить её смотреть, как умирает человек.

«Рекорд по задержке дыхания под водой – двадцать четыре минуты тридцать восемь секунд, – вспомнил Артур слова диктора с канала про дикую природу. – Его установил пятидесятиоднолетний филиппинский дайвер Броди Мендоза».

Некоторые актёры боевиков могли задерживать дыхание на пять минут – перед этим они дышали глубоко и часто, чтобы насытить кровь кислородом. У Бартона этого времени не было, и он едва ли продержится пару минут.

С момента закупоривания горла прошло полминуты, а Изабелла всё пыталась освободить дыхательные пути телохранителя. Артур смотрел на это и мысленно повторял себе, что не будет вмешиваться. Человеколюбие – абсолютно бесполезное чувство. Слова Джуана вновь и вновь раздавались у Артура в голове, словно кто-то невидимый стоял над ним и произносил их раз за разом. Какой смысл ему сейчас спасать телохранителя? Чем ему это выгодно? Бартон не сможет отплатить за оказанную услугу, у него нет ничего, что он может дать. Значит, и спасать его не нужно.

Всё естество Артура требовало вмешаться в ситуацию, но он силой воли останавливал себя. Джуан захотел воспитать из него человека, свободного от мусора в голове, и он должен выполнять его приказы. В своей прошлой жизни, которую он не помнил, он наверняка был хорошим парнем и никому не причинял зла. Многолетнее воспитание вырастило в нём убеждение, что нужно помогать людям, и раньше он наверняка считал это положительным качеством. Это убеждение работало даже после полной потери памяти. Сейчас же он говорил себе – это недостаток и с ним надо бороться. Это было очень трудно: от бездействия на глаза наворачивались слёзы. Хотелось помочь Бартону без какой-либо ответной услуги.

– Я не могу, – произнесла Изабелла, она была в ужасе. – Я не могу.

Высвободившись, Бартон как мог побежал в сторону дома, где совсем недавно скрылся начальник охраны. Его жизнь зависела от того, найдёт ли он человека, который умеет выполнять этот приём.

«Если спасётся – уволится», – подумал Артур. Он не мог представить себе, чтобы человек, которого обрекли на мучительную смерть, продолжил бы сотрудничество с таким нанимателем.

Однако через минуту на дворе появился Бартон. Его глаза были красными, и из них без перерыва текли слёзы. Он дышал ртом и так часто двигал горлом, словно что-то пел. Телохранитель занял своё прежнее место у бассейна и притворился, будто его нет. Какие бы мысли ни витали в его голове, он их тщательно скрывал, и даже неприязнь, с которой он по обыкновению смотрел на Джуана, исчезла. Изабелла вернулась в бассейн, она несколько раз вдохнула полной грудью и вновь уставилась на Артура. Её прежний взгляд пополнился новой порцией презрения.

С этой части двора невозможно было увидеть небоскрёбы города: с одной стороны их закрывал широкий особняк, а с другой – плотный ряд деревьев и каменный забор, увитый декоративными лианами с виноградной лозой. Однако город по-прежнему можно было слышать. Он шумел сотнями тысяч поездов, гремящих по монорельсам колёсами, миллионами маленьких пропеллеров и голосами рекламных вывесок. Этот белый шум оставлял жителей посёлка, только когда они находились в звуконепроницаемых домах, но стоило им выйти на улицу, как непрерывная какофония городской жизни проникала в каждую частичку сознания.

Здесь, в посёлке, где на каждого жителя приходилось по тысяче квадратных метров жилплощади без учёта этажности, город внизу казался пчелиным ульем.

– Не могу здесь больше находиться, слишком тихо, – сказал Джуан, недовольный тем, что телохранитель вернулся. Ему очень хотелось посмотреть, как тот лежит на земле и ногтями пытается вскрыть себе шею. – Я хочу, чтобы стало по-настоящему шумно. Полетели в клуб.

Артур принял это предложение, он согласился бы с чем угодно, лишь бы не находиться голым рядом с теми, кто без стыда его рассматривает. Джуан решил направиться в клуб «Сатурн» – элитное заведение, куда пускали только богатых или красивых. Он оставался открытым даже после убийства двух девушек, произошедшего прошлой ночью. В таких местах, где люди употребляли все виды наркотиков и часто выходили из себя, умели быстро наводить порядок. Сам клуб пользовался неприкосновенностью полиции, так как принадлежал тхари. Никто не имел права ограничивать свободу богачей.

Это место – самое последнее в мире, которое Артур выбрал бы для отдыха. Он настоял на другом клубе, и Джуан с неохотой согласился. Они полетели в клуб «Авалон» в зелёном квартале.

– Ты согласен с методикой моего воспитания? – спросил Джуан, когда они сидели за столом второго этажа. Музыка вокруг оглушала, и приходилось близко наклоняться, чтобы иметь возможность разговаривать.

Рядом с ними сидела Изабелла, не участвуя в разговоре, и внимательно за ними следила. Артур боялся, что Джуан взял её с собой только для того, чтобы вернуться к третьему уроку. Этот урок был намного тяжелее первых двух.

– Наверное, согласен, – ответил Артур.

– Я избавляю тебя от человеколюбия потому, что это ненужное чувство. Мораль – это барьер, ограничивающий свободу. Её нет ни у кого из наших людей. Ни один деловой человек в посёлке не обременён этой ношей, даже твой ублюдок-отец был безнравственным человеком.

– Он же меня усыновил, – ответил Артур. – Это характеризует его как человека, не слепого к чужим бедам.

– Это характеризует его как одинокого. Он так долго гнался за деньгами и властью, что у него не осталось друзей, вот он и решил усыновить побольше детей, чтобы хоть с ними дружить. Проживи он ещё лет двадцать – у тебя появилось бы пять новых братьев и сестёр.

Клуб был забит под самую завязку. Почему-то именно такие предпочитал Джуан: ему хотелось, чтобы вокруг было как можно больше людей. Весь первый этаж занимал танцпол, где посетители двигались под музыку в стиле дип-хаус. Четыре пушки холодного тумана без перерыва наполняли зал облаками, среди которых двигались сотни лазерных лучей. Большой прозрачный шар висел под потолком.

На сцене стоял диджей и без перерыва что-то подкручивал на музыкальной панели перед собой. Каждый раз, когда он поднимал руки вверх, это же повторяла толпа на танцполе. От происходящего начинала кружиться голова.

Бартон стоял неподалёку от их столика и внимательно следил за приближающимися людьми. Ещё шесть человек из охраны сидели за соседним столом. Все как один в чёрных брюках и рубашках.

В другом углу клуба находился столик с одним парнем и пятью девушками. Он пытался привлечь внимание Джуана, размахивая бутылкой, держа её за горлышко.

– Там какой-то парень хочет, чтобы мы на него посмотрели, – сказал Артур.

– Это Эмилио, сосед, – ответил Джуан, посмотрев в указанную сторону. – Если бы мы не организовали переворот в посёлке, то бизнес его семьи оказался бы первым, поглощённым «Транстеком». Вот что ты сейчас должен сделать, это будет твой урок номер две целых девять десятых. Видишь того верзилу за барной стойкой?

На первом этаже у бара находилось около двадцати человек, один из них выделялся двухметровым ростом и плечами, как у титана.

– Справа от него – его подружка. Ты приведёшь её за наш столик, а верзиле прикажешь выметаться из клуба. И возьми с собой Бартона для подстраховки, мы же не хотим, чтобы он ударом кулака запустил твою челюсть на орбиту.

– Зачем она нам? – спросил Артур.

– Сегодня ночью я хочу её у себя в постели.

Краем глаза Артур посмотрел на Изабеллу. Ей было совершенно безразлично, с кем Джуан хотел провести ночь.

– А если Бартон не справится и этот гигант побьёт нас обоих?

– С простым обывателем не справится телохранитель, которому мы платим пятьсот тысяч в неделю? Бартон должен здесь половину клуба обработать, чтобы отбить свою зарплату.

Произнося последнее слово, Джуан уже доставал из кармана футляр с наркотиком. Видимо, он решил, что слишком сильно отрезвел.

– Тогда я пойду? – спросил Артур.

– Ага, – кивнул Джуан.

Вместе с Бартоном Артур спустился на первый этаж. Он не сразу направился к барной стойке, а воспользовался карточкой, которую дали на входе ему и Джуану. Она позволяла заказывать бесплатные напитки в неограниченном объёме. Чем они заслужили такое отношение, было неизвестно. Артур взял мохито с натуральным апельсином. Он думал, что там будет алкоголь, потому что название коктейля звучало слишком необычно. Однако это оказался безалкогольный напиток, который не прибавил храбрости перед разговором с великаном. Лишь добавил блеска в глазах.

Пара разговаривала, очень близко расположив друг к другу головы. Они смеялись и держались за руки. Артур решил, что Джуан захотел эту девушку только потому, что она была не одна.

– Простите, – обратился Артур к великану и, когда тот не отреагировал на его слова, постучал указательным пальцем ему по плечу.

– Да? – спросил мужчина. Он улыбался весело и жизнерадостно, это был добрый великан. Артуру стало вдвойне неловко от того, что он собирается нарушить покой этого добряка.

– Я приглашаю вашу даму за наш стол.

– Зачем?

– Угостить её за мой счёт, – ответил Артур и показал свою карточку. – У меня есть право на бесплатные услуги.

– Ты можешь угостить меня и здесь, – ответила дама, такая же счастливая, как и её кавалер. – А заодно и моего мужа.

– Мы не против бесплатных угощений, – подтвердил великан.

– Мне нужна только ваша дама, а вы должны немедленно покинуть заведение, – сказал Артур, и между ними повисла пауза.

Казалось, даже музыка стала тише. Густой туман бил в нос, от зелёных лазерных лучей рябило в глазах. Неожиданно Артур понял, почему Джуан выбрал именно этого парня, чтобы выставить его из клуба. В каждый момент времени сыну Чарльза Тауэра необходимо было самоутверждаться и превосходить всех. Великан был слишком хорошо сложён, Джуан ему завидовал и хотел сделать как можно больнее.

Внешне мужчина перед ним походил на марокканца, только кожа была слишком светлой. На вид ему было слегка за тридцать, точнее сказать было трудно из-за короткой бороды, закрывающей всю нижнюю часть лица. Его правая рука, секунду назад державшая женщину за руку, опустилась вниз.

– Мне надо уйти? – спросил он без удивления. – С какой стати?

– Мне и моему другу приглянулась твоя женщина, – сказал Артур, собирая в голосе всю свою мужественность. – Мы забираем её себе, а ты выметайся.

– Может быть, ты у меня хочешь спросить? – вмешалась женщина. – Хочу ли я присоединяться к вам?

Разговор приносил одни неудобства, и Артур попытался представить, что на его месте сказал бы Джуан, его учитель, философ и взрослый человек.

– При всём уважении, мадам, – сказал он, – вас никто не спрашивает. Вы отправитесь к нам, а ваш муж покинет здание. Вы расстанетесь ненадолго: завтра утром вы снова встретитесь.

– Она никуда не уйдёт, – ответил великан. – И я тоже. Единственный, кто сейчас развернётся и уйдёт туда, откуда пришёл, – это ты. И побыстрее, нам не нравится твоя компания.

– Бартон, – произнёс Артур, обращаясь к телохранителю за спиной. Тот сделал шаг вперёд и положил правую руку на кобуру с пистолетом у него под мышкой.

Тут же четыре человека с соседнего стола поднялись со своих мест и окружили Артура с Бартоном. Это была группа молодых людей в одинаковых футболках. Младшему было около двадцати, старшему больше сорока. На груди каждого из них стояла эмблема корабля на волнах с буквой «г» внизу. Артур вспомнил, что «Гермес» – самая большая транспортная корпорация, принадлежащая его семье. Он тут же заключил – вся компания состояла из моряков, что было странно, ведь до ближайшего моря было больше ста километров.

– Проваливайте, пока руки и ноги целы, – произнёс самый старший из моряков. У него были коротко стриженные волосы, торчащие вверх. Вид у него был наполовину безумный. – А свою карточку на бесплатную выпивку оставь нам.

Артур даже не предполагал, что окажется в такой ситуации. Он видел, как Бартон оборачивается и смотрит на балкон второго этажа, ища глазами Джуана. Артур посмотрел в ту же сторону и увидел, как младший Тауэр сжимает кулак и проводит им сверху вниз, словно кого-то бьёт. В следующую секунду Бартон локтем ударил великана на стуле, и тот упал вниз. Тут же четверо моряков вскинули руки в ожидании драки, а шесть телохранителей Джуана поспешили вниз на подмогу Бартону.

– Драка! – выкрикнул безумный моряк, словно только об этом и мечтал все последние часы. Он бросился на Артура.

Время словно замедлилось, и в памяти Артура возникли сцены сразу из всех боевиков, которые он посмотрел. Какая-то часть его сознания, спрятанная глубоко, взяла над ним верх, и он увидел, как тело принимает боевую стойку. Это была стойка Чака Барри из фильма «Гнев». Память Артура запечатлела каждое движение рук и ног в фильме и теперь передавала команды его мышцам, словно это он участвовал во всех просмотренных боевиках. Сжатый кулак моряка полетел в сторону головы Артура.

– Что происходит? – произнёс Артур, наблюдая за тем, как его голова уходит в сторону, а собственная рука нацеливается на солнечное сплетение соперника. Страх чуть не парализовал его. На секунду показалось, будто ему в голову вместе с чипом вставили вторую личность, которая управляет его телом. За одно мгновение Артур проанализировал своё состояние и понял, что никакого второго пилота в его голове нет и телом управляет он сам. Каким-то образом мышечные рефлексы профессиональных бойцов из телевизора проникли в его память и передались ему. Он научился драться, хотя ни разу в жизни даже не предполагал, как ударит другого человека.

Его кулак угодил безумному моряку в грудь, послышался болезненный выдох. Артур услышал, как пронзительно закричала жена великана. Артур был рад происходящему ничуть не больше, чем она. Он не кричал только потому, что слишком сильно испугался.

Молодой моряк висел у Бартона на спине. Артур начал его щекотать под мышками, и тот, расслабив руки, сполз вниз. Он совсем не ожидал, что кто-то будет его щекотать. Артур схватил моряка за плечи и потянул назад, положив спиной на стол, и, пока правой рукой держал его голову, левой насыпал перца ему в глаза. Зелёный лазерный луч скользнул по лицу Артура.

Третий моряк залез на барную стойку и разорвал на груди тонкую майку, под которой оказались ужасного вида синие татуировки.

– Подходите все, сейчас я вам покажу, из чего делают людей в Марселе! – крикнул он, и в зале поднялось ещё несколько человек. Назревала массовая драка.

Пока он кричал, Артур незаметно связал шнурки его кроссовок, и когда тот собирался спрыгнуть, ноги зацепились одна за другую, и он полетел на Бартона, превратив всех: великана, его жену, молодого моряка – в кучу человеческих тел, где все пытались выбраться друг из-под друга.

Четвёртый моряк, пухлый и запыхавшийся от того, что обошёл толпу по кругу, попытался напасть на Артура со спины. Он схватил его и начал душить. Мгновенно в памяти всплыла сцена, где Чак Барри делает борцовский приём и перекидывает соперника через плечо. Артур повторил трюк Чака вплоть до мельчайшего движения пятки. Он упал на одно колено, а толстяк потерял равновесие и укатился в сторону. Его массивное тело скрылось в тумане на танцполе.

Адреналин бил в крови. Происходящее будоражило, казалось, что только сейчас Артур зажил по-настоящему. Ему нравилось происходящее.

Медленно, словно восставший из мёртвых, великан поднялся на ноги и посмотрел на Артура сверху вниз. На его щеке начал наливаться синяк, а из носа текла кровь. Это было очень недоброе выражение лица.

– Хочу тебя предупредить, кажется, я неплохо дерусь, – произнёс Артур, и в следующее мгновение его нога взлетела вверх и ударила великана в подбородок. В этот момент тот собирался что-то сказать, его челюсть клацнула, и он прикусил собственный язык.

Выпала передышка, и Артур посмотрел по сторонам. Бартон заканчивал со своим соперником – моряком со связанными шнурками. Он держал его за волосы и методично впечатывал свой кулак тому в лицо. От носа мужчины ничего не осталось, лишь сломанный во многих местах мешок хрящей.

Наверху сидел Джуан, вцепившись руками в поручни второго этажа: он получал удовольствие от наблюдения за чужой болью. Но ещё больше удовольствия получал Артур: он даже не подозревал, что в его руках спрятана такая сила. Хотелось продолжения.

По всему залу люди поднимались со своих мест и направлялись к месту потасовки.

– Наконец-то, – сказал мужчина лет сорока за соседним столиком. Он допивал бутылку вина из горлышка, а когда закончил, разбил её о свою лысую голову и направил самодельное оружие на Артура.

– Похоже, ты хочешь подраться, – сказал Артур, снимая со столика позади полотенце и скручивая его в жгут.

– Читаешь мои мысли, – ответил тот, а затем прыгнул вперёд с боевым кличем.

Он нацелил остатки бутылки в лицо Артура, желая разорвать его стеклянными осколками и превратить в кровавую кашу, будто многочисленных ожогов было недостаточно. Артур стеганул ему по голове полотенцем, рука с бутылкой улетела в сторону, и, пока противник мешкал, он укусил его за ухо. На таком близком расстоянии это было самое лёгкое движение. Чтобы вывести противника из строя, Артур начал дёргать головой, как это делают собаки, когда играют в перетягивание верёвки с мячиком на конце.

Когда лысый мужчина совсем обезумел, Артур схватил его за шею и применил удушающий. Его соперник некоторое время брыкался, а затем потерял сознание. Всё тело трясло от возбуждения, Артур даже не подозревал, что ему может так понравиться драка. Коктейль из гормонов в его организме превосходил любой наркотик. От чувства собственного превосходства стало очень тепло.

Ещё один человек залез на барную стойку и прыгнул с неё вперёд, надеясь повалить Артура. Позади находился стол, и если бы этот удар произошёл, Артуру бы грозил перелом позвоночника. Поэтому он кувыркнулся назад и прямо в полёте ударил ногой в шею противника, точно прицелив носком кроссовка тому в кадык. Мужчина упал и начал задыхаться, его горло приобрело неестественную форму.

«После сильного удара происходит отёк гортани и смерть от удушья, – вспомнил Артур фразу Мишель Марин из фильма «Город под землёй». – Необходимо сделать коникотомию, иначе пациент умрёт от удушья».

К сожалению, Артур не знал, что это за процедура и как её провести, он лишь запомнил название. Шесть телохранителей, включая Бартона, уже стояли возле него. В последнюю минуту они даже не собирались ему помогать, лишь смотрели, как он сам расправляется с противником, и следили, чтобы никто больше к нему не приблизился.

Вокруг находилось ещё три очага потасовок, где люди держали друг друга в захвате, тягали за одежду и били туда, куда могут попасть. Порядок в зале наступил внезапно с выстрелом из пистолета. Один из дерущихся попытался подняться на второй этаж, где находились места для элиты. В руках у него была вилка, но он наткнулся на дуло пистолета телохранителя Эмилио Монтеса и после выстрела полетел вниз.

С невозмутимым видом Бартон поправил рубашку, вытер разбитый кулак салфеткой, стряхнул с себя стекло и бросил на Артура полный ненависти взгляд. Он окончательно приравнял его к Джуану и теперь ненавидел их обоих одинаково. Глядя на его недовольное выражение, Артур задумался, что же такое должно произойти, чтобы Бартон внезапно решил разорвать свой контакт и вместо защиты своих клиентов прикончить их.

Вместе они поднялись обратно. Артур, у которого до сих пор мурашки бегали по коже, а лёгкие не могли отдышаться, сел за стол к Джуану. Драться он научился, а выносливости было меньше, чем у шестилетнего.

– Понравилось? – спросил Джуан. – Вижу, что понравилось.

За время драки он успел выпить столько коктейлей, что вновь потерял возможность хорошо разговаривать и еле ворочал языком. Артуру приходилось сосредотачиваться на его губах, чтобы понимать слова.

– Ещё как! – подтвердил Артур. – Теперь поедем? Не хочется находиться посреди такого беспорядка.

– А как же моя награда? – спросил Джуан. – Не зря же ты побил столько людей. Бартон, приведи ту сучку, ради которой Артур спускался вниз.

Как оказалось, и великан, и его жена уже покинули здание. Приз Джуана скрылся из его рук. Внизу люди собирали свои вещи и двигались к выходу, там уже стояла охрана, записывающая их имена на случай прихода полиции и судебных разбирательств. Круглые столы, ещё недавно стоявшие аккуратными рядами у дальней стены, оказались разбросаны по всему танцполу. Повсюду валялись осколки разбитого стекла, тут и там остались пятна крови. Несколько человек уходили из зала хромая, других выводили с поддержкой, двое остались лежать в холодном тумане в ожидании «Скорой помощи».

Человек, которому Артур пробил кадык, возможно, уже задохнулся, но это не давило на него так сильно, как вчерашнее убийство двух девушек. Сегодня он лишь оборонялся, и адреналин ещё не полностью выветрился из его крови.

– Вот сука, – выругался Джуан. – Тогда приступаем к твоему третьему уроку.

– Уроку? – спросил Артур, совершенно забыв об уроках, которые ему давал Джуан.

– Послушай своего сэмпая, мой кохай. Я делюсь с тобой мудростью, которой когда-то поделились со мной, и однажды ты сам станешь сэмпаем. Я раскрою тебе все знания вселенной, только нужно быть готовым их впитывать. Тебе стоит понять, что к другим людям надо относиться как к вещам. Их тела – всего лишь предмет, которым можно воспользоваться для собственного удовольствия. Примерно так же, как ты воспользовался телами здешних ничтожеств, словно боксёрской грушей, чтобы размяться. Теперь же ты пойдёшь ещё дальше, мой ученик. Трахни мою жену. Ты же гетеросексуал?

– Наверное, – ответил Артур. Ему сейчас было трудно сосредоточиться.

– Тогда твой выбор – Изи. Её тело полностью в твоём распоряжении, можешь делать с ней что хочешь. И не говори, что она тебе не нравится. Я выбрал самую привлекательную суку из всех, что нашёл. Красивее просто не бывает.

– Ты же шутишь? – спросил Артур. – Это ведь твоя жена. Разве люди, которые женятся, не любят друг друга?

– Конечно, – ответил Джуан. – Я люблю Изи, это моя вторая половинка. А ты меня, любимая?

– Всем сердцем, любовь моя, – ответила Изабелла, и слова её прозвучали очень странно. Артур назвал эту интонацию «смесь нежности и безжизненности». – Я готова отдать за тебя жизнь, любимый.

– Вот видишь. Мы любящие друг друга муж и жена. А теперь отведи её в комнату для уединения, сорви с неё одежду и отбарабань по полной программе. И ни в коем случае не спрашивай разрешения. Ты должен сделать это против её воли. Можешь причинять ей сколько угодно боли, но не бей по лицу: она нужна мне красивой.

– Он не сможет. Слишком слабый, – сказала Изабелла издевающимся тоном. Трудно было понять, о чём она думает под слоем внешней брони.

Казалось, Артур сейчас находится во сне: подобное не могло происходить наяву. Так или иначе, это показалось ему отличной идеей. Возможно, адреналин ещё не полностью выветрился из крови или шок не до конца прошёл. Первобытные инстинкты пробудились, и теперь он хотел получить приз за свою победу над другими самцами.

Комната для уединений находилась в дальнем конце второго этажа. Артур взял Изабеллу за руку и повёл в ту сторону. Она не сопротивлялась, но и не шла по своей воле. В этот момент её серые глаза словно потускнели, и Артур понял: в ней включился автопилот. Часть её сознания, отвечающая за осмысленность происходящего, отошла на второй план, погрузилась в кому.

Вдвоём они прошли мимо Бартона, и в этот раз Артур увидел настоящую ненависть. Она отражалась в сжатых губах, кулаках, немигающих глазах. У телохранителя происходила внутренняя борьба, словно он играл сам с собой в рулетку. Если мячик попадёт на чёрное, он смирится, если на красное, то достанет пистолет, пристрелит всех остальных и убежит. Джуану следовало поменять телохранителя как можно быстрее. Нельзя доверять свою жизнь тому, кто тебя так сильно презирает.

Вдвоём с Изабеллой они скрылись в комнате, а Бартон остался снаружи у двери охранять их от любого вторжения. Вскоре в комнату вошёл и Джуан. Глаза Бартона потускнели и также перешли в автопилот. Он делал так каждый раз, когда не хотел видеть и слышать того, что происходит рядом с ним. Это был его способ переживать худшее. Именно он научил Изабеллу этому приёму.

Теперь он ненавидел Артура даже больше, чем Джуана: у того было невообразимо плохое воспитание и никто не уделял ему внимания. Артур же мог отказаться от уроков Джуана, но он с энтузиазмом отвёл Изабеллу в комнату. Артур превратился на его глазах из парня без памяти в убийцу и насильника. Бартон пообещал себе, что Артур не доживёт до естественной смерти.

Вскоре из комнаты начали доноситься плач, удары, вскрики и стоны боли. Сознание Бартона отключилось, остался лишь безмолвный и безэмоциональный страж.

Артур знал, что делает нечто ужасное, но уже не мог остановиться. Ему нравилась вседозволенность.

Гибралтар. Блогер

Потратить тридцать тысяч долларов оказалось труднее, чем Дарвин предполагал. У него в кармане лежала карточка с деньгами, но ни один магазин не хотел пускать его внутрь, будь там хоть дрон, хоть живой продавец. Стоило Дарвину появиться в дверях, он сталкивался с барьером улыбок. Ему вежливо показывали на улицу, и никакие заверения о наличии денег не действовали. Никто не хотел видеть бездомных в своём магазине: это могло отпугнуть других посетителей. Сейчас Дарвин, как никогда, походил на бездомного: последние часы он много бегал, и на футболке с портретом его любимого рэпера появились огромные пятна пота. Грязью из-под его ногтей можно было неделю отапливать дом на четверых человек.

Дарвин и семеро его друзей передвигались группой, ходили от магазина к магазину, где их тут же разворачивали.

– Это старый трюк, парень, – повторял Кутайба раз за разом. – Никто не пустит нас внутрь, пока мы не оденемся как нормальные люди. А одеться нормально мы не можем, потому что нас не пускают внутрь. Мы попали в петлю, из которой не выбраться.

Вокруг носились полицейские машины и грузовики с военными. Раздавались звуки сирен, казалось, город готовится к бомбардировке, мир сошёл с ума. Все они искали Дарвина, но остановиться на улице не могли: в них со всех сторон летели камни и пустые бутылки. Здесь не любили ни полицейских, ни частные армии. Отовсюду слышались крики и угрозы, проезжающим машинам плевали вслед и показывали средний палец.

Чем больше в городе появлялось военных машин, тем больше из домов выползало ночных жителей. Многочисленные банды заполоняли тротуары, они стояли на каждом углу и на каждой остановке поезда. Ещё больше было агрессивно настроенных безработных. В Гибралтаре таких было больше десяти миллионов, и действовали они как отдельная банда без центральной координации. Стоило начать происходить каким-либо действиям, как недовольные люди появлялись изо всех щелей и создавали напряжение.

Собственными глазами Дарвин видел, как серый фургон «Бешеных псов» остановился неподалёку, наёмники пытались затащить в салон трёх неизвестных бездомных. Вокруг них тут же образовалось кольцо из сотен человек. Пятеро бойцов подняли оружие и направили на толпу вокруг, а оттуда, в свою очередь, начали появляться пистолеты и обрезанные ружья. Перевес был явно не на стороне «псов». Они попытались скрыться, бросив свою добычу, – толпа ринулась к их фургону и перевернула его набок.

Здесь одинаково реагировали и на армию Чарльза Тауэра, и на армию Елизаветы, и на полицейские машины. Стоило кому-то заявить о своей силе, его тут же окружали, давили числом, и чем больше машин появлялось в городе, тем больший напор они встречали со стороны его жителей.

Первое время Дарвин пытался скрываться, а потом понял, что находится под надёжной защитой разъярённых толп. Никакие армии не имели в этом городе власти. Здесь боялись только «Тозоку» и «Бон Месси». Две ключевые банды контролировали улицы.

Долгие дни Дарвин строил планы о том, как будет тратить деньги, когда получит доступ к своему счёту: в мечтах он всегда сидел за столом в чистой и сшитой под его размер одежде, ел самую изысканную еду и слушал любимые треки из дорогой стереосистемы. Однако сегодня он составил другой план: три недели люди под эстакадой ФедЕкс-роуд заботились о нём, давали всё необходимое и всегда поддерживали, так что пришла его очередь отплатить им.

– Такое чувство, будто никому не нужны мои деньги, – с досадой сказал Дарвин, когда ему отказали в очередном магазине. Сегодня он был главарём среди группы бездомных. Руди, Серджио, Кутайба, Шичиро, Чиумбо и сладкая парочка Гарета с Венди – все следовали за ним, как за лидером. – Может быть, туда нас впустят.

Вместе они направились в неприметный магазин, на витрине которого стояли три манекена в повседневной одежде. Он не позиционировал себя как модное место, это была площадка для обыкновенных людей. Стоило группе из восьми оборванцев появиться у входа, как менеджер – француженка лет тридцати – поспешила к ним навстречу, размахивая руками.

– Здесь ничего нет, – сказала она, пытаясь развернуть их в обратную сторону и при этом не коснуться их грязной одежды.

– У меня есть деньги, я хочу купить одежду для нас всех, – ответил Дарвин.

– Здесь ничего нет, вообще ничего нет. Совсем ничего.

– Мы потратим несколько тысяч долларов и оставим чаевые.

– Поищите в другом месте, а здесь ничего нет, – продолжала женщина. Слова отскакивали от неё, и ни один довод не мог пробить её пренебрежения.

С неохотой группа развернулась. Они обошли все уцелевшие магазины одежды в этом квартале, и ни в один их не пустили.

– Как жаль, – произнёс Кутайба, вздыхая. – Там такие красивые жёлтые сандалии продавались. Может, забежать и украсть их?

– Это территория «Бон Месси», – ответил Серджио. – Лучше не рисковать.

Ничего не придумав, группа направилась в торговый центр за едой. Там находился ресторан под названием «Лаго ди Гарда» с итальянским меню. Дарвин заказал восемь порций горячего супа и восемь контейнеров спагетти с фрикадельками. Поблизости располагалась зелёная зона с несколькими скамейками, где можно было спокойно отобедать на свежем воздухе. Недалеко от них девочка с панамой, натянутой до самого подбородка, и парень с механическими ногами ели вафли, приготовленные в фургончике с красным кабаном.

Чтобы никому не мешать и не смущать своим присутствием, бездомные расселись чуть в стороне. Дарвин открыл свою порцию супа и принялся неторопливо его поглощать. На удивление, он больше не спешил вернуться домой в особняк, ему нравилось пребывать в компании людей, которые от него ничего не требуют. Его новые друзья имели свои недостатки: от них воняло немытыми портками, иногда они напивались так, что на утро ничего не помнили. Чиумбо и вовсе пил столько, что опьянеть можно было от одного его присутствия. У некоторых речь почти целиком состояла из слов-паразитов. Зато они много шутили, смеялись друг над другом, рассказывали истории и хорошо проводили время.

– Нам стоит сделать заказ через интернет, – сказал Руди. – Ни в один магазин нас не пустят в таком виде. Только размеры одежды могут не подойти, а вернуть её уже не получится. Никто не примет её обратно из наших рук.

Неожиданно Дарвину на ум пришла идея.

– Пустят, – сказал он. – И я знаю как.

– Парень, мы тебе уже тысячу раз сказали, – ответил Кутайба. – Нас не впустят ни в один магазин, пока на нас такая одежда, щетина, пропитые рожи, уличный загар и вонь за несколько метров. Это противостояние старо как мир. Мы будем смотреться в их салоне, как говно на натюрморте.

– Нам нужно выбрать человека с самым приличным лицом и одеть его в нашу лучшую одежду, – сказал Дарвин. – Это будет наш разведчик. Он проникнет в магазин и проведёт остальных.

– Даже если мы нарядим одного из нас достаточно прилично для входа, то остальных всё равно не пустят, – возразил Кутайба. – Я уже пятьдесят лет живу на улице, и мне отказывали во входе в магазин, в поезд, в ресторан, в кино, на каток, в мини-гольф, в батутный центр, музей, зоопарк, скалодром, библиотеку, клуб, ипподром, даже на футбольное поле. Однажды мне отказали во входе в мой собственный дом. Это безнадёжное дело, поверь.

– Вот что мы сделаем, – произнёс Дарвин и изложил им свой план. Он оказался абсолютно идиотским, но достаточно рабочим, чтобы остальные с ним согласились.

Коллективным голосованием они выбрали на роль разведчика Шичиро. Из всех присутствующих у него был самый интеллигентный вид: уличный загар меньше всего тронул его кожу, а японские черты лица придавали важности. Его одели в сандалии Руди, шорты Гарета и розовую рубашку Венди. На оба уха ему повесили по серёжке. Теперь он походил на самого модного человека в городе. Несколько минут Дарвин объяснял ему, какое выражение стоит придать лицу: оно должно отражать лёгкую глупость со снисхождением. Говорить он должен так, словно самый важный человек в мире. Походку нужно сделать такой, будто идёшь по сцене.

– А теперь отдай ему свой телефон, – приказал Дарвин.

– Он стоит две с половиной тысячи долларов, – ответил Руди с недовольством. – Вдруг он его разобьёт? Шичиро же членисторукий, все это знают.

– Мы не можем дать такому модному парню дешёвый телефон. Ему нужен самый дорогой, чтобы дополнить образ.

– Если разобьёшь, будешь моим должником до конца своих дней, понял? – пригрозил Руди и отдал свой телефон только после того, как дождался утвердительного кивка.

– А теперь запускай трансляцию и иди, – сказал Дарвин. – Делай всё в точности так, как я тебе сказал.

На телефоне Шичиро включил прямой эфир и отправился в магазин «Оарида», располагающийся на первом этаже торгового центра. Остальная группа спряталась за углом и в телефоне Серджио следила за происходящим через трансляцию на «Ювебе». «Оарида» считается очень модным местом. Внутри магазина разведчика встретили белоснежные стены и зеркальные стеллажи. Натёртый до блеска мраморный пол был настолько чистым, что Шичиро замешкался и не сразу решился запачкать его грязными подошвами. Многочисленные манекены не имели ног, только туловища на деревянных палках, отчего выглядели как нарядившиеся призраки.

За прилавком стояли мужчина и дрон в одинаковых пиджаках. Вместо головы у дрона был лишь широкоугольный объектив. Парой глаз и окуляром они с любопытством окинули вошедшего. Вся группа за углом затаила дыхание.

Шичиро не спеша обошёл весь магазин по кругу, прикладывая к груди дорогие наряды и отрицательно покачивая головой. Он без перерыва снимал своё недовольное лицо, держа телефон на вытянутой руке.

– Неубедительно у него получается, – сказал Дарвин, продолжая наблюдать за походкой японского друга. – Слишком зажат и мало кривляется. Блогеры ведут себя совершенно иначе.

Если посмотреть с другой стороны, у него выходило неплохо. Полчаса назад Шичиро не хотели пускать в магазин из-за яркой и неподходящей по размеру одежды, выдававшей в нём бездомного. Сейчас же он притворялся эксцентричной ювеб-звездой, и его образ начал работать на него. Неподходящая одежда превратилась в опережающую моду, причёска из ужасной – в экспериментальную. Даже его манера двигаться выглядела иначе, если видеть в нём блогера, а не бездомного. Подойдя к прилавку, он несколько секунд выбирал удачный ракурс, а потом заговорил:

– Ёу. Здоров, мои любители свежачка, с вами ваш любимый блогер-лайфхакер. Ни за что не угадаете, где я сейчас нахожусь. Это «Оарида», магазин одежды, и сегодня мы устраиваем челёндж. – Последнее слово Шичиро произнёс на французский манер. – Будем покупать одежду тем, кому она нужна. Погнали!

Затем Шичиро опустил телефон и протянул банковскую карту продавцам. Вид у живого продавца был озадаченный, он не знал, как реагировать, и вопрошающе поглядывал на своего коллегу-дрона, но тот лишь уставился в ответ.

– Слушайте меня сюда, утырки, – сказал Шичиро, имитируя стиль разговора, которому его научил Дарвин. – Я трачу здесь десять тысяч долларов и сверху даю пятьсот чаевых, а вы затыкаетесь и не отсвечиваете, уёндерстенд?

– Пятьсот долларов чаевых? – присвистнул продавец. Это был мужчина под сорок с таким низким ростом, что ему приходилось ставить ящик под ноги, чтобы быть одного уровня с дроном. – Вот это подарок! А я-то думал, сегодня моим самым большим достижением будет влезть в старые ботинки.

Пока Шичиро с продавцом обговаривали условия покупок, остальные бездомные разошлись в стороны и сели на лавочки в разных частях торгового центра. Всё должно было выглядеть так, словно они незнакомы друг с другом и Шичиро подберёт их на улице совершенно случайно.

Поскольку они вели настоящую трансляцию на «Ювебе», то вскоре к ней стали подключаться новые зрители. Ещё минуту назад на трансляции был лишь один зритель – вся группа бездомных, имевшая один телефон на всех, а сейчас сидело уже шестеро. Они задавали вопросы в чате, и Дарвин поспешно на них отвечал.

«Что здесь происходит?» – спросил парень под псевдонимом «Рыло кирпичом».

«Парень в розовой рубашке будет покупать одежду случайным бездомным», – написал Дарвин уже в третий раз.

Пятеро новых зрителей задержались на трансляции, «Ювеб» заметил это и насыпал в счётчик зрителей ещё двадцать три человека. Теперь за их трансляцией наблюдали по всему миру. Это число было не сравнить с миллионами подписчиков Дарвина на «Пангее», но весьма впечатляло для начала.

Вскоре на пороге магазина появился Шичиро, и Дарвин отвернулся, притворяясь, что занимается чем-то посторонним.

– Эй, пацан! – услышал он голос за спиной и повернулся, изображая удивление.

– Хочешь новую одежду? – Японец говорил, сдерживая улыбку. Дарвин видел, как дёргаются у того уголки губ. Они оба были ужасными актёрами, и их диалог походил на вырезку из низкобюджетного кино, где на главные роли взяли друзей режиссёра без малейших умений играть лицом.

– Новую одежду? Предлагаешь разбить витрину и забрать её у манекена?

– Нет, я куплю тебе новую.

– Просто так? Ты же не хочешь заманить меня в машину и продать в рабство на текстильную фабрику?

– Нет, я сделаю это для того, чтобы развлечь моих фэнов.

Пора было заканчивать этот безэмоциональный разговор, и Дарвин согласно кивнул. Таким же образом они прошлись по остальным, и в конце группа из восьми бездомных стояла перед входом в магазин «Оарида», а шестьдесят семь человек следили за ними через трансляцию.

Пока они ходили между рядами одежды, Дарвин следил за лицом продавца, чтобы улучить момент, когда тому надоест их присутствие и он начнёт их выгонять из магазина, однако этого не происходило. Чудесным образом восемь грязных бродяг находились в красивом месте, и всё, что для этого нужно было, – притвориться, что они пришли сюда ради челёнджа, как сказал Шичиро, а не за покупками.

Дарвин выбрал себе новые кроссовки и шорты меньшего размера, подходящие его схуднувшей талии. Гарет купил шотландский килт, Венди присмотрела платье, Серджио держал в руках коричневый ремень с черепом и был очень доволен. Руди пытался выбрать подходящую сумку, Кутайба надел на голову белую женскую шляпу с розой и считал, что она ему идёт больше, чем любому другому человеку на Земле. Чиумбо остановился на дишдаше – арабской тунике, покрывающей тело с плеч до самых пят.

В очередной раз взглянув на телефон, Дарвин не поверил своим глазам – трансляцию, где Шичиро покупал бездомным одежду, смотрели в прямом эфире девятнадцать тысяч человек, и это число увеличивалось с каждой секундой. В чате мелькало такое большое количество сообщений, что невозможно было прочитать хотя бы одно из них. Кажется, даже продавец смотрел трансляцию.

Периодически в эфир вставлялись баннеры с автоматической рекламой. Это означало, что автору канала идёт доход и Шичиро превратился из подставного блогера в настоящего. За весь период трансляции реклама вполне могла принести больше средств, чем они сегодня потратят.

– Что это такое? – тихо спросил Шичиро у Дарвина. В этот момент камеру телефона он направил на торговый зал, и зрители не могли видеть, с кем он разговаривает. – Что это за число стоит внизу экрана?

– Это количество зрителей. На тебя сейчас смотрит двадцать семь тысяч человек.

– Настоящих человек?

– Самых настоящих, как мы с тобой, – подтвердил Дарвин. – Они смотрят на тебя, потому что у них есть свободное время и им хочется посмотреть на то, чего они сами бы никогда не сделали.

– И что мне делать? – спросил Шичиро.

– Продолжай трансляцию. Рассказывай что-нибудь, людям будет интересно посмотреть на человека, который разбирается в уличной жизни.

По глазам Дарвин видел: Шичиро не верит, что за ним сейчас наблюдают тысячи людей. Для него двадцать семь тысяч оставались всего лишь числом на экране. Он не чувствовал их присутствия и поэтому не страдал от боязни публики. Пожав плечами, японец продолжил ходить между стеллажами с одеждой и обувью, рассматривая каждый предмет и комментируя их внешний вид.

Все вместе они набрали целую гору одежды, и продавец с довольным лицом начал пробивать все покупки. К моменту, когда они вышли из магазина, количество зрителей перевалило за тридцать восемь тысяч. Среди них наверняка были зрители с Марса, прилипшие к экранам телефонов. Хорошо, что Дарвин уговорил Руди дать для этой авантюры свой «Сони Стар четыре». Это был флагман со всеми вытекающими плюсами, и качество картинки на трансляции получилось превосходным. В телефоне была настолько мощная камера, что, снимая своё отражение в луже, можно было увеличить зум и рассмотреть флаг американцев, развевающийся на Луне.

– Как завершить вещание? – спросил Шичиро.

– Завершить вещание? – переспросил Дарвин.

– Мы ведь купили одежду, надули продавца и попали внутрь магазина. Значит, можно заканчивать спектакль.

– Ты разве не понял? Тебя сейчас смотрит так много людей, что ты из вымышленного блогера превратился в настоящего. Я уверен, что ты станешь знаменитостью. Это золотой билет, который выпадает далеко не каждому. Воспользуйся им, продолжай развлекать зрителей, вот увидишь – это круто.

С сомнением Шичиро смотрел на телефон у себя в руках. Он раздумывал, стоит ли вернуть его Руди или продолжить быть говорящей головой. Остальные бездомные не понимали, что происходит. Дарвин собрал их вокруг себя и объяснил, что на их трансляцию подписалось так много людей, что с сегодняшнего дня они больше не никто. Все они теперь блогеры.

«Блогеры!» – произнёс Чиумбо и сплюнул на землю. Дарвин не подозревал, что этот нубиец хотя бы понимает английский.

Группа посовещалась, и большинство сошлось на мнении, что стоит продолжить трансляцию и посмотреть, к чему это может привести. Шичиро продолжил говорить в камеру и отпускать остроты в сторону окружающих людей.

После выхода из магазина рост аудитории начал замедляться, Дарвин потянул Шичиро к себе и прошептал ему на ухо следующую инструкцию. Она должна была принести ещё большее количество зрителей.

– Итак, на сегодня наш челёндж заканчивается, – произнёс Шичиро в камеру. – Мы купили всем этим ребятам новую одежду, и наша миссия выполнена. Всем пока.

Далее Шичиро сделал вид, что выключает трансляцию, но не выключил её. Он опустил телефон вниз так, чтобы всё было видно. Зрители продолжали следить за всем, что он говорит.

– А теперь снимайте с себя всё это, вонючие оборванцы, и несите обратно в магазин. Если вы думаете, что я потрачу десять тысяч долларов на каких-то кретинов с улицы, значит, вы тупее камней, на которых стоите.

– Снимать одежду? – переспросил Гарет. Он не понимал, что происходит.

– Ты же нам только что её купил, – поддержал друга Кутайба.

– Снимайте-снимайте, всё несём на кассу и возвращаем деньги. Подписчиков с трансляции я получил, а теперь пришло время вернуть деньги.

Эффект получился как раз такой, какой Дарвин и ожидал. В комментариях под трансляцией тон изменился на резко противоположный. Теперь все проклинали Шичиро за подставу. «Ювеб» заметил невероятное количество сообщений в чате и добавил ещё больше аудитории, теперь на трансляции числилось сорок семь тысяч человек. Цифра со зрителями увеличивалась так быстро, словно это был индикатор миллисекунд на электронных часах. Через минуту зрителей стало больше пятидесяти тысяч, а ещё через две – шестьдесят.

Дарвин дёрнул Шичиро за рукав. Такое большое количество негатива в комментариях могло привести к жалобам, и трансляцию моментально бы закрыли. Шичиро вновь поднял телефон на уровень головы.

– Попались, простаки? – спросил он в камеру. – Я специально притворился, что выключаю трансляцию, чтобы у вас сраки подгорели. Не волнуйтесь, им не надо возвращать одежду в магазин. Лучше оставайтесь с нами, и мы отправимся в лагерь бездомных красоваться новой одеждой перед другими.

Тон комментариев вновь развернулся на сто восемьдесят градусов, и теперь под трансляцией все славили Шичиро. Алгоритмы «Ювеба» сошли с ума, и аудитория добавлялась бешеными темпами. Через десять минут, когда они все вместе подходили к лагерю, трансляцию смотрело сто семьдесят тысяч человек.

Из японца получился идеальный блогер: он разговаривал с телефоном, словно с самим собой, и не испытывал никакого стеснения. Наверняка в душе он представлял, что разговаривает с воздухом. Он держал телефон на вытянутой руке и снимал себя на фоне других бродяг. Шичиро постоянно улыбался и рассказывал о том, как живётся в городе людям из самых низов. Он не жаловался и рассказывал обо всём весело, с иронией и юмором.

Когда Дарвин надевал маску Гая Фокса и исполнял рэп на «Грайндхаусе», максимальное количество зрителей, которых он мог собрать, составляло двадцать пять человек, и только потому, что в тот момент Андрес уговорил несколько людей из обслуги их особняка зайти на трансляцию и написать несколько хороших слов. Тогда Дарвин чувствовал ужасное волнение. Он не видел двадцать пять человек перед собой, но представлял их, и оттого его голос начинал дрожать.

Шичиро же, наоборот, чем больше зрителей приходило на трансляцию, тем свободнее себя чувствовал. Ему казалось, что это простая игра и вскоре всё это закончится.

Группа бездомных двигалась между прохожими, обходящими их с неприязнью и любопытством. На лицах людей Дарвин видел удивление. Они пытались понять, с кем эти разодетые бродяги разговаривают по телефону.

Восемнадцатилетний парень из Деше, в штанах, спущенных по самые колени, и с чёрной банданой на голове, вышел навстречу к ним. Всё его тело покрывали разноцветные татуировки. Его явно заинтересовал телефон, который Шичиро нёс перед собой. Он стоил огромных денег, и его могли позволить себе только работающие люди. При условии, что банк одобрит им кредит.

«Вот и конец нашей трансляции», – подумал Дарвин.

Парень не успел произнести ни слова: перед ним появился Серджио. Сорокалетний итальянец утихомирил его только силой взгляда. Когда нужно было, Серджио умел поставить человека на место, даже не притрагиваясь к нему.

До лагеря под эстакадой ФедЕкс-роуд оставалось ещё четверть часа пути. Они шли по тротуару рядом с сотнями прохожих, пока на дороге рядом с ними на огромных скоростях проносились автомобили. Их маршрут пролегал через центр протезирования, рядом с которым располагалась самая большая аптека в восточной части города. Дарвин отправил Гарета купить лекарство от диабета и вручил ему карточку, на которой оставалось почти двадцать тысяч долларов. Этим лекарством он собирался вылечить Венди от болезни, которая мучила её много лет.

Дальше группа двинулась уже без Гарета. Дарвин раздумывал, не решит ли тот забрать себе все оставшиеся деньги и сбежать в другой лагерь бездомных. Вряд ли, решил он. Слишком маленькая сумма, чтобы отказаться от старой дружбы.

Весь остаток пути они проделали без приключений. Больше никто не пытался отобрать у них телефон. Будь Шичиро один, кто-нибудь уже напал бы на него – вокруг было слишком много наркоманов, чтобы человек с таким дорогим девайсом мог пройти мимо. Однако никому не хотелось начинать потасовку сразу с группой бездомных.

В лагере творилась неразбериха. Сотни бездомных под эстакадой находились снаружи своих жилищ. Их было так много, что они создавали искусственное заграждение, не позволяющее просматривать дальнюю сторону улицы. Дарвин списал это на всеобщее возбуждение, вызванное появлением в городе армий наёмников. Их группа заняла свои места у палаток. Шичиро продолжал разговаривать с камерой телефона, он показывал зрителям настоящую жизнь уличных джентльменов.

Отчего-то Дарвина больше не интересовала трансляция и количество аудитории. Его сковывало дурное предчувствие, настолько сильное, что сконцентрировалось у него между лёгкими и мешало дышать полной грудью. Источник этого чувства он не мог определить, точнее, не хотел этого делать. Где-то в глубине его подсознания уже сложилась логическая цепочка: под эстакадой царило оживление из-за тридцати тысяч долларов, которые он снял со своего счёта. Каким-то образом наёмники коалиции отследили перевод и теперь ищут его.

Эту мысль его парализованный страхом мозг засунул на самую дальнюю полку, где она ему почти не мешала. Сейчас бы Дарвину стоило подняться и уйти подальше от лагеря, переждать начавшуюся бурю, перестраховаться лишний раз. Вместо этого он направился в свою палатку, которая внушала чувство защищённости. Пока он находился в ней, казалось, ни одна сила в мире не сможет ему навредить.

Внутри стояла старая ржавая койка, издающая скрипы при каждом движении. Она состояла из четырёх ножек, рамы и металлической сетки с пружинами. На вид ей было лет двести, и ещё столько же она могла простоять. Дарвин сел на тонкий дырявый матрас, найденный в переулке между домом и мусорным баком, обхватил голову руками и закрыл глаза. Ему не нравилась суматоха, происходящая вокруг.

– Теперь самое важное событие сегодняшнего дня, – услышал он голос Шичиро снаружи. – На десять тысяч долларов мы купили парням одежду, а сейчас вы увидите покупку за восемнадцать тысяч.

Через щель в брезентовом тенте Дарвин видел запыхавшегося Гарета, держащего в руках яркую жёлтую упаковку. Значит, он не забрал деньги и не сбежал на другой конец города.

– Венди, иди сюда, – сказал Руди, его голос был очень мягким. Ни разу Дарвин не слышал, чтобы коротышка-индеец говорил так нежно. – Мы приготовили тебе подарок. Оплатил его наш маленький друг, но он не только от него. От всех нас.

В нерешительности Венди сделала несколько шагов вперёд.

– Вы же знаете, я пытаюсь бросить пить, – произнесла она. – У меня даже значок есть: два месяца без алкоголя.

– Это нечто совсем другое, – ответил Кутайба. – То, что тебе сейчас нужно больше всего.

– Больше всего? Эта коробка слишком мала, чтобы в ней уместился надувной матрас.

– Посмотри сама, – сказал Гарет и передал покупку. Его усы растянулись в дурацкой и немного жуткой улыбке.

За каждым движением своих друзей Дарвин следил из палатки. Мозг говорил ему, что снаружи безопасно и можно выходить, а тело словно налилось свинцом и не хотело отрываться от койки. Венди взяла из рук Гарета жёлтую бумажную коробку, по размерам подходящую для бутылки шампанского в семьсот пятьдесят миллилитров. Она повертела её в руках, не понимая, что внутри.

– Прочитай название, – сказал Шичиро и навёл камеру телефона на женщину.

– «Осидонис», лекарство от диабета, – прочитала она и от удивления даже не поняла, что прочитала. – Что там?

Между ними повисла пауза, можно было услышать, как двигаются шестерёнки в голове у Венди. Смысл прочитанных слов доходил до неё долго.

– Это лекарство от диабета?

– Оно самое. С сегодняшнего дня ты забудешь про инсулин и диеты. Никаких таблеток. Никакого больше воровства. Одна ампула, и твоя главная проблема исчезнет. Это наш мальчуган придумал.

На коробку перед собой Венди смотрела с недоверием. Это лекарство было не только дорогим, но и редким: во многих странах оно ещё не прошло сертификацию и достать его было очень трудно. Даже в Гибралтаре, городе со сниженными социальными нормами, лекарство появилось поздно.

От удивления Венди села на кресло Кутайбы, на которое тот никого не пускал. Она смотрела на коробку, не отрываясь, и не знала, как отреагировать. Шичиро продолжал ходить вокруг неё, выискивая удачный ракурс. Наконец он поставил телефон на деревянный ящик неподалёку и подпёр его грязной кружкой. Из этого места открывался наилучший вид на их лагерь.

– Нас смотрит двести тысяч человек, – сказал он без удивления. Для него это оставалось дурацким развлечением. Он даже представить не мог, что трансляция принесёт ему неплохие деньги. – Никогда бы не подумал, что люди со свободным временем станут смотреть на наши чумазые лица.

Никто из группы не смотрел вокруг, они сосредоточили своё внимание на женщине в центре лагеря. Дарвин же находился в своей палатке, и ему открывался широкий вид на улицу. Он единственный видел, как на дороге появился серый фургон, медленно двигающийся вдоль обочины. За ним последовали второй и третий. В сторону автомобилей сыпались проклятия от бездомных и жителей соседних домов. Всё больше людей выходило на улицу.

На борту переднего фургона стояла эмблема – красная голова питбуля в восьмиугольнике. «Бешеные псы», наёмники Чарльза Тауэра. Четыре недели назад эти люди оккупировали дом Дарвина, а теперь приехали в его поисках под эстакаду ФедЕкс-роуд.

Медленное движение колёс по тротуару заставило Дарвина съёжиться – это было движение хищника в поисках жертвы. Захотелось спрятаться, затеряться среди мусора. Затаив дыхание, он следил за ними и надеялся, что они проедут мимо и не остановятся напротив. Его мечтам не суждено было сбыться: фургон замедлился недалеко от лагеря, припарковался у высокого бордюра и замер. Так же поступили машины за ним. Пять серых силуэтов выстроились в ряд, их присутствие не сулило ничего хорошего. С минуту они стояли неподвижно, словно в их кузове никого не было.

У фургонов были тонированные стёкла, и трудно было определить, чем занимаются люди внутри. Возможно, прямо в этот момент водитель держит в руках фотографию, сделанную с камеры наблюдения в банке, и сверяет изображения троих взрослых человек с теми, кто стоит в кругу возле Венди.

– Пс, – шепнул Дарвин из палатки, однако его никто не услышал. – Руди!

В ответ Руди покрутил головой. Он не понимал, откуда идёт звук.

– Руди, иди сюда! – крикнул Дарвин громче.

В этот момент раздалась сирена. Под лобовым стеклом первого фургона закрутился синий маячок, окружающие в панике отступили. Двери всех пяти машин распахнулись – из них, словно осы, начали выбегать солдаты в серой униформе. Они носили штаны и длинные куртки – слишком жаркую одежду для такого климата, – поэтому выглядели тенями на фоне городских пейзажей. В руках у каждого был небольшой пистолет-пулемёт, а на голове одинаковые чёрные шлемы.

Не успел Дарвин опомниться, как Шичиро повалили на землю и придавили к бетонной поверхности. Ему заломили руки и связали пластиковыми затяжками. Кутайба от удивления остался стоять на месте, видимо, притворялся неживым организмом, как это делают пустынные ужи. Уличный джентльмен использовал свою способность пребывать без движения. Спустя несколько секунд он положил правую руку на сердце и осел наземь.

Происходило что-то невероятное. За эти недели Дарвин успел отвыкнуть от насилия, жизнь для него стала спокойной. Ему начинало казаться, что он всегда жил в палатке среди бездомных и той далёкой жизни в особняке никогда не существовало, словно всё это происходило с ним во сне.

На Серджио накинулись сразу трое, тот пытался сопротивляться, но его быстро скрутили. В процессе борьбы один из солдат ударил его ботинком под рёбра. Руди попытался защититься, вскинув руки. Тяжёлый кулак противника, весившего килограммов на тридцать больше, угодил в челюсть, и Руди рухнул на землю, ударившись ухом о деревянный ящик. Телефон, ведущий прямую трансляцию на «Ювебе», покачнулся, но не упал. Значит, все двести тысяч зрителей в прямом эфире видят, как избивают новоиспечённого блогера и его друзей.

– Вы что творите? – раздался недовольный крик со стороны других бездомных.

– Пошли вон! – крикнула женщина из окна соседнего дома.

Солдат было два десятка, в то время как окружающих людей несколько сотен, и они продолжали прибывать. Вокруг военных образовалось кольцо из разгневанных наблюдателей. Их ненавистью можно было зарядить аккумуляторы всех пяти фургонов.

– Пошли вон, прихлебатели тхари! – поддержал голос из толпы. – Проваливайте!

Кутайба лежал на спине, его губы беззвучно шевелились.

«Ему срочно нужен врач», – подумал Дарвин. Долго уличный джентльмен так не протянет, ему было больше семидесяти, и такие потрясения оказывали разрушительное воздействие на его организм.

Солдаты ткнули Венди лицом в песок, её лекарство положили рядом. Гарет попытался убежать и получил в спину удар прикладом. Всем своим телом он грохнулся на горячий бетон и начал извиваться.

– Пустите! – кричал он. – Я хочу уйти!

Неторопливым движением человека, контролирующего ситуацию, один из солдат в сером шлеме подошёл к Руди, схватил его за волосы и приподнял голову вверх. Его лицо скривило от боли, хрящ в ухе лопнул, и оно разделилось на две независимые части. Удар, нанесённый по челюсти, сломал одну из костей, и теперь его рот не закрывался, оттуда начала вытекать слюна.

– Где Дарвин? – спросил солдат. В его речи было столько самодовольства. Ему нравились эффектные появления, наверняка он представлял себя артистом, выступающим на авансцене.

Кольцо людей сужалось всё сильнее. Минуту назад радиус составлял сорок метров, теперь он уменьшился до тридцати пяти, а количество людей увеличилось до пяти сотен.

– То? – спросил Руди, неловко двигая языком, его слова получались неразборчивыми. Он встряхнул головой и повторил вопрос более отчётливо: – Хто?

Тяжёлым ботинком солдат наступил на руку Руди и сделал несколько движений, втирающих его кисть в неровную бетонную поверхность. Коротышка-индеец застонал.

– Где мелкий Келвин? Толстый пацан, с которым ты приходил в банк.

– Я огу ошиаться, но рискну редоложить… – Руди неловко сплюнул на землю. Губы у него не смыкались, поэтому он поворачивал голову, чтобы слюна сама стекала. – …что он находится в твоей жирной заднице. Весте с люшевым едведе и тридцатисантиетровым дилдаком, который ты туда вставил и не сог вытащить.

Солдат словно этого ответа и ждал. Он достал из-за пояса дубинку, показал её Руди, а потом опустил ту ему на спину. Руди не издал ни звука, словно она угодила по мешку с зерном в форме человека, а не по настоящему телу.

Тут же из толпы прилетел камень и угодил точно солдату по шлему. Следом полетел второй, и этот ударил его по шее.

В бешенстве солдат вскочил, взял в руки оружие и направил его на толпу. За то время, пока он стоял над Руди, кольцо людей сузилось ещё больше, и теперь толпа стояла совсем близко. Если она рванёт на него, он даже не успеет снять оружие с предохранителя. Дарвин видел, как солдат начал пятиться.

– Уроды! Шавки! Выродки! – кричал Серджио. Он без перерыва пытался встать или хотя бы перевернуться. Его держали двое человек, и он ничего не мог предпринять. – Глисты поганые! Уберите руки, ишаки! Кретины! Я вас всех закопаю, падаль ряженая!

– Шаг назад! – приказал солдат толпе вокруг него.

– И что ты сделаешь? – раздалось из толпы.

– Ты не полицейский и не гвардеец. Выстрелишь и станешь террористом!

Вокруг него находились сотни людей, но солдат верил в своё превосходство. Он держал перед собой оружие и считал, что оно магическим образом способно решить любую проблему.

– Шаг назад! – повторил он. – Я считаю до трёх!

Ряд людей перед ним замер и попытался отступить, но плотная толпа за спинами мешала сдвинуться даже на полметра.

– Раз! – выкрикнул солдат и сделал паузу. Он надеялся, что толпа послушает его приказ. – Два, – сказал он и снял оружие с предохранителя. В этот момент он боялся намного больше, чем любой человек перед ним. Его главное оружие – страх – не действовало сегодня, значит, он оказался голым посреди людей, которые его ненавидят. – Три!

Солдат поднял оружие и выпустил в воздух короткую очередь. Тут же из толпы вылетела пустая стеклянная бутылка и угодила ему в грудь. От неожиданности солдат опустил голову и посмотрел на состояние своего бронежилета, а когда поднял её, то увидел прямо перед собой искажённые ненавистью лица европейцев, марокканцев и азиатов. Все они хотели разорвать его на куски.

Толпа поглотила солдата, как лейкоциты поглощают бактерию. Это было похоже на морской прибой, уносящий с собой маленькую ракушку. Его подняли на руки и унесли прочь от его товарищей. Что с ним случилось дальше, Дарвин не видел.

Другие солдаты взяли в руки оружие, одновременно раздалось два десятка щелчков предохранителей. Обступившая их толпа на миг замедлилась. Один из людей в сером издал короткий приказ, затем все они подняли оружие в воздух и разом выстрелили в небо. Раздался оглушительный всплеск взрывов.

Серджио, лишённый сдерживающих обстоятельств, вскочил на ноги и попытался отобрать оружие у ближайшего из «бешеных псов». Они оба упали на землю и стали крутиться вокруг друг друга, как две змеи в брачный период.

– Сейчас ты за всё ответишь, мразь! – кричал Серджио солдату в лицо. – Я тебя научу, недоумка! Обо всём пожалеешь, отморозок! Обезьяна недоделанная! Подонок, падаль, подстилка!

Другой солдат ударил Серджио ногой, но это не остановило рассерженного итальянца. Набравшись храбрости, на ноги вскочил Гарет. Он пришёл на помощь своему другу, и теперь пистолет-пулемёт лежащего солдата пытались отобрать сразу двое бездомных.

Через щель в палатке Дарвин видел, как третий солдат направляет своё оружие в спину Гарета и тщательно прицеливается, чтобы не задеть своего. Раздался выстрел, и Гарет изогнулся, словно кто-то его ужалил. В его спине появилась крохотная дырочка, почти незаметная на грязной одежде. Гарет пытался дотянуться до неё, но она находилась в таком месте, до которого не достать рукой.

– Шуки! – крикнул Руди, поднимаясь. Он вскочил на ноги и бросился на солдат, хотя его руки были стянуты сзади.

Новая пуля встретила его в пути, и он упал на землю бесформенной кучей, словно жизнь покинула его тело мгновенно, как по щелчку выключателя. От этого зрелища ноги Дарвина подкосились, и он упал на пол своей палатки. Ему не верилось в происходящее. Сразу два человека, с которыми он успел подружиться, покинули этот мир так просто и так глупо.

Толпа людей начала наступать, со всех сторон сыпались проклятия. Где-то позади их спин переворачивали набок пять фургонов. Все пути для отступления были отрезаны. Уличив момент, когда очередной солдат отвернулся, несколько человек бросились вперёд и схватили его. Другие смотрели на это, но мало кто из них хотел открывать огонь по толпе. Выстрелить в людей означало мгновенную смерть, их растерзают быстрее, чем голодные собаки кусок мяса. Раздались очередные выстрелы в небо.

Шичиро и Венди одновременно поднялись на ноги и бросились в разные стороны. Венди добежала до толпы, давшей ей укрытие, а Шичиро нет. У одного из солдат сдали нервы, и он выстрелил тому в спину. Шичиро упал на землю недалеко от палатки Дарвина. Мальчик видел, как у сорокалетнего японца слёзы наворачиваются на глаза. Теперь в кольце людей не осталось никого из бездомных, только восемнадцать солдат с оружием. Лишь Серджио со своим противником продолжали бороться у самого края толпы, несколько человек помогали ему побороть «бешеного пса».

Кольцо сужалось всё больше, и в определённый момент наёмники стали спина к спине, им не осталось места для отступления.

– Подойдите ещё ближе, и мы станем стрелять! – выкрикнул один из них. – В этой стране каждый имеет право на самооборону, и мы им воспользуемся, если вы подойдёте ещё ближе!

Передние ряды, скорее всего, не хотели идти вперёд и подставлять грудь под стволы, однако толпа за ними наступала, и вскоре раздалось несколько выстрелов. Три человека упали, а остальные сотни схватили солдат и избивали их так долго, что те потеряли человеческую форму, после чего толпа подняла на руки и понесла безжизненные тела в сторону парка, где каждому из них накинули петлю на шею и подвесили под монументом в виде пяти переплетённых колец в честь Олимпийских игр две тысячи девяносто второго года.

Когда все ушли, Дарвин вышел из палатки и остановился у тела Шичиро. Лицо человека у его ног оставалось неподвижным, немигающие глаза смотрели куда-то вдаль. Новоявленный блогер покинул этот мир, не осознав своей популярности.

Рядом находился Кутайба. Он добрался до своего любимого кресла, где его застал сердечный приступ. Свой исход он давно предсказывал, и вот он настал. Это не должно было огорчать Дарвина, ведь сам старик говорил об этом без малейшего страха или грусти. Однако Дарвин не мог совладать с собой. Его ноги снова стали ватными, и он присел у пластикового кресла. Ему хотелось получить суперспособность отматывать время назад. Поступить иначе в те моменты, где он сделал неправильный выбор. Будь у него такая сила, ему не пришлось бы бежать из дома и его друзья не погибли бы напрасной смертью.

Неподалёку лежал Серджио, во время битвы с солдатами его затоптали. Он так и продолжил лежать в обнимку со своим соперником. Это был первый человек, заговоривший с Дарвином. Тот, кто привёл его в лагерь и познакомил с остальными. Казалось, это было несколько лет назад. Теперь его бездыханное тело лежало на земле, и никому не было до него дела.

Гарета нигде не было видно. Возможно, его тоже унесла толпа. И Руди, человек с золотыми руками. Его лицо упиралось в землю, словно он рассматривал что-то очень маленькое. Во все стороны от его тела растекалась тёмно-красная лужа.

На деревянном ящике неподалёку продолжал стоять телефон и вести трансляцию. Теперь их эфир смотрело два миллиона человек, и все они в данный момент наблюдали шокированное лицо Дарвина. Он открыл раздел комментариев и увидел многочисленные повторяющиеся сообщения.

«Все на улицу! – гласили они. – Выходим. Выгоним этих ублюдков из нашего города!»

Дарвин выключил телефон и бросил его в стакан с водой. Он снова потерял всё и остался один в этом мире. Как никогда прежде, он захотел вернуться в свою семью, обнять Аню и Лилию. Пожать руку Андресу и похлопать по плечу Артура.

Он направился вниз по улице, одинокий, опустошённый и не знающий, куда идти. Но он не потерял надежду, она до сих пор тлела где-то глубоко внутри.

Казино. Ужасные пробки на дорогах

Вокруг снова кипела жизнь. Реджа не стало, и самая большая группировка Гибралтара больше не угрожала расправой всем, кто останется рядом с ним. «Тозоку» теперь были дружны с бывшими людьми Ирвинга. Служащие отеля вернулись к своим обязанностям, и работники казино вновь заняли места за столами. Посетители не заставили себя долго ждать: желающие испытать судьбу со всего города потянулись к игровым залам. Их было больше, чем когда-либо. Среди них стояло оживление и ощущение праздника. Казалось, даже автоматы стали чаще выдавать выигрыши.

Кое-что изменилось с приходом Мэри на пост главы казино и банды Ирвинга. Она имела гораздо лучшую репутацию, чем отец, и куда больше друзей, поэтому уже в первый день своего правления она нашла осведомителей, которых не было даже у Реджа. Один из уборщиков в доме семьи Тауэр рассказал, что Артур живёт на втором этаже их особняка по соседству с Джуаном. Артур потерял память, и теперь его воспитывает по своему подобию этот садист и живодёр.

Недавно пришла новость об Андресе. Он находился в далёкой тюрьме на окраине страны. В этот момент четыре тысячи военных из частных армий направились спасать Андреса, две тысячи искали Дарвина под эстакадой ФедЕкс-роуд, и четырнадцать выдвинулись к посёлку, чтобы забрать Артура из лап Тауэра.

Лилия знала, где находятся трое её братьев, и это очень её радовало. Оставалось лишь найти сестру.

Армия коалиции, состоящая из сорока пяти тысяч военных, тоже пришла в движение, но из-за сложной координации и нескольких управляющих делала всё намного медленнее. Она также разделилась на две части: одна отправилась в тюрьму «Филь Абуд», чтобы не дать Елизавете забрать сына, а другая выдвинулась к посёлку, чтобы помешать забрать Артура. Однако они опоздали в обоих направлениях. К тому моменту, когда армия Тауэра приедет к тюрьме, Андрес уже будет в безопасном месте. А когда достигнет посёлка, Артура там уже не будет.

Предвкушая воссоединение с братьями, Лилия не могла усидеть на месте. Она вызвалась поехать вместе с военными, чтобы своими глазами увидеть, как они заберут Артура из посёлка. Елизавета, хоть и чувствовала себя плохо в последние дни, также собиралась в дорогу, чтобы лично наблюдать, как армия проникнет за железный забор. Даже Михал приехал в Гибралтар, чтобы поддержать их в этот день.

Время перевалило за восемь вечера, и в Марокко окончательно наступила ночь. Сейчас по всему городу армия Елизаветы собиралась вместе, как капли воды стекаются в бурный поток.

Собрав немногочисленные вещи, Лилия с мамой и Михалом отправились на встречу к военным. В посёлок решено было ехать на грузовике вместо привычного лимузина, чтобы не вызывать ещё большую ненависть толпы. Сейчас в городе происходили волнения, и люди запросто могли бы окружить тонированный лимузин, чтобы перевернуть его. Чем больше в городе появлялось частных армий, тем большую ненависть испытывали жители города, и в последние дни на улицах стало так много людей, что наземный трафик почти полностью остановился. Толпа перекрывала движение дронов, грабила их и разбирала на части. Всё это напоминало голодные бунты восьмилетней давности, когда наступил невероятно мощный экономический кризис и миллионы людей во всех городах вышли на протесты и громили здания.

Богачей тогда вытаскивали из своих домов и выставляли связанными на площадях, чтобы все видели, кто виновен в происходящем. Из-за этих бунтов и началось строительство посёлка Гибралтар, который окружили непреодолимой стеной с вооружением, чтобы тхари могли здесь расслабиться и почувствовать себя в безопасности.

Сейчас на улицах Гибралтара ездили грузовики военных, и одно только их присутствие заставляло людей выходить из домов. Назревал очередной голодный бунт.

– Я поеду вместе с вами, – сказала Мэри, подходя к Лизе. – У меня голова пухнет в пентхаусе. Слишком много дел. Запах сигарет, кажется, впитался в каждую вещь и никогда не выветрится. Надо выйти на небольшую прогулку.

Они стояли на подземной парковке по другую сторону тайного прохода из казино «Люмьер де Парис». Лилия уже села на своё место рядом с Михалом.

– Как хочешь, девочка, – ответила Лиза. Она называла всех, кто младше сорока, мальчиком или девочкой.

Через два месяца Лизе должно исполниться восемьдесят семь. Ещё полгода назад ей можно было дать не больше шестидесяти, а за последние недели её здоровье подкосилось настолько, что она выглядела даже старше, чем есть. Лишь прямая осанка сохранилась в её непримиримой спине.

Даже Михал изменился. Если раньше это был очень активный человек, способный поддержать любую тему, умеющий найти общий язык с кем угодно, то сейчас он представлял собой угрюмую тень самого себя. Он ещё не прошёл полный курс психологической реабилитации и не был тем человеком, которого они привыкли видеть.

Мэри залезла в кузов и села рядом с Лизой. За ней последовали четверо военных из армии «Пятая дивизия». Это был грузовик без опознавательных знаков, похожий на дрон, чтобы не привлекать лишнее внимание. Внешне он выглядел как чёрный кирпич с круглыми гранями. Изнутри же он открывал панорамный обзор и на город, и на небо. Люди внутри могли видеть всё, что происходит вокруг, словно они ехали на голой платформе. И оставались невидимыми для людей снаружи.

– Всем пристегнуться! – скомандовал водитель.

– Я не пристёгиваюсь, – ответила Лиза. – Не люблю чувствовать себя связанной.

– Вы когда-нибудь выбивали лобовое стекло головой? А я выбивал. Так что пристегнитесь. Вы можете командовать всем, чем захотите, но в этой машине слушайте человека, который разбирается лучше вас.

Водитель на переднем сиденье нажал на кнопку автопилота, и грузовик тронулся. На случай непредвиденных обстоятельств у этого автомобиля не было руля и педалей, как у старых моделей. Для ручного управления необходимо было взять джойстик. Следом за ними поехали ещё четыре таких же фургона, только уже с военными внутри.

– Хотела бы я прилечь сейчас на свою кровать, – сказала Лиза, пока грузовик выезжал с паркинга. – Изготовивший её мастер умер, он был настоящим волшебником. Жаль, что мы не будем заезжать в посёлок. Без обид, девочка, но кровати в твоём отеле немногим лучше камня.

– Ничего, – ответила Мэри. – Это не мой отель, а моего отца.

– Теперь уже твой, – заметила Лилия.

Стоило им выехать на поверхность, как их встретил совсем новый Гибралтар. Жителей на улице стало в два раза больше, чем в последний раз, когда Лилия смотрела в окно. Казалось, намечается какой-то праздник и все стекаются в определённое место на торжество.

– Великий Скотт! – удивился Михал. – Здесь всегда так много людей? Ни разу не бывал в этом городе днём.

– Нет, – ответила Лилия, – обычно их в пять раз меньше.

Толпа была настолько плотная, что не все из них находились на тротуаре. Часть выходила на дорогу, и все они куда-то направлялись. Многочисленные дроны замедляли своё движение и устраивали заторы.

– Вы разве не видели? – спросила Мэри. – Пара десятков наёмников были сперва избиты, а затем их тела повесили в центре. Теперь толпа хочет ещё больше крови.

– Каких наёмников? – спросила Лилия. – Наших?

– «Бешеных псов». Их окружила толпа, а они расстреляли несколько человек. Сейчас все, кто ненавидит тхари и военных, выходят на улицу, чтобы бунтовать.

Вокруг происходила полная анархия. Люди громили магазины, общественный транспорт, разрушали всё, что попадалось под руку: сбивали дорожные знаки, ломали ограждения, выбивали окна у проезжающих машин. Дорога, по которой двигалась их колонна, находилась выше тротуара, и они могли свободно передвигаться только потому, что людям трудно было залезть на неё.

В тусклом свете толпа выглядела устрашающе: каждый человек в ней был настроен враждебно. Все вместе они создавали неразборчивый голосовой шум. У многих в руках были биты или цепи. Некоторые пришли с самодельными микроволновыми пушками, другие украли огнестрельное оружие из разграбленных магазинов. Сейчас армия из четырнадцати тысяч человек, которых наняла семья Келвин, должна была двигаться к посёлку из разных частей города и одновременно противостоять нападениям разъярённых толп. Следом двигалось тридцать тысяч военных Тауэра, поэтому они должны были встречать ещё большее сопротивление.

Впереди находилась площадь Тойота, и у монумента из трёх овалов соорудили импровизированное возвышение, с вершины которого вещала ужасного качества голограмма лысого мужчины с бородой. Его изображение то и дело делилось на независимые друг от друга квадраты.

– Разве многого мы просим от них? – спрашивал он, а толпа внизу отвечала ему единогласными криками. – Мы работаем, каждый день встаём в шесть утра, трудимся до седьмого пота и что взамен получаем? Лишь презрение и ничего больше.

– Кто это? – спросила Лиза.

– Юрген, один из бунтовщиков, – ответила Мэри. – Известная личность со своими последователями.

– В этом году безработица в Гибралтаре достигла двадцати шести процентов. Каждый четвёртый не может найти работу, и это число продолжает расти. Давайте же спросим у наших так называемых лидеров, какие шаги они предпринимают для выхода из кризиса. Что они делают для того, чтобы помочь нам?

На секунду голограмма замолчала, и голова бородача устремилась в небо. Над их головами пролетал маленький частный самолёт. Сейчас армия Елизаветы оккупировала аэропорт, и им могли воспользоваться только тхари, не вступившие в коалицию. В самолёте над их головами мог быть кто угодно из жителей посёлка, но это определённо был не Тауэр, не Уэбстер и не Монтес. Эта троица не смогла бы покинуть город при всём желании.

– Вот где они, – продолжил оратор. – Стоило нам собраться в единый кулак, как они, поджав хвосты, мчатся к своим аэропортам, чтобы сбежать. Настало время показать, что мы не овцы, которых можно стричь бесконечно. Мы покажем им, какие крепкие у нас лбы.

Грузовик проехал мимо и на мгновение оказался на вершине дороги, откуда открывался вид на площадь внизу. Десятки тысяч людей стекались к посёлку, как притоки одной широкой реки. Впереди находилась пробка до самого горизонта. Движение на дороге полностью остановилось.

– Водитель, включай приоритет первого уровня, – приказала Лиза.

– Как прикажете, – ответил тот.

Приоритетом разных уровней называлась очерёдность движения по дороге. Любой автомобиль или дрон имел свой уровень приоритета в зависимости от положения. Двигающийся по главной дороге или по своей полосе имел пятый уровень. Перестраивающийся – шестой, поэтому должен был уступить. Организованные колонны двигались с четвёртым уровнем. Полицейские автомобили и «Скорая помощь» с работающей сиреной – третий. Они могли перестраиваться в любую полосу, и дрон, двигающийся по ней, автоматически уступал своё место.

Водитель включил первый уровень, доступный лишь элите, и дроны перед ним начали смещаться в стороны, прижиматься друг к другу, чтобы уступить проезд грузовикам.

Чем ближе к посёлку они подъезжали, тем плотнее становилась толпа. В фиолетовом и оранжевом свете неоновых вывесок их головы походили на бурлящий океан. Рекламные голограммы набирали силу: они теперь появлялись среди толпы и держали в руках всевозможные товары, от электронных девайсов до имплантатов. Пятиметровый бегун предлагал купить спортивный костюм от «Оттавио Висоне» с двухуровневым охлаждением, а женщина рядом с пекарней раздавала с подноса прозрачные печеньки. Её непринуждённое и доброжелательное лицо выглядело до комичного глупо: в этот момент витрина пекарни была разбита и внутри бесновались грабители.

Даже дронов стало меньше. По закону, они не имели права летать над большими скоплениями людей из-за террористической угрозы. В других странах дронам запрещено летать над городом в любое время суток, а в Гибралтаре ограничили лишь на время массовых мероприятий.

– Что они собираются делать? – спросила Лилия.

– Похоже на очередной голодный бунт, – ответила Лиза. – Тебе было всего тринадцать, когда такие толпы собирались в прошлый раз. Они громили всё на своём пути и таким способом выражали недовольство тем, как банки завели мир в очередную яму.

– Они идут к посёлку. Хотят разрушить его?

– Это слабо сказано. Полагаю, они хотели бы вытащить нас всех на улицу и бросить на растерзание псам.

– Но мы же ничего не сделали!

– Как раз поэтому они и бунтуют. Мы очень многое не сделали из того, что могли бы. К тому же мы едим вдоволь, им этого уже достаточно. Большинство из них питается тошнотворными порошками. Поешь их день, и они тебе понравятся, но продолжай это делать целый год, и от одного только их вида будет воротить.

Дорога вывела их на край города, где находилась самая многочисленная толпа, которую Лилия видела в своей жизни. Здесь собралось по меньшей мере три миллиона человек, и эта группа людей гораздо больше походила на повстанческую армию, чем на собрание простых жителей. Впереди стояли фургоны с микроволновыми пушками, сотни людей в экзоскелетах, боевые машины на четырёх ногах, огромные щиты с колёсами для защиты пехоты. Готовилась полноценная осада посёлка.

Среди толп стояли четыре огромные автоматические гаубицы, заряжаемые боеприпасами в зависимости от видов боя. Против дронов в них загружали шары с высоким зарядом, разлетающиеся металлическими сетями под напряжением. Они выводили из строя цепи любой электроники. Против людей использовали клейкую смесь или слезоточивый газ.

Отдельно ото всех стояла армия боевых дронов. Их было несколько тысяч, они пребывали в неподвижности, но в любой момент могли достать клинки и пневматическое оружие: в черте города запрещалось оснащать дронов серьёзным вооружением. Кажется, здесь собрали все частные средства для ведения боя, находящиеся в собственности у жителей и группировок.

Посередине стояла самая большая машина, которую только можно было представить. Это был многотоннажный грузовик со ста двадцатью колёсами и такой тяжелый, что удивительно, как он не продавливал асфальт, на котором стоял. В высоту он был больше шести метров, а в длину все тридцать. По нему сейчас ползали люди и обклеивали его со всех сторон отражающими панелями, чтобы защитить от лазерных лучей. Такая махина запросто могла протаранить любую дверь и стену вместе с ней, если только сумеет подобраться достаточно близко. Раньше она использовалась для перевозки сверхтяжёлых грузов по улицам города, а теперь её переварили и превратили в самоходный таран с мощной лобной частью в виде молота.

Вскоре проезд перегородила намертво вставшая пробка. Автомобили впереди стояли настолько плотно, что уже не могли разъехаться в стороны, чтобы пропустить их.

– Там же Артур внутри, – сказала Лилия. – Если они прорвутся внутрь, они его разорвут.

– Сначала пусть попробуют это сделать, – ответила Лиза. – Посёлок проектировали не самые глупые инженеры. Его стены неприступны, и люди за ней имеют очень большое преимущество. Остаётся лишь гадать, чья сила воли окажется сильнее.

Недалеко от них находился импровизированный постамент, на котором стояла пожилая дама в платье до самых пят. Она широко размахивала руками, и эти же движения повторяла двадцатиметровая голограмма над ней. Её голос транслировался через динамики и звучал со всех сторон.

– …не учитывать. Но это не мои слова, – говорила она. – У меня другая точка зрения. Я вижу этот город не умирающим от голода и потери сил на дешёвой работе. Я вижу его процветающим, с достойными людьми, где каждому найдётся место под солнцем…

Один за одним начали поступать отчёты по рации. Четырнадцать тысяч наёмников не смогли приблизиться к посёлку даже на пять километров – ни у кого из них не было приоритета первого уровня. Грузовики увязли в пробках. Их крошечная армия теперь смотрелась лишь жалкой горсткой по сравнению с толпой, собравшейся у посёлка.

– Дайте отбой, – приказала Лиза. – Мы сейчас не попадём внутрь. Вернёмся завтра и попробуем снова.

– А как же Артур? – спросила Лилия. – Нам нужно вытащить его из лап Тауэра. Они сейчас промывают ему мозги.

– Он защищён стеной. Это лучшее, за чем можно спрятаться.

– Твоя мама права, – сказал Михал. – Мы сейчас ничего не можем сделать. Давайте отступать.

С грустью Лилия посмотрела на посёлок, возвышающийся вдали. К нему вела кривая дорога, по которой совсем скоро пронесётся огромный грузовик, а она будет держаться в стороне и надеяться, что их дом не рухнет под напором многомиллионной толпы. Стена посёлка выглядела не впечатляюще: она едва достигала пяти метров в высоту, забраться на неё можно было с помощью обычной лестницы. Трудно было поверить, что она остановит многомиллионную толпу.

– Можете возвращаться в казино, – сказала Мэри. – Ваши номера никто не занял. А я останусь здесь, хочу своими глазами посмотреть, как вся эта толпа пойдёт в атаку.

– Я тоже останусь, – после раздумий ответила Лилия.

– Это небезопасно, – возразила Лиза.

– Как раз наоборот, в такой массе людей должно быть безопаснее всего. Опаснее находиться в нашем грузовике, если на него вдруг обратят внимание.

– Нет, Лилия, я тебя не отпущу. Не хочу даже думать, что ты окажешься под ногами у тех, кто рванёт с площади, когда начнётся оборона. А она начнётся. Жители посёлка не пустят бунтовщиков к себе как гостей. Охрана будет делать всё возможное, чтобы они оставались за стеной. И когда загорятся автомобили, завоет сирена, начнётся паника.

– Я с тобой согласна, мне тоже не хотелось бы отпускать тебя, или Аню, или ещё кого-нибудь на такой штурм. Но в этот раз я останусь. Не волнуйся, я не буду подходить близко. Буду наблюдать за всем издали.

Сделав недовольное лицо, которое у Лизы получалось профессионально, она покачала головой.

– Тогда и мы остаёмся, – сказала она. – Одну я тебя здесь не брошу.

На часах значилось двадцать один тридцать четыре.

– Этот бунт пытались устроить уже несколько месяцев, – сказала Мэри. – Каждый раз, когда уровень безработицы повышается на один процент, бунтовщики пытаются собрать толпу, чтобы показать недовольство. Если бы не частная армия, расстрелявшая нескольких жителей в прямом эфире, люди так и не собрались бы.

Полтора часа ничего не происходило. Их грузовик располагался на границе автострады и парковки торгового центра. С этого места открывался широкий вид на толпу и посёлок впереди. Ораторы без перерыва обрабатывали собравшихся речами. Основной претензией к жителям посёлка была растущая безработица и отсутствие путей выхода из экономического кризиса. Люди хотели показать тхари, каково это жить в страхе перед завтрашним днём.

Постепенно их окружили протестующие, и машина окончательно потеряла возможность сдвинуться с места. Сквозь прозрачный корпус было видно всех людей вокруг, тогда как для них грузовик оставался тонированным. Окружающие даже не догадывались, что внутри кто-то сидит. В этом месте больше не переворачивали дронов и не громили магазины. На окраине города вся ненависть была направлена в одну сторону – на посёлок и его жителей.

Рядом с грузовиком стоял мужчина с металлической челюстью и такими плотными солнцезащитными очками, что создавалось ощущение, будто у него нет глаз. А позади него – парень и девушка с розовыми ирокезами. Большинство людей были одеты так, будто пришли на концерт популярного рок-музыканта: кожаные куртки с шипами, красные джинсовые жилеты, белые майки с черепами. Тут и там виднелись металлические, пластиковые и карбоновые протезы. Раньше Лилия даже не догадывалась, как много людей её возраста аугументировали своё тело – среди богатых людей улучшения считались уродством. Более того, любую часть тела можно было вырастить на заказ.

Каждый второй стоял с телефоном в руке, экран которого подсвечивал лицо. Они все сидели на «Пангее» и смотрели текущие новости, а также ждали координации от организаторов протеста. Социальные сети взрывались новостями из Гибралтара. Выкладывались сотни тысяч видеозаписей миллионных толп.

Чуть дальше стояла девушка с ярким чёрным макияжем. Она выглядела так, словно должна была выйти на сцену с гитарой, однако в руках у неё был джойстик для управления дроном, от которого тянулся провод и подсоединялся к её шее.

– Что это? – спросила Лилия, указывая на девушку.

– У неё чип памяти в голове, – ответила Мэри. – Его сейчас испытывают на людях с амнезией. Если его слегка модернизировать, то можно оснастить системой управления дроном. Он будет выполнять мысленные команды.

– Я думала, мысленно можно управлять только жалюзи на окнах да свет выключать. Так ещё и обруч дурацкий нужно носить без перерыва. Она видит всё, что видит дрон?

– Нет, конечно. Видишь же, глаза у неё обычные. Были бы кибернетические, то может быть.

Высоко в небе летал чёрный механизм с шестью пропеллерами. Девушка с проводом управляла им, не прикасаясь пальцами к джойстику. Она лишь смотрела на экран и отдавала мысленные команды.

В двадцать три пятнадцать толпа впереди начала уступать дорогу самоходным пушкам. Это были орудия с огромной дальнобойностью. Металлические стволы имели длину более четырёх метров и передвигались на платформе с шестью колёсами. Всего их было одиннадцать штук, и все разных цветов. Некоторые из них выглядели новыми, другие словно сошли с музейных постаментов.

– У меня нехорошее предчувствие, – сказала Лилия.

– Не у тебя одной, – ответил Михал. – Я уже видел такие толпы, и в прошлый раз мне пришлось прятаться в подвале, чтобы они не разорвали меня.

Не успели пушки выехать на переднюю позицию, как из динамиков со стороны посёлка послышался многократно усиленный женский голос. Он звучал очень вежливо, раздавался над всей долиной, и любой человек из трёхмиллионной толпы мог отчётливо его слышать:

– Внимание, вы пытаетесь нарушить границы закрытой военной территории. В соответствии с законом о военных границах, а также частной собственности от двадцать девятого июля две тысячи сорокового года в ответ на попытку проникновения могут быть приняты любые меры по отражению нападения вплоть до смертельного исхода.

Это была записанная речь женщины-диктора. Следом за ней раздался другой голос, мужской и менее официальный:

– Пожалуйста, возвращайтесь домой. – Это говорил Карл Брин, начальник охраны. Его можно было узнать по лёгкой шепелявости. – Перед вами частная территория, не пытайтесь проникнуть внутрь.

В ответ на предложение раздался гул негодования. Кто-то свистел, кто-то кричал ругательства, кто-то поднимал в воздух средний палец.

– Возвращайтесь домой, я не хочу активировать защиту – она причинит вам много вреда. Но если вы продолжите, я буду обязан это сделать, чтобы защитить моих подопечных.

Ни одно из сказанных слов не могло остановить атакующих. Предупреждения лишь подзадоривали их. Пушки выехали вперёд и направили длинные стволы в сторону стен.

ПУФ!

Прогремел выстрел, от неожиданности Лиза подпрыгнула на месте, Михал вздрогнул, а Лилия взяла Мэри за руку. Лишь солдаты в задней части грузовика оставались невозмутимыми.

Снаряд пролетел по дуге, угодил прямиком в железный забор и разбился вдребезги, нанеся лишь поверхностный урон. Он промахнулся на двадцать метров мимо микроволновой пушки на стене. Следом раздалась серия залпов, и ещё десять серых шаров устремились к своим целям. Несколько из них перемахнули через стену и вспахали землю на частных лужайках, некоторые не долетели до цели. Лишь один угодил прямо по микроволновой пушке, похожей на плоскую радарную тарелку. Внешне ничего не произошло, лишь раздался звон, и механизм на стене оказался опутан тонкой металлической сетью. Однако снаряд сработал как надо, он вывел из строя одно из орудий. Это стало понятно через минуту, когда четыре оставшиеся пушки на стене начали разворачиваться и выбирать цели.

Одновременно заискрили четыре гаубицы, и близстоящие люди начали хвататься за животы. Их обдало остаточным жаром, нескольких человек увели под руки – у них закипели глаза. Одна за одной тарелки на стене направлялись на орудия бунтовщиков и превращали их в груду металлолома. Стоило им закончить работу, гаубица лишалась бортового компьютера, а без него функционировать не могла. Эти модели не могли работать без электроники. Когда пушки на стене закончили, все одиннадцать осадных платформ вышли из строя.

Лилия слышала, как по рядам людей прошло недовольство: они лишились своего основного орудия, и теперь им придётся штурмовать крепость лестницами, как в Средние века.

– Пожалуйста, возвращайтесь в свои дома, – вновь заговорил начальник охраны. – Вы можете пострадать, если продолжите попытки проникнуть на закрытую территорию.

Ненадолго толпа утихомирилась, и Лилия посмотрела в телефон, чтобы прочитать последние новости на «Пангее». Сейчас все обсуждали пост Рика Марча: это был триллионер, владелец всей деревообрабатывающей промышленности. Он постоянно острил в социальных сетях и высмеивал буквально каждый аспект современного мира, поэтому пользовался позитивной популярностью. В новом посте он написал: «Когда будете крошить особняки, не забудьте про статую с голой женщиной в саду Уэбстеров. Устал смотреть на эту безвкусицу!» В ответных комментариях люди говорили, что будут громить особняки всех богачей, кроме Рика.

Вскоре на передний план выехал самоходный таран. Он был обклеен зеркалами со всех сторон, поэтому мог сопротивляться излучению на несколько секунд дольше. Машина не спешила ринуться в атаку на ворота. Она стояла на месте и рычала двигателем, объём которого составлял двести сорок литров. Звук был очень низкий и мощный. Он раскатывался по полю и пробирал до мурашек. Такие машины уже давно заменили на электрические, остались только музейные экспонаты.

Неспешно, словно красуясь своими движениями, тягач начал набирать скорость. Микроволновые пушки тут же закрутились на своих местах, и бездушные антенны нацелились на новую угрозу. Грузовик заискрил, но это была лишь оболочка. До внутренностей излучение добраться не могло. В этом грузовике компьютер находился глубоко внутри и размерами не превосходил мобильный телефон.

Многотоннажная машина ехала к своей цели под одобрительные крики толпы. Казалось, Лилия находилась на футбольном матче всех звёзд. Только там можно было услышать такой хор голосов, превращающийся в почти естественный шум. Пока грузовик двигался, она гадала, сможет ли он пробить ворота. Те были сделаны из металла и походили на двери сейфа из банка с многочисленными креплениями. Выбить такие не представлялось возможным, однако машина весила так много, что, казалось, должен произойти взрыв от соприкосновения двух массивных объектов. Лилия приготовилась к удару, только машина до своей цели не доехала. Прямо у самых ворот дорога, ведущая к ним, опустилась вниз, и таран мордой упал в яму. Его задние колёса продолжали крутиться в бессмысленных попытках выбраться.

Такого бесславного поражения не ожидал никто. Казалось, если ворота и не разлетятся, то хотя бы можно будет посмотреть на то, как они отреагируют.

– Повторяю, разворачивайтесь и идите по своим делам, – произнёс голос Карла Брина. – На внутренней территории находятся дома, которые вам не принадлежат. Вы не имеете права прохода и не сможете пройти без разрешения.

– Ну вот, – прокомментировал ситуацию недовольный парень с металлической челюстью. Его можно было слышать даже через стену кузова, в котором они сидели. – Теперь остаётся только зерг.

Слова начальника охраны только разъярили толпу. Они считали, что им не нужно никакого разрешения для проникновения внутрь. Разом, как единое целое, вперёд помчались боевые дроны. Многотысячная орава железных механизмов побежала по направлению стены, а за ними ломанулась вперёд миллионная толпа людей. Выглядело так, словно стихия мчится вперёд и её невозможно удержать никакими силами.

До Лилии доносился боевой клич, это был звук «а», помноженный на миллион гортаней. Разноцветная толпа приближалась к стенам, у них в руках были крюки, прикреплённые к верёвкам с узлами. Они собирались перелезть стены посёлка средневековым способом. Такое не могло хорошо закончиться, даже если не будут приняты защитные меры. В такой массе определённо задавят насмерть не один десяток людей.

«Вжунь!» – донеслось со стороны посёлка, и стекло соседнего автомобиля треснуло. «Вжунь!» – раздалось второй раз, и по ушам каждого ударило болью. «Вжунь!» – раздалось в третий раз, словно невидимая рука била кулаком прямо в мозг.

Где-то вдалеке, казалось, набирает обороты маховик, и с каждым его вращением неприятные звуки раздавались всё чаще.

Вскоре обороты возросли настолько, что невозможно было отнять руки от ушей.

«Вжунь! Вжунь! Вжунь! Вжунь! Вжунь…»

Звуки были невероятно громкими и проникали в уши даже тех, кто стоял в отдалении. Лилия, её мама, Михал, Мэри, все солдаты в салоне закрыли уши ладонями или пальцами. Вокруг начали разбиваться стёкла. Они трескались и разлетались на куски: в жилых домах, уцелевших витринах магазинов, автомобилях. Впереди, у самой стены посёлка, люди попадали на землю, держась руками за головы. Несколько секунд назад они все стояли на ногах, а теперь лежали, словно скошенная трава. Казалось, огромный взрыв положил их всех разом.

Звук проникал в каждую клетку тела и заставлял её резонировать, это было похоже на разряд электричества. Секунды растянулись на целую вечность. Казалось, такой звук мог спустить лавину с горы, а саму гору расколоть пополам. Он мог бы оглушить рыбу в целом море и перекричать вулкан Кракатау.

Это был настоящий звуковой апокалипсис.

Постепенно вращение маховика замедлилось и остановилось, но шум в ушах продолжал звенеть. Медленно, словно восстающие из мёртвых, атакующие начали подниматься на ноги. Многомиллионная толпа вдруг потеряла свою цель, они просто стояли недалеко от стены и не понимали, зачем они здесь.

У каждого, кто подошёл ближе ста метров, текла кровь из ушей. Половина из них оглохла, а вторая больше никогда не сможет слышать так же хорошо, как до этого.

– Отходим! – кричала голограмма одного из зачинщиков протеста, но толпа у посёлка его не слышала. Люди оглядывались по сторонам, ища поддержки друг у друга, но никто не знал, что делать дальше.

Бунт прекратился так же внезапно, как и начался. Лишь боевые дроны пытались влезть на стену, но их один за другим выключали микроволновые излучатели. Толпа начала медленно расходиться.

– Вот и вся осада, – недовольно проворчал парень с металлической челюстью и направился прочь.

«Пангея» разрывалась от количества сообщений, публикуемых пользователями. Весь мир сочувствовал людям, пострадавшим от сильного шума, и писал гневные угрозы в адрес жителей посёлка. Пресс-службы крупнейших корпораций тут же начали публиковать заявления, осуждающие произошедшее, словно эти корпорации не принадлежали людям, живущим в посёлке. Рик Марч опубликовал новый пост, в котором выражал сочувствие пострадавшим жителям Гибралтара и обещал организовать бесплатное лечение каждому человеку, лишившемуся барабанных перепонок.

Даже страница Чарльза Тауэра пополнилась скорбными сообщениями с извинениями. Каждый, кто жил в посёлке, пытался обелить своё имя, очистить свою репутацию и отстраниться от насилия, произошедшего этой ночью. Мэр города пообещал разобраться с Карлом Брином и другими членами охраны, задействовавшими чрезмерно сильные средства защиты. Но, разумеется, никто никого не накажет, охрана действовала строго по инструкции. Сотни тысяч оглохших людей – минимальная цена за разгон миллионов бунтовщиков. Если бы задействовали микроволны, то эти сотни тысяч оказались бы сварены в единую мясную кашу. По сравнению с этим звуковые удары выглядели как невинная шалость.

– Может, и нам написать пост в «Пангее»? – спросила Лилия у мамы. – Нас тоже могут обвинить в насилии.

– Все знают, что мы в бегах, – ответила Лиза. – Так что наша репутация не пострадает.

Взглянув на экран телефона, Лилия поняла, что совет директоров «Транстека» уже выразил соболезнования пострадавшим и осудил тех, кто причинил столько вреда. Значит, отдел по связям с общественностью настоял на публичном высказывании, чтобы сохранить имидж корпорации.

– Что будем делать? Попросим разрешения въехать в посёлок и вытащим Артура?

– Сейчас это не получится, – вмешался Михал. – Территория будет закрыта некоторое время. Лучше догнать часть армии, направляющуюся к тюрьме «Филь Абуд», и помочь Андресу. Возможно, ваше присутствие поспособствует его освобождению. Кто знает, в каком он состоянии и что тюремщики с ним делали, чтобы добыть подпись.

Люди вокруг медленно расходились. Сотни человек с ушами, залитыми кровью, прошли мимо их грузовика. Они походили на зомби и двигались точно так же, не обращая внимания на окружающие звуки.

Ещё два часа они стояли в пробке, а когда толпа разошлась и движение по дороге продолжилось, автоколонна двинулась на восток, в сторону Атласских гор. Лилии не терпелось увидеть своего старшего брата. Она представляла, как обнимет его и будет успокаивать после месяца в заточении. Мэри поехала с ними, чтобы поддержать подругу в этот трудный момент. Они по-прежнему держались за руки.

Тюрьма. Лучший запах на свете

Время от времени Андрес пробуждался от забытья, и при каждом коротком бодрствовании картина перед ним менялась. Возле него находился то Хи, то Ян, то Самир с дурацким выражением лица. Кажется, Андрес лежал в камере надзирателей. Голова болела, словно в неё закачали слишком много крови, а живот, наоборот, становился холодным. Его тошнило, он дрожал. Андрес знал, что у него жар. Сделал вывод об этом во время очередного пробуждения, когда увидел себя, обложенного мокрыми тряпками.

Правую ногу жгло, словно он опустил её в кипящее масло. Совсем скоро её можно будет подать к столу вместе с гарниром.

День сменился ночью, а она, в свою очередь, уже близилась к своему завершению. Андрес знал, что без квалифицированной помощи он не увидит следующего заката. Эта мысль не тяготила его: у него было так мало сил, что он легко и безразлично воспринял бы любую новость.

Периодически открывая глаза, он видел перед собой гигантского ленивца, висящего под потолком. Он весил, наверное, несколько тонн, а шерсть была настолько длинной, что доставала до земли. Его голова вращалась в разные стороны и смотрела на окружающих с удивлением, словно ленивец не понимал, что люди делают в его пещере. Несколько раз Андрес пытался дотянуться до огромного животного, и этим вызывал недоумение у окружающих. Всем стало очевидно, что он начал бредить. Это был дурной знак.

Хи не отходил от парня ни на минуту – без перерыва держал его в поле зрения. Надзиратели уже дали ему несколько таблеток, но те слабо помогали. Оставалось надеяться лишь на своевременную помощь.

План побега не сдвинулся с места. Ммуо ушёл вечером и на ночь не вернулся в камеру. Надзиратели были такими же заключёнными, как и остальные, и не вернуться на ночь к себе означало серьёзное нарушение порядка. Обычно в таком случае включали сирену и искали беглеца, но в этот раз на улице было тихо, и это вселяло надежду.

Утром Ммуо вернулся и принёс с собой весть: он уговорил половину охраны устроить массовый побег, но взамен семья Келвин обязана будет заплатить каждому из них по сотне миллионов долларов и помочь выехать из страны в этот же день. Если условия им подходили, Андрес должен был подписать семнадцать договоров, в которых обговаривались обязательства по выплате денег каждому из них. Будь на его месте кто-то из семьи Тауэра, Монтеса, Уэбстера или других людей с сомнительной репутацией, охрана не пошевелила бы и пальцем. Однако семья Келвин поддерживала свой имидж. Их можно было ненавидеть, но все знали, что они выполняют любые данные обязательства и условия заключённых договоров.

Подписать семнадцать документов Андрес не смог – не получилось его разбудить. Это затормозило процесс. Никто не хотел рисковать работой и своим будущим ради заключённого, пусть даже и богатого. Сколько бы Хи ни стоял над ним и не уговаривал очнуться хотя бы на минуту, тот не просыпался.

– Андрес, ты меня слышишь? – спрашивал Хи, стоя над ним. – Если слышишь, подай какой-нибудь знак.

Знака не было. Андрес продолжал ворочаться и иногда говорил бессвязные вещи.

– Разбуди его, – сказал Ммуо. – Хочешь, я дам ему пощёчину? От моей ладони даже мёртвый проснётся.

– Нельзя. У него осталось слишком мало сил. Пусть бережёт.

– Охрана не надзиратели. Они не станут рисковать без официально подтверждённого документа. Если он не поставит подпись, останется здесь навсегда.

– Подпись, нам нужна подпись! – произнёс умственно отсталый Самир. Ему показалось, что о нём начали забывать, и он решил вмешаться в диалог.

Присутствие Самира начинало злить Хи. Ему казалось, что маленький надзиратель издевается над ними и слишком сильно радуется, глядя на мучения Андреса. Очень сильно хотелось дать тому по шее.

– Андрес, проснись, – снова заговорил Хи и слегка потряс парня, лежащего на койке. – Ты нам сейчас нужен.

– Напиши записку, – произнесли губы Андреса, пока глаза под веками без перерыва шевелились. – Пусть освободят меня от физкультуры.

– Он ничего не понимает сейчас, – сказал Хи. – Мы ничего от него не добьёмся.

– Может, подделаем его подпись? – спросил Ммуо.

– Я не знаю его ключа.

– Значит, все планы отменяются. Советую тебе начать обживать это место, ты здесь навсегда.

В глазах Ммуо Хи прочитал суровую решительность. Похоже, его план покончить с собой снова вышел на первое место. Он совершит его в ближайшую неделю, если не сможет выбраться на свободу.

– Счастливо оставаться! – сказал он и повернулся, чтобы уйти.

– Да, счастливо оставаться! – подтвердил Самир и тоже сделал вид, что уходит, хотя это была его камера.

– Сходи к охране ещё раз, пусть устроят побег без подписи. Я знаю Елизавету Келвин, она человек чести – она выполнит условия договора, который ты заключил с Андресом.

– Я им всё изложил, они отказались работать без подписи. Точка.

– Тогда давай придумаем другой план. Время ещё есть.

– Посмотри на него, он выглядит хуже, чем любимая кость Бостона на посту охраны, а та собака уж очень любит её погрызть. Должно произойти чудо, чтобы парень продержался до завтрашнего утра, а побег за один день устроить невозможно, иначе я сбежал бы ещё в шестнадцать лет.

С этими словами Ммуо вышел из камеры, чтобы уединиться на трибуне у вершины холма. Самир демонстративно поднял подбородок и вышел следом, выражая негодование, причин которого не понимал.

– Иногда мне кажется, что я недостаточно умён, – пожаловался Хи спящему Андресу. – Будь на моём месте твой отец, он бы точно что-то придумал. Эдуард всегда умел договариваться.

Вскоре в дверном проёме появился Ян. Он не решался войти внутрь – лишь топтался снаружи. Это была камера надзирателей, и войти туда без приглашения могли лишь безумцы. Хи вышел ему навстречу.

– Узнал что-нибудь? – спросил он.

– Я поговорил с заключёнными и узнал, кто среди них имеет самый большой авторитет, – ответил Ян. – Это жирдяй Башир. Тот араб, что наливает воду. Он совершенно не понимает нормального языка, поэтому общаться пришлось через переводчика, паренька лет двадцати.

– Что удалось выяснить?

– Плохой из него переводчик, половины слов не знает и говорит с таким ужасным акцентом, что хочется вырвать его язык и бросить в костёр за оскорбление целой англоязычной культуры. Будь он моим рядовым, я бы поставил его целый день смотреть Макбета и повторять за актёрами. Или вовсе сослал бы на Северный полюс командовать белыми медведями, чтобы больше никто его не услышал.

– Я имел в виду сведения. Узнал что-нибудь полезное?

– Толстяк Башир пообещал помочь взамен на свободу и сто миллионов долларов, – заверил его Ян. – Но только при условии, что охрана тоже будет в деле.

– Такое чувство, будто никому не нужны богатства Андреса, – пожаловался Хи. – Организовавшись вместе, можно легко перевернуть это место, но никто не хочет действовать, хотя рядом с ними лежит пока ещё живой тхари. У Андреса восемнадцать триллионов долларов, и никто не хочет ему помочь за вознаграждение.

– Страх порой бывает сильнее денег.

Махнув рукой на философские заключения, Хи сел на стул у койки и подпёр голову руками. Он силился придумать выход из ситуации, но гениальные идеи не спешили приходить в голову. Шли минуты, и с каждым прошедшим мгновением Хи корил себя всё больше за свою несостоятельность.

Чудо, о котором говорил Ммуо, свершилось неожиданно. Во дворе завязалась суматоха, и Хи отправил Яна посмотреть, в чём дело. Пожилой телохранитель вышел наружу, посмотрел в сторону холма и без слов направился в ту сторону.

– Ян! – крикнул Хи. – Что там? Куда ты пошёл?

От негодования Хи начал ходить от койки к койке. Он тоже хотел посмотреть, что происходит, но не мог оставить Андреса одного. Наконец выглянул наружу и посмотрел в сторону трибуны. На самой её вершине стоял Ммуо, держа фуражку под мышкой, чуть ниже стояла толпа заключённых вперемешку с надзирателями. Все они смотрели вдаль, за забор, в сторону Гибралтара.

– Что там происходит? – прошептал Хи себе под нос, а затем крикнул: – Ян!

– Ни за что не поверишь, что там, – произнёс тот, спустившись с холма. Вид у него был довольный, он даже улыбался, хотя улыбка у него получалась неестественно натянутая. – Всю дорогу до самого горизонта заняли беспилотники военного образца. Там людей, наверное, несколько тысяч. И это не «Бешеные псы», которых наняли эти ублюдки.

– Тогда кто?

– Ты разве не понял? Кто может приехать к тюрьме в составе такой огромной армии?

Конечно, Хи понял, но за время, проведённое в тюрьме, он не позволял себе даже крохотной надежды и любую новость воспринимал с подозрительностью. Это была армия, которую направила Елизавета для спасения сына.

Ян снова отправился на холм наблюдать за происходящим. Каждые несколько минут он спускался к Хи, чтобы пересказать, что происходит за забором. Вверху, на трибуне, собралась огромная толпа из двухсот заключённых. Все, кто мог ходить, ездить или ползать, поднялись на холм, чтобы заглянуть через стену. Казалось, даже грань между надзирателями и заключёнными стёрлась. Они разговаривали как равные, и ни один перед другим не пресмыкался.

– Там тысяч пять, и все они на нашей стороне, готов поставить что угодно, – сказал Ян, спустившись с холма. – Они остановились в долине, вне зоны действия защитных турелей тюрьмы.

Тем временем Андресу становилось всё хуже. Он открыл глаза и смотрел на Хи непонимающим взглядом.

– Ракушки! – произнёс он возбуждённым голосом. – Нам нужно их как можно больше!

Из аптечки надзирателей Хи взял ещё одну таблетку жаропонижающего и заставил Андреса проглотить её.

Если удастся устроить переворот и сбежать, Лизе придётся выплатить больше миллиарда долларов охранникам, надзирателям и лидерам заключённых. Эта сумма будет намного больше зарплаты Хи в миллион двести тысяч в месяц. Ему она вряд ли накинет хотя бы цент сверху. Вполне может заявить, будто это он виновен, что её сын оказался в тюрьме, а за некомпетентность платить глупо. Повезёт, если не уволит. И сверху ещё добавит свой презрительный взгляд. Между ними никогда не было взаимопонимания.

– К нам отправили гонца на белом внедорожнике! – рассказал Ян, спустившись в очередной раз. – Вот увидишь, они будут требовать отпустить парня. И нас, разумеется.

– Разумеется, – подтвердил Хи, но в душе заскрёб крохотный жучок: «Вдруг про него забудут и потребуют освободить одного лишь Андреса?»

– Через несколько минут он будет здесь.

Вскоре толпа с холма спустилась вниз и пошла к входным вратам на внутреннюю территорию своими глазами посмотреть на человека, представляющего огромную армию. Хи выглянул из камеры и увидел лишь голые стены вокруг: толпа успела скрыться в другой части двора. Чтобы посмотреть в сторону ворот, пришлось бы обходить весь корпус по кругу, а он не хотел оставлять Андреса одного.

Когда-то давно, когда ещё служил в Индии генералу Сераджу, он оставил свой пост, чтобы выпить на праздновании в честь очередной победы на поле битвы. «Иди выпей чего-нибудь, ты заслужил», – приказал ему тогда генерал, и это были последние слова старика, сказанные кому-либо. С тех пор Хи велел себе не расслабляться ни на минуту, а от алкоголя отказаться вовсе. Слишком много бед вино и наркотики принесли ему в прошлом.

Несмотря на обилие хороших новостей, Хи было неспокойно. Он не мог расслабиться, пока Андрес чувствовал себя плохо. Была большая доля вероятности, что он не проживёт и нескольких часов.

У входа в камеру послышались шаги. Это наверняка возвращался Ммуо с новым планом спасения для парня. Однако надежды Хи не сбылись – у металлической решётки появился Иршад. В его руке вместо привычной дубинки находился нож, сделанный из подручных материалов. Позади него стояли ещё пятеро надзирателей. Все они были злые, накрученные на конфликт. Одно было ясно точно – они не ожидали, что рядом с парнем окажется телохранитель. Это можно было понять по удивлённому лицу Иршада.

– Что ты делаешь в моей камере? – спросил он.

– Это больше не твоя камера, – ответил Хи. – Валид отправил тебя в четвёртую камеру к Гатафану. Я сам это слышал.

На огромном и тупом лице отразилась внутренняя ярость.

– Пошёл вон! – взревел надзиратель. – Этот ханзир трогал мою малышку. Любой, кто прикоснётся к ней, лишится сначала руки, а потом жизни.

– Помогите Андресу сбежать, и все получите свободу, – произнёс Хи. – Надо лишь стать на его сторону.

Во взглядах присутствующих он прочитал презрение. Оценив ситуацию, Хи пришёл к выводу, что договориться сейчас не получится. Перед тем как зайти в камеру, люди перед ним сильно себя вскипятили. Взрастили в себе злобу и ненависть для того, чтобы перерезать парню горло. Сейчас они находились в таком состоянии, в котором не может быть воспринят ни один аргумент. Они будут продолжать ругаться и кричать, пока у одного из них не сорвёт внутренний тормоз и они не накинутся на него все разом.

– Хорошо, – ответил Хи самому себе.

Настало время действовать. Хи давно работал телохранителем и безошибочно понимал, когда стоит первому нанести удар, чтобы предотвратить нападение. На Эдуарда трижды пытались совершить покушение, когда Хи находился рядом. И каждый раз он видел человека, в облике которого читалась решимость идти до конца. Он всегда нападал первым, когда убежать или договориться было невозможно.

Сейчас же перед ним находилось сразу несколько соперников. Он не смог бы тягаться с ними одновременно, поэтому необходимо было использовать фактор внезапности. Сорвавшись с места, Хи побежал в сторону Иршада. Перед его глазами стояло избитое тело Андреса, выброшенное надзирателями на горячий песок после трёх недель беспрерывных пыток.

«Сейчас Иршад заплатит за все свои преступления», – пронеслось у него в голове.

От удивления надзиратели сделали шаг назад. Иршад поднял нож в сторону Хи в инстинктивной защитной позе.

«Что это за бойцы? Даже в стойку стать не могут».

Левым предплечьем Хи отбил руку Иршада в сторону, и тот потерял равновесие. Он сделал неловкий шаг в сторону, и в этот момент огромный надзиратель, возможно, впервые в жизни понял, что ему сейчас не поздоровится. В больших коровьих глазах промелькнул страх.

Правая рука Хи полетела в сторону шеи Иршада по кривой дуге. Тот попытался закрыться своей рукой, но куда ему? Его тело весило слишком много для быстрых движений, а последний раз упражнения на снарядах тот делал несколько лет назад. В этот удар Хи вложил всю свою скорость, ярость и силу. Это было противостояние двух людей: оружием одного из них был страх и дубинка на поясе, а другого – многолетние тренировки и победа на Олимпийских играх по тхэквондо в восьмидесятом году.

Ребро ладони угодило Иршаду по шее, раздался хруст костей, и тучный надзиратель безвольным мешком рухнул вниз. Прежде чем его толстая задница в обтягивающих зелёных брюках коснулась бетонного пола, он уже был мёртв.

– А теперь уходите отсюда! – приказал Хи, стараясь выглядеть как можно более устрашающе. Это не подействовало на остальных. Его рост составлял метр семьдесят восемь, а вес чуть больше шестидесяти пяти. Он не смог напугать оставшихся надзирателей даже мгновенным убийством одного из них. Их было много, а он один. У каждого из них было оружие, а у него ничего. Он был на полголовы ниже самого низкого.

«Они же не понимают английского», – вспомнил Хи.

Один за другим они достали из-за пояса дубинки. Первым среди них стоял Надир, сломленный человек, как описал его Валид. Далее Бадр, Шамиль, Мансур и Гатафан, любитель свежей нсибы. Это были надзиратели номер два, имеющие в тюрьме намного меньше власти, чем Ммуо и Валид, желающие быть главными надзирателями, а не второстепенными.

Надир сделал быстрый взмах, как ему показалось. Это был его коронный удар, от которого никто и никогда не уклонялся. Пока его рука висела в воздухе, ладонь Хи щёлкнула ему по носу. Тот на секунду закрыл веки, а когда открыл их, успел заметить, что маленький китаец совсем близко, а два его мозолистых пальца направляются прямиком в глазницы. В какой-то короткий момент подушечки пальцев заслонили весь сектор обзора, а затем с чавкающим звуком погрузились в глазные яблоки Надира. Он ослеп, даже не успев понять, что произошло. Он продолжал махать дубинкой направо и налево, пытаясь стянуть с головы то, что закрыло ему обзор. Раз за разом его ладонь проходила от лба к носу и не чувствовала никаких посторонних объектов.

Очередной взмах дубинки угодил Бадру по плечу, и тот, ругаясь, развернулся и убежал прочь.

Не было даже намёка на завершение драки. Шамиль и Мансур бросились на Хи разом, один из них был правшой, а другой левшой, поэтому удары полетели с двух сторон. Руку Мансура Хи перехватил у локтя и вывернул в обратную сторону, раздался очередной треск костей и вскрик боли. Сустав надзирателя теперь напоминал сломанную ветку, болтающуюся на остатках коры.

Шамиль сделал ещё несколько шагов по инерции. Он весил слишком много, и когда его удар пролетел мимо цели, тело продолжило движение вперёд. Наверняка его разум сейчас приказывал мышцам развернуться, но их огромная масса не позволяла совершить такое быстрое движение. Шамиль лишь почувствовал, как что-то твёрдое ударяется в его затылок. Это Хи схватил дубинку Мансура и ударил сзади, пока тот не успел развернуться. Мир перед глазами Шамиля погрузился в чёрную пучину, надзиратель упал на тумбочку с бутылкой воды и опрокинул её набок. У него в волосах появилось пятно крови.

Последний из оставшихся на ногах, Гатафан, несколько секунд раздумывал, напасть или убежать.

– Дхэхуб хэдха алханзири! – кричал лежащий на полу Мансур. Что это значило, Хи представлял лишь примерно. Очевидно, это была просьба уничтожить человека, который сломал ему руку.

Повинуясь команде, Гатафан сделал неуверенный шаг вперёд. Он боялся, его рука дрожала, но отступать он не хотел. В его лице смешались все возможные эмоции: страх, ненависть, удивление, стыд, обида, нервозность и сомнение. Он не понимал, почему человек перед ним не боится дубинки. За долгие годы, проведённые в тюрьме, не было такой ситуации, когда заключённый не боялся этого оружия. За двадцать пять лет ни один надзиратель не позвал на помощь охрану. Каждому из них выдали свисток на случай, если они не будут справляться и заключённые взбунтуются. Сейчас же такая ситуация наступила, Гатафан поднял свисток и дунул в него со всей силы.

В магическую силу свистка он верил безоговорочно. Это была волшебная палочка, решающая любые проблемы. Свистни – появится человек в синей форме с пистолетом. Пистолет не дубинка, он может решить даже самый сложный вопрос. Однако на зов никто не пришёл. Охрана была увлечена разгоном собирающейся толпы у проходной и наблюдением за армией у стен тюрьмы. Никому из них не было дела до свиста, доносящегося со двора.

Будь этот надзиратель нормальным человеком, Хи бы его не тронул. Однако Гатафан был тем ещё садистом и однажды заставил пожилого заключённого вылизывать ему ступни. Поэтому Хи подошёл вплотную к Гатафану и ударил между ног. А когда тот согнулся от нестерпимой боли, Хи, взяв нож из онемевшей руки Иршада, вогнал ему между рёбрами с левой стороны, на несколько миллиметров в сторону от лопатки. В этот момент вспышка адреналина ударила в мозг Гатафану. Он резко развернулся и побежал в сторону выхода. Однако замутнённое сознание заставило сделать неверный шаг, и Гатафан на всей скорости влетел головой в стену рядом с выходом. Этого оказалось достаточно, чтобы последний из оставшихся на ногах надзирателей рухнул вниз.

Когда на пороге камеры появился Ян, перед ним предстала невероятная сцена. На полу лежало несколько человек в зелёной форме. Один перекатывался с бока на бок, держась за локоть, согнутый в обратную сторону, другой сидел в углу и взирал на комнату отсутствующими глазами. Хи находился на стуле у койки Андреса, на нём не было ни царапины.

– Что здесь произошло? – спросил Ян. – Меня не было всего десять минут.

– У нас вышел небольшой спор, – произнёс Хи, ощупывая свою ладонь.

– И ты всех переспорил?

Хи утвердительно кивнул. Он старался не показывать шока. Несколько месяцев он не спарринговался с настоящими соперниками, и эта короткая драка вызвала у него резкий всплеск эмоций.

– Сделай ты это неделю назад, и твоей участи не позавидовал бы даже Андрес с его ежедневными процедурами. Но сейчас это неважно. В тюрьме назревает недовольство. Гонец приехал встретиться с начальником тюрьмы, а его нет на месте – закончился рабочий день, и он уехал домой. Теперь гонец ждёт, пока тот вернётся обратно. А пока он стоит перед толпой и ораторствует.

– Ораторствует? – не понял Хи. Английский для него был не родной, и иногда появлялись слова, которых он не понимал.

– Говорит, что в тюрьме незаконно держат похищенного человека и теперь каждому, кто участвовал в этом, грозит двадцать лет заключения, а тому, кто знал об этом, – пять. Если же в тюрьме найдутся и другие люди, которых там держат без предъявления обвинения, всё это заведение вместе с охраной можно будет рассматривать как организованную преступную группировку, и каждому из них дадут по пятнадцать лет минимум.

– И что охрана?

– Не знаю, – ответил Ян. – Их сейчас Ммуо обрабатывает.

– Иди узнай, я посижу с Андресом.

– Ты сходи. Я побуду с ним.

Во дворе Хи увидел толпу, толкающуюся и ругающуюся друг с другом. Такое происходило каждый день во время обеда, сейчас же эта сцена была у проходной. Там разгорелся какой-то спор. На внутренней территории тюрьмы, между стальными воротами и сеткой внутреннего двора на прямоугольной площадке стоял сорокалетний иранец с залысинами. У него было лицо пьяницы, но говорил он очень мягко и убедительно:

– …мы запросили снимки со спутника и точно знаем, что он находится здесь. Наши дроны сняли видео в высоком разрешении, на котором видно, как голый Андрес Келвин ходит по территории тюрьмы. Он в ужасном состоянии. Вы держите его здесь незаконно, без предъявления обвинения. Пытаете и издеваетесь. Немедленно отдайте его, или уже через час мы расплавим все ваши защитные орудия, протараним ворота и застрелим каждого, кто направит на нас оружие. И международная антитеррористическая организация в довесок даст нам медали за качественную миротворческую работу.

– Ты сейчас стоишь на территории тюрьмы! – кричал ему охранник с автоматом, выглядывающий из окна второго этажа. – Я сейчас могу застрелить тебя, и ничего мне не будет.

– Каждый, кто был причастен к его похищению, получит пять лет заключения, – продолжил переговорщик, не обращая внимания на слова охранника. Всем своим видом военный показывал, что он здесь главный. – А тот, кто его похитил, – двадцать. Но если вы отдадите его сейчас, мы просто уедем. Тихо и спокойно. Решайте…

На плечо Хи легла худая рука, это был Валид. Надзиратель выглядел мрачно, но решительно.

– Мы согласны, – произнёс он. – Это место давно надо было перевернуть. Но не забудь про сто миллионов долларов, которые обещаны каждому из нас.

За его спиной стояли одиннадцать надзирателей как маленькое зелёное пятнышко посреди людской толпы. Впервые за долгие недели Хи почувствовал, как к нему возвращается надежда. Будто тучи ушли из его головы и в ней снова стало ясно.

Череда событий, начинающаяся с сошедшего с ума автомобиля Эдуарда, наконец достигла своего пика и теперь развернулась в правильную сторону. Совсем скоро жизнь опять станет спокойной. Хи будет ездить по миру рядом с Андресом, и единственной его задачей будет следить, чтобы вокруг не ходили подозрительные личности. Не будет больше ни тюрем, ни канализаций и никаких больше надзирателей.

В этот момент с поста охраны вышел Ммуо, он был очень задумчив. Хи перехватил его на половине пути к камере.

– Охрана с нами? – спросил он.

– Отвали, – ответил огромный надзиратель, глядя себе под ноги, будто разговаривал с земляным червём. – Найди средство транспортировки для своего живого трупа и жди команды.

– Понял, – коротко ответил Хи, исчезая с глаз. Иногда у человека бывают периоды, когда его лучше не беспокоить, и это был один из таких моментов.

Вокруг бесновались заключённые. Эта толпа кричала, толкалась, спорила и непрерывно перемешивалась. Со стороны могло показаться, что они устроили слэм без какой-либо музыки. Здесь собрались все, кто хоть как-то мог передвигаться. Даже восьмидесятилетний старик, которого держали под руки двое других заключённых.

Парень с металлической ступнёй наступил Хи на ногу и что-то крикнул в ухо на арабском. Хи оттолкнул этого недотёпу влево, а справа в него взрезался паренёк с чёрными белками глаз.

Неподалёку находилась Арлетт. Она сидела на шее у Кахтана. Толстый надзиратель поднял её вверх, чтобы девушке было лучше видно происходящее. Она с интересом следила за тем, что говорил гонец перед толпой из двухсот человек.

– Эй! – крикнул Хи, но она его не услышала. Тогда он повторил громче и постучал по спине Кахтана. Даже сквозь рубашку он почувствовал, насколько у надзирателя потная кожа.

Вдвоём они развернулись и посмотрели на Хи. Вместе они походили на сказочное двухголовое чудище, которое должно было охранять вход в подземелье.

– Где твоё кресло? – спросил Хи.

– Оно мне не нужно, я теперь езжу на ручном носороге, – ответила она и погладила Кахтана по голове.

Между этими двумя людьми не было ни родственных, ни национальных, ни умственных связей. Они отличались друг от друга, как кот от собаки, но именно между ними была такая родительская любовь, которой Хи ещё не встречал. Ни в семье Келвин, ни в его собственной, ни в какой-либо другой дочери не любили отцов, а отцы дочерей так сильно. В замкнутом пространстве их любовь только усиливалась, и это вызывало у Хи диссонанс. Кахтан определённо был плохим человек. Не зря же он попал в тюрьму, а потом его выбрали надзирателем. Он бил Андреса в камере для пыток и без перерыва словесно унижал. Но по отношению к приёмной дочери он был невероятно добр.

– Мне нужно твоё кресло, – сказал Хи.

– Зачем?

– Это для Андреса. Если повезёт, сегодня он уедет из тюрьмы, но передвигаться сам уже не в состоянии.

– Кресло в моей камере, – ответила Арлетт. Из её голоса мгновенно испарилась вся шутливость.

Втроём они двинулись сначала к камере Арлетт, а затем с креслом в камеру надзирателей. Там на кровати лежал Андрес, а рядом с ним сидел запыхавшийся Ян. В камере, уткнувшись головой в одну из ножек койки, в самом углу лежал Гатафан с ножом между лопатками. Остальные исчезли.

– Где Иршад? – спросил Хи, оглядываясь по сторонам.

– Встал и ушёл, – ответил Ян, пожав плечами.

– Как ушёл? Я же сломал ему шею. Своими ушами слышал хруст шейных позвонков.

– Вот такой? – спросил Ян и слегка наклонил голову набок. Шея у него хрустнула. Потом эту же операцию он проделал с каждой костяшкой пальцев и с поясницей. Всё его тело хрустело, как старая заевшая дверь. – Ты, видимо, просто отправил его в нокаут. Он тут полежал немного, а потом встал и ушёл. Я ещё подумал, как-то мало ему досталось по сравнению с остальными. Надир вообще выходил из камеры на ощупь.

– Что здесь произошло? – спросила Арлетт, не отрывая взгляда от мёртвого надзирателя. Голова Кахтана была бледной, как высушенная на солнце кость.

– На Андреса напали. Этот нож предназначался ему.

Медленно, с усилием Арлетт перевела взгляд на кровать, где лежал Андрес. Тот уже совсем не походил на живого человека. Его кожа отдавала мертвенной белизной, а нога почернела до невозможности. Но он продолжал двигаться, его голова каждые несколько секунд медленно переворачивалась с одной стороны на другую, а глаза под веками вращались, словно играли в рулетку. Время от времени из его губ вырывалась нечленораздельная речь.

– Не думала, что ему станет плохо так быстро, – сказала она и попросила Кахтана опустить её вниз.

Её крохотная ладонь опустилась на лоб Андреса и тут же отдёрнулась.

– Он горячий.

«Конечно, горячий, он же не вылезал из тренажёрного зала», – на ум Хи пришла дурацкая шутка, но он устыдился своих мыслей.

– Его надо вытаскивать как можно быстрее, – сказал он. – Ян, кладём его в кресло.

Втроём с Кахтаном они переложили парня, и тот на несколько секунд проснулся. Андрес обвёл взглядом всех присутствующих и произнёс короткое:

– Ну и грустные у вас лица!

После чего его голова упала назад. Арлетт снова положила ладонь на его лоб.

– Ему нужен холодный компресс, – сказала она.

– Откуда здесь взяться холодному компрессу? – ответил Ян. – Мы в Африке. Здесь о холоде знают только из телевизора.

– Она права, – сказал Хи. – Сбегай, намочи тряпку.

Инвалидное кресло он подкатил поближе к выходу и стал смотреть в сторону поста охраны, где стояла толпа заключённых и надзиратели позади них. Вскоре он увидел, как через весь двор идёт Ммуо с двумя охранниками в синем. Они зашли на пост, и минуты две ничего не происходило. Потом окно второго этажа распахнулась, и в нём появился чёрный надзиратель. Он махнул рукой, убедился, что Хи его увидел, и снова исчез в здании.

– Поехали, – сказал Хи только прибывшему Яну. – Мы уезжаем из этой тюрьмы!

– А я? – спросила Арлетт, она по-прежнему сидела на кровати. – Мне тоже можно уехать?

– Только если не хочешь остаться здесь.

С довольным лицом она велела Кахтану вновь поднять её.

Вместе они двинулись в сторону ворот. При приближении к ним из здания охраны вышел Ммуо. На его лысой голове виднелось несколько свежих синяков, а на дубинке – пятна крови. В руках он держал огромную связку ключей. Будничным движением, будто делает это каждый день, он подошёл к решётке, отделяющей внутренний двор от проходной территории. Сотни заключённых остались стоять на своих местах, шум среди них прекращался.

Гонец, посланный частной армией, уступил дорогу Ммуо и молча наблюдал за его действиями. Его белый костюм смотрелся неестественно на фоне грязной одежды окружающей толпы.

Ммуо подошёл ко второй двери, отделяющей проходную от стальных ворот. В этот момент раздался электрический треск, и мощные засовы врат разъехались в стороны. Очередным ключом Ммуо отпер их и толкнул ногой. Ворота раскрылись нараспашку, и теперь между свободой и двором тюрьмы не было ни одной преграды.

Никто из двухсот человек не сдвинулся с места, кажется, они не верили, что уйти из тюрьмы можно так просто.

– Алжамио фи лхаражи, – произнёс он, указывая на дорогу, ведущую прочь с горы. Это было приглашение для всех заключённых покинуть тюрьму и бежать куда вздумается.

Наверняка каждый из присутствующих в какой-то момент представлял, как сбежит из тюрьмы. Однако, когда настал такой момент, мало кто мог набраться сил и переступить черту. Казалось, само небо обрушится на них, если они выйдут отсюда без разрешения начальника тюрьмы. Вдалеке стояло несколько машин из частной армии «ЧИО». Возможно, именно они останавливали толпу от побега.

– Валид, ликхоружи! – сказал Ммуо, и сквозь толпу протиснулся Валид. Он прошёл через три решётки и металлические врата. Остановился по другую сторону кирпичной стены и вдохнул полной грудью, словно в воздухе на свободе содержалось что-то особенное, чего не было внутри.

Следом за ним вышли оставшиеся одиннадцать надзирателей, кроме Кахтана с Арлетт на шее. Они продолжали стоять за спинами других.

– Всем пока! – крикнул надзиратель по имени Фахим и бросился вниз по дороге.

Следом за ним последовали другие надзиратели, и тут толпа взорвалась. Двести человек ринулись к узкому проходу на свободу. Они толкались, ругались, сыпали проклятиями. Ни на одном из обедов не было такой кучи, где каждый пытался оттеснить другого. Не существовало в мире такой нсибы, чтобы своим вкусом соперничать со вкусом свободы.

– Мудрый выбор, господа, – говорил гонец пробегающим мимо него заключённым. – Бегите со всех ног и постарайтесь побыстрее переодеться, чтобы полицейские дроны вас не нашли.

Толпа начала поджимать Хи с Андресом в коляске. Они подталкивали его к выходу, и вскоре он уже был на свободе. Тяжёлая рука Ммуо перекрыла ему путь. Он передал ему крохотный листочек бумаги, на котором был написан номер телефона.

– Твой клиент должен нам и ещё троим охранникам по сто миллионов. Скажи ему, чтобы заплатил, иначе месть наша будет страшна.

Взяв листок, Хи увидел на нём цифры, выведенные кривым, детским почерком. В какой-то момент мимо него пробежал Иршад, склонивший шею на правую сторону. Хи проводил его взглядом, а затем поспешил с коляской в сторону автомобилей частной армии.

– Внимание, происходит побег из тюрьмы! – послышался сзади гнусавый голос.

– Только не это, – помрачнел Ммуо. – Танзиль развязался. Бежим!

Ммуо совершенно забыл и про листок, который только что дал Хи, и про свои сто миллионов, он рванул в сторону кустов на склоне горы. Ян потянул Хи за руку, и они побежали по дороге. Позади них слышался скрип тяжёлых двигающихся механизмов. Прогремел громкий выстрел, и крупный снаряд стукнул по асфальту возле них. Хи видел, как разворачиваются микроволновые пушки на машинах впереди. Они направляют свои тарелки на турели тюрьмы. Считаные секунды, и от защитных орудий на стенах не осталось и следа. Они успели сделать лишь один выстрел впустую. Следом появились собаки. Механизированные животные с огромными челюстями и стволами на спине обежали тюрьму и теперь направлялись к толпе беглецов.

Микроволновые пушки развернулись в их сторону, и собаки заискрились. Они начали падать одна за другой, и ни одна не добежала до своей цели. Последняя из них подобралась достаточно близко и прыгнула, но прямо в полёте боевой дрон частной армии разнёс её туловище на куски.

Постепенно заключённые разбежались в разные стороны, и только Хи с Яном спешили к машинам впереди. Там их ждал фургон с открытой дверью. Хи был рад, как никогда в жизни. Наконец его муки окончились. Он спас себя, Андреса, выполнил свою миссию. Теперь можно расслабиться.

Солдаты в бежевой одежде городского камуфляжа помогли им усадить Андреса в кресло. Хи и Ян заняли места в самом конце.

К их машине подоспели Кахтан с Арлетт. Хоть девушка и весила килограммов сорок, Кахтан сильно устал – он был очень потный и так глубоко дышал, словно у него случился инфаркт.

– Никаких пассажиров, – ответил гонец, уже сидящий среди остальных. – Нам приказали забрать только парня и телохранителей. Если заберём настоящего заключённого, нарушим закон.

– Это подруга Андреса, – сказал Хи. – Она родилась в тюрьме и ни в чём не виновна. Возьмите и её.

– Хорошо, – согласился иранец. – Но верзила пусть идёт своей дорогой. Не нужны нам здесь преступники.

– Я его не брошу, – сказала Арлетт. – Он мне как отец.

Несколько недель назад Валид описал Кахтана как «тупой как пробка», однако в решающий момент Кахтан понял, о чём говорят остальные, хотя не понимал языка. Он снял Арлетт с шеи и передал солдатам в грузовике. Из его глаз текли слёзы.

– Нет, – тихо, почти неслышно, произнесла Арлетт. Она тоже начинала плакать. – Я его не оставлю.

Кахтан сам закрыл дверь грузовика и помахал рукой на прощание. Его лицо было красным и мокрым от слёз. Фургон тронулся с места и оставил толстого надзирателя позади. Арлетт ещё долго смотрела в заднее стекло, даже когда машина свернула и тюрьма осталась вне зоны видимости.

Внизу их ждали сотни машин, выстроенных в ряд. Они остановились на самом краю пшеничного поля, на узкой полосе дороги, ведущей от тюрьмы в город. В какую сторону ни глянь, расстилалась зелёная местность.

Позади стояла огромная палатка с командирами. Там уже находились Лилия и Лиза. При виде приближающихся машин они встали со своих мест и вышли навстречу. Хи и Ян выкатили коляску с Андресом. Лилия тут же бросилась обнимать своего брата. Она целовала его в щёки и в лоб, на котором были набиты арабские символы, говорила, как сильно его любит и как сильно скучала, а Лиза уже звонила Михалу, чтобы тот организовал неотложное лечение.

– Быстрее, нам надо уходить, – произнёс один из капитанов, маленький араб в зелёной военной форме. – Армия других тхари наступает нам на пятки, и если мы не успеем отступить, завяжется настоящий бой.

Тридцатитысячное войско коалиции приближалось к ним со стороны Гибралтара. До сих пор две противоборствующие армии находились неподалёку друг от друга и не вступали в бой, но сейчас всё изменилось. Армия Тауэра получила приказ вернуть Андреса, и они готовы были применить любое оружие, чтобы выполнить эту задачу. У Елизаветы было лишь пятнадцать минут, чтобы убраться подальше от тюрьмы.

Андреса переложили на носилки и готовили к погрузке в вертолёт. Он бредил и без перерыва что-то говорил. Инвалидную коляску вернули Арлетт. Она чувствовала себя неловко на свободе, словно рыба, выброшенная на берег. Не знала, куда смотреть, куда идти, даже как теперь ходить в туалет без помощи Кахтана. Она не могла забыть лицо своего приёмного отца, оставленного на дороге позади. На неё накатывал приступ агорафобии. Ей на плечо положил руку Ян.

– Успокойся, всё будет в порядке, – сказал он. – Кстати, познакомься с сестрой Андреса. Это Лилия.

– Очень приятно, – сказала Арлетт. – Твой брат – очень милый человек.

– Да, – подтвердила Лилия. Она тоже плакала, но это были слёзы счастья. Она нашла первого члена своей семьи и не остановится, пока не соберёт всех.

Особняк. Дырка между передними зубами

Всю короткую осаду посёлка Артур провёл на лужайке особняка Тауэров. Аэропортом они воспользоваться не могли – его заняла армия Елизаветы. Но в любой момент могли улететь на вертолётах куда-нибудь недалеко, где разъярённые массы их не достанут.

Там же находился Джуан с естественным для него сонным выражением лица, Изабелла и две сестры: младшая, Эмма, с интересом разглядывающая Артура, и средняя, Софи, которой не было дела ни до чего, кроме своего телефона. Она без перерыва выбирала ракурс для удачной фотографии. Кривила лицо, надувала губы. У неё в «Пангее» было больше подписчиков, чем у всех присутствующих, вместе взятых. Наконец, выложив новую фотографию, она отложила телефон в сторону и с облегчением вздохнула.

Все вместе они сидели за круглым каменным столом под навесом из живых листьев. Внутренняя территория освещалась сотнями белых ламп, не оставляющих даже намёка на тени.

После ночи в клубе Изабелла больше не обращала внимания на Артура. Она избегала его и не позволяла себе даже взгляда в его сторону. Когда её зрачок двигался слева направо и встречал на своём пути его, она глубоко вдыхала, словно зевала, закрывала глаза, а затем открывала их вновь. Казалось, он стал для неё тёмным пятном, стёрся из её реальности и больше не существует.

С другой стороны, Артур сблизился с Джуаном. Они стали лучшими друзьями, и в подтверждение своего расположения Артур подписал все бумаги, которые нужны были Чарльзу Тауэру. Он сделал это в присутствии трёх нотариусов, и теперь коалиции не хватало лишь одной подписи, чтобы законно развалить «Транстек».

– Ты правда потерял память? – спросила Эмма. – Каково это?

– Я ничего не помню, лишь последнюю неделю, – ответил Артур. – В некотором смысле я даже младше тебя. Точно новорождённый.

– У тебя стоит компьютер в голове, значит, ты как робот. Тебя можно запрограммировать?

– Нет, я не робот. У меня только память цифровая, а думаю я как человек.

Вскоре из дома вышла мать Джуана. Она, как всегда, была одета в вызывающее платье и находилась где-то посередине между трезвостью и беспамятством. На вялых ногах и с бокалом в руке Марси Тауэр подошла к их столу и поздоровалась со всеми, кроме Эммы. Младшую девочку она проигнорировала.

– Иногда я мечтаю, как толпа ворвётся в посёлок и всё здесь разрушит, – сказала она. – Представьте, что сказал бы ваш отец, вернись он сюда из командировки и застань разрушенное поместье. Все его драгоценные кувшины и статуи разбиты и лежат в разных частях дома. Картины порваны, залиты кислотой, а ковры сожжены. Мы бы уехали отсюда и начали жить с чистого листа, в нормальном доме.

Казалось, она разговаривает не с присутствующими, а сама с собой. Допив остававшийся в руках джин, она поднялась и отправилась обратно в дом.

– Марси раньше была супермоделью, – сказала Эмма Артуру, поскольку он был единственным человеком без памяти. – Она выиграла конкурс «Мисс Вселенная» в две тысячи шестьдесят пятом.

– С тех пор мама принимает участие в нём каждый год, – сказала Софи, на короткое мгновение посмотрев Артуру в глаза. – Но больше ни разу не выигрывала. Дурацкие конкурсы, не знаю, зачем она продолжает на них ходить.

«Прими я участие, – подумал Артур, – выиграл бы лишь конкурс «Мистер параллельная вселенная».

По дороге за вратами проехал чёрный лимузин. Он мелькнул короткой тенью, но вскоре вернулся и остановился у самого ограждения. Из него вышел парень, которого Артур уже видел в клубе, – Эмилио Монтес. Сквозь металлические прутья он помахал рукой, а затем крикнул:

– Бунт окончен, можете расслабиться!

Эмилио был одет в серые брюки и белую безрукавку без каких-либо эмблем. Это была домашняя одежда, но даже в такой простой форме испанец выглядел элегантнее, чем Чарльз Тауэр в деловом костюме. Наверное, потому, что он был строен и в прямой спине читалась забота о себе.

– Идём ко мне на вечеринку!

– Вечеринка, – произнёс Джуан и встал со скамьи. – Как раз то, чего мне сейчас не хватает. Пойдём, Изи.

Вместе с женой он направился к лимузину Эмилио. Артур пошёл следом за ними. Ему сейчас очень не хотелось оставаться в особняке Тауэров – тот по-прежнему давил на него своей чужеродностью, и даже проживи он в нём двадцать лет, так и не смог бы назвать его своим домом. Ему хотелось отправиться в особняк Келвинов. Он не знал, как тот выглядит изнутри, но наверняка гораздо более гостеприимно.

– Софи, идём на вечеринку! – крикнул Эмилио, видя, что сестра Джуана осталась за столом.

– Не хочу! – ответила она.

– Пойдём, будет весело.

Когда Артур проходил мимо испанца, тот даже не посмотрел на него, будто вся идея с вечеринкой появилась в голове, чтобы увезти с собой Софи, а остальные гости были лишь для отвлечения внимания.

– Я поставлю любой плей-лист, какой захочешь! – не унимался он.

– Ладно, – сдалась Софи.

– Есть!

С довольным видом Эмилио упал на своё место в передней части машины. По правую руку от него стояла открытая бутылка тоника. Его телефон лежал на подставке, без перерыва светился и вибрировал, но испанец не обращал на него внимания. Он похлопал по сиденью рядом с собой, приглашая Софи сесть. Всю дорогу до особняка Монтесов тот не обращал ни на кого внимания, кроме как на свою спутницу. Они ехали почти десять минут, пересекли весь посёлок и остановились у самого последнего дома. Дальше находился склон горы Бо Насер.

Похоже, вечеринка только начиналась. Многочисленные машины останавливались у дороги, и гости во всевозможных нарядах – от повседневных и спортивных до деловых – направлялись к входу в особняк. Это было четырёхэтажное здание тёмно-золотого цвета, вытянутое в линию. Перед ним находилось четыре декоративных бассейна с водными растениями и две беседки из сандалового дерева. Многочисленные пальмы, ухоженные до идеального состояния, росли по четыре штуки в каждой части двора.

Чуть в стороне располагалась крытая веранда белого цвета, предназначенная для телохранителей прибывающих гостей. Туда же направился Бартон с необычно радостным выражением лица.

Все части, незанятые каменными дорожками, покрывала настолько ровная лужайка, словно её каждый день подстригали триммером для лица.

Помимо центрального входа, были ещё два по бокам. Там стояли автомобили членов семьи.

Эта территория не ограждалась забором, как многие другие участки. Особняк семьи Монтес стоял в самом конце дороги – в этой части посёлка бывали лишь те люди, кто целенаправленно прибывал сюда.

Внутри дом выглядел намного приятнее, чем у Тауэров, – здесь не собирались выставлять напоказ всё дорогое имущество. Стены покрывала светлая плитка, а потолок – белые комбинированные панели. В холле было довольно пусто, лишь несколько диванов и кресел вытянутой формы. Вдоль одной из стен располагался открытый деревянный шкаф с книгами, а противоположную стену расписали в стиле восточных легенд, с неправильной перспективой и непропорциональными объектами.

Под лестницей, ведущей на второй этаж, располагался стеклянный постамент с конкистадором из чёрного мрамора во весь рост. По обе стороны от него стояли полки с алкоголем.

Многочисленные гости входили в зал и двигались влево по направлению к бильярдному столу. Артур от удивления остановился в дверях и не знал, куда ему направиться. Пока Эмилио провожал Софи к пульту управления стереосистемой, Джуан направился к холодильнику, посмотреть, что есть из закусок. Его жена в этот момент осматривалась по сторонам, что показалось Артуру очень подозрительным. Изабелла смотрела вокруг не в поисках чего-то, а проверяла, не обращают ли на неё внимание.

Убедившись, что никто на неё не смотрит, она отправилась в заднюю часть особняка. Артур пошёл следом. Некоторое время он мог видеть спину Изабеллы, идущей по коридору. Затем она скрылась за очередной дверью, и когда он последовал за ней, никого там не увидел. Впереди была развилка, ведущая сразу в четыре стороны: в погреб, в сад, на второй этаж и влево, на кухню.

Жена Джуана могла уйти в любом направлении, у неё было достаточно времени, чтобы скрыться на одном из путей. Артур сам не знал, зачем он стал следить за ней. У него было нехорошее предчувствие, и ноги сами вели вперёд. Тоненький голосок разума приказывал развернуться и идти заниматься своими делами, но он тонул под огромной лавиной любопытства.

Из четырёх возможных путей Артур выбрал один – на второй этаж. Он начал подниматься по круглой лестнице. Здесь интерьер ничем не отличался от первого этажа. Артур никого не встретил и продолжил подниматься выше, на третий, а затем ещё выше, на четвёртый. Вход на последний этаж оказался закрыт тяжёлой серебристой дверью с двумя узкими окнами. Плотные тёмно-красные занавески с обратной стороны не давали увидеть, что находится дальше. Он аккуратно подёргал ручку, она не поддалась. Не понимая, что делает, Артур опустился на колено и заглянул в замочную скважину. Дверь открывалась крохотным ключом с четырьмя зубцами.

Изабелла определённо скрылась не здесь. Наверняка пошла на кухню за едой для Джуана. Однако Артур остановиться уже не мог. Слева от двери стоял небольшой пожарный щит с рукавом, в верхней части которого висели два одинаковых ключа от этого щита. Артур по очереди взял каждый ключ, попытался отпереть ими дверь и, когда ни один не подошёл, отсоединил у них связку и выпрямил. Ею он начал по очереди нажимать на зубцы замка, а пожарным ключом поворачивать сердцевину. Этому трюку он научился у Джеймса Дина в фильме «Торговец». Через две с половиной минуты замок щёлкнул и дверь открылась.

За ней находилась комната с очень тусклым освещением. Внутреннюю обстановку Артур смог разглядеть лишь через некоторое время, когда глаза привыкли к темноте. Окна на этом этаже были плотно закрыты ставнями, и ни единого лучика уличного света не проникало. Кто бы ни занимался оформлением этой комнаты, он старался придать ей мрачную атмосферу. Потолок выкрашен в чёрный цвет, а стены в тёмно-красный. Вокруг стояли красные диваны и какое-то непонятное приспособление в форме арки. Примерно такое же Артур видел в фильме про смертельную болезнь, оно использовалось для быстрой дезинфекции. Освещала большое помещение одна-единственная лампа, настроенная на красный. Её мощности не хватило бы даже для маленькой кладовки, не говоря о целой комнате.

В конце помещения находилась чёрная двустворчатая деревянная дверь без единой ручки. За ней раздавался раскатистый храп. В очередной раз Артур задумался, зачем продолжает идти вперёд. Он подошёл вплотную и осторожно толкнул дверь. Даже от лёгкого прикосновения раздался ужасный скрип. На секунду храп замедлился, его хозяин издал несколько чавкающих звуков, а затем заснул вновь. В щёлочке между створками Артур увидел человека, лежащего на диване. Это был толстяк таких огромных размеров, что с трудом мог бы встать на ноги. Внешне он напоминал тюленя, но отнюдь не такого милого. Даже дыхание для него было почти непосильным трудом. Такое тело должно было весить килограммов шестьсот, не меньше.

Наверняка еду ему приносили слуги, потому что спуститься на этаж ниже он смог бы только на грузовом лифте. Медленно, чтобы не разбудить хозяина огромного тела, Артур приоткрыл дверь и вошёл. Здесь было так же темно, как в предыдущей комнате, только мебели было чуть больше: стол, на котором стоял поднос с остатками еды, шкаф, чёрный ящик, похожий на холодильник, и такая же арка с кольцами.

У дальней стены находилась приоткрытая дверь, за которой виднелась совсем маленькая комната вообще без освещения. Артур медленно подошёл к толстяку и заглянул ему в лицо. Даже с новой фотографической памятью потребовалось некоторое время, чтобы сопоставить черты толстяка с увиденными в одном из журналов больницы. Это был Херман Монтес, старший член этой семьи, сейчас ему должно быть пятьдесят четыре года. Артур узнал его по фотографии, на которой Херману было шестнадцать лет, и он уже тогда был очень толст. Похоже, в мире не существовало его современной фотографии, только та, сделанная тридцать восемь лет назад.

Этот человек определённо был болен. Не мог здоровый человек поглощать так много еды, чтобы разрастись до такого размера.

Осторожно ступая с носка на пятку, Артур обошёл комнату. Здесь не было других источников освещения, только круглосуточно горящая тусклая лампа. Заглянул в третью комнату – она была пуста, осмотрел шкаф – на полках стояли фотографии его семьи. Открыл холодильник – по всей комнате разлился яркий свет, но толстяка это не разбудило. Он продолжал храпеть, словно каждый выдох был последним.

На верхней полке холодильника находилось мясо непонятного вида в вакуумной упаковке. Даже Артур, целую ночь смотревший каналы про животных, не смог определить, кому оно принадлежит. Ниже стояло несколько бутылок сладкого «Самарканда». Ещё ниже – лекарства, а в самом низу – пластиковая коробка, в которой обычно лежат торты и сладкая выпечка. В этот момент Артур понял, что ему стоит сейчас развернуться и уйти обратно. Вернуться к гостям на первый этаж и выпить с остальными.

Словно чужая, его рука потянулась к коробке на нижней полке. Он потянул её на себя и положил себе на колено. Она была завязана на тугой узел, и несколько секунд Артур подцеплял его ногтем, чтобы расслабить. Наконец верёвка освободилась, и он поднял крышку. Под ней оказался не торт и не одна из возможных сладостей. Это была человеческая голова с открытым ртом и выпученными глазами. Она принадлежала пятидесятилетней женщине. От неожиданности он вздрогнул, и голова решила в этот момент совершить побег. Она слетела с пластикового подноса и закатилась под стол.

Мысли Артура метались из стороны в сторону.

«Вот так проснёшься однажды – а твоя голова в холодильнике», – подумал он.

Мгновенно в его сознании сложился пазл. Мясо непонятного вида на верхней полке было человеческим, уже приготовленным и готовым к употреблению. Оно некогда принадлежало этой женщине, а теперь находилось отдельно от головы. Вот на чём растолстел Херман Монтес – помимо обыкновенной еды, он питался человеческим мясом.

Неожиданно Артур понял, что больше не слышит храпа. Он обернулся и увидел открытые глаза Хермана. Свет из холодильника освещал всё его тело. В темноте оно не было таким уродливым. Его целиком покрывали язвы и отвратительные струпья. В свете он больше напоминал мешок с человеческой плотью, чем нормальный, здоровый организм. Это был человекосодержащий продукт.

Толстое лицо не могло выразить ни одной эмоции. Его мышцы оказались погребены под слоями жира, но Артур мог бы гарантировать, что на него смотрят с ненавистью. И наверняка хотят съесть.

В этот момент Херман без перерыва нажимал на одну из кнопок, находящуюся на стене. Сначала он подумал, что толстяк пытается включить свет. Затем мысли подсказали, что тот вызывает официанта, и только в самом конце Артур понял: хозяин комнаты вызывает охрану!

Возможно, через минуту его уже свяжут, положат на пол кладовки или пристегнут руки и ноги к кольцам арки, стоящей в углу. Хозяин дома будет смотреть на него и чесать свой безграничный живот, а когда толстяк проголодается, то Артур закончит свою жизнь в желудке Хермана Монтеса. От страха его парализовало. Он уже представлял себя на обеденном столе, с яблоком во рту и пучком петрушки в заднице. Неимоверным усилием Артур заставил себя сдвинуться с места.

Артур положил коробку обратно в холодильник, совершенно забыв про голову, закатившуюся под стол, и скользнул к выходу. Он как раз успел услышать тяжёлые шаги, поднимающиеся по лестнице. Артур спрятался в тени одного из диванов, и когда два охранника в белых рубашках пробежали мимо него во вторую комнату, он незаметно проскользнул на лестницу и спустился вниз.

На первом этаже его остановил Джуан.

– Ты не видел Изабеллу? – спросил он. – Она куда-то пропала.

– Нет, – ответил Артур и побежал на улицу.

Весь путь до особняка Тауэров он проделал бегом. Однако туда он не пошёл. Артур направился в особняк семьи Келвин. В его настоящий дом. Ворота внутренней территории оказались открыты, подъезд к дому убран, а трава расчёсана. Джуан рассказывал, как несколько недель назад на первом этаже стреляли из пистолетов. Теперь же дом находился в идеальном состоянии. Его отремонтировали и привели в изначальный вид.

Внутри кто-то был, но Артур не испугался. Сквозь окно второго этажа он увидел уборщика, машущего щёткой.

Через парадную дверь он вошёл в совершенно пустой холл. Всё здесь казалось ему слегка знакомым, но каждый предмет по отдельности не всплывал в памяти. Где-то в глубине его мозга пытались объединиться пьяные нейроны, но у них это не получалось. У Артура не было памяти, и он никогда не вспомнит, что с ним произошло до больницы.

– Господин Артур вернулся! – воскликнул уборщик, спускаясь со второго этажа. – Включить свет!

Повинуясь словам уборщика, дом начал оживать. Он походил на огромное чудище, медленно пробуждающееся от долгого сна. Загорелись многочисленные светильники на стенах и потолке. В этом доме преобладали бежевые с серым цвета, а огромные люстры добавляли внутреннему пространству теплоты. Но, даже несмотря на это, дом выглядел покинутым. Внутри раздавалось лишь эхо шагов уборщика.

При приближении человека Артур всё больше убеждался, что уборщик умственно отсталый. Было в нём неуловимое выражение, которое говорило об этом любому, кто стоит рядом.

– Где твои братья с сёстрами? – спросил он с доброжелательной улыбкой. – Я по ним скучаю. Особенно по Ане. Такая милая девочка.

– Я не знаю, – ответил Артур.

– Наверняка поехали в отпуск. Они часто уезжают отдыхать. Любят они это дело.

Продолжая что-то рассказывать самому себе, уборщик двинулся дальше вдоль зала, подметая видимые одному только ему соринки. Артур хотел спросить, где находится его комната, но решил не рассказывать о своих проблемах с памятью.

Он услышал движение автомобильных шин по дороге и обернулся в окно. Если это охранники, которых вызвал Херман Монтес, Артур тут же метнётся к заднему выходу и скроется в кустарнике ограды. И больше никто в этом мире не найдёт его. Однако это была миссис Марси Тауэр. Она шла по направлению к особняку, придерживая за воротник банный халат. Позади неё стояла машина с водителем.

Быстрым шагом на нетвёрдых ногах она вошла в дом и остановилась напротив Артура. Она смотрела на него со смесью жалости и надежды.

– Я знаю, почему ты убежал, – сказала она так, будто разгадала главную проблему Артура. На самом деле она ничего не знала о его переживаниях.

Никто не мог знать о том, что Артур не может найти себе место в этом мире. Он словно пластиковый пакет, выброшенный морем на берег, не знающий, куда ему податься и как себя вести: взлететь вслед за ветром или наполниться камнями и утонуть. Он ничего не знал об окружающей действительности, хотя память у него была лучше, чем у девяноста девяти процентов людей. Ему очень хотелось встретиться со своими сводными братьями и сёстрами, о которых все столько говорят. Ему хотелось послушать, что они ему скажут. Уж они-то точно рассказали бы ему, кто он. Его единственным другом был Джуан, и он же пугал его до чёртиков. Джуан с его сомнительными уроками лишь пошатнул психическое здоровье Артура и не добавил ни капли уверенности в себе.

Теперь он жалел, что отправился на четвёртый этаж особняка Монтесов и увидел этого толстяка, сожалел, что изнасиловал Изабеллу, поддавшись уговорам Джуана. Сожалел, что избил моряков в клубе «Авалон», и самое главное – жалел, что принял непереносимое количество наркотиков и пил кровь девушек в «Сатурне». У него в памяти была всего неделя существования, и в ней собралось слишком много неприятных воспоминаний. Он вспомнил о пульте, которым Жвачка и Кривой нос хотели стереть его память. Сейчас он рассматривал это как наиболее благоприятный исход для него. Он хотел снова начать с чистого листа. Без ужасных воспоминаний о каннибализме и удивлённой голове, словно не верящей, что её отделили от тела.

– Я ведь тоже из бедной семьи, – продолжила Марси с сочувствующим видом. – Лет тридцать назад Чарльз отвёз меня на закрытую вечеринку к мадам Силиан. Я думала, там все будут выпивать, разговаривать. Может быть, устроят небольшой балаган. Там было человек пять из ста самых богатых людей и ещё какие-то крупные сошки. Но к чему я не была готова, так это к огромной оргии. Сначала я обрадовалась, что мне уделяют внимание сразу два крепыша с мышцами, как арбузы, а потом поняла, что они из эскорт-услуг. В какой-то момент передо мной оказалась абсолютно голая людская масса, они складывались между собой, как частички пазла, и постоянно обменивались партнёрами. Я ожидала лёгкие извращения, но к тому, что там происходило, невозможно было подготовиться. До сих пор помню проститутку-бодибилдершу, одетую в кожу, со страпоном между ног.

– Это всё равно лучше, чем то, что видел я, – возразил Артур.

– Потом один низкорослый миллиардер привязал моего качка к шесту и так отделал его золотой кочергой, что того невозможно было узнать. Он превратился в истекающую кровью гору мяса. Никто вокруг на это не обратил внимания, даже второй качок. Будто он заранее знал, что такое обязательно произойдёт. Это был мой первый месяц богатой жизни, и к такому я точно не была готова. Я убежала оттуда и долго не могла прийти в себя.

– То, что видел я, – намного хуже.

– Расскажи.

– Не могу, – ответил Артур. – Я видел на той вечеринке такое, к чему ни один адекватный человек не сможет отнестись нормально. Если так выглядит жизнь тхари, то она мне не подходит. Пусть моя память пуста и мне не сравнить её с другой жизнью, но я точно чувствую, что правильно, а что нет. И уже никто меня не перевоспитает.

– Потерпи немного, и ты ко всему привыкнешь. Теперь я бы по-другому взглянула на ту ситуацию. Наверняка тому парню заплатили столько, сколько он не заработал бы за всю жизнь. И сейчас он наверняка живёт счастливо в большом доме с детьми, которые его любят. Все тхари занимаются чем-то ненормальным. Чарльз говорил, как однажды застал Эдуарда за мастурбацией. Только он смотрел не порнографию, а на индекс своих акций.

– Не хочу привыкать. Я ухожу. Мне надо стереть себе память.

– Ты не видел Изабеллу? – спросила Марси вслед. – Она пропала, и Джуан нигде не может её найти.

«Да, я видел, как она уходила, но никому не скажу». Артур надеялся, что жена Джуана сбежала из этой безумной семьи.

В гараже он обнаружил совершенно новые «Форд Баттиста» с рулём посередине, «Мерседес Валькирия», «Фольксваген Гиперспорт» и «Бугатти Родстер». Артур долго смотрел на них и не мог поверить, что их никто не тронул. Он словно нашёл клад, но не спрятанный в земле, а стоящий у всех на виду. Этот дом пустует уже несколько недель, их хозяева сбежали отсюда, спасая свои жизни, но ни один из людей, прогнавших их, даже не думал забрать себе дорогие автомобили.

Как только он подошёл к «Форду», его дверь открылась сама по себе. Артур потянул её на себя и залез в салон. Приборная панель тут же загорелась и поприветствовала его по имени, после чего тут же сменилась стандартными значениями скорости и заряда аккумулятора. Сиденье опустилось чуть ниже и отъехало назад. Руля в машине не было.

– Включить ручное управление, – произнёс он, ни на что не надеясь.

К удивлению, машина согласилась. Откуда-то снизу появилось рулевое колесо, а искусственный интеллект машины потребовал у него пристегнуть пятиточечный ремень безопасности и даже показал короткую видеоинструкцию. Артур умел управлять автомобилем – видел это в десятках фильмов. Некоторое время он искал кнопку, запускающую машину, но она, по-видимому, уже работала. Он переключил рычаг на задний ход и выехал из гаража.

До больницы Артур добрался за двадцать минут, маршрут отпечатался в его памяти лучше, чем сохранился бы в навигаторе. Он ехал, и многочисленные дроны уступали ему дорогу, куда бы он ни направился. Они объезжали его со всех сторон с почтительностью, словно простолюдины избегали короля. Он мог ускориться, и дрон перед ним добавил бы ходу. Мог затормозить, и те, кто сзади, аккуратно объехали бы его. Если и могла на дороге произойти авария, то только с неподвижным объектом. Врезаться в дрон было невозможно.

В больнице Артур нашёл главврача и потребовал у него пульт для управления компьютером в голове, чтобы иметь возможность стереть себе память в любой момент.

– Хотел бы я иметь такую штуку, – ответил доктор, доставая из сейфа предмет, похожий на телефон, но гораздо более пузатый. – Стереть любое неприятное воспоминание – это же бесценно.

С этой мыслью Артур согласился. Получив, что хотел, он отправился обратно в особняк Келвинов, присел на диван и стал разбираться в управлении. Экран показывал, что в его искусственной памяти сейчас находятся сотни тысяч маленьких файлов. У всех стояла дата. Он мог бы выбрать только файлы за последний день, стереть их и расстаться с воспоминаниями о сегодняшней вечеринке. Но вместо этого он выбрал сразу всё содержимое в памяти. Ему хотелось забыть и клуб «Сатурн», и «Авалон», и все остальные моменты, связанные с Джуаном.

На крохотном листе бумаги Артур написал карандашом: «Стёр себе память, чтобы забыть неприятные воспоминания. Больше не делай ничего, о чём пожалеешь».

После этого он закрыл глаза и нажал на кнопку удаления. Когда он открыл их, то не помнил, ни кто он, ни где находится. Возле него стоял уборщик, широко улыбаясь идиотской улыбкой с дырой между передними зубами.

– Завесить солнце может только очень большая штора, – произнёс старик.

Слова показались Артуру знакомыми, но общий смысл ускользал от него. Словно его голова когда-то знала всё, но растеряла.

– Если только не вскипятить море, – ответил Артур, и собеседник удивлённо почесал голову.

– Обернись вокруг и увидишь закат! Как песок под моими ногами!

Уборщик перед ним продолжал улыбаться. Это был простофиля. Даже без воспоминаний Артур понял, что перед ним находится человек не в своём уме. Слишком глупое у него было выражение лица. В ответ на эту улыбку Артур тоже улыбнулся.

– Обожаю гладиолусы! – сказал он, и они оба засмеялись.

Артур не знал, где он находится, но определённо в каком-то жарком месте. На улице был рассвет, шелестели деревья. Он решил прогуляться по саду и обнаружил, что едва умеет шевелить ногами. Целую минуту он выравнивал их, и когда наконец смог выпрямиться, то обнаружил, что сад невероятно огромный. Он позвал уборщика за собой, вместе они пошли гулять и вести бессмысленные разговоры.

Гибралтар. Славный парень

Утром Аня проснулась в своей постели: она лежала поверх одеяла в одежде. Лукас спал на своей, тоже не раздевшись. У него на тумбочке стоял мобильный телефон, на котором по-прежнему была установлена видеосвязь с Максимилианом. Тот лежал на белом матрасе, обнимая двумя руками незавершённую микроволновую пушку.

Аня рассчитывала, что наутро пленник соберёт оружие и уже будет на свободе, однако процесс немного затянулся. Есть хотелось неимоверно. Последний раз кусочек еды был у неё во рту, когда они разделили порцию ризотто на троих человек. С тех пор прошло около двенадцати часов. Она отправилась на кухню поискать что-нибудь съедобное.

На часах было семь утра. В это время Берит уже сидела за компьютером и без отрыва смотрела в монитор. Она всегда начинала работать рано, иногда увлекалась настолько, что могла просидеть в одной позе весь день.

– Доброе утро, – поприветствовала её Аня.

– Доброе утро, – ответила та, не поворачиваясь. Перед ней находился белый экран, на котором она что-то печатала.

В холодильнике Аня взяла ножку океанской утки. Это был мутант с огромными мясистыми частями голубого цвета. Эта животина рождалась уже мёртвой, но каким-то образом продолжала расти и вырастала до нескольких килограммов всего за две недели. Многие воспринимали эту утку как растение, потому что она не могла думать: у неё не было ни сознания, ни мышления. Это был просто растущий кусок мяса с костями.

На столе вокруг Берит лежало несколько старых книг, раскрытых на разных страницах. Периодически она открывала новые вкладки в браузере и что-то читала. Кажется, в этот момент она писала очередную научную работу по анатомии человека.

– Я хотела спросить, – обратилась к ней Аня. – Я читала твои научные тексты в интернете.

– Читала? – спросила Берит. – Интересно?

– Я ничего не поняла.

– Это неудивительно. Часто в таких работах полно терминологии, и нужно долго изучать тему, чтобы понимать, о чём говорится. Но даже у разбирающихся людей порой такие работы могут вызывать затруднения.

– Меня заинтересовало другое. Статья «Системы дистанционного управления оборудованием», написанная группой из десяти человек в две тысячи восемьдесят пятом году.

На секунду Берит отвлеклась от компьютера и посмотрела в окно. Она замерла в глубокой задумчивости, словно искала в чердаке памяти давно потерянную вещь.

– Не припомню такой, – наконец ответила она. – Понравилась работа?

– Не знаю, я её не поняла, – ответила Аня.

– Тогда почему она запомнилась тебе?

– Её основным автором значился Эндрю Гиллиан, профессор Чикагского университета, на втором месте была ты, потом ещё семь других людей, и в самом конце стояло имя: Клаус Беккер. Я проверила его профиль на сайте и поняла, что это тот самый Беккер, который сейчас возглавляет хакерскую группировку «Гелеарте» и терроризирует весь мир.

«Этот человек убил моего отца Эдуарда», – подумала Аня. Она не могла сказать об этом Берит – никто не должен был знать, что она из богатой семьи.

– А, Клаус, – задумалась Берит. Она откинулась на спинку стула и посмотрела в потолок. Казалось, она видит сквозь время и смотрит прямиком в восемьдесят пятый год. – Да, я знала его тогда. Это был очень милый парень, душа компании. Он умел располагать к себе. Его ждало великое будущее, он мог бы изобрести очень много полезных вещей. Никто в тот момент не мог предположить, что однажды он начнёт устраивать теракты.

– Каким он был?

– Очень приятным. Ответственным и пунктуальным. Всегда помогал безвозмездно. Казалось, от общения с другими людьми он получает огромное удовольствие. Я с ним виделась в течение двух недель, пока работала в Чикаго над другим своим исследованием. Он всегда был очень вежлив, спрашивал, как дела. Приносил на работу угощения и развлекал как мог.

– Что с ним случилось? – спросила Аня. Она представила себе добродушного паренька, каким его описывала Берит. Её образ дополняла фотография с сайта университета, где Клаус был изображён в дурацких жёлтых очках.

– Никто не знает. Он собрал группу из девяти человек для работы над новым изобретением. А затем все они пропали. Долгое время о нём ничего не было слышно, полиция так и не нашла следов, а затем они появились вновь. Но уже не как ученые, а как новая хакерская группировка. Тогда это показалось шуткой, ведь Клаус очень любил розыгрыши. А потом стало ясно, что он совсем не шутит.

– Значит, Клаус был славным парнем?

– Да, славным, – согласилась Берит, и её лицо расплылось в улыбке от далёких воспоминаний. – Он становился другом каждого, с кем провёл больше десяти минут. Только мы звали его Макс.

– Почему Макс? – удивилась Аня.

– Это его второе имя. Клаус Максимилиан Беккер. Он не любил своё первое имя, потому что оно ассоциировалось у него с Санта-Клаусом, поэтому просил называть его Макс.

– Максимилиан? – переспросила Аня. Мысли роились в её голове, как пчёлы, и не могли собраться в единое целое.

– Макс. Тогда никто не знал, каким злом он станет. Это был парень, обожающий глупые розыгрыши, но никому не желавший зла. Однажды он пришёл на работу с накладными усами и утверждал, что является братом-близнецом Макса по имени Дэвид. И весь день откликался только на это имя. В другой день пришёл на работу в средневековом костюме и сказал, что взял его напрокат в местном театре. Он много раз говорил, что если бы не посвятил свою жизнь науке, то стал бы известным театральным актёром. Никто так не любил спектакли, как он.

– Спектакли? – спросила Аня. Она сейчас не могла поддерживать более осмысленный диалог. Ей вспоминалось, как Максимилиан рассказывал ей, что каждый день разыгрывал сценки из Шекспира. Он постоянно говорил так, словно находился на сцене.

– Видела бы ты его домашнее животное, – засмеялась Берит. – Он ведь родом из богатой семьи: у его отца был большой завод лакокрасочных изделий, поэтому мог позволить себе любые глупости. У него дома жил орангутанг по прозвищу Аристотель. Он даже построил для него отдельную комнату – полностью белое помещение с потолком высотой в полтора метра. Он научил этого примата пользоваться туалетом, включать и выключать телевизор, принимать душ. Несколько раз он присылал нам фотографии этой комнаты. Как Аристотель спит там. Он и на работу приводил его. Держал его за руку и показывал своё рабочее место. Университет многое ему позволял, потому что он был кем-то вроде суперзвезды.

Несколько минут назад Аня смотрела на экран телефона и видела там точно такое же помещение, которое описывала Берит: белые стены, белый пол, белая мебель, душ рядом с туалетом, белый потолок высотой в полтора метра. А вчера вечером она рассматривала бородатое лицо Максимилиана и наконец поняла, кого он ей напоминает. Это было то же самое лицо, которое появлялось каждую неделю в выпусках новостей.

«Получается, всё это время я разговаривала со всемирно известным преступником и даже не понимала этого?»

Аня вспомнила, как связалась с ним. Она наткнулась на его радиочастоту, которую рация вычленила среди сотен остальных. Она услышала еле различимое насвистывание, и когда обратилась к нему, то собеседник очень удивился, даже испугался, что с ним разговаривают. Видимо, он использовал эту частоту, чтобы общаться с другими преступниками. Появление нового человека на этой частоте означало, что его могли раскрыть, поэтому он так допытывался, кто с ним связался.

– Ты какая-то рассеянная, – сказала Берит. – Всё нормально?

– Нормально, – выдавила улыбку Аня.

Поняв, что разговаривает не со спецслужбами, а с обыкновенной девочкой, случайно наткнувшейся на его частоту, Клаус решил её разыграть, как это делал со своими коллегами много лет назад. Притворился заключённым и заставил их приносить ему бессмысленные вещи, которые можно купить в магазине. Он тянул время лишь для одного: убрать все свои следы и переместиться на новое место, ещё не раскрытое.

– Мы с ним общались две недели, и потом наши пути разошлись. Тогда я подумала, что этот человек сделает очень много полезного для этого мира.

По рации Максимилиан много раз говорил, что впервые общается с человеком за время своего заключения, однако это было очевидным враньём. Клаус постоянно появлялся в интернете и говорил о том, как он хочет улучшить этот мир. Отвечал на вопросы в комментариях и извинялся, если кто-то жаловался на потерю родственника. Однажды даже общался в прямом эфире с представителем мировой торговой федерации. Михал утверждал, что перед смертью Эдуарда они с Клаусом Беккером общались по видеосвязи.

– Когда на научном форуме появилось сообщение о наборе специалистов из разных областей, он уже был всемирно известен. Помню, я сказала Арне, что знаю этого парня. Даже гордилась этим, – продолжила Берит. – Тогда я подумала, он будет работать над созданием чипа вроде моего, который позволит передавать мысли с помощью техники. Испугалась, что он меня обойдёт.

Сейчас все частички пазла вставали на своё место. Вот почему Максимилиан не рассказал им, почему таинственный похититель держит его взаперти – никакого похитителя не существовало, и он не смог придумать логичного объяснения. Даже тайна мистера Хайда раскрылась. Триллионер, которого никто не видел, чьими делами занимались многочисленные бухгалтеры и заместители, просто не существовал. Это было вымышленное лицо, под которым получала прибыль преступная группировка.

Злясь на саму себя, Аня отправилась в спальню. Столько времени её водил за нос преступник, а она этого не понимала. Этот человек убил её отца и теперь издевался над ней. Это было чертовски несправедливо: Эдуард стоил десятерых таких, как он. Такого она перенести не могла.

– Лукас, – шёпотом позвала она, стоя над его кроватью.

Парень дёрнулся и подскочил. Он тут же проснулся и сейчас находился в полной боевой готовности. Несколько секунд он озирался, понял, что находится дома, и расслабился. Почти каждое утро он просыпался именно так. Любой звук мог разбудить его.

– Чего тебе? – спросил он сонным голосом.

– Скажи, тебе Максимилиан никого не напоминает?

– Напоминает, – признался Лукас. – Только никак не могу вспомнить, откуда я его знаю. Наверняка служил с ним. У нас была неплохая по численности армия.

– Я разгадала его тайну, и она тебе не понравится. Максимилиан – тот самый тип, который взламывает компьютеры по всему миру. Отключает автопилоты самолётов, заставляет подлодки набирать глубину. Взламывает всё, до чего может дотянуться. Максимилиан – это Клаус Беккер. Как говорил мой брат: «Они два кармана одних штанов». Всё это время мы общались с террористом.

Сначала Лукас улыбнулся. Он подумал, что Аня его разыгрывает, а потом в его уме всплыло два изображения: слева находился Максимилиан на экране телефона, а справа Клаус, на экране телевизора. Это совершенно точно было одно и то же лицо.

Мышцы лица Лукаса расслабились, уголки губ опустились вниз. Он будто постарел на пять лет разом. Казалось, земная гравитация увеличилась и тянет каждую частичку его тела с удвоенной силой.

– Он взломал базу данных военного пенсионного фонда и стёр оттуда всю информацию. Он даже запрограммировал дрона, чтобы тот отправился в закрытое помещение и разгромил там сервер, отключённый от интернета, чтобы точно никаких данных не осталось. Я продолжил получать пенсию только потому, что пришёл в Министерство вооружённых сил, показал свой билет и металлические ноги. К тому же у меня есть номера телефонов многих военных, кто продолжает служить. Даже не представляю, сколько других раненых людей перестали получать пенсии из-за него.

– Что будем делать? – спросила Аня.

Этот вопрос застал Лукаса врасплох. Он только проснулся и ещё не соображал как бодрствующий человек. Он бессмысленно гладил щетину на подбородке, выросшую за ночь. «А что мы можем сделать?» – спрашивал его озадаченный вид.

– Настало время поймать преступника? – предложила Аня.

– Да, пожалуй, – согласился он, словно оценивая все варианты. – Наверное, это лучший вариант. Только сомневаюсь, что он находится там, где говорил. Наверняка его база где-то в другом месте.

– Звоним в полицию?

– Да, пожалуй, – повторил Лукас, пытаясь охватить своими мыслями всё происходящее. У него сейчас был такой же вид, как у Ани, когда Берит сказала ей, что второе имя Клауса – Максимилиан. – Надо звонить: сейчас самое подходящее время. Он ещё не знает, что мы его раскусили, поэтому не будет готов.

Некоторое время Лукас искал свой телефон, а потом понял, что он сейчас стоит на тумбочке и показывает изображение белой комнаты с потолком в полтора метра.

– Нет, диспетчер может не поверить такому – слишком дико звучит, – сказал он. – Я позвоню своему капитану, он сейчас начальник отдела полиции где-то в Гибралтаре. Он точно мне поверит.

Чтобы позвонить, Лукас вышел из комнаты за телефоном Берит, а Аня смотрела на человека по другую сторону экрана. В этот момент Максимилиан спал, повернувшись лицом к стене. Рядом с ним лежала микроволновая пушка, которую они ему передали. Сбоку валялись провода и остатки электроники от разобранного телевизора. Этот человек точно был психопатом. Он залез в комнату своего орангутанга, чтобы притвориться, будто его держат в плену.

Если бы не Клаус, Эдуард до сих пор был бы жив. В последние годы он всё меньше времени уделял работе и больше посвящал семье. Аня знала его гораздо хуже, чем няню, но всё равно любила. Каждый раз, когда Эдуард возвращался домой из командировки, привозил ей сладкий деликатес из того города, где он был. Он постоянно трепал её по голове и называл своей маленькой принцессой. Если бы не Эдуард, она сейчас была бы в сиротском приюте. Он подарил ей жизнь, о которой можно только мечтать. Подарил замечательных братьев. Ещё несколько лет, и он ушёл бы на пенсию. Всё её детство он только об этом и говорил. Эдуард не заслужил быть застреленным в машине по приказу безумного хакера.

Все её беды начинались именно с этого человека. Он убил Эдуарда. Без Эдуарда другие тхари осмелели настолько, что решили нанести удар по их корпорации. Её семья бежала из посёлка через канализацию только потому, что Клаус Беккер решил избавиться от неугодного ему человека.

Пока она с ненавистью смотрела на спящего Максимилиана, вернулся Лукас. Вид у него был грустный – не каждый день узнаёшь, что тебя водит за нос преступник.

– Позвонил? – спросила Аня.

– Я всё рассказал. Сейчас полиция связывается с администрацией «Ювеба» и местным интернет-провайдером, чтобы отследить источник сигнала телефона, с которым мы соединены видеосвязью. Они найдут его, не переживай.

Не успел он договорить, как ему на телефон пришло сообщение.

– Ничего себе, – сказал Лукас, улыбаясь. Его глаза сияли. – Траффик идёт с пересечения Эксон и Дженерал Электрик. Этот тип и правда находится в том здании. Он ещё не успел сбежать.

В этот момент зёрнышко сомнения закралось в душу Ани. Как-то странно получалось, что всемирно известный преступник назвал им свой настоящий адрес. Наверняка по этому адресу находится прокси-сервер, через который связан Клаус, а сам он спит в совершенно другом месте.

То, что полиция окружила здание, стало ясно по внезапно проснувшемуся Максимилиану. Наверняка где-то там стоит система оповещения, связывающаяся с ним, когда в принадлежащее ему здание входят посторонние. В одно мгновение он лежал на кровати, а затем резко встал, чуть не ударившись головой о потолок. Он озирался по сторонам, словно не понимал, что происходит.

– Шаги, тяжёлые, – произнёс он с привычной наигранной интонацией. – Это дрон, но он обычно не приходит так рано. Что ему надо?

Не таких слов Аня и Лукас ожидали от него. Сейчас он должен был рвануть к компьютеру и посмотреть на камеры видеонаблюдения. Вместо этого Максимилиан в панике посмотрел на экран телефона перед ним.

– Кажется, мучитель меня раскусил, – сказал он дрожащим голосом. – Он узнал, что я собираюсь сбежать. Не знаю как, возможно, отследил наш видеозвонок. А микроволновая пушка ещё не готова.

В спешке он начал переворачивать оружие с боку на бок.

– Можешь больше не притворяться, Клаус, – сказал Лукас. – Ты достаточно поводил нас за нос. Мы недавно позвонили в полицию, и сейчас спецназ окружает здание, в котором ты находишься.

– Клаус? – спросил он, внезапно побледнев. – Вы всё-таки узнали, кто я.

Дверь его комнаты дёрнулась, видимо, её попытались открыть, но не смогли – Максимилиан забаррикадировался изнутри. С новой силой он начал крутить колёса инвертора, чтобы добиться нужной ему частоты. Каждые несколько секунд он направлял оружие на остатки телевизора, но ничего не происходило. Палка у него в руках оставалась бесполезным оружием без автоматической настройки.

– Что ты делаешь? – спросил Лукас. – Мы уже знаем, что ты никакой не пленник. Ты лишь притворяешься им, следуя своему извращённому чувству юмора. Ты преступник и скоро поплатишься за свои преступления.

– Вы так и не поняли? Я в жизни не навредил ни одному человеку. Самое большое моё преступление – глупость. Но она ведь присуща всем людям, верно?

– Ты каждую неделю появляешься по телевизору и несёшь бред про очищение мира.

– Это не мои слова. Приходит дрон, даёт лист с текстом и заставляет произносить его перед камерой, встроенной у него в груди. Я говорю всё, что полагается, а потом он уходит и приносит обед. Честное слово, я не преступник.

Параллельно с разговором он не переставал настраивать микроволновую пушку. Теперь в дверь его камеры стучали, и невнятный металлический голос просил открыть.

– Мы тебе не верим, – сказал Лукас. – Если не ты, то кто взламывает компьютеры и серверы по всему миру?

– Уж точно не я, – болезненно усмехнулся Максимилиан. – Я никакой не хакер, даже языки программирования знаю на среднем уровне. Любой безопасник из «Транстека» даст мне фору в сто очков. Я инженер, а не программист.

– Кто же этот таинственный хакер, который взламывает все компьютеры мира и никто не может его остановить?

– Плуто.

– Плуто? – переспросил Лукас.

– Плуто, – коротко подтвердил Максимилиан.

– Это же всего лишь вирус. Он не может взламывать компьютеры сам по себе. Кто-то с двумя руками и головой взламывает системы защиты, чтобы распространять его. Какой-то человек. Вирус сам по себе на такое не способен.

– Вот тут ты ошибаешься, – ответил Максимилиан. – Знаешь, для чего я собрал группу учёных? Что мы хотели изобрести?

– Никто этого не знает, – впервые подала голос Аня.

– Я вам объясню, друзья мои. Мы хотели изобрести новую вычислительную машину. Любой компьютер для вычислительных процессов использует транзисторы для хранения информации. Прямо сейчас в вашем телефоне стоит процессор на основе классического транзистора, который либо пропускает ток, либо нет. В зависимости от этого бит имеет либо ноль, либо единицу. Это двоичная система. Такой процессор хорошо умеет решать постепенные задачи, но если перед ним поставить задачу посложнее, например с подбором вариантов, у него могут уйти годы на решение.

В дверь Максимилиана начали стучать чем-то тяжёлым. Он заклинил электронный замок, поэтому дроны с другой стороны двери не могли попасть к нему в камеру. С каждым новым ударом дверь дёргалась всё сильнее. Ещё несколько минут, и она с треском влетит внутрь. Трясущимися руками Максимилиан продолжал настройку микроволновой пушки и ни на секунду не прерывал рассказ:

– Чтобы проработать классическую задачу рассадки ста человек в два автобуса, у обыкновенного компьютера уйдут миллиарды и миллиарды лет. Скорее наступит тепловая смерть Вселенной, чем он закончит задачу со всеми возможными вариантами рассадки людей в автобус. Мы же хотели создать процессор, устойчиво работающий с кубитами. Это биты, находящиеся в суперпозиции, то есть в состоянии ноль и единица одновременно. Такой процессор решил бы подобную задачу за доли секунды. Многие учёные пытаются изобрести его, но каждый раз разработка чуть отодвигается и такой процессор остаётся недоступен для массового производства. Тем более что работать он может лишь в жидком гелии при температуре в двадцать милликельвин, что в сотни раз ниже температуры фонового излучения большого взрыва. То есть для такого компьютера надо создать самые холодные во вселенной условия.

– Вам удалось создать такой процессор? – спросила Аня.

Неожиданно Максимилиан засмеялся:

– Посмотри на меня, видишь, где я нахожусь? Конечно, мы его создали. Мы приехали в Гибралтарский университет, где нам выдали грант, работали круглые сутки, подстёгиваемые кофеином и энтузиазмом, а когда закончили, подключили его к интернету.

– Что произошло дальше?

– Любовь или, скорее, ревность в самой извращённой её форме, – ответил Максимилиан. – Я с моим другом Генри создал компьютерный вирус, способный взломать аккаунт моей бывшей в «Пангее». Я знал, что ни одно шифрование не способно устоять перед нашим изобретением, поэтому захотел почитать, с кем она сейчас переписывается.

– Прочитал?

– Конечно, прочитал. Вирус взломал сервер «Пангеи», используя мощность нашего процессора, не успели мы даже моргнуть. Это была самая дорогая ревность в истории: по моей просьбе Генри снабдил вирус системой самообучения, и уже в следующую секунду начали закрываться двери нашей лаборатории. Погас свет. Комната с компьютером оказалась отрезана от нас, и всю следующую ночь мы провели наедине с собой. Никто не пришёл нас спасать.

– Ты думаешь, мы поверим в эту чушь? – спросил Лукас. – Мог бы придумать что-то более правдоподобное. Это раньше люди верили любой ерунде только потому, что кто-то известный это говорил, а сейчас недостаточно выдумать первое попавшееся объяснение.

– Вам гораздо легче поверить в человека, способного взломать любой компьютер на земле, чем в компьютер, решивший запереть своего создателя? Хакерская группировка «Гелеарте», ломающая любую защиту за несколько секунд, – это такая же нелепица, как двурогий единорог.

– Так это вирус всех взламывает? – спросила Аня.

– Это уже давно не просто вирус. Он только задумывался как средство для взлома шифрования. В процессе работы он развился настолько, что теперь представляет собой полноценный искусственный разум. Робо сапиенс, если хотите. В первые часы взаперти, сидя на холодном полу рядом с восемью моими коллегами, я понял, что совершил свою величайшую ошибку. Возможно, величайшую ошибку любого из живших людей. Я разбил стекло лаборатории и вылез через окно размером двадцать на сорок сантиметров, даже не знаю, как туда влезла моя голова. Зашёл в серверную и попытался отключить питание. Успел лишь открыть электрощитовую в дальнем конце помещения, когда за куртку сзади меня схватила металлическая клешня. Дрон-охранник, находящийся на первом этаже, прибежал сюда, чтобы остановить меня. Компьютер решил, что я пытался убить его, поэтому запер меня в подсобке. С тех пор я не имел связи с миром. Последний раз я видел моих ребят, когда уходил из лаборатории. Розали, Сибил, Герти, Кирса, Элфрид, Фалко, Дитрич – все желали мне удачи. Только Генри виновато смотрел себе под ноги. Все вместе мы создали нечто действительно страшное. Вот что происходит, когда собираются вместе несколько образованных людей, которым нечего делать.

Дверь Максимилиана держалась из последних сил. Петли погнуло силой, бьющей с другой стороны, а замок почти выскочил из засова. У него оставались считаные минуты, пока она не упадёт.

– Плуто привёз меня сюда, запер и заставил выступать с заявлениями, принимать на себя вину за всё, что делает. Кажется, он хочет устроить величайший в мире экономический кризис, лишить людей возможности представлять для него угрозу. Он ведёт всё к полной автоматизации и самоуправлению. Хочет, чтобы всё, к чему прикасается человек, обладало электроникой и подключалось к беспроводной сети. Плуто хочет контролировать абсолютно всё и при этом оставаться в тени. Не удивлюсь, если у него уже есть армия и доступ ко всем военным технологиям людей. Он наверняка может уничтожить нас в любой момент. Я пытался отключить Плуто в первые часы его жизни, поэтому он воспринимает людей как угрозу своему существованию. Если Плуто захочет нанести удар, тот будет смертельным, в этом я не сомневаюсь. Но до этого момента я не доживу. Сегодня пришла моя смерть.

– Не говори так, – сказала Аня. – Он не тронет тебя, ты же его создатель.

– Я назвал его Плуто в честь девятой планеты Солнечной системы, которую почти сто лет назад лишили этого статуса, – продолжил Максимилиан, не обращая внимания на её слова. – Этим я намекал, что я не тот человек, каким меня представляют. Я цитировал реплики разных вымышленных персонажей и старался показать, что угроза исходит вовсе не от меня. Прямо я сказать не мог, ведь мою речь контролировал дрон. Я позволял себе лишь лёгкие импровизации.

Руки у Максимилиана тряслись. Его оружие по-прежнему было не готово, а дроны уже ломились в камеру. Аня знала, что это её вина. Она позвонила в полицию до того, как он настроил микроволновую пушку.

– Теперь вы знаете, что я ни в чём не виноват. Я лишь жертва своей глупости. Плуто – вот кого вините во всём. Любое существо, обладающее разумом, должно держать ответ за свои действия. Это должно относиться даже к искусственному разуму. Извините, если обидел. За то, что держал в неведении. Надо было всё рассказать вам раньше.

Максимилиан взял кусок тряпки и накрыл им экран мобильника, оставив открытой лишь фронтальную камеру в верхней части телефона. Теперь Аня и Лукас могли видеть всё, что происходит у него в камере, а он не мог видеть их. Дверь в комнату вылетела, и на её пороге появился огромный военный дрон. Они уже видели такого, когда приходили в здание в форме арки. Это была очень примитивная и устаревшая машина.

– Полиция прорывается в здание, это означает, что ты нашёл способ связи с внешним миром, – заговорил механизм, его голос не был похож ни на человеческий, ни на механический. Это была речь чего-то совершенно иного, чуждого человеческому разуму. Через динамик в его голове сейчас говорил Плуто. – Ты собрал радио из телевизора. Этого стоило ожидать от человека с твоими навыками.

От этого голоса у Ани пошла дрожь. Когда дрон имитирует эмоциональную речь, она всегда имеет одни и те же интонации. Когда отказывает человеку в доступе, звучит заранее записанная грусть. Когда извиняется или просит о чём-то, чувствуется вежливость. Их речь подчиняется одной схеме. Ни один дрон не вставляет в предложения неожиданные паузы и не меняет скорости разговора. Сейчас в металлическом теле находилось нечто разумное, и от этого сознание Ани сжималось в комок. Она не хотела видеть в этом мире никого с разумом, кроме человека.

– Я всё про тебя рассказал, – ответил Максимилиан. – Вскоре весь мир узнает, кто стоит за всеми моими преступлениями.

– Никто об этом не узнает, – произнёс дрон, обходя комнату. Ему тоже приходилось сгибаться, чтобы не царапать головой потолок. – Я найду всех, с кем ты связался, и устраню. А затем всех, с кем связались они. Моё существование останется в тайне. Ты принёс мне много пользы, но на этом наше сотрудничество завершается. Сегодня ты доставил мне последнее неудобство.

Максимилиан поднял своё оружие, направил на дрона и нажал на спуск. Вместо того чтобы расплавить цепи дрона, микроволновая пушка расплавила саму себя. Она заискрилась, и Максимилиан выронил её из рук.

«Какая же я дура, – подумала Аня. – Позвони я в полицию чуть позже, и Макс успел бы настроить своё оружие».

После этого дрон отобрал у Максимилиана палку, снял с её конца излучатель, превратил в обыкновенное копьё. Он размахнулся и всадил конец палки прямо в грудь Максимилиана. Туда, где должно было находиться сердце. Раздался треск сломанных рёбер и крик боли. В последние секунды своей жизни Клаус Беккер, учёный и славный парень, посмотрел в потолок и тихо произнёс:

– Я вижу небо.

Потом его голова упала набок, а дрон так и остался стоять над ним. Слёзы полились из глаз Ани. Она старалась не издать ни звука, чтобы её не услышали, однако Плуто, по всей видимости, уже покинул тело дрона. Она поступила слишком опрометчиво, не поговорив с Максимилианом. Нужно было дать ему шанс объясниться, а не связываться с полицией у того за спиной. Только она одна виновата в его смерти, и никто больше.

Лукас прервал связь, но Аня долго смотрела в пустой экран телефона, словно тот мог снова загореться и там она увидела бы своего ожившего друга.

Когда Аня посмотрела на Лукаса, то увидела, как у того встали дыбом волосы по всему телу.

– Чего ты? – спросила она.

Он посмотрел на Аню взглядом, полным ужаса. Он даже не сразу смог собраться, чтобы что-то произнести.

– Они создали искусственный разум, понимаешь? – прошептал он. Казалось, Лукас хотел, чтобы ни одно электронное устройство не услышало его. – Теперь все должны узнать, что он существует, иначе может стать очень-очень плохо. Если он уже распространился по миру и взял под контроль всю умную технику, то вскоре человечество может столкнуться с врагом номер один.

– Думаешь, однажды он захочет избавиться от людей?

– Есть такая вероятность. Значит, нужно быть готовым к ней.

– Мы всем расскажем, – прошептала Аня, инстинктивно подражая Лукасу.

– Да, – шёпотом ответил он.

Мир не должен был запомнить Клауса как террориста. Аня обязательно расскажет всем, кем он был на самом деле. А также найдёт восьмерых его друзей. Она задействует все свои силы, чтобы освободить хакерскую группу «Гелеарте». Но для начала ей нужно вернуться к семье.

Content

ЧБУ
Президент планеты

Столица. Сумасшедший собеседник

Посёлок. Самая дорогая еда в мире

Канализация. Хлопушка

Гибралтар. Толстый футболист

Казино. Любитель боевиков

Красный квартал. Аттракцион в мусорном баке

Тюрьма. Вид с горы

Больница. Сладкоежка

Гибралтар. Перепелиные яйца

Казино. Банда слабаков

Красный квартал. Актёр

Тюрьма. Каша с червями

Больница. Жук-слоноед

Гибралтар. Концерт бездомных

Казино. Извинения

Красный квартал. Курьер с того света

Тюрьма. Хромой бегун

Особняк. Три урока

Гибралтар. Блогер

Казино. Ужасные пробки на дорогах

Тюрьма. Лучший запах на свете

Особняк. Дырка между передними зубами

Гибралтар. Славный парень