Розария Мунда

Ярость огня

© Жданович А., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Посвящается моим отцу и брату,

настоящим мечтателям

1

Новый Питос

ГРИФФ

Джулия пропала, оставив меня в ужасном состоянии. Холод и сырость только усугубили мое мрачное настроение, хотя на Новом Питосе всегда было холодно и сыро. Я потрошил рыбу в подсобке, примыкающей к логову драконов, когда появился Скалли.

– Повелитель драконов желает тебя видеть, – сообщил смотритель логова.

И это был отличный способ сделать мой день еще хуже. Брэн и Фионна, два других оруженосца, вместе со мной выполнявших сегодня задачу по потрошению рыбы, обменялись взглядами. Наши руки были по локоть в ошметках рыбьих костей и чешуи, и вонь рыбьего жира будет шлейфом струиться за нами до самого логова, а теперь я еще упущу единственную привилегию, что дает приготовление пищи для драконов, – не смогу утащить остатки домой. Я выпрямился, вытирая руки о замызганную тряпку.

Скалли ненавидел мой безупречный драконий язык, и именно поэтому я старался использовать его как можно чаще.

– Кто из повелителей… – я сделал достаточно длинную паузу, чтобы он помучился в догадках, добавлю ли я что-нибудь еще, – сэр?

Скалли нахмурился. Вот почему он постоянно заставлял меня потрошить рыбу. Грубиян. Не говоря уже о том, что наши кланы люто ненавидели друг друга.

– Тот, кому ты служишь, – ответил он на норише.

В другие дни это стало бы хорошей новостью. Но сегодня я мог только переживать за Джулию.

На балюстраде меня ожидал Дело Небесная Рыба.

Помню, как в детстве меня поразили каллиполийские ссыльные, прибывшие на Новый Питос: своей призрачной бледностью выживших из семейства Грозового Бича и теплым загаром с густыми кудрями повелителей из рода Небесных Рыб. Дело Небесная Рыба больше не походил на лохматого оборванца, приставшего к берегу десять лет назад, но он по-прежнему был ослепителен, а при виде его меховой накидки и аккуратно зачесанных волос я еще острее осознавал, как отвратительно выгляжу.

Я низко поклонился:

– Неожиданная честь для меня встретиться с вами, мой повелитель.

Дело пробормотал в ответ:

– Как обычно.

Я выпрямился, встретившись с мрачным взглядом Дело, который словно понимал, что я пытаюсь вывести его из себя. Он был моим ровесником, немного выше, но намного изящнее.

– Триархи-в-Изгнании желают говорить с тобой.

Я обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь от прохладных морских брызг, которыми обдавал меня дующий с моря ветер. Мы казались гномами по сравнению со скалами и Крепостью, возвышающимися над нами, и известняковыми карстовыми столпами, выступающими из моря и устремляющимися в небо.

– Они сказали вам зачем?

Я использовал официальное обращение, но Дело всегда обращался ко мне на «ты». Когда мы были моложе и я только начинал осваивать драконий язык, он пытался заставить меня и употреблять неформальную форму местоимения, и обращаться к нему на «ты», или, в конце концов, разговаривать с ним на норише, который он в то время изучал, но я отказывался. В испытаниях силы воли я всегда побеждал Дело.

– Они хотят расспросить тебя о Джулии, – ответил он. – Она пропала.

Как будто я не заметил.

– Откуда мне знать, где Джулия?

Дело колебался:

– Иксион рассказал им.

Судя по тому, каким тоном он сказал это, я понял, что не должен интересоваться, что именно сказал Иксион.

Последний раз, когда я видел Джулию, наши губы сливались воедино. В темноте я чувствовал лишь ее улыбку, пока она дергала мою рубашку, чтобы задрать ее выше. Она всегда улыбалась, словно мы играли в какую-то только ей известную игру, а ее забавляла возможность победить.

«Иксион рассказал им».

Я остановился, и Дело тоже замедлил шаг, оглянувшись на меня. По его лицу я прочитал все, что вот-вот произойдет со мной в стеклянном зале. Он не говорит, что ему жаль, а я не говорю: «Иксион не имел права». К этому моменту мне уже не привыкать к унижениям, которым меня подвергал Иксион.

Как, например, направляться в стеклянный зал в качестве любовника-простолюдина Джулии, смердящего рыбой.

И Дело, словно прочитав мои мысли, начал копаться в своем ранце.

– Я принес чистую рубашку.

Практически вся одежда Дело – голубого цвета, цвета его рода, но эта рубашка была простой, белой, как раз подходящей для простолюдина. Но даже она была лучше, чем все, что у меня когда-либо имелось, и которую я, скорее всего, безбожно испачкаю. Я натянул ее через голову и заметил, что Дело наблюдает за мной. Но, увидев мой взгляд, тут же потупил глаза в землю. Аромат, оставшийся на его рубашке, ударил мне в нос.

Я поднимался следом за Дело по наружной винтовой лестнице, высеченной в неприступной скале и выходящей на Северное море, – она соединяла логово драконов, где я работаю, с Крепостью на вершине горы. Оба строения были построены еще во времена первого нашествия аврелианцев, когда они вторглись в Норчию со своими драконами, поработили мой народ и переименовали наш остров в Новый Питос. Чистокровные драконы вскоре после этого зачахли от холода, но повелители прижились.

И сейчас, впервые за несколько поколений, у них снова появились драконы. Двадцать пять, если быть точным, драконов, вылупившихся из яиц, что были привезены с собой изгнанниками из Каллиполиса десять лет назад.

Драконы для мести.

Драконы для выживших сыновей изгнанников. Драконы для сыновей повелителей, на чье радушие они полагались. Титулы для их детей в великом Каллиполисе будущего.

Но сыновей катастрофически не хватало. Изгнанные Триархи были вынуждены предоставить вылупившихся детенышей драконов остальным людям. Драконорожденным женщинам вроде Джулии. Полукровкам, просочившимся с островов-вассалов Каллиполиса, когда-то презираемым за незаконнорожденность, а теперь таким необходимым.

Драконы по-прежнему оставались невостребованными.

И потому, пока флот был не до конца укомплектован, драконорожденные прибегли к шагу, в эффективность которого мало кто верил.

Они подарили оставшихся драконов сыновьям и дочерям своих норчийских крепостных.

И драконы сделали Выбор.

Нас называют наездниками смирения.

* * *

Мы с Дело вошли в стеклянный зал, и за то краткое мгновение, которое требуется, чтобы сделать вдох, я осмотрел помещение. Огромное пространство из сплошных окон рифленого стекла открывало вид на карстовые столбы, взметающиеся из Северного моря, а объединенные президиумы драконорожденных полуаврелианских правителей и изгнанников из Каллиполиса окружали нас кольцом жестких стульев. В центре восседал Радамантус, полуаврелианец, Великий Правитель Нового Питоса, который после Революции присвоил себе ранее освободившийся титул Аврелианского Триарха. Среди выживших не оказалось других аврелианцев из Каллиполиса, чтобы оспорить данное решение.

В двух креслах по краям сидели самые высокопоставленные наездники Трех Семейств. Иксион Грозовой Бич и Роуд, полуаврелианец, а последнее пустовавшее кресло предназначалось для него – Дело. Три предполагаемых Триарха. Когда Каллиполис восстановится и объединится с Новым Питосом, они будут править втроем.

Я преклонил колени, упираясь ладонями в пол и опустив взгляд на каменные плиты.

Дело заговорил:

– Представляю стеклянному залу моего оруженосца Гриффа Гаресона из клана Наг, наездника смирения из новопитианского флота.

Он по-прежнему стоял рядом со мной, вместо того чтобы занять свое место рядом с Иксионом.

– Добро пожаловать, Грифф. – Мне даже не требовалось видеть говорившего, чтобы представить его: Радамантус напоминал огромного медведя, в чьей красновато-каштановой шевелюре пробивалась седина, а золотистую кожу испещряли морщины. – Иксион сообщил, что у тебя может быть… секретная информация о Джулии.

Радамантус славился в кланах особой жестокостью, но я обнаружил, что по сравнению с причудами изгнанников из Каллиполиса и их драконов его правление было справедливым, пусть и казалось жестким. Я не сводил глаз с каменных плит между моими ладонями.

– Боюсь, господин Иксион ошибся, Ваша Светлость. Леди Джулия никогда не относилась ко мне как к доверенному лицу.

Иксион фыркнул. Сын Радамантуса, Роуд, во всем подражающий Иксиону, тоже усмехнулся.

До моих ушей донесся голос леди Электры, в котором звучало неприкрытое презрение. Она – двоюродная бабушка Иксиона и Джулии, вдова Грозового Бича, который погиб еще до Революции, и решение о наборе норчийских наездников никогда ее не устраивало.

– Меня всегда настораживает, когда они слишком хорошо говорят на драконьем языке.

Дело оставался, слегка покачиваясь, стоять рядом со мной. Я поднял руки, требуя разрешения говорить:

– Леди желает, чтобы я говорил на норише?

– Нет уж, благодарю. Это пустая трата времени, Радамантус.

– Я не верю ему, – сквозь разговоры старших долетел до меня голос Иксиона. Холодный и уставший, словно слова наскучили ему в тот же момент, как он их произнес. За долгие годы тренировок с ним я привык к тому, что от одного лишь звучания меня прошибал холодный пот.

Голос Иксиона ассоциировался у меня с различными неприятными эмоциями: болью, страхом, унижением.

– Пораскинь мозгами, Грифф, возможно, ты все-таки что-то слышал, когда она путалась с тобой…

– Иксион, – резко одернул его Радамантус.

Роуд, уловив, к чему клонит Иксион, решил тоже вступить в игру.

– А как Агга? – спросил он. – Возможно, она поможет тебе вспомнить? Мы можем притащить ее сюда. Вместе с выводком.

Я заметил, как мои пальцы сжимаются на каменном полу. Ждал, что кто-нибудь добавит: «Это не обязательно», но все продолжали молчать.

Обычно в наездники брали норчианцев, у которых имелись семьи. Иксион с Роудом давно уяснили зачем. И быстро прознали имя моей сестры.

До меня донесся тихий, напряженный голос Дело:

– Грифф, ты подумай. Хоть что-нибудь сказанное Джулией, что показалось тебе… странным?

Странным. Джулия всегда отличалась непредсказуемостью, и слово «странный» даже применять по отношению к ней было бессмысленно. Но затем кое-что пришло мне на ум.

– Недавно она писала письмо.

– И?

Полуодетая, Джулия сжалась за письменным столом, а ее длинные волосы, распущенные на ночь, рассыпались по плечам. В тот момент я заметил, как ее ночная рубашка соскользнула с плеча, обнажив соблазнительный изгиб испещренной шрамами от ожогов кожи. Услышав мои шаги, она подпрыгнула и обернулась, прикрыв одной рукой письмо. Но когда заметила меня, успокоилась: «О. Это ты. Иди ко мне…»

– Она не хотела, чтобы кто-то видел его.

Радамантус наклонился вперед, и кресло заскрипело под его весом.

– Но ты его видел? Видел, кому оно адресовано? И что в нем написано?

Я действительно видел его. Мог рассмотреть, лежа на ее кровати. Она оставила его незапечатанным на письменном столе, когда увлекла меня в свою постель. Развернутое, выставленное на обозрение передо мной, письмо, которое она не хотела, чтобы кто-нибудь увидел.

– Я не…

Я вцепился пальцами в каменный пол, объяснение вертелось у меня на языке, хотя для этого не было никаких оснований. Я выжидал, что кто-нибудь еще вспомнит про это, но, как ни странно, никто ничего не помнил. Как будто я слишком хорошо говорил на драконьем языке, чтобы они помнили и ассоциировали со мной законы, которые их люди навязывали моему народу силой. Дело, стоявший рядом со мной, поежился, словно понял, какие мысли крутятся в моей голове. Но Иксион опередил его. В его голосе прозвучала смесь из раздражения и насмешки:

– Грифф не умеет читать.

Я услышал голос молчавшего до сих пор господина Нестора:

– Это бесполезно, Радамантус. Я же говорил, что мы просто потеряем время, допрашивая этого юношу…

Нестор – отец Дело и наш инструктор по строевой подготовке – весьма строг со своими наездниками в воздухе и еще строже на земле. Он был небесным вдовцом, наездником, потерявшим своего дракона. Дело говорил, что это потеря, от которой он никогда не оправится, и именно в ней кроется причина непростого характера отца.

Однако я был абсолютно уверен в том, что Нестор в любом случае выбрал бы меня в качестве мальчишки для битья.

С трудом сдерживая гнев, я процедил сквозь зубы:

– Она выглядела взволнованной. После. Говорила о… семье. И преданности.

Пальцы Джулии, запутавшиеся в моих волосах, бездумно распрямляющие кудри, наши тела, сплетенные вместе под легкими как пушинка одеялами, которые и не снились моей семье. «Ты бы всегда любил свою сестру? Даже если бы она тебя предала? Что бы ты сделал, если бы она предала тебя?»

Странная, неожиданная влага, появившаяся на моем плече, показалась настолько противоестественной, что поначалу я даже не понял, что происходит. Не понял, что Джулия плакала.

Радамантус барабанил пальцами по подлокотнику кресла.

– Думаешь, она писала Лео, кузену, который служит наездником узурпатора? Мы запретили ей общаться с ним после его последнего отказа.

Дело снова вступил в разговор, и его тихие слова прозвучали так, словно он только начинает осознавать, что происходит:

– Джулия хоть раз слушалась, когда ей что-то запрещали?

Его слова встретила тишина. Как будто все присутствующие тщательно взвешивали этот аргумент. А я по-прежнему стоял перед ними на коленях, как живое тому доказательство.

Безжизненный голос Иксиона донесся до меня, нарушая воцарившуюся тишину:

– А тебя не посещали мысли доложить об этом раньше, Грифф, а?

Я поднял голову, чтобы взглянуть на него. Лицо Иксиона – продолговатая, испещренная морщинами копия лица Джулии: с теми же угольно-черными волосами, горящими глазами на бледном лице и тонкими губами, с которых так часто срывался смех. Но если смех Джулии звучал жестоко из-за беззаботности, то смех Иксиона просто был всегда жесток.

«Не говори».

Но я не смог сдержаться:

– Я думал, мне не пристало рассказывать о делах Первой Наездницы с ее Альтернусом.

На мгновение единственными звуками в зале стали приглушенные крики чаек, доносившиеся сквозь окна, и эхо моих безрассудных слов, отскакивающих от стеклянных стен.

Иксион вскочил с места, и его мантия всколыхнулась в воздухе:

– Гаресона стоит выпороть за подобный тон.

Хотя мне следовало испугаться, но я чувствовал лишь ярость. «Сделай это, Иксион. Спустись на землю. Это единственное место, где ты сможешь победить меня».

Дело, стоящий рядом со мной, сделал полшага вперед, чтобы встать между Иксионом и мной. Еще одна ошибка: меньше всего Нестору нужны были новые причины подозревать, что его сын симпатизирует нижестоящим.

– Хватит, – заявил Радамантус. – Мы попусту тратим время. Необходимо организовать поисковые отряды и отправиться на юг.

* * *

Я не всегда считался оруженосцем Дело. Поначалу я служил Иксиону.

Иксион был весьма изобретателен в своей жестокости. «Хочешь знать, где я этому научился?» – спрашивал он. Ответ никогда не менялся, даже если был далек от истины. «В Дворцовый день. От простолюдинов вроде тебя, в Дворцовый день».

К тому моменту, как об этом прознали Джулия и Дело и сообщили отцу Дело, жестокое обращение со стороны Иксиона дошло до такой степени, что мои травмы начали мешать полетам. Нестору Небесной Рыбе не было дела до благополучия наездников смирения, однако его заботило благосостояние флота. Меня отправили в подчинение к Дело, посчитав, что Иксион не заслуживает оруженосца.

И Иксион так и не простил этого ни мне, ни Дело.

Покинув стеклянный зал, мы с Дело направились к пристройке изгнанников в Крепости, известной как Временный Дворец. У каждого из Трех Семейств имелась своя собственная оружейная с внутренним входом в логово драконов.

– Это было опрометчиво, – пробормотал Дело, увидев, что оружейный арсенал Небесных Рыб опустел и мы остались одни. – Не стоило тебе давить на него, пользуясь своим положением.

– Я не могу давить на него. И нет у меня никакого положения.

Наездники смирения не участвовали в турнире на звание Первого Наездника. Дело вздернул бровь. Словно знал, что я специально веду себя глупо.

– Джулии здесь нет, чтобы защитить тебя, – сказал он.

«Думаешь, я этого не знаю?»

Наше снаряжение было развешено на крюках вдоль каменной стены. Я отправился снимать доспехи Дело, пока он натягивал свой огнеупорный костюм. Совсем недавно я отполировал до блеска его доспехи, на которых сияют лилии рода Небесной Рыбы. Я уже несколько лет служил оруженосцем Дело, но спустя все эти годы помогать ему облачаться в доспехи стало куда более неловким занятием. Он практически всегда молчал. Я же говорил без умолку.

– Каким он был? – спросил я, защелкивая пряжки и затягивая ремни на его доспехах. – Лео? Вы, должно быть, знали его раньше.

Дело сосредоточенно рассматривал стену через мое плечо.

– Я всегда думал, – ответил он, и в его голосе послышалась боль, – что у Лео доброе сердце. Но до Дворцового дня я думал так и об Иксионе.

Когда он полностью облачился в доспехи, я отступил в сторону, и он немного расслабился. Я поспешно натянул свой огнеупорный костюм, доставшийся мне от Дело, который жмет в плечах и длинноват в ногах, но вполне пригоден. Затем я собрал все наше снаряжение и спустился следом за Дело по извилистой лестнице в высеченное в скале логово, куда из узких окон, выходящих на морскую гладь, пробивался дневной свет. Стойла наших драконов располагались рядом, и Дело всегда старался сопроводить меня вперед, к моему Спаркеру, хотя и приветствовал свою Гефиру, самку дракона породы небесная рыбка, щелкая языком.

Спаркер, как и все драконы норчианских наездников, был скован цепями и намордником.

Намордник – мера предосторожности. Мера предосторожности, принятая потому, что мы обычно вспыхивали. Я был бы польщен, если бы от этого мы со Спаркером не чувствовали себя такими жалкими.

Намордник снимать не позволялось, но цепи – да, ключ от них носил с собой Дело.

Я уже привык к этому, – хотя одному богу известно, сколько лет мне для этого потребовалось, – но, даже несмотря на это, вид Спаркера, пыхтящего в наморднике и задыхающегося от стягивающего шею ошейника, когда он пытался добраться до меня, по-прежнему причинял боль. И Дело, словно понимая это, всегда загораживал собой зрелище. Он отстегивал с него цепи, успокаивая ласковыми бормотаниями. А затем отпрыгивал в сторону, когда освобожденный Спаркер несся ко мне.

Спаркер – дракон породы грозовых бичей, мой грозовой бич, черный, словно ночь, огромный и чрезмерно энергичный, – так сильно прижался ко мне, когда я обнял его, что едва ли не сбил меня с ног. Размах его крыльев, гордость воздушного флота, уже был настолько велик, что когда он расправлял крылья, то они упирались в каменные стены по обе стороны от нас.

– Я тоже скучал, – пробормотал я.

Он рыкнул – единственное, что позволил сделать намордник, – и я крепче прижался к его телу, в который раз сокрушаясь, что не могу сорвать с него эту проклятую штуковину. Намордник не стягивал челюсти, чтобы он мог спокойно есть, но не изрыгать пламя. Я погладил местечко, где ремни намордника натирали чешую, отчего он издал едва слышный, умоляющий рык, от которого у меня все внутри сжалось от боли.

– Знаю.

Я часто раздумывал о том, как было бы проще для Спаркера, меня и Триархов в том числе, если бы он сделал Выбор в пользу другого наездника. Драконорожденного, а не норчианца. Тогда я жил бы жизнью обычного крестьянина: удил бы рыбу, как отец на судне полуаврелианцев, безвременно почивший во время шторма в Северном море. Тогда Спаркеру не пришлось бы носить цепи и намордник.

Но Спаркер, похоже, никогда не винил меня за это, и хотя он превращал мою повседневную жизнь в ад, я никогда ничего другого, кроме гордости, не испытывал от осознания того, что Спаркер принадлежит мне, а я – ему.

Большинство драконорожденных затаили на нас обоих обиду за это.

Дело наблюдал за нами, и что-то вспыхнуло в его глазах, но, увидев, что я смотрю на него, снова отвел взгляд.

Я молча оседлал Спаркера, подхватил копье с щитом и последовал за Дело к выходу из драконьих конюшен, а затем взмыл в воздух над бушующими снизу волнами.

Мы направились на юг на поиски Джулии.

2

Первый Наездник и Альтерна

ЛИ

Минуло пять часов, как я убил свою кузину.

В лазарете находились посетители. Крисса. Кор. Энни, чье лицо окружал нимб света из дверного проема, пробыла совсем недолго. Слишком много обезболивающих и снотворных. И вот я снова оказался один, но неизвестно где.

Шесть. Мы с Джулией играем в дворцовых садах. Наши отцы – Повелители драконов; весь мир лежит у наших ног, и мы не сомневаемся в том, что однажды станем столь же великими, как они. Когда мы хохочем, то делаем это до болей в животе. Когда кричим, то делаем это так громко, чтобы слышал весь мир. А когда изображаем убийство и притворяемся мертвыми, это кажется нам захватывающим, восхитительным и веселым.

Семь. Мы стоим в нашей семейной гостиной, и я наблюдаю, как кровь впитывается в ковер. Салон сужается до пространства, куда я могу смотреть, а куда не могу повернуть даже голову. Вокруг раздается так много воплей, что я их не слышу. Кто-то говорит мне на языке, который я едва понимаю: «Не отворачивайся. Смотри. Смотри, как они получают то, что заслуживают». Моя последняя сестра перестает бороться. Нож, занесенный для удара, сверкает. Доводы отца иссякают.

Отец стоит на коленях перед Атреем, умоляя: «Прошу тебя, сын мой».

Восемь. В приюте всегда стоит жуткий холод. Рыжеволосая девчушка, что слишком мала, чтобы справиться с детьми постарше. Я защищаю ее. Я знаю имя девочки. Энни.

Девять. Я стою на площади, наблюдая, как казнят дракона моего отца. Оказываюсь во дворе, где слышу слова Энни: «Тот дракон убил мою семью».

Десять. Дракон смотрит мне в глаза и делает Выбор в мою пользу. Атрей смотрит мне в глаза и видит лишь сироту-простолюдина. Энни смотрит мне в глаза и хранит секреты, которые мы доверили друг другу.

Вперед, вперед, вперед. Счастье, накатывающее волнами, когда ты чувствуешь, что мчишься в будущее, когда забываешь. Пока не исполняется семнадцать лет. Крылья на горизонте, моя семья, восставшая из мертвых, возвращение позабытых надежд. Кузина Джулия, что улыбается мне через стол в кабинке полутемного паба, рассказывая, как сильно я похож на мать и как она скучала по мне.

Энни, стоящая перед разрушенным отчим домом и падающая на колени, наглядно демонстрирующая, как раб склоняется перед господином, моля о пощаде. Ее пальцы обводят следы, оставшиеся от пламени дракона моего отца.

Джулия сюр Эринис в воздухе. Мы с Пэллором сражаемся против них.

Огонь.

Шлем Джулии валяется у моих ног на крепостной стене. Атрей, который положил ладонь мне на лоб, словно желая избавить меня от ран, прошлого, от моих преступлений.

«Встань, сын Каллиполиса».

– Ли?

Солнце давно зашло, но даже во тьме я распознал силуэт склонившейся надо мной Энни. Я узнал прикосновение ее ладони к моему лицу, аромат дыхания, теплого и родного. И непонятные мне звуки, как будто кто-то плачет. А затем я сглотнул вставший в горле ком, и звуки утихли.

Энни откинула простыни и свернулась калачиком на постели рядом со мной.

Кажется, будто кто-то пытался говорить за меня:

– Я вернулся к тебе. – Мой голос показался мне незнакомым, хриплым и натужным, словно я пьян.

Я услышал ее, почувствовал, впитал.

– Знаю. Я знала, что ты вернешься. – Она обняла меня, как когда-то обнимал ее я.

– Энни, тело…

Ее пальцы скользнули по моему лицу:

– Я собираюсь вернуть ее.

– Они позволили тебе?

В течение нескольких мгновений Энни не произнесла ни слова. А затем в ее голосе проявились стальные нотки:

– Не беспокойся об этом.

– Не знал, что ты такая… нарушительница правил.

Она шмыгнула носом, но этот звук больше напоминал фырканье. Я почувствовал, как ее губы коснулись моего лба.

– Ты и половины не знаешь.

После этого кошмаров становится меньше. Ароматы, тепло ее тела удерживали меня подобно якорю, когда течение начинало относить меня все дальше. Когда у меня не получалось вспомнить, зачем я сделал то, что сделал, и когда не получалось отыскать причины, благодаря которым я превратился в того, кто убил своего кровного родственника.

Ее губы коснулись моих губ осторожно, словно она просит меня что-то вспомнить.

«Мы монстры. Даже если они называют нас иначе».

Я ощущал сладость губ, языка, впитывал ее в себя, словно хотел утонуть в ней. Я поступил так ради этого. Ради нее. Ради Энни в моих объятиях.

Хватит ли этого?

Стоит ли той пропасти, преисполненной страданием, когда Эринис пронзительно оплакивала потерю Джулии?..

Лучи предрассветного солнца пробились сквозь занавески больничного окна, и Энни беспокойно зашевелилась рядом со мной.

– Пора. Я должна сделать это сейчас. Ли… есть кое-что. Я должна рассказать тебе, прежде чем уйду.

Она высвободилась из моих объятий и помогла мне сесть. Любое движение, даже самое незначительное и осторожное, обжигало подобно пламени. Мы держались за руки, ее лицо находилось так близко к моему, а примятые рыжие волосы мягкими волнами обрамляли лицо, где на щеке отпечатался след от подушки.

– Атрей появился там со своей Стражей, потому что… он не хотел, чтобы ты вернулся из Крепости.

Я взглянул на нее, пытаясь понять, почему она так считает или что все это значит, и она снова продолжила говорить.

Рассказывать о Дворцовом дне.

Ей пришлось повторить дважды, чтобы я ее понял.

«Атрей не спасал твою жизнь в Дворцовый день».

– Нет, он сделал это, он говорил…

– На каком языке он отдал приказ солдату, Ли?

Она посмотрела на меня в ожидании ответа.

На каллийском. Языке, которого я практически не знал, пока она не взялась обучать меня.

Я пытался побороть захлестнувшую меня панику, вспоминая то, что было произнесено на драконьем языке.

– Но перед этим отец просил его, и он пообещал отцу…

Слезы застыли в глазах Энни. Я посмотрел на ее опухшее от слез лицо и прочитал на нем все, о чем она думает, о чем вспоминает. О чем не может сказать вслух.

Что пустые слова призваны утешить умирающего.

Я выдернул руки из ее ладоней.

– Если Атрей не хотел, чтобы я вернулся после дуэли, – начал я, убеждая себя в том, что это нелепо, зная, что это нелепо, пусть и слышал дрожь в своем голосе, – зачем нужны были свидетели?

Пальцы Энни сжались на коленях.

– Я привела свидетелей, – прошептала она. – Я не придала тогда значения этому приказу.

На мгновение в воцарившейся тишине слышался лишь звон колоколов на ратуше, отбивающий четверть часа.

«Встань, сын Каллиполиса».

Энни взглянула на меня полными слез глазами. Ожидая.

А затем до меня долетел звук моего собственного дыхания, когда я попытался сделать глоток воздуха.

Энни снова хотела взять меня за руки, но я отмахнулся от прикосновения.

– Ли…

– Я убил Джулию ради человека, который желал мне смерти?

– Ты сделал это не ради него…

От ее слов нервы, натянутые как струна, треснули, и я разразился смехом, который совсем не походил на мой привычный смех.

– Потому что я сделал это ради тебя? – Мой громкий голос, напоминающий раскаты грома, отскочил от выкрашенных белой краской стен. Энни поморщилась от громкости. Следующие слова я произнес медленно и отчетливо: – Ты знала?

У Энни сорвался голос:

– Нет! Я не знала, когда Атрей спрашивал меня, пойдешь ли ты на это… я поняла только после…

– Атрей спросил тебя, сделал бы я это?

Энни, побледнев, замерла. Словно зашла слишком далеко на лед. А затем сделала дрожащий вдох, словно осознала, что не может остановить себя.

– Он спросил, думаю ли я, что ты способен на это, – прошептала она, – и я ответила, что способен.

– Потому что знала, что я вернусь к тебе. – Она отшатнулась от собственных слов, вернувшихся обратно, которые прозвучали как пощечина.

И внезапно то, что я считал желанием при взгляде на нее, изменилось.

Кровь моей кузины, моей родственницы, была на моих руках. Меня послали на эту дуэль, словно хотели принести в жертву. Мой отец был потерян для меня во всех возможных смыслах, в каких только можно потерять любимого человека.

А теперь для меня потерян и Атрей.

И все это, все эти страдания воплотились в тощей девчонке с копной спутанных рыжих волос и россыпью веснушек, в этой рабыне…

Которая все требовала, требовала и требовала что-то от меня, пока от меня ничего не осталось, и по-прежнему ждала, что я вернусь к ней.

– Ли?..

Энни медленно отодвинулась, словно от дракона, втягивающего в себя воздух. И я почувствовал, как обжигающий ком в горле становится больше, с какой силой давит на мое нутро. Мои слова прозвучали скованно и нерешительно:

– Я думаю, тебе следует уйти.

Она поднялась на ноги, и на лице ее отразился страх, но мне показалось, что это не страх вовсе, а удовлетворение.

– Я собираюсь вернуть тело Джулии, – проговорила она.

Неужели она ждет от меня благодарности?

При мысли о чертовой абсурдности происходящего я вдруг ощутил, как на лице расплывается странная и чужая улыбка.

Энни, заметив эту улыбку, съежилась.

– Мне жаль, Ли… – Слова сорвались с ее губ и повисли между нами.

– Убирайся.

ЭННИ

Прошло меньше суток с того момента, как Ли сюр Пэллор провозгласил меня Первой Наездницей и Командующей Флотом Каллиполиса. Несколько часов назад он убил свою кузину и подругу детства на дуэли, чтобы доказать преданность режиму, уничтожившему его семью.

Восемь лет прошло с тех пор, как он узнал о том, что его отец убил моего.

Девять лет с тех пор, как мы стали друзьями.

Десять минут, как он выдернул свои ладони из моих и ощетинился на меня так, что у меня волосы на затылке встали дыбом.

«Его тело заперто в клетке, – уверяю себя, – он лишь пленник».

Я покинула больничную палату, чувствуя на себе навязчивый аромат огня дракона Джулии. Я отмахнулась от безразличной улыбки Ли, снова и снова возникающей перед моим мысленным взором. Отогнала мысли о чувстве вины, о своей ответственности за страдания юноши. Я не могла позволить себе эту роскошь, не могла отвлекаться на чувство вины, боли или печали.

Я должна сосредоточиться на том, что могу контролировать.

Я пока не получила разрешения. Когда поинтересовалась у генерала Холмса о возвращении тела Джулии, он сказал, что этот вопрос сначала надобно хорошенько обдумать.

Но у нас не было на это времени. Шел уже второй день. И я собиралась вернуть тело, пока это еще можно было сделать с достоинством.

Я поговорю с Холмсом.

Мне потребуется любая поддержка, чтобы возвратить ее тело. Проходя по спящему Дворцу, я обдумывала возможных кандидатов. Ли дисквалифицировал себя, назвав меня Первой Наездницей и Командующей Флотом, выдвинув нас с Аэлой на передовую военных действий против Повелителей драконов, когда-то испепеливших мой родной дом.

Возможно, Ли был не готов возглавить наступление, но я – готова.

Возвращение тела Джулии вовсе не услуга для Ли: это возможность заявить Новому Питосу о своем имени.

Подкрепление. Им должен стать опытный наездник, кто-то из Четвертого или по крайней мере Восьмого Ордена, способный прикрыть меня в случае опасности. Этот человек должен бегло говорить на драконьем языке, что станет преимуществом, а не недостатком. А поскольку я впервые делала выбор в качестве постоянной Первой Наездницы, этот выбор должен расширять, а не ограничивать мой авторитет в корпусе Стражников.

В былые времена Обитель кишела Стражниками, трапезничающими, учащимися и спорящими в солярии. Пока не появилась угроза со стороны Нового Питоса. Теперь же те, кто не дежурил в ночную смену, отправлялись патрулировать северное побережье, а те, кто не участвовал в патрулировании, следили за распределением продовольствия в городе. Я переоделась в опустевшем арсенале и направилась в логово драконов.

Аэла свернулась калачиком в гнезде Пэллора, теснее прижавшись к нему, словно страдания Ли просочились сюда сквозь каменные плиты и слились с его драконом, и она, чувствуя это, ищет способ утешить его. Я издаю приветственный рокот, и Аэла тут же вскакивает, резко распахнув крылья и изгибая хвост. Пэллор же, заметив меня, только раздувает ноздри. В свете факелов его чешуя отливала серебром, в то время как янтарная чешуя Аэлы источала теплое сияние. Мне пришлось встать на цыпочки, чтобы набросить седло ей на спину и проделать еще одну прорезь в подпруге, чтобы затянуть ее под крыльями.

– Ты становишься слишком огромной для меня.

Я посмотрела на Аэлу и Пэллора, почти совсем взрослых и уже вспыхнувших, и задумалась – как задавалась вопросом всякий раз, находя их в одном гнезде в обнимку, – когда же она начнет откладывать яйца. Новые яйца, еще больше драконов, будущее Каллиполиса. Аэла удовлетворенно фыркнула, выпустив из ноздрей облачка дыма и услужливо припав к земле, чтобы я могла поставить ногу в стремя и запрыгнуть в седло.

– Она вернется, – сообщила я Пэллору.

Аэла развернула крылья, словно паруса, и подпрыгнула в воздух. Ощущение уносящейся прочь земли наполнило меня знакомым облегчением, и я давно перестала различать, кому из нас двоих, мне или Аэле, оно принадлежит. Мы скользили по темному коридору к расщелине Огненной Пасти, что виднелась в центре внутреннего Дворца, и наконец-то взмыли вверх, направляясь к солнечному свету. Дворец, арена, карстовые столпы Крепости, город, уменьшающийся до точки на карте, – все проносится под нами. Осенний ветер хлестал меня по щекам, и я вдохнула его полной грудью.

Через мгновение Аэла приземлилась на другом берегу реки, на центральной площади Саутсайда, где стражники раздавали продовольственные карточки горожанам.

Сегодня за распределением следили Пауэр сюр Итер и Рок сюр Баст. Это было не слишком популярное у стражников задание: граждане прознали, что среди металлических сословий распределение продовольствия происходило неравноценно, отчего на площади царило гнетущее напряжение, пока люди пристально разглядывали браслеты на руках друг у друга. Несмотря на мрачный, не суливший ничего хорошего вид граждан, которые ожидали своей очереди, на лице Пауэра застыло скучающее выражение. Он лениво развалился в будке, пока его дракон кружил на безопасном расстоянии вместе с драконом Рока. Рок выглядел куда менее непринужденно, и каждый мускул его массивного тела был скован напряжением. Я спешилась и, похлопав Аэлу по боку, отпустила ее в небо, где она присоединилась к Итеру и Басту. Ее красноватая аврелианская чешуя ярким пятном выделялась на фоне их черных массивных тел, отличающих породу грозового бича, а крылья казались крошечными по сравнению с их широченными крыльями.

Рок, прищурившись, окинул меня взглядом:

– Как… – Он тут же умолк и залился краской.

Из всех нас Рок тяжелее всего воспринял известие о том, что Ли родом из драконорожденных. И я не могла винить его за это: мы с Роком были горцами и бывшими крепостными Дома Грозового Бича, и даже мне потребовались годы, чтобы свыкнуться с мыслью, что я дружу с сыном человека, причинившего вред моей семье. У Рока же была всего одна неделя на размышления.

Я попыталась подобрать ответ, почувствовав, как на глаза наворачиваются слезы. Как Ли? Ему так больно, что он набросился на меня, словно лютый пес.

– Ему лучше.

– Как думаешь, он хочет, чтобы мы его навестили?

Внезапно мне захотелось обнять Рока. Но я сдержалась и лишь коротко кивнула.

– Скоро, думаю, он захочет этого. – Рок кивнул в ответ, избегая смотреть мне в глаза.

При других обстоятельствах, если бы мне пришлось выбирать между добрым великаном Роком и мускулистым и гибким, но непредсказуемым и жестоким Пауэром, то я, даже не задумываясь, для своей миссии выбрала бы в партнеры Рока. Однако возвращение тела кузины твоего лучшего друга твоим бывшим господам нельзя было назвать заурядной ситуацией.

Я обернулась к Пауэру.

Итак, мой партнер – это человек, в совершенстве владеющий драконьим языком, член Четвертого Ордена, чье мастерство воздушного боя не уступало моему, и к тому же недавно без посторонней помощи пытавшийся арестовать Ли и распространявший слухи, чтобы вызвать сомнения в моей способности управлять флотом.

Настало время это изменить.

На коленях у Пауэра примостился сапог, словно распределение продовольствия было чем-то вроде зрелищного вида спорта.

– Командующая?

Я положила на стол между нами карту Северного моря и экземпляр древнего эпоса на драконьем языке «Аврелианский цикл».

– Я планирую выбрать двадцать четвертую Песнь.

Песнь, в которой описывается, как Уриэль возвращает тело погибшего сына своего врага, пронося через вражеский фронт.

Рок замешкался, но Пауэр и бровью не повел. Стражники, выросшие на Яникуле, лучше всех знали поэзию драконорожденных.

– Грандиозно, – откликнулся Пауэр. – Даже для тебя.

– Мне нужен наездник, который отправится со мной.

У Рока едва не отвисла челюсть. Ведь, в конце концов, в течение последних семи лет он наравне со мной получал оскорбления от Пауэра из-за своего происхождения.

На губах Пауэра растянулась улыбка:

– Только один?

– Да, только один. Если он достаточно хорош.

Смахнув со стола невидимую пылинку, Пауэр резко поднялся на ноги. В дальнем конце палатки женщина из железного сословия, получающая продовольственную карточку у городского стражника, начала спорить, ее визгливый голос становился все громче, пока она указывала на семью из бронзовых, которые вышли перед ней. Из очереди чуть дальше от нее начали выглядывать лица других железных.

Со времен Голода в детстве я не видела таких обезумевших глаз.

Железное сословие получает меньше бронзового. Бронзовые меньше серебряных. А серебряные меньше золотых. Так диктовало государство, когда в условиях неизбежного голода необходимо решать, какие слои населения представляют большую ценность, а какими можно и пожертвовать. Каждое мгновение, что я провожу на земле в городе, становлюсь свидетелем этого неравенства.

Пауэр улыбнулся Року, а затем поднес к губам свой серебряно-золотой браслет и дунул в драконий свисток.

– Окажи честь Каллиполису, Ричард.

Парящие над нами Итер и Аэла сложили за спиной крылья, чтобы камнем ринуться на землю.

* * *

Завернутое тело Джулии лежало на столе в дворцовом лазарете. Здесь не имелось отопления, отчего комнату наполнял промозглый осенний холод. Внезапно я, почувствовав охватившую меня нерешительность, застыла в дверях. Пауэр в одиночку подошел к столу и с поразительным спокойствием откинул ткань, закрывающую ее лицо.

Она похожа на Ли. Такое же узкое бледное лицо, темные волосы…

– Где ее шлем? – спросила я. – Он должен быть на ней.

Пауэр осмотрел комнату и указал на снаряжение, сваленное в кучу, которое вернул Ли. Оно было перепачкано сажей и драконьей кровью.

– Надо его отмыть.

– Да, и доспехи.

В присутствии смерти привычная ненависть Пауэра к драконорожденным, казалось, немного поутихла. Следующие полчаса мы, почти не разговаривая, провели за работой. Я задавалась вопросом, вспоминает ли он, как и я, о других похоронах, учитывая, что мы оба знали, как подготавливать тело.

Когда все было готово, он аккуратно, словно боясь разбудить, поднял Джулию на руки и понес во двор, что находился недалеко от дворцового лазарета, где ждали наши драконы. Аэла поприветствовала меня, ласково тыкаясь носом в мою ладонь, пока Пауэр прилеплял груз к боку Итера. Даже драконы вели себя смирно, словно ощущали серьезность предстоящего нам задания.

Мы направили драконов по привычному маршруту на север. Добравшись до побережья, мы оставили территорию патрулирования далеко позади. Мои познания о Северном море были весьма разрозненны, но его обширные карстовые образования – особенно в восточном направлении, когда мы повернули к Новому Питосу, – сопровождали не хуже карт, которые мы изучали с тех пор, как возникла питианская угроза.

– Как много ты помнишь из «Аврелианского цикла»? – поинтересовалась я у Пауэра, когда берега Каллиполиса практически скрылись на горизонте. Аэла и Итер летели крыло в крыло на расстоянии тридцати футов друг от друга. На расстояние, на котором еще можно было докричаться до своего спутника.

Патрицианские верительные грамоты Пауэра включали в себя детство с репетиторами драконьего языка, на которых он обожал жаловаться.

– Слишком много.

– Отлично. Потренируй меня.

Пока мы мчались через Северное море, я выкрикивала строчки на драконьем языке, которые намеревалась произнести по прибытии, а Пауэр исправлял меня до тех пор, пока я не начала говорить идеально.

В конце концов, мы увидели то, чего ожидали: к нам направилась пара патрульных на драконах, похожих на наших, чьи белоснежные доспехи в цвет Нового Питоса переливались на солнце. Дракон породы небесная рыбка, настолько бледный, что выглядел практически серебристым, с длинными крыльями, казался неимоверно изящным по сравнению с огромным грозовым бичом, сопровождающим его.

Они стали первыми воинами питианского флота, которых я когда-либо видела на близком расстоянии.

Я взмахнула белым флагом, и мы начали снижаться, устремляясь к Арке путников.

3

Тело

ГРИФФ

Я проклинал большую часть своей жизни на Новом Питосе, в том числе и службу оруженосца. Но что я никогда не проклинал и что невозможно было пережить, не испытав безумного всепоглощающего восторга, так это полет.

«На что это похоже? – всегда спрашивала моя сестра Агга. – Опиши мне».

И я пытался объяснить на словах. Описать, как Северное море превращается в пласты серебра, а с волн спадает пелена тумана. Как ты ощущаешь, будто свет струится в твоих венах, словно драконье пламя. Как пробираешься сквозь густые джунгли карстовых столбов, вздымающихся из моря, что окружало Новый Питос, во всем своем зубчатом великолепии. Лес из карстовых колонн вокруг Нового Питоса был известен как Башни Моряка.

Башни Моряка, восторг драконов.

Ближайшие пять карстовых столбов к Новому Питосу, окружавших его со всех сторон, звались норчианскими клановыми карстами. Не существовало большего удовольствия, чем скользить по воздушным потокам между карстовыми колоннами на спине дракона: огибать громадные отвесные стены Туррета; перескакивать на лету через маленького горбатого Кнолла; петляя, проноситься между костлявыми руками Кракена и торопливо проскальзывать над лохматой Торнроуз, увитой разросшимися лианами. Но сильнее всего мне нравилась Наг, карстовый столп моего клана, чей нос был погружен глубоко под воду, а священные камни на макушке и арка под подбородком были достаточно широки, чтобы между ними мог пролететь дракон. Они – камни моего народа, и когда я сновал между ними верхом на Спаркере, не чувствовал себя проклятым. Я чувствовал себя счастливейшим норчианцем в мире.

Именно это я и пытался описать сестре, когда она задавала вопросы. Старался не рассказывать, каково это – видеть, как шахты полуаврелианцев оскверняют подножия наших карстовых колонн и опустошают их внутренности, о крохотных баржах внизу, что перевозят руду в главный порт. Они заставляли норчианцев добывать полезные ископаемые, чтобы вести свою жалкую торговлю. После объявления войны с Каллиполисом торговцы практически не отваживались иметь дело с Новым Питосом, и даже до этого лишь немногие смельчаки осмеливались проплыть мимо Башен Моряка.

Когда пары из поисковой группы рассредоточились, устремляясь на юг, к Каллиполису, Гефира слегка куснула Спаркера в бок, и драконы закружили в своем собственном танце. Несмотря на то что летал на драконе-грозовике, я никогда не жалел, что перевелся на службу к небесным рыбам. Они полагались на проворство там, где мы брали силой, и даже если это не совсем обычное сочетание, для нас это давно стало привычным ритмом. Если полеты с Джулией всегда казались сражением, увлекательной баталией, состязанием силы духа, то здесь все было просто и легко. А я чувствовал себя в родной стихии.

Гефира заставила Спаркера лететь еще быстрее, снижаясь к волнам, соревнуясь в гонке, которую нам никогда не выиграть, но в которой мы с удовольствием участвуем, петляя между карстовыми столбами на окраинах Башен Моряка. Когда начало смеркаться, небо залил яркий свет, а туман вторгся в рваные облака, карстовые колонны окрасились в золото.

Оказавшись в воздухе впервые после исчезновения Джулии, я почувствовал, как тяжесть, сдавливавшая мою грудь, исчезла, словно ее сдуло морским ветром. А потом я увидел их.

Двух наездников, явно чужаков. Аврелианца и грозового бича, приближающихся к нам. На их наездниках были красные доспехи революционного флота. Нам пришлось замедлить движение.

На боку грозового бича виднелся груз.

В форме человеческого тела.

Наездник на аврелианце взмахнул белым флагом, который в лучах заходящего солнца отливал оранжевым.

Дело указал на ближайшую карстовую колонну, вздымающуюся из моря. Арка путника. Драконий пьедестал, где месяц назад Джулия встречалась с Лео.

Мы вчетвером спустились вниз. И все это время я не мог оторвать глаз от завернутого в ткань груза на боку дракона-грозовика.

Мы спешились и направились навстречу друг другу, оставив драконов на противоположных сторонах площадки. На доспехах каллиполийцев виднелись революционные гербы с изображением дракона, выдыхающего огненные кольца. Наездник грозовика был высок, а наездник на аврелианце – поменьше ростом и изящнее. Когда они сняли шлемы, я понял, что это была девушка. Девушка с коротко стриженными каштановыми волосами, отливающими рыжим в лучах закатного солнца, и пронзительным взглядом, буквально впивающимся в нас. Она заговорила на драконьем языке с акцентом, но без единой ошибки.

До меня не сразу доходит, что она декламирует стихи.

Хотя она и была бледна, как представители рода Грозовых Бичей, но сухощавое телосложение и акцент определенно выдавали в ней простолюдинку. Но я не встречал ни одного простолюдина, цитировавшего поэзию на драконьем языке с такой уверенностью. Холодок промчался по моей спине.

«Кто ты?»

Она с сосредоточенным видом процитировала строки:

Приди же, прими подношение, защиту моему телу даруй

И с милостью драконов в пути меня сопровождай

К пристанищу родовому этого дитя.

Стихи ничего не значили для меня, но, взглянув на Дело, я осознал, как много они значат для него. По его щекам заструились слезы.

– Принесите ее, – хрипло произнес он.

Второй каллиполийский наездник, с гладко выбритой головой и смуглой, как у Дело, кожей, направился к своему дракону, чтобы снять с него груз. А затем медленно и осмотрительно возвратился к нам, неся в объятиях закутанный сверток. Он бережно опустил свою ношу перед нами.

Я опустился на колени и развернул покрывало. Шлем Джулии почти полностью закрывал ее лицо, но мне и без этого стало понятно, кто лежит передо мной.

И хотя после ее исчезновения я замирал от ужаса, представляя, что именно так все закончится, на мгновение ее мертвенно-бледное лицо показалось мне чужим. Потому что как мог этот ураган, которому я столь долго сопротивлялся, эта защитница и правительница, командующая и любовница, как она могла вдруг стать такой неподвижной, маленькой и безжизненной?..

Дело продолжал разговаривать с простолюдинкой, но их голоса доносились до меня словно издалека, и я не мог их различить, прижавшись к лицу Джулии и ощущая исходящий от нее леденящий холод.

ЭННИ

Коренастый, невысокий юноша, чей дракон-грозовик гораздо крупнее тех, что мне довелось встречать, опустился на колени перед Джулией, прижался к ее лицу и разразился рыданиями. Что-то в его движениях, манере поведения показалось мне странным.

Наездник дракона небесных рыб выше, стройнее, с красивыми темными вьющимися волосами. Он говорил с наигранным спокойствием, хотя в его глазах стояли слезы:

– Расскажите, что случилось.

– Джулия заставила Лео выбрать сторону. Он сделал Выбор.

Глаза наездника небесной рыбы округлились:

– Они честно сражались на дуэли. Он просил, чтобы тело его кузины вернули ее народу.

У наших ног наездник дракона-грозовика покрывал поцелуями глаза, нос, губы Джулии. Его страдания болью отозвались во мне.

– Кто вы? – спросил наездник небесной рыбы.

– Я – Антигона сюр Аэла. – Я перевела дух, готовясь произнести следующие слова впервые в жизни. – Первая Наездница Флота Каллиполиса.

Стоящий на коленях юноша поднял голову и посмотрел на меня.

Наездник небесной рыбы был абсолютно бесстрастен, когда ответил:

– Я – Дело сюр Гефира, Тертиус.

Он сдержанно поклонился. Раньше мне приходилось видеть, как патриции обменивались поклонами на официальных церемониях: поклонами между равными. И хотя прошло уже девять лет, как я перестала быть крепостной Повелителя драконов, у меня все внутри перевернулось, когда я увидела, как драконорожденный кланяется мне. Я заставила себя ответить взаимностью на поклон Дело, легко и непринужденно, как это сделал он. Только вот такому меня не учили в детстве.

– Вы не Тертиус, – тихо произнес юноша, что по-прежнему стоял на коленях. – Теперь вы Альтернус, мой господин.

Теперь, когда место Джулии пустовало, в званиях тоже произошла перестановка.

Лицо Дело покрылось мертвенной бледностью. Однако не это привлекло мое внимание, а обращение юноши.

«Господин?» Почему один из драконорожденных называет другого господином?

– Кто вы? – спросила я у юноши.

Дело моргнул, переводя взгляд с него на меня. Словно до него только сейчас дошло, что мы с молодым человеком можем спокойно разговаривать друг с другом. Юноша поднялся с колен. Его синие глаза сияли, выделяясь на фоне оливковой кожи, испещренной морщинами, из-за чего сложно было догадаться, сколько ему лет, хотя, как мне показалось, они с Дело были ровесники, на два-три года старше меня.

– Грифф, – ответил он. – Грифф Гаресон.

У него нет дракона. Нет звания. И, кланяясь мне, он склонился почти до земли.

Я переводила взгляд с Дело на Гриффа и обратно. Дело был облачен в тяжелые доспехи с изображением водяных лилий – символом дома Небесных Рыб, Грифф же был одет только в огнеупорный костюм.

И тогда я прихожу к выводу, который следовало бы сделать по прибытии.

Мы знали, по крайней мере, о двадцати драконах, находящихся в Питианском флоте. Однако на Новом Питосе едва ли набралось бы так много драконорожденных детей, переживших Революцию и доживших до возраста, с которого позволялось управлять драконами.

– Мой господин, – снова заговорил Грифф, вытирая ладонью влажное лицо, – могу ли я положить леди Джулию на Спаркера?

– Да. Спасибо тебе, Грифф.

Я заметила разницу в их обращении друг к другу: Грифф обращался к Дело на «вы», а тот в ответ к нему на «ты».

А затем я обратила внимание на кое-что еще. На что должна была обратить с самого начала, но не разглядела в тени массивных рогов грозовика…

Намордник. Меня охватил ужас.

Питианцы тоже набирали наездников из простолюдинов.

Но куда сильнее меня встревожило то, что, когда Грифф взял на руки тело Джулии, в его движениях ощущались забота и нежность – нечто, присущее слуге, но не только, здесь крылось что-то другое, нечто большее…

Внезапно Пауэр слегка стискивает мое плечо.

– У нас гости, – тихо произнес он.

На краю площадки возникла темная фигура. Пятый дракон, еще один грозовик, плавно заскользил по краю, словно подбирался к нам снизу, его чешуя была синевато-серого цвета, за исключением серебристых гребня и хвоста. Доспехи наездника были украшены вереском – символом дома Грозового Бича. Он стянул шлем, и на мгновение у меня перехватило дыхание, потому что я увидела Ли.

Но затем я отогнала от себя эту мысль, потому что это не Ли. У юноши передо мной те же темные волосы и бледная кожа, те же серые глаза, то же телосложение и походка, однако в его лице просматривались жесткие черты, которых не имелось у Ли; и он, как и Дело, был старше нас.

Это мог быть только один-единственный человек. Брат Джулии, Иксион.

– Вам лучше уйти, – сказал Дело, обернувшись к новоприбывшему.

Грифф замер, обнимая тело Джулии, и съежился под пристальным взглядом Иксиона. Несколько мгновений Иксион не отрывал взгляда от тела сестры. Его плечи напряглись. Ветер завывал над Аркой путника, неся с собой безмолвие.

А затем Иксион резко обернулся ко мне. Осмотрел меня с ног до головы, скривив губы в усмешке. Словно заметил нечто настолько отвратительное, отчего его передергивает.

– Ты та самая стервозная простолюдинка?

Грифф вздрогнул.

И от этого, а не от самих слов, во мне что-то вспыхнуло. Я сжала кулаки и вскинула голову:

– Да, – ответила я. – Это я.

Грифф вытаращил глаза вне себя от ужаса. Я с трудом сдержалась, чтобы не взглянуть на него в ответ.

Дело схватил Иксиона за руку:

– Антигона сюр Аэла заслуживает безопасного возвращения к своему народу в соответствии с нашими традициями.

Однако Иксион сбросил его руку, словно и не собирался слушать его слова. Он сделал шаг по направлению ко мне:

– Возможно, Лео позволил тебе забыть. Но я не позволю. Ты – крепостная Грозовых Бичей. Ты принадлежишь мне. И после войны я заставлю тебя и весь вонючий сброд вроде тебя вспомнить об этом.

Аэла резко расправила крылья у меня за спиной. Я услышала, как она рычит, и это рычание, кажется, клокочет у меня в горле.

Дело встал между нами:

– Довольно.

Нет. Не довольно. Никогда не будет довольно. Я почувствовала, как во мне начал пробуждаться дракон, который царапал меня изнутри когтями, пытаясь вырваться наружу. А затем ощутила чью-то хватку и, опустив глаза, увидела Пауэра, схватившего меня за руку.

– Энни, – хрипло произнес он. – Их больше, и это уже не наша задача.

Иксион поднес к губам горн. Пронзительный звук разорвал воздух, призывая других наездников.

– Энни, уходим.

Аэла и Итер уже оказались рядом, и мы тут же запрыгнули на их спины. Я почти не почувствовала, как Аэла оторвалась от земли, и вцепилась в седло, когда земля начала уноситься прочь. Грозовик Иксиона подпрыгнул, словно собираясь броситься в погоню, но Пауэр сюр Итер изверг столб пламени.

– Быстрее, быстрее…

Арка путника исчезала внизу, однако бросившийся за нами вдогонку грозовик не отставал, другие драконы начали появляться на горизонте, привлеченные горном Иксиона.

– Скроемся в облаках…

Мы поднимались все выше, петляя в воздухе, заставляя драконов лететь что есть мочи. Аэла разбивала воздух крыльями. Я отбросила поводья, вцепившись в ее шею, распластавшись на спине и уткнувшись шлемом в ее горячую чешую, пока потоки ветра яростно бушевали вокруг нас.

Наши драконы прорывались сквозь пелену облаков, которые были настолько плотными, что Пауэр сюр Итер исчез из виду.

– Энни?

– Я здесь.

Укрытые белесой мглой, мы мчались на юг.

В тишине облачного плена мои мысли снова и снова метались в голове. Я размышляла о драконе в наморднике, о поклонах Гриффа Гаресона, презрительной ухмылке Иксиона и его словах: «Ты принадлежишь мне». И, словно едва слышные ноты той же самой мелодии, во мне всплыли старые воспоминания, трансформируясь в симфонию ярости: «Так, так, ты усвоила урок, не так ли?..»

Я усвоила урок. Сколько еще раз мне придется усваивать его?

Когда мы наконец осмелились выбраться из облаков, вдали уже показался Каллиполис, а питианцы исчезли. Море перешло в берег, а берег обернулся равнинами, где вздымалась Крепость, а за ней и город. Я невидящими глазами смотрела на свой родной остров.

Раньше я думала, что эту войну необходимо пережить. Нападение, от которого Каллиполис должен защищаться.

Но я заблуждалась. Это война, в которой нужно не защищаться, это война, в которой нужно победить.

Вернувшись во Дворец, мы спешились и расседлали драконов на арене у входа в пещеры. Пауэр искоса взглянул на меня:

– Ты в порядке?

– Нет, я не в порядке. Я в бешенстве.

Эмоции переполняли меня, и Аэла, почувствовав их, зарычала у меня за спиной. Внезапно лицо Пауэра озарилось бликами яркого пламени, которое она исторгает в воздух. Он посмотрел через мое плечо на ее пламя, а затем снова перевел взгляд на меня. Что-то зажглось в его глазах, словно он начал воспринимать меня иначе, – этот взгляд я помнила с тех далеких дней, когда мы тренировались вместе.

Словно моя ярость показалась ему прекрасной.

– Итак, ты в бешенстве, – констатировал он. – И что ты собираешься с этим делать?

Аэла тяжело дышала у меня за спиной, переводя дух с явным намерением выдать второй огненный залп. А за спиной Пауэра Итер скреб когтями землю, словно готовясь к схватке. Зрачки Пауэра расширились, и его эмоции перехлестнулись через край, пока он наблюдал за моей яростью.

Это очень странно, но я была слишком разгневана, и в данный момент меня ничего не волновало.

– Я собираюсь сорвать намордник с дракона Гриффа Гаресона, – ответила я. – И стереть с лица земли Новый Питос. – На лице Пауэра расплылась неприятная кривоватая ухмылка.

– Чертовски верно, – согласился он.

И на мгновение я улыбнулась ему в ответ. Улыбнулась глупо, злобно, безумно, что оказалось невероятно приятным.

Но затем я вспомнила, кто стоит передо мной: Пауэр, угрожавший сломать мне руку две недели назад; Пауэр, который никогда не показывал доброты, не приправляя ее жестокостью…

Я резко отступила назад. Пауэр взглядом скользил по моему лицу, озадаченно потирая шею.

– Нам надо идти, – сказала я и отвела взгляд, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

В Обители меня тут же нашел Дак, чьи непослушные волосы торчали во все стороны, словно он постоянно ерошил их. В руках он держал конверт с печатью в виде четырехъярусного города – эмблемы Внутреннего Дворца.

– Энни, это прислали сегодня утром. Из Министерства Обороны, заседание Военного Совета перенесли на день… Ты должна была быть там…

У меня все сжалось внутри: это первый Военный Совет, на котором я должна была присутствовать в качестве Первой Наездницы, и я собиралась подготовиться к нему вечером.

– Когда?

– Час назад.

И я со всех ног бросилась в Большой Дворец.

ГРИФФ

Дело не пожелал присоединиться к погоне Иксиона за каллиполийскими наездниками, и мы вдвоем направились обратно на Новый Питос, забрав тело Джулии с собой. Я сжимал ее в объятиях, думая о том, что этот полет станет для нее последним. Дело молчал, словно тоже хотел остаться наедине со своими мыслями. И мы летели в полной тишине.

Последний полет с Джулией. Последние мгновения рядом с ней.

Что со мной случилось, раз я начал вдруг считать эти мгновения?

После нашего приземления мне удалось взять себя в руки. Мы поднялись по балюстраде Грозовых Бичей, а не Небесных Рыб. Дело позвонил в колокольчик, прося помощи, а затем подошел ко мне, нисколько не боясь ярости Спаркера. И хотя пасть была скована намордником, когти моего дракона были по-прежнему остры, однако он никогда не причинял вреда Дело.

– Грифф, я возьму ее.

Появившиеся из-за угла слуги остановились как вкопанные, увидев нас с телом. Дело обернулся к ним:

– Сообщите леди Электре, что ее племянница нашлась. Приспустите флаги Семейств. И найдите Великого Повелителя.

Я все еще держал ее, когда Дело подошел ближе. Он коснулся моей руки:

– Тебе следует уйти до их прихода.

Потому что любовник-простолюдин Джулии станет первой мишенью, на которую набросятся потрясенные горем драконорожденные. И Дело об этом знает.

Я был благодарен ему за заботу и за то, что он освободил меня от ответственности, но, осознав, что это означает прямо сейчас навсегда проститься с ней, я подумывал о том, чтобы остаться.

– Грифф, – надавил Дело, словно пытаясь привести меня в чувство.

Я в последний раз поцеловал ее и вручил Дело.

А затем ушел и, спустившись с Крепости по крутой петляющей лестнице для слуг, вышел через Ворота Смирения на пятиконечный перекресток Кургана Завоевателя, где спустился с продуваемых ветрами холмов к деревне клана Наг. Солнце давно село за горизонт, узкие улочки освещали лишь случайно пробившиеся сквозь ставни лучики света да горящие окна малочисленных полуаврелианских особняков на склоне холма.

Я коснулся выцветшей от времени эмблемы клана Наг над притолокой, прежде чем вошел в дом. Агга встретила меня в дверях, чье лицо темным облаком обрамляли волосы, вьющиеся от влажного тумана.

– Что случилось?

Должно быть, у меня все на лице было написано. Она говорила шепотом, что означало, что Бекка и Гарет уже в постели. Днем Агга присматривала за чужими детьми и за своими собственными, потому что у нее были слишком слабые легкие, чтобы она могла работать в плавильном цеху вместе с другими женщинами или на барже, переправляющей руду из карстовых шахт. Но сейчас уже было поздно, и остальные дети уже отправились по домам. Дедушка, заснув, сидел у огня, и его костлявые плечи были укутаны в одеяло.

– Давай посидим на заднем дворе, – предложила Агга. – Ты голоден? Я оставила ужин.

Суп больше напоминал воду с ароматом рыбы, поскольку импорт зерна пришел в упадок после нашего нападения на Каллиполис, которое привело к введению эмбарго на ввоз зерна Медейской Лигой. Я налил похлебку в миску, а Агга взяла с собой одеяло, чтобы завернуться в него на улице, после чего мы прокрались мимо малышей, спящих в задней комнате, и вышли на крыльцо. Тишину нарушали лишь крики полусонных чаек и отдаленный плеск волн, пока Агга, как обычно, не разразилась кашлем.

– Сколько имбиря у нас осталось? – поинтересовался я.

– Совсем немного. Но ничего страшного, ведь леди Джулия скоро даст тебе еще, правда?

Я отставил суп в сторону и, обхватив себя руками, издал громкий стон.

– Ты рассердил ее? – прошептала Агга.

В те редкие моменты, когда мы ссорились, Джулия могла на месяц забыть о лекарствах для Агги. А потом смеялась, обернув все в шутку. Я тоже смеялся, но урок усвоил. Я покачал головой:

– Гораздо хуже.

Из Крепости до нас донесся погребальный звон. Нам обоим был хорошо известен этот звук.

Агга медленно выдохнула, понимая, что произошло, и тут же крепко обняла меня. Она прижимала меня к себе, пока шла заупокойная месса, и под звуки скорбного звона я отдался во власть своего горя. В ее объятиях я даже не пытался понять, что ранит меня больнее – смерть Джулии, или потеря того, что она дала и что забрала взамен, или терзающий меня ужас из-за того, что случится дальше. Теперь, когда Джулии больше нет, а Иксион займет господствующее положение.

– Мама?

Стены дома были настолько тонкими, что даже с закрытой дверью дети могли нас слышать. Агга обернулась, услышав голос Бекки, появившейся на крыльце, подхватила ее на руки и поцеловала в макушку. У Бекки были густые волосы, которых порой было больше, чем она сама.

– Ты должна спать.

– Но я услышала вас с Гриффом. – Она приветственно коснулась моей ладони своей крохотной ладошкой: – Ты летал на Спаркере, дядя?

Что бы ни думали обо мне драконорожденные, я с гордостью мог признаться, что среди детей клана Наг я – настоящая знаменитость. Как и Спаркер, которого они называли по имени, но никогда не видели.

– Да.

– Как бы мне хотелось полетать на драконе, – со вздохом сказала Бекка.

Я почувствовал, как Агга рядом со мной сжалась, с трудом переводя дух, словно надеялась, как и я, что от Бекки никогда не потребуют ничего подобного. В детстве Агге часто приходилось лечить мои ожоги от драконьего пламени. Однако она беспечно ответила дочери:

– Что ж, если однажды твои господа потребуют этого, ты выполнишь их волю. А пока твоя мать требует вернуться в постель.

Бекка хихикнула. Она не возражала, когда ее заставили встать и направиться к двери. Но все же сделала последнюю попытку:

– Не расскажешь мне сказку, дядя? О Наге и Великом Драконе…

– В постель! – в унисон воскликнули мы с Аггой.

Мы слушали, как она копошится в постели, зарываясь в одеяла рядом с Гаретом, и, затаив дыхание, ждали, когда воцарится тишина. А затем Агга, коснувшись моей руки, произнесла прерывистым шепотом:

– Расскажи мне, что произошло.

Пока я рассказывал, она плакала. Заливалась гораздо более горькими слезами, чем я, и тогда я понял, что ее одолевают старые воспоминания. О смерти матери, которую я почти не помнил. Об отце, о смерти которого я помнил, хотя дело было не столько из-за плохих новостей, сколько из-за их отсутствия. О ее Имоне, что не вернулся с шахты два года назад, о малышах, о которых ей приходилось заботиться одной. И я подумал, а кажется ли ей, что я испытываю такую же душевную боль, что и она.

Я испытывал ее. Душевную боль.

Но эта душевная боль не шла ни в какое сравнение с тем, что тогда переживала Агга.

И потому я пытался утешить ее в ответ, сделать хоть что-то, что поможет унять ее слезы. Я обнял ее, укутывая в одеяло, чтобы она не замерзла.

– Наездница, – начал говорить я, – та, что привезла тело Джулии из Каллиполиса. Ты не поверишь, Агга. Она была Первой Наездницей, как и Джулия. Но простолюдинка, как мы.

Агга усмехнулась сквозь слезы, и в ее голосе послышался восторг:

– Она сказала тебе?

– Она посмотрела в глаза Иксиону и сказала ему.

ЭННИ

Только оказавшись в башне Внутреннего Дворца под названием Крыло Обороны, я поняла, что не знаю, где проходит заседание Военного Совета. Я остановилась, стискивая бок, который пронзила острая боль, и просила первого попавшегося мне человека, куда идти. Он окинул меня скептическим взглядом:

– А разве Первому Наезднику не положено посещать Военный Совет?

– Меня только произвели в звание.

Седеющий мужчина средних лет нахмурился, услышав эту новость.

– Я вас провожу.

Он сопроводил меня по винтовой лестнице и постучал в темную дубовую дверь на самом нижнем этаже. Услышав окрик, он распахнул дверь:

– Антигона сюр Аэла, Первая Наездница, – объявил он.

Военный зал оказался пуст, за исключением одного человека – генерала Холмса, который сидел в дальнем конце овального стола и перебирал документы. Фигура Холмса в военной форме темным силуэтом выделялась на фоне красного революционного стяга с изображением дракона и четырех колец драконьего пламени, представляющих собой четыре металлических класса, что висел у мужчины за спиной. В комнате не было окон, потому что она выполняла роль бункера, защищенного от воздушных ударов и уходящего глубоко под землю, находясь на одном уровне с Огненной Пастью, и фонари, висящие над головой, отбрасывали длинные тени на каменные стены.

Холмс поднял на меня глаза:

– Антигона. Жаль, что вы пропустили заседание. Я не знал, что ваш график патрулирования поменялся столь оперативно.

У меня пересохло во рту, и сотни отговорок пронеслись в мыслях, одна хуже другой. Я поднесла сжатый кулак к груди в революционном салюте:

– Виновата, сэр.

Холмс не обратил никакого внимания ни на мое извинение, ни на салют, и я по-прежнему стояла посреди зала, пока все внутри у меня сжималось от тревоги. Я мысленно дала себе обещание больше никогда не опаздывать на встречу с этим человеком, и в этот момент слова Холмса вывели меня из раздумий:

– Сегодня утром я разговаривал с инструктором Гораном. Мы вспоминали ваше выступление. Он сообщил мне неприятные факты, о которых я раньше не знал. У вас внушительный список дисциплинарных взысканий.

Последний раз, когда разговаривала с нашим инструктором по боевой подготовке, я воспользовалась своим положением, чтобы унизить его перед военными отрядами. Горан всегда воспринимал присутствие женщин и простолюдинов в своих отрядах как личное оскорбление, а теперь, когда своими собственными руками вручила ему законную причину ненавидеть меня, я могла представить, что он смог наговорить моему начальнику.

– Позвольте говорить честно, сэр…

– Я в курсе, что Горан мракобес, если вы это собирались мне сказать. Он был уволен.

Я захлопнула рот.

Холмс продолжил:

– Кроме того, из лазарета сообщили, что тело Джулии Грозовой Бич забрали два стражника, несмотря на мое предостережение не предпринимать поспешных действий.

Прижимая кулак к груди, я почувствовала, как замирает мое сердце.

– Спасибо… что взяли на себя инициативу. – Я с трудом сглотнула ком в горле.

– Буду откровенен, – заявил Холмс. – Я с уважением отнесся к проявленной вами смелости, когда вы противостояли Первому Защитнику, оберегая Ли сюр Пэллора, который, насколько я понимаю, и есть истинный Первый Наездник Каллиполиса, несмотря на то, что отрекся от данного звания. Я благодарен вам за то, что вы довели до моего сведения, что один из наших лучших военных активов в опасности. Но поймите меня правильно, мне не нужен командующий воздушным флотом, который не способен выполнять приказы. Это мое первое и последнее предупреждение. Мы друг друга поняли?

Его слова едва слышным эхом отдались от каменных стен пустого военного зала. И мой голос в ответ прозвучал еще тише:

– Так точно, сэр.

– Отлично. Свободны.

Спустя пятнадцать минут я на негнущихся ногах вышла из Внутреннего Дворца, направившись не в Обитель, а в дворцовый лазарет.

Но, собравшись уже распахнуть дверь палаты Ли, я услышала внутри еще чей-то голос. Голос, который всегда ассоциировался у меня с приятными вещами: ободрением, уважением и добротой.

Голос Криссы.

И еще один звук, который я никогда до этого не слышала, – горе Ли.

Ли, который в последнюю нашу встречу взглянул на меня с жуткой ухмылкой, потому что его мучила невыносимая боль.

Я попятилась от двери, от ласкового голоса Криссы, от рыданий Ли, мягко шурша ботинками по каменному полу лазарета. Развернувшись, я уже собралась броситься наутек, как вдруг услышала ее голос:

– Энни. Постой.

Крисса прикрыла за собой дверь. А затем так стремительно, что я не успела даже понять, что она задумала, подошла ко мне и взяла за руку. Как и всегда, видя ее столь близко, я поражалась ее ослепительной красоте. Она высокая и статная, почти как Ли и Кор, с золотистой копной волос, сияющими волнами ниспадающими ей на спину, и ярко-синими глазами на круглом лице.

– Энни, я сказала ему, что все кончено. Я больше не буду стоять между вами. Хочу, чтобы ты знала.

Так вот что она думает об этом? Считает, что все дело в любви, в тяжком выборе между нами? Из моей груди вырвался звук, похожий на смех и всхлип одновременно.

А дело заключалось в том, что сейчас Ли страдал при одном только взгляде на меня, учитывая, как дорого я ему обошлась.

– Ты не стоишь между нами. И никогда не стояла. Между нами стоим мы сами.

У меня перехватило дыхание.

Ей следовало бы уйти прямо сейчас, оставить меня одну, обидевшись на издевку. Но вместо этого она просто произнесла:

– Иди ко мне.

И прежде чем я успела понять, что происходит, она притянула меня в свои объятия.

На мгновение я покорилась ей, а после всего, что произошло сегодня: потрясенное лицо Ли, снова и снова всплывающее в моей памяти, презрительная ухмылка Иксиона и встреча с Холмсом, который дождался меня в пустом военном зале, чтобы сообщить, кто был истинным Первым Наездником, – этот миг показался мне самым прекрасным за последнее время.

Но затем я вспомнила, что теперь была начальницей этой девушки, Командующей Флотом.

Я не могла допустить, чтобы меня утешали, как ребенка, пока я плачу.

Я должна была отправиться в кабинет Первой Наездницы и поплакать в одиночестве.

Я отступила, проводя рукой по лицу:

– Спасибо, Крисса.

– Ничего, Энни…

– Тебе следует вернуться к нему. Он… Ты сейчас нужна ему.

– Только как друг, – подчеркнула Крисса.

Пусть называет это как хочет.

Я улыбнулась, кивнув, и оставила ее с Ли.

А затем в кабинете Первой Наездницы я вытерла слезы и сделала то, что у меня получалось лучше всего. Отогнала мысли о Ли, воспоминания об ужасных звуках, которые он издавал, пытаясь остановить рыдания, но не мог. Отогнала мысли о Криссе, что осталась у его постели, и ее ласковом голосе, утешающем его.

Вместо этого я начала размышлять об Иксионе Грозовом Биче, Дело Небесной Рыбе и драконе в наморднике рядом с Гриффом Гаресоном.

И приступила к разработке плана.

4

Похороны

ГРИФФ

Похороны Джулии проходили в Храме Фантазий, в саду, раскинувшемся вокруг стеклянного зала в центре Крепости, откуда открывался вид на море и карстовые колонны Башен Моряка, что окружали со всех сторон. Норчианские каменные изваяния обрамляли вид, открывающийся из сада, каждая каменная фигура была вырезана из клановой карстовой колонны, хотя полуаврелианцы разрушили колонны несколько поколений назад, превратив их в шпалеры для роз и украсив изображениями своих драконов.

В былые времена – до того как завоеватели возвели Крепость – этот храм был местом, где короновали верховных правителей.

Церемонию проводил Великий Повелитель Радамантус, здесь же находился дракон-грозовик Иксиона, готовый поджечь погребальный костер Джулии. Солнце уже село за горизонт, и небо запылало угасающим светом. Вокруг погребального костра полукругом собрались драконорожденные: полуаврелианцы в блестящих алых одеяниях, Грозовые Бичи в черном, Небесные Рыбы в голубом, полукровки в одеяниях серого цвета, олицетворяющих цвет их Семейств, а наездники смирения были снаряжены как наездники драконов, которым они служат. За ними стояли предводители норчианских кланов, назначенных полуаврелианцами в насмешку над нашими старыми институтами власти. Остальные норчианцы собрались вокруг Крепости, рассредоточившись по склонам пологих холмов вокруг Кургана Завоевателя, чтобы увидеть, как пепел Джулии развеют с крепостного вала.

Когда Радамантус приступил к Обряду Павшего Повелителя драконов, смысл его слов начал ускользать от меня. Джулия была облачена в парадные доспехи, и ее черная мантия распростерлась по постаменту над погребальным костром. Забрало шлема было опущено, чтобы сохранить достоинство в смерти. Но, глядя на нее, я представлял, что этих доспехов не существует. Я представлял девушку, которую не мог забыть, которая не боялась оставаться со мной наедине, сбрасывать с себя одежду и смеяться от души.

«В старину Повелители драконов брали себе в любовницы крестьянок, – рассказывала она. – Почему бы мне не поступить так же?»

Именно так она объясняла мне наши встречи, когда все только закрутилось между нами. Когда мы начали обмениваться взглядами, обжигающими, словно искры. И я не был готов ответить на ее вопросы. Когда меня вызывали, я являлся по первому зову.

Но я наглый негодяй, потому что попросил у нее кое-что взамен. Лекарства, из-за нехватки которых умерла моя мать и в которых нуждалась сестра. Продукты, когда не хватало еды.

Мои требования забавляли ее, но она, смилостившись, давала мне то, что я просил. Джулия обожала власть.

И это нас объединяло.

– …и в смерти твой дух объединится с драконом твоим, чтобы ты не чувствовала горечи одиночества земной души, чтобы пламя твоего кровного дракона сопроводило тебя к свету следующей жизни.

Иксион тихо отдал приказ Нитеру, который мгновенно изверг столп пламени, разжигая погребальный костер. Драконье пламя быстро сделало свое дело: поленья загорелись и огонь мгновенно распространился. Ветер с моря подхватил дым и унес его на юг.

Радамантус поднял руку, и все присутствующие драконорожденные хором произнесли ритуальный вопрос:

– Но кто станет пировать вместе с ней? Потому что даже наезднику нужна компания.

В одной руке я сжимал кубок с вином, в другой – кинжал. Я подал кубок Иксиону, и тот взял его, даже не взглянув на меня. Он хрипло произнес:

– Я, твой ближайший кровный родственник, подношу тебе этот напиток как первое из множества угощений, которыми ты насладишься в следующей жизни вместе с Домом Грозовых Бичей.

Он поднес кубок к губам и, отпив из него, сделал шаг вперед. Он выплеснул вино в разгорающееся пламя, которое зашипело и продолжило расти.

Скорбящие задали следующий вопрос:

– Но кто же станет служить ей? Ведь даже мертвый нуждается в комфорте.

Я шагнул вперед, и жаркое пламя опалило своим дыханием мое лицо и руки. Силуэт Джулии казался едва различимым пятном в пылающем пламени. Когда перед похоронами Дело спросил меня, хочу ли я участвовать в ритуале Подношения от Слуги, он ясно дал понять, что вместо меня это могла бы сделать и одна из служанок Джулии.

– И поранить одну из этих чудесных ручек? Нет. Это должен быть я.

Однако я вызвался не потому, что хотел защитить служанку. Я чувствовал, что это будет правильным решением. Кем бы Джулия ни была для меня или я для нее, правда заключалась в одном. Это был долг слуги. Верный способ попрощаться с ней.

– Я как слуга дома твоего предлагаю кровь свою взамен жизни твоей, чтобы в загробном мире хорошо служили и почитали тебя.

Я протянул руку и, раскрыв ладонь, занес над ней кинжал. Я чувствовал на себе взгляды драконорожденных, но больше всего ощущал пристальный взгляд Дело, который не сводил с меня огромных карих глаз, который наблюдал за мной из рядов Небесных Рыб.

«Нравится ли тебе это?» – однажды спросил он меня, когда Джулия только начала вызывать меня к себе.

«Конечно, мне это нравится. Почему оно не должно мне нравиться?»

Он больше никогда не спрашивал меня об этом.

Лезвие кинжала наискосок прорезало мягкую плоть моей ладони, медленно и глубоко. Кровь полилась из раскрывшейся раны. Я сжал ладонь в кулак, наблюдая, как моя кровь льется в очищающий, безучастный погребальный костер.

Достойное прощание.

Я отступил назад, почувствовав, как пылает мое лицо, и сжал руку, чтобы остановить кровь и унять боль, в то время как Радамантус приступил к завершению обряда:

– Освещенная пламенем дракона, согретая любовью дома, обласканная заботой слуг, пусть жизнь твоя следующая воплотит в себе все радости и не оставит место печалям жизни прошлой.

Бушующее пламя поглотило могилу с исступленной страстью, под стать Джулии. Я не мог отвести взгляд.

Позже, когда солнце село и все разошлись, Дело отыскал меня. Пир в честь Джулии должен был состояться вечером во Дворце Великого Повелителя, где я должен был прислуживать за столом Дело, но в тот момент по-прежнему находился в холодном саду под сенью старинных каменных изваяний, глядя, как постепенно остывают угли погребального костра. Дело уселся на каменную скамью рядом со мной. Я не обращал внимания на него, пока не почувствовал холодок, расползающийся по моей ладони, и только тогда осознал, что он начал бинтовать мою рану. Он специально принес на церемонию целебную мазь и бинты.

– Я и сам могу это сделать, – сказал я, потянувшись за бинтом.

Но Дело не уступил:

– Позволь мне.

Я сидел неподвижно, чувствуя приятный холодок целебной мази, приносящий облегчение, и прикосновение осторожных пальцев, закрепляющих повязку. Если бы мы оказались в оружейной и я бы ухаживал за ним, то непременно завел бы разговор, но сегодня вечером мне хотелось тишины. И, вероятно, потому, что вокруг царил мрак, или же из-за того, что он сидел так близко, я позволил себе погрузиться в размышления.

Когда в тот раз он спросил, нравится ли мне, что хотел от меня услышать? Именно с того момента и начались молчания и натянутые разговоры.

Что мне следовало ответить?

Я почти не видел его лица, однако успел заметить, как он прижимает ладонь к глазам. Словно пытается собраться с духом.

– Грифф, – в конце концов заговорил он, – мне необходимо сказать тебе об этом. Пока… пока это не сделал кто-то еще.

Он поднял глаза на меня, прекратив бинтовать ладонь, и его пальцы слегка касались моих.

– Иксион потребовал, чтобы ты стал его оруженосцем, раз уж теперь он Первый Наездник.

Последние тлеющие угли погребального костра Джулии погасли. Небо сделалось черным.

– Я думал, твой отец сказал…

– Мой отец не хочет перечить новому Командующему Флотом. Никто не хочет. – Дело стиснул пальцы, а затем закончил бинтовать ладонь и закрепил повязку. – Мне жаль. Думаю, Иксион просто старается доказать свою правоту…

Я опустил забинтованную руку и размял пальцы.

– Когда? – спросил я.

Дело почесал затылок, не глядя на меня.

– Пока еще не решено. Я не отдал ключ от Спаркера и все такое…

Я провел пальцем по тыльной стороне запястья. За долгие годы рубцы от ожогов сгладились, но смутные воспоминания о самых первых шрамах остались. Полукруг, оставленный клыками Нитера, когда он укусил меня по приказу Иксиона. Нам тогда было всего по двенадцать, и я превзошел его в воздухе.

Окажется ли он столь же изобретателен семь лет спустя?

– Сегодня вечером я стану прислуживать ему на пиру. Будет лучше, если мы не станем тянуть.

Мне всегда казалось, что я брал время взаймы, прислуживая Дело. Так оно и было на самом деле.

И все же мы по-прежнему сидели рядом, пока наши колени соприкасались друг с другом.

– Мне жаль, – снова сказал Дело.

– Вам стоит бросить ему вызов, – произнес я против своей воли. – Сразиться за звание Первого Наездника.

Дело расхохотался.

– Грифф, – отозвался он. – Мы оба знаем, что это невозможно.

Дело впадал в ступор, когда дело касалось Иксиона. Так всегда происходило.

Иксион был бесподобен. Единственной, кто сумел победить его, стала Джулия.

Джулия и я.

По крайней мере, до того как на Спаркера надели намордник. Внезапно в голове у меня появилась непрошеная мысль: «У Антигоны сюр Аэла не было намордника».

Но подобные размышления были опасны, и я отогнал непрошеные мысли о Первой Наезднице Каллиполиса.

* * *

Лишь один наездник смирения пытался протестовать. Или так нам, по крайней мере, рассказывали. Оруженосца Роксаны Полуаврелианки, Мабалену, признали виновной в призывах к мятежу шесть лет назад. Норчианцев из Нового Питоса согнали посмотреть на расправу над ней на Кургане Завоевателя. Дракону Мабалены перерезали горло, и пока Лена корчилась в агонии от боли, скорбя о потере, всю ее семью, одного за другим, подняли на спинах драконов в воздух над площадью и сбросили вниз.

Даже годы спустя я помнил эти звуки. Глухой влажный удар человеческого тела о безжалостные камни и мгновенно смолкавшие вопли. Мольбы Мабалены, сначала на драконьем языке, потом на норише, которые становились все более бессвязными. Каменное лицо Роксаны, наблюдающей за расправой. Стоящий рядом Радамантус, чья рука лежала на ее плече. А расправу чинил сам Роуд.

Мабалену сбросили последней, но с небольшой высоты, чтобы она смогла выжить. Теперь она служила в Крепости, и если требовалось напоминание о подобных происшествиях, ее приводили в пример. Драконорожденные называли ее Безумной Леной.

Нам тогда было по тринадцать.

В то время я верил в эту историю. Верил, что она планировала мятеж, был потрясен ее мужеством и отвагой. Как она это сделала? Меня огорчало, что она не посчитала меня достойным для участия в восстании.

И лишь годы спустя я осознал, что в тринадцать лет она едва ли могла спланировать нечто подобное. Она была посредственной наездницей, а ее дракон – скорее обузой, нежели ценным приобретением. Невеликой потерей для питианского флота, лучшей кандидатурой, чтобы предостеречь остальных от опрометчивых решений.

И предостережение сработало, потому что с тех пор не объявилось ни одного норчианского наездника, отважившегося поднять мятеж. А затем наши драконы вспыхнули, доказав, что опасения других были не напрасны, и получили намордники, после чего даже намек на восстание был забыт. Вместо этого драконорожденные аккуратно напоминали нам о том, что нас ждет, если мы станем повиноваться: «Когда мы возьмем Каллиполис, ваши семьи получат вознаграждение. Они будут одарены землями, свободой и богатством, как платой за верную службу».

Я не слишком в это верил. Но верил своим глазам, которые видели, что драконорожденные сделали с семьей Мабалены.

И потому, вспоминая Антигону сюр Аэла, свысока взирающую на Иксиона, улыбающуюся, когда тот припомнил ей крестьянское происхождение, я старался не делать поспешных выводов, поддавшись фантазиям. Возвращаться к мечтам, которые она пробуждает. Я знал, что ждет на другой стороне.

Мечты опасны для мечтателей.

* * *

Стены зала Великого Повелителя были украшены тремя стягами: по одну сторону с драконами Триархов, запечатленными в вечной погоне, кружащимися вокруг черного цветка клевера, что символизировал изгнание; с другой виднелись пять звезд норчианских кланов, а в центре – аврелианская роза, закрывающая собой те пять звезд, – эмблема Нового Питоса.

Сегодня вечером на пиру в честь Джулии законнорожденные каллиполийцы присоединились к Радамантусу за высоким столом под питианским стягом, а полукровки пиршествовали за своим столом для низкорожденных, вытеснив норчианских старейшин из Клана Торнроуз, которым обычно дозволялось разделить эту честь. Когда я проходил мимо Скалли, своего инструктора из драконьих конюшен, что сидел среди представителей своего клана с Леари Торнроузом, предполагаемым Верховным Правителем норчианцев, которые пытались позвать меня к себе, то не без удовольствия склонился, демонстрируя сожаление:

– Сегодня прислуживаю за столом для высокопоставленных повелителей, господа. Возможно, я найду кого-нибудь, кто заменит меня.

Мое пренебрежение титулом «Ваше Высочество» не прошло незамеченным, но мне было приятно увидеть их недовольные лица. В прежние времена пять кланов самолично избирали правителя, и клан Торнроуз не считался важнее всех остальных. Аврелианцы повысили их статус, даровав высокое положение в Крепости и в армии, сделав их предателями по отношению к остальным кланам. Лицо Леари, выкрашенное в голубой цвет при помощи сока вайды, цвет, символизирующий его клановую колонну, представлялось церемониальной насмешкой над его королевским величием, и я не удостоил его взглядом.

Во всяком случае, ни один из сыновей Леари или Скалли никогда не служил в рядах наездников драконов. Торнроуз не обладал оруженосцами, поскольку Радамантус посчитал слишком опасным предоставить столько привилегий одному клану. И поэтому, хотя меня никогда не приглашали за стол для высокопоставленных господ, таких как клан Торнроуз, сегодня вечером именно я буду прислуживать там, а их просто отодвинули в сторону.

Я поднялся на помост, и драконорожденный ребенок соскользнул со своей скамьи за детским столом, радостно улыбнувшись мне, его мрачное траурное одеяние ярко контрастировало с его беззубой детской улыбкой.

– Грифф! Небесный мастер!

– Юный господин Астинакс!

К этому маленькому господину, в отличие от предателей из клана Торнроуз, я испытывал искреннюю симпатию. Астинакс – младший сын Великого Повелителя Радамантуса. У него были аврелианские, остриженные под горшок рыжевато-каштановые волосы, золотистая кожа и черные глаза; и по какой-то странной причуде судьбы он оказался гораздо добрее Роуда и Роксаны, вместе взятых. Хотя, возможно, я был излишне снисходителен, потому что он еще мал, чуть старше Бекки и немного моложе Гарета. Драконорожденные напоминали диких животных: они казались ласковыми, пока не набросятся и не загрызут до смерти. С нежностью взъерошив мягкие волосы Астинакса, я заметил за столом Роуда, не сводящего с меня гневного взгляда:

– Ступайте, юный господин.

Я отправился на кухню, чувствуя, как тяжелеют ноги при мысли о том, что мне придется прислуживать Иксиону. Собравшиеся на кухне наездники смирения сплетничали на норише, разнося подносы с яствами и кувшины с вином. Узнав, что я буду прислуживать Иксиону, Фионна в ужасе прижала руку к губам:

– Перевели? Да помогут тебе драконы!

– Спасибо, Фионна.

Брэн, оруженосец Роуда, взглянул на Фионну и вскинул густую бровь. Он был на голову выше меня, а я – на голову выше Фионны, потому он нависал над ней подобно скале. Поднос с блюдами балансировал на его длинной руке.

– Гриффу просто нужно запомнить, что на этот раз не стоит красоваться в небе.

Фионна хихикнула, и полоса ожога, тянувшаяся от ее уха, порозовела, слившись с графином вина, который она держала в руке.

– А ты? – спросила я Фионну.

Фионна прислуживала Джулии. Ее игривая улыбка погасла:

– Теперь я у Роксаны.

У Роксаны Аврелианки не имелось служанки с тех пор, как удалили Мабалену. Но мы никогда не говорим о Мабалене.

Брэн слегка коснулся локтя Фионны.

– Все будет хорошо, – пробормотал он, и прикосновение длилось чуть дольше обычного, чтобы я обратил на него внимание.

Он тоже заметил и в мгновение ока отдернул руку.

Отлично. Потому что, если между ними что-то происходило, лучше не выставлять это напоказ. Подобный союз драконорожденные никогда не одобрят.

За столом звучали тосты в честь Джулии, и шум голосов на заднем фоне отвлекал меня от мыслей о яствах для Иксиона. Драконорожденные, с которыми я никогда не разговаривал и которые, вероятно, даже думали о Джулии, скрипя зубами от ненависти, еще когда она была жива, теперь красноречиво рассуждали об ее отважной душе и стойкости и о том, что она прославила имя своего отца. Как будто никогда не осуждали ее за то, что она на каждом шагу нарушала их обычаи и устои. Именно по ее настоянию женщин начали представлять драконам, а затем они стали принимать участие в турнире на звание Первого Наездника.

В турнире, который она выиграла.

Полеты с Джулией всегда напоминали гонки с бурей. Бег по краю. И больше мне уже никогда так не полетать.

Я не ел с самого утра, но адреналин, бурливший в моей крови, когда я пытался вспомнить предпочтения Иксиона в еде, которые я когда-то знал, но которые за все эти годы позабылись, не оставлял места для голода, пока я неторопливо собирал угощения для Иксиона. И лишь когда я поставил перед ним главное блюдо, он заметил меня. Он поднял руку и резко схватил меня за запястье:

– Кто-то перебинтовал тебе руку.

Я посмотрел на тончайший, искусно скрученный бинт, который моя семья никогда не смогла бы себе позволить и который ни один придворный лекарь не стал бы на меня расходовать. Дело, сидящий напротив, поднес к губам салфетку, и между его бровями появилась складка. Они с Иксионом сидели совсем недалеко от Великого Повелителя, восседающего во главе стола вместе со своей женой и самыми уважаемыми изгнанниками.

Иксион взглянул на Дело, по-прежнему не отпуская мою руку и сжимая ее пальцами. Фионна, которая разливала вино по бокалам драконорожденных, бросила на меня взгляд и вздернула брови.

– Дело, – произнес Иксион, – что ты думаешь об Антигоне?

Дело снова прижал к губам салфетку. Разговоры вокруг затихли, когда все осознали, куда клонит Иксион. Нестор, отец Дело, отставил кубок в сторону и склонил голову набок, словно хотел послушать, что скажет сын.

– О Первой Наезднице Каллиполиса? – Голос Дело был абсолютно спокоен. – Ничего. Мы почти не разговаривали.

– Ты ведь знаешь, что она не заслужила это звание. Лео вручил его ей. Так говорят. Он передал звание Первого Наездника простолюдинке.

Иксион по-прежнему не выпускал мою руку.

– Гм, – хмыкнул Дело, отрезая кусочек жареной рыбы-меча.

– Даже не знаю, кого из них мне хочется поджарить сильнее: предателя, любящего простолюдинок, или его распутную рабыню.

За столом загромыхали возгласы одобрения. Роуд поднял бокал, и все присутствующие присоединились к нему.

«Смерть узурпаторам, любящим простолюдинок».

Фионна выронила графин. Тот упал на пол, разбившись вдребезги и залив вином каменные плиты. Сидящие за столом драконорожденные, не обращавшие на нас никакого внимания, подняли глаза, будто только что вспомнили о нашем присутствии. Даже за столами попроще, где расположились полукровки и аврелианцы низкого происхождения, взглянули в нашу сторону; Нолан, один из оруженосцев полукровок, застыл на месте, втянув голову в плечи, наблюдая за нами с первого этажа. Фионна начала наклоняться, чтобы собрать осколки, но остановилась, когда услышала слова Иксиона:

– Фионна. – Глаза Иксиона вспыхнули. Он отпустил, наконец, мое запястье, и я выдернул руку, онемевшую от его хватки. – Что ты думаешь о Первой Наезднице Каллиполиса?

– Ничего, мой господин.

– Ты уверена? Уверена, что не восхищаешься ею?

Роксана, новоиспеченная хозяйка Фионны, посмотрела на нее с внезапно пробудившимся любопытством. Золотистая кожа Роксаны раскраснелась от вина, в то время как лицо Фионны залила смертельная бледность, и только шрам от ожога выделялся розовым пятном на коже. Младшая сестра Дело, Феми, вступила в разговор:

– О, оставьте ее в покое.

Феми, как и Дело, терпеть не могла, когда издеваются над слугами. В основном, я думаю, из-за того, что это навевало на нее скуку.

Иксион перевел взгляд на Феми, а Фионна тут же опустилась на пол и принялась собирать осколки. Никто из наездников смирения не пытался ей помочь. Наученные горьким опытом, все они понимали, что сейчас не время проявлять солидарность.

Солидарность среди норчианских наездников всегда воспринималась как угроза.

– Осторожно, Феми, – сказал Иксион. – Не заставляй нас думать, что и ты любишь простолюдинов, как твой брат…

У Феми было два брата – Дело и ее близнец, Этело, но все и без того поняли, кого из братьев имел в виду Иксион. Служанка Феми, Мойра, собиравшаяся наполнить бокал госпожи водой, замерла, и Феми раздраженно взмахнула кистью, поторапливая девушку. Дело же положил в рот кусочек рыбы и спокойно начал пережевывать. Еще не закончив есть, он спросил:

– Тебе нужен ключ Гриффа сейчас или позже? – Иксион повернулся ко мне и медленно осмотрел меня с головы до пят.

– Сейчас, – решил он.

Дело подцепил пальцами цепочку, на которой висел ключ Спаркера, и снял ее с себя. Иксион улыбнулся мне, а Дело отвел взгляд.

«Взгляни на меня, заклинаю тебя драконами, ну посмотри же ты на меня…»

Но было бы безумием сделать это при всех. И он не делает. Иксион выхватил цепочку и повесил на шею. Сидящие за столом Электра, Радамантус и Нестор не проявили никакого желания продолжать этот разговор дальше: они просто смотрели на детей.

Иксион поднял свой бокал и улыбнулся Радамантусу. А затем обратился к присутствующим:

– Лео не единственный, с кем в последнее время переписывалась сестра. Я просматривал ее бумаги и обнаружил кое-что любопытное.

Иксион обладал несравненным даром завладевать вниманием стола. Радамантус опустил кубок.

– Джулия, – продолжил Иксион, – также переписывалась с Фрейдой, принцессой Бассилеи. Они стали настоящими подругами по переписке.

Эта новость поразила всех присутствующих, в том числе и меня. С другой стороны, Джулия действительно много с кем переписывалась. Однако Бассилея – империя, раскинувшаяся на материке, чьи границы простирались с восточной стороны от наших берегов и удалялись в Медейское море, – славилась своей обособленностью.

– Дочь Божественного Короля? – рявкнул Нестор, и в его голосе прозвучало недоверие. – И о чем они могли переписываться?

– Среди множества тем, которые они обсуждали, нашлась одна, которая заслуживает отдельного внимание: их обеих окружают старики, которые недооценивают их способность к полету.

Нестор побагровел. Иксион улыбнулся ему. Роксана фыркнула в ладонь.

– Фрейда тоже потребовала дракона? – удивленно спросил Радамантус. – Похоже, каллиполийцы вдохновили многих драконорожденных леди по всему Медейскому побережью.

– Это нарушение порядка наследования, – пробормотал Дело, промокая губы салфеткой, и поднял взгляд.

Иксион согласно кивнул, по-прежнему улыбаясь.

– Думаю, необходимо посетить Васк. Чтобы сообщить принцессе о кончине подруги. И о причине ее смерти. Может, она проникнется нашим замыслом.

– Мы уже пытались заполучить союзников в Бассилее, – заявил Радамантус, отмахиваясь от предложения. – Им это неинтересно. Особенно после эмбарго, введенного Медейской Лигой.

– Это не было интересно, – поправил его Иксион, – Божественному Королю. Но мы никогда не пробовали заинтересовать его дочь. И, как верно заметил Дело, ее статус наследования может… измениться. – Иксион поднес бокал к губам, прежде чем добавить: – Она как раз в подходящем для замужества возрасте.

Ах.

Тогда Фрейде осталось уповать только на бога.

Радамантус бросил взгляд на Нестора:

– Мы просмотрим письма Джулии и обдумаем это.

Позже, когда пиршество уже подходило к концу, Иксион поднялся из-за стола, чтобы удалиться восвояси, но вспомнил обо мне. Он приказал мне отправиться с ним, чего я, впрочем, и ожидал, хотя каждая клеточка моего тела сжалась от волнения. В самый разгар вечера я потерял Дело из виду, полностью сосредоточив свое внимание на Иксионе, и мой желудок сжимался от тошнотворной смеси страха, отвращения и нетерпения. Поэтому я не знал, видел ли Дело, как мы вышли из зала.

Покои Иксиона находились дальше по коридору от комнат Джулии, и это место было болезненно знакомо мне после долгих лет ночных свиданий в крыле Дворца, принадлежащего Грозовым Бичам во Временном Дворце. Войдя в комнату, Иксион тут же рухнул в кресло, а я зажег свет. Эту часть работы я тоже не выполнял довольно долгое время: Дело всегда отпускал меня, не позволяя мне прислуживать ему словно лакей. Роскошь, которую я не принимал в расчет, привыкнув к ней. Когда я опустился на колени, чтобы расшнуровать ботинки Иксиона, прежние навыки вернулись ко мне, подобно действиям, сохраняемым мышечной памятью. Я помог Иксиону раздеться и облачиться в пижаму, стараясь сосредоточить взгляд на чем-то другом в этой комнате, кроме объекта своей ненависти. Я уставился на его заваленный бумагами стол, который стоял рядом с высоким книжным стеллажом.

«Так стыдно, что ты не умеешь читать», – однажды заметила Джулия.

«Ты могла бы научить меня».

В ее ответе прозвучала тогда лукавая насмешка:

«Но тогда ты бы знал, о чем я пишу».

Боль пронзила мою ладонь. Я опустил глаза.

Иксион схватил меня за руку. Он снова принялся теребить повязку, разглядывая ее. Затем он посмотрел мне в лицо, чтобы увидеть мою реакцию. Я чувствовал запах вина, исходящий от него, и в слабо освещенной свечами комнате смутно различал цепочку с ключом от моего дракона поверх его пижамной рубашки. Совсем близко.

Дрожащими от хмеля пальцами Иксион сорвал с меня повязку Дело и отбросил на пол. А затем, не переставая скалиться, впился пальцами в порез, приоткрывая края раны.

– Так-то лучше, – сказал он. – Спокойной ночи.

5

Дочь Саутсайда

ЭННИ

На первом заседании Военного Совета, на котором я присутствовала вместе с генералом Холмсом и Первым Защитником, мы обсуждали воздушное нападение на Новый Питос, планируя его на позднюю осень. Это должно было случиться прежде, чем холод начнет замораживать драконье пламя, но после того, как большинство драконов нашего флота вспыхнут. Новый Питос был хорошо укреплен, но его нельзя назвать несокрушимым. Холмс считал, что ответный удар уже давно последовал бы.

Я слушала его, думая одновременно о том, что впервые с момента дуэли Ли оказалась в компании Атрея Атанатоса. Он сидел во главе длинного стола, а я находилась на другом его конце. Атрей ни разу не взглянул на меня с начала заседания. Он больше слушал, чем говорил, и вопросы на рассмотрение выносил Холмс. Привычный серый китель Первого Защитника, ярко контрастирующий с военным обмундированием остальных, заставил бы менее представительного человека померкнуть на заднем плане. И я чувствовала каждое его движение, словно заяц, чующий присутствие ястреба над головой.

Человек вроде Атрея никогда не смирится с препятствиями у себя на пути.

Приготовленные мной записи скомканными лежали у меня на коленях под столом, и к тому времени, как подошла моя очередь выступать, я столько раз сворачивала и разворачивала их, что они сделались мягкими, как ткань.

– Антигона?

– Я хотела предложить несколько иную стратегию.

Я была самым младшим офицером за этим столом и единственной женщиной. После принятия звания Первой Наездницы мне стало намного проще выступать на публике, однако сейчас уверенность, похоже, покинула меня. Собственный голос казался мне чересчур визгливым и, к моему ужасу, слегка дрожал. Я не могла взглянуть не только на Атрея, но и на других старших офицеров, которые сейчас вопросительно смотрели на меня сквозь стекла очков.

– У нас есть причина полагать, что питианцы используют в качестве наездников низший класс. Вероятно, из коренного норчианского населения острова. Они летают на драконах в намордниках.

За столом все внезапно всполошились. Начальник штаба генерала оторвался от своих записей, единственный офицер, который был не намного старше меня.

– И почему мы слышим об этом впервые? – поинтересовался он.

Я, немного растерявшись, перевела взгляд на Холмса. Он знал, что я общалась с питианцами, потому что рассекретил меня. Однако не могла сейчас упомянуть об этом неразрешенном рискованном предприятии. К моему облегчению, Холмс поднял руку, обращаясь к начальнику штаба:

– Все в порядке, полковник Ортос. У вас есть доказательство… что подобный класс наездников существует, Антигона?

Ортос. Почему эта фамилия кажется мне знакомой?

Когда я киваю, Холмс, к моему облегчению, не задает больше вопросов. Я снова развернула свои записи, но даже не взглянула на них:

– Я предлагаю заручиться поддержкой тех наездников. Норчианцы наверняка хотят избавиться от правления драконорожденных, как хотели этого простые люди Каллиполиса. Они могли бы стать для нас ценными союзниками. Но этого не случится, если мы начнем сжигать их дома.

У меня задрожала рука, и я почувствовала, как кровь прилила к голове, жаром разливаясь по шее. Однако воротник моей формы был достаточно высок, да и в мрачном свете военного зала этого никто не заметит.

Начальник штаба Холмса снова вмешался в разговор, и его дворцовый акцент резанул мне по ушам:

– Если это вопрос силы духа…

И вдруг до меня дошло: он говорил о моей силе духа. Словно я предлагала другой вариант решения проблемы, потому что была излишне впечатлительна.

Два седовласых генерала переглянулись друг с другом.

Я сжала кулаки под столом.

Что мне там говорил Кор перед моим назначением? «Если ты хочешь, чтобы они прислушались к твоему мнению, тебе нужно их уважение».

– У меня достаточно силы духа, чтобы сжечь столько питианских простолюдинов, сколько потребуется, но я бы предпочла избегать лишних смертей в тех случаях, когда это идет вразрез с нашими стратегическими целями.

Слово «простолюдин» было запрещено со времен Революции, но я обронила его, словно перчатку, зная, что в этой комнате я единственная, к кому оно относится. Сидящий на другом конце стола Атрей забарабанил пальцами по столу, тонкие губы начальника штаба искривились, а я в ответ злобно посмотрела на него.

Брови Холмса практически взлетели на лоб:

– Думаю, нам надо разведать все более подробно, прежде чем обсуждать стратегические возможности этих… наездников низшего происхождения.

Вполне разумно. Итак, я предложила первый шаг:

– В таком случае нам необходимо провести разведку, перед тем как организовывать нападение. Наши карты Нового Питоса давно устарели. Мне хотелось бы точно определить цели и сделать обзор территории, чтобы минимизировать возможные потери.

– Мы могли бы послать разведотряд, – сказал начальник штаба.

Я уставилась на него. Если мне не послышалось, то он точь-в-точь повторил мои слова. Холмс кивнул ему:

– Думаю, это отличный компромисс. Это вас устраивает, Антигона? И неплохой способ разузнать побольше об этих наездниках на драконах в намордниках.

Члены Военного Совета дожидались моего ответа, а начальник штаба благосклонно улыбнулся мне. Больше никто, казалось, не заметил того, что сейчас произошло. Неужели я настолько неучтива и невежлива, чтобы цепляться к этому? Какая разница, если они не заметили, что именно я попросила о том, что они решили мне предоставить?

– Мне кажется, – раздался бесстрастный голос с другого конца стола, – разведывательная операция была предложена именно Первой Наездницей.

Я подняла глаза на Атрея, и на его губах появилась едва заметная улыбка.

Я не сводила с него глаз. Я ошибаюсь или Атрей действительно поддерживает меня?

Самодовольная ухмылка сползла с лица начальника штаба, но Холмс этого даже не заметил.

– Отлично! – воскликнул он, взмахнув рукой. – Тогда отправим пару небесных рыб, как только позволит облачность.

* * *

Вернувшись в Обитель на собрание военных корпусов, я быстро оповестила стражников об изменениях в решении Военного Совета о нападении, а затем впервые рассказала о драконе в наморднике, которого мы с Пауэром увидели, когда возвращали тело Джулии. Реакция наездников была вполне предсказуема: мне пришлось дожидаться, когда исчезнут выражения ужаса на лицах, а деревянные кресла переговорной комнаты перестанут скрипеть под весом встревоженных стражников. Члены Военного Совета, возможно, и не понимали, что намордник означает для дракона или его наездника, но мы знали это очень хорошо.

Мы отлично представляли это чувство.

Когда с осевшей трибуны я обратилась к рядам окружающих меня стражников, то на мгновение порадовалась тому, что мой голос, по крайней мере перед этой аудиторией, прозвучал уверенно:

– Холмс собирается отправить разведывательный отряд небесных рыб, чтобы определить цели и проанализировать ситуацию с наездниками на драконах в намордниках. Мне хотелось бы неофициально расширить это предприятие с целью проведения пропаганды. Можно ли привлечь кого-то из этих наездников? Наладить с ними связь?

– Как? – спросил Лотус. – Никто из нас не говорит на норише.

Нориш, язык норчианского населения Нового Питоса, был похож на каллийский, однако давно не использовался, потому что общение между двумя народами стало невозможным.

Если только эти наездники не научились говорить на языке своих угнетателей.

– Наездник низшего происхождения, которого мы встретили, бегло говорил на драконьем языке.

Пауэр сидел в дальнем ряду рядом с Дарием.

– Могу подтвердить. Он говорил лучше Антигоны.

– Спасибо, Пауэр.

Лотус присвистнул:

– Ну конечно. Я полечу.

Лотус, сын знаменитого поэта из патрицианской семьи с Яникула, с детства говорил на драконьем языке, как и Ли.

– Я тоже, – заявила Крисса, подняв руку. – Мои навыки рисования могут пригодиться для составления карт.

Дак тоже поднял руку:

– А разве не я должен лететь вместо Лотуса? У Криссы вполне приличный драконий, а мой дракон единственный из небесных рыб, кто вспыхнул.

– Вот и я о чем, – пробормотал Лотус.

Рок хлопнул его по плечу:

– Это случится со дня на день, дружище.

Кор заерзал в кресле. Наши взгляды встретились. Дак рассуждал вполне здраво, но был один момент, который сводил все на нет: в прошлом случалось, что он терял голову, когда на него давили или когда он был ранен, а я, что куда важнее, сама выходила из себя, когда он получал травму, да и Кор тоже.

Дак, покраснев, бросил сердитый взгляд на меня, а Лотус обмяк в кресле, скрестив руки на груди. В дальнем конце комнаты Алекса что-то прошептала Дейдра, прикрываясь ладошкой, отчего та захихикала.

На данный момент, когда усталость определяла настроение большей части военных совещаний, капелька легкомыслия – неплохой знак. Однако этому было радоваться трудно, особенно когда подозреваешь, что это все происходило за твой счет. Меня охватило нетерпение, потому что одно дело – вершить справедливость на площадях Каллиполиса, где распределялось продовольствие, и совсем другое – со стражниками, сражающимися за возможность рискнуть своими жизнями.

Я развела ладони, стоя на трибуне.

– А пока все наездники небесных рыб начнут тренироваться в ожидании возможного участия в разведывательной операции.

Мой взгляд упал на дверь, где я заметила одинокую фигуру, застывшую в дверном проеме.

Ли.

Я не приходила к нему с того самого дня, как пришла в лазарет и застала у него Криссу, постоянно убеждая себя в том, что слишком занята. А теперь, спустя неделю, увидев его на ногах и в форме, я ощутила накатившую на меня неуверенность, которая пригвоздила меня к трибуне. Остальные, заметив мой взгляд, оглянулись через плечо. Большинство из них впервые увидели его после дуэли.

И прежде чем я успела что-то сказать, Рок вскочил и прижал кулак к груди в революционном приветствии:

– Добро пожаловать, гражданин.

Ли сглотнул. А затем кивнул, вскинув кулак в ответном приветствии.

Один за другим стражники последовали примеру Рока. Пауэр и Дарий остались сидеть на месте, но таких было мало.

– Спасибо вам, – пробормотал Ли, и приветствия сменились аплодисментами.

Стражники окружали его, пока я раздавала графики дежурств в конце собрания. Они хлопали Ли по плечу, приветствуя его, обнимая. Я наблюдала, как он отвечает на проявление их чувств с прежним изумлением, смешанным с неловкостью, на этот раз более неприятной, теперь, когда я неуклюже старалась занять его место. А ведь у него всегда получалось это столь непринужденно.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем все разошлись и мы остались вдвоем.

Он выглядел гораздо лучше, его темные волосы были аккуратно зачесаны назад, а бледное лицо слегка порозовело. Из-под рукавов формы выглядывали бинты. Я посмотрела в серые глаза Ли, пытаясь понять, что происходит в его душе: тот ли это Ли, которого я знаю, или же передо мной Ли, улыбавшийся тем ужасным оскалом в больничной палате.

Он потупил глаза в пол:

– Как ты?

Похоже, передо мной стоял прежний Ли. По крайней мере, на данный момент. И как легко было притвориться, что некоторые слова никогда не звучали. В этом мы с Ли специалисты.

– Тушу пожары, – ответила я, закидывая ранец на плечо. – Оказалось, на этой работе приходится часто делать нечто подобное.

Губы Ли скривились:

– Прости. Мне следовало предупредить тебя.

На его форме не имелось знаков отличия, за исключением крыльев Четвертого Ордена. Медаль Первого Наездника, которую он когда-то получил, теперь красовалась на моей груди, куда он приколол ее после дуэли. Порывшись в ранце, я достала знак, предназначавшийся ему, – знак начальника эскадрона аврелианцев. Его прежнее звание, которое он делил с Кором и Криссой до турнира на звание Первого Наездника.

Он взял значок, мельком бросив взгляд на медаль Первого Наездника у меня на груди.

– Спасибо, – поблагодарил он.

Мы вместе вышли из зала заседаний и направились по коридору Обители в трапезную, где уже начали подавать завтрак. Стояла поздняя осень, в каменных очагах полыхал огонь, и стражники сгрудились в конце столов поближе к теплу. И лишь когда мы встали в очередь за кашей, я, заметив взгляд Ли, вспомнила, что изменилось с того раза, как он находился здесь. Рядом с кастрюлей с кашей висел плакат, нацарапанный рукой Рока и гласивший:

4 половника – порция золотых

1 половник – порция железных

Пожалуйста, обслуживайте себя со всей ответственностью и возвращайте лишние порции, которые будут распределены между служащими Обители.

Губы Ли мрачно искривились. Понизив голос, чтобы двое стражников из патрициев, стоящих перед нами в очереди, не услышали, я объяснила:

– Мы с Роком начали делать это, узнав, что некоторые наездники выбрасывают излишки.

Мы с Роком жили на горных фермах во время последнего голода в Каллиполисе – того самого, что привел к восстаниям, которые переросли в Революцию. Мы были среди тех немногих стражников, кто помнил, что значит голодать.

И Ли тоже. Возможно, его семья и не бедствовала во время голода, но в период после Революции мы с ним вместе голодали в приюте. Поэтому я не удивилась, заметив, что он помрачнел еще сильнее. Он смотрел, как я накладываю себе порцию, – один половник, надеясь, что другие последуют моему примеру, даже если после этого мой желудок будет урчать от голода. Ли молчал, пока мы не уселись за стол.

– Я забыл о классовом расслоении в выдаче продовольствия.

Так вот почему он помрачнел. Дело совсем не в том, что стражники разбрасывались едой.

– Теперь это происходит каждый день. Раз ты вернулся, больше не забудешь об этом.

До этого момента я даже не осознавала, как сильно мне не хватало Ли. Не его лица, но его движений: как он сидит, как напрягаются мышцы на предплечье, когда он придвигает к себе миску с кашей, как небрежно отбрасывает со лба волосы, глядя на почти пустую миску. Ли даже кашу ест красиво.

И я не могла избавиться от воспоминаний о том, как эти руки прижимали меня к его телу, как мои губы касались его шеи… А затем он вдруг тихо произнес:

– Энни, как нам это остановить?

Я отвела взгляд от его лица и начала судорожно шарить в поисках ложки.

– Остановить что?

С неожиданно вспыхнувшей злостью Ли отпихнул от себя миску:

– Вот это. Все, что творит Атрей. Люди получают разное количество продовольствия исходя из принадлежности к разным сословиям. Когда мы собираемся избавиться от этого негодяя…

Его голос становился все громче, а прозвучавший в нем гнев обострил мои чувства до предела. Это было так не похоже на Ли, что люди начали оборачиваться. Кор тоже, и на его лице я увидела удивление.

Месяц назад я обратила внимание, что теперь совсем иначе воспринимаю слова, и дело было не в том, что именно говорил Ли, а в том, что это слышали другие. Подобный разговор не стоило выносить на всеобщее обозрение. Не сейчас, когда угроза войны и несправедливое распределение продовольствия перешли все моральные границы.

– Говори тише. И доедай кашу. Мы поговорим после, в арсенале.

Мне казалось, что полет на драконах поможет нам немного остыть. Но в арсенале, скидывая с себя, как всегда, одежду, чтобы втиснуться в огнеупорные костюмы, я в какой-то момент поймала себя на том, что не могу оторвать от него взгляд, а он смотрит на меня в ответ, отчего я снова почувствовала, как знакомый жар начинает расползаться по моей коже. А затем я увидела его новые ожоги, бледные и сияющие, – раны, не зажившие до конца после дуэли, словно штрихи, нанесенные на карту.

Я отвернулась, чтобы прийти в себя, и заговорила, не глядя на него:

– Вот в чем дело, Ли. – Я застегнула молнию на огнеупорном костюме под горло и взяла кирасу. – Атрей, конечно, негодяй, но он не представляет серьезной угрозы. Верховный Совет поддерживает тебя, не говоря уже о Яникуле, благодаря Доре Митрайдс. Расслоение в продовольственной программе – это ужасно, но я довольно долго просидела на пайке для железных и могу утверждать, что это гораздо лучше, чем порой бывало в Элбансе. «Эту зиму мы протянем». Только если город не начнет истязать себя на части волнениями. На Новом Питосе ждут нашего поражения. Знаешь, как Иксион назвал меня, когда я возвращала тело Джулии?

Я обернулась к нему, доставая нарукавники из шкафчика. Ли сидел на скамье, зашнуровывая ботинки, но когда поднял голову, то я заметила на его лице изумление от того, что я вот так просто назвала брата Джулии по имени.

– Он назвал меня стервозной простолюдинкой и сказал, что я принадлежу ему. – Ли поморщился, и его пальцы стиснули шнурки. – Вот с чем мы боремся. Не с Атреем.

Он стиснул зубы. На мгновение мне показалось, что я достучалась до него. А затем он поднялся, отвернувшись от меня, и сказал:

– За последний месяц ты стала неплохим оратором.

ЛИ

Раны только начали заживать, но я больше не мог находиться в палате, чувствуя, как больничные стены давят на меня, и с нетерпением ожидая, когда, наконец, выйду из лазарета. Обитель, трапезы с другими стражниками, домашние задания, которые мы выполняли у камина в оранжерее, Пэллор, мчащийся над ареной, – все это я представлял себе с особой красочностью и невероятно тосковал. Представлял все в малейших деталях, чтобы отогнать воспоминания о дуэли.

Но сейчас, обнаружив, что абсолютно ничего не изменилось, я почувствовал ярость.

Как все они могут заниматься своими делами, следуя программам Защитника, словно ничего не изменилось?

Человеком, по которому я скучал больше всего и который не появлялся, в отличие от других стражников, просачивавшихся в лазарет и нерешительно приветствующих меня, пытающихся неуклюже подбодрить и утешить, была Энни. Но она так и не вернулась, и я знал почему. Слова, сорвавшиеся с моих уст в утро после дуэли, смутно всплывали в памяти, но я отчетливо помню слепую ярость и ее лицо перед уходом. Покидая лазарет, я думал о том, чтобы извиниться. Но чем больше я видел, тем меньше мне того хотелось.

Почему Энни согласна с тем, что происходит? Как она может защищать Атрея?

Но к Пэллору я, по крайней мере, смог вернуться без гнева и стыда. Когда я подошел к гнезду, он с такой радостью выскочил мне навстречу, что она захлестнула меня в ответ и на мгновение переполнила нас обоих.

– Я тоже скучал, Пэл.

Я захватил с собой корзину с рыбой из дворцового хранилища, подготовленную смотрителями. Пэллор с довольным видом поджаривал рыбу, жадно поглощая угощение, пока я, не отрываясь, смотрел на него. Отметины от когтей, оставшиеся после поединка, быстро заживают, а смотрители до блеска начистили его серебристую чешую и когти.

– Новая упряжь для тебя.

Седло и уздечка были уничтожены во время сражения. Пэллор извивался под новой жесткой кожей, привыкая к новому снаряжению, и у меня перехватило дыхание, когда я взобрался к нему на спину. Стараюсь не думать о том, каково это было две недели назад, когда я собирался встретиться с Джулией.

Сквозняк в пещере холодил мое лицо, пока мы направлялись к выходу.

Мы вылетели из логова через ворота арены, и Пэллор опустился на каменную площадку Орлиного Гнезда без моих наставлений. Знакомые полукруглые, напоминающие чашу стены окружали нас, а карстовые колонны нависали сверху, сияя в послеполуденном солнце. Драконы сновали в воздухе у нас над головами, паря в потоках свежего осеннего ветерка. Несколькими ярдами выше в солнечных лучах просвечивались янтарным светом крылья Аэлы, в то время как Энни наблюдала, как тренируются другие пары наездников.

Последний раз, когда я видел горн, использовавшийся на подготовке к турниру Первого Наездника, теперь болтающийся у нее за спиной, он был у меня.

– Ты идешь? – позвала Энни.

Я взглянул на наездников, кружащихся над нами, тренирующихся, готовящихся к войне, и, представив, что присоединяюсь к ним, почувствовал, как во мне что-то оборвалось.

– Сейчас.

Энни не торопила меня. В небе над нами она приступила к тренировочным воздушным боям. Пэллор слегка подтолкнул меня носом, и я устроился на каменной скамье рядом с ним, а когда он склонился к моей руке, я начал почесывать его зудящие под рогами места. И нам обоим ужасно нравилось сидеть вот так, рядышком друг с другом.

Меня настолько поглотили почесывания Пэллора, что я даже не заметил, как рядом со мной уселся Кор:

– Не возражаешь?

Кор не пытался завязать разговор. Во время коротких посещений лазарета он вел себя так же немногословно и грубовато, никогда не обсуждая поединок и не спрашивая с застенчивым видом, как другие, как я себя чувствую, за что я был ему благодарен. Маурана свернулась около него, и ее дымчато-серое тело выглядело невероятно огромным по сравнению с более изящным серебристым Пэллором. Мгновение драконы внимательно изучали друг друга, их зрачки превратились в узкие щелочки, а колючие хвосты со свистом рассекали воздух, после чего они полностью потеряли интерес друг к другу. Они свернулись калачиком на каменных плитах, нежась в лучах осеннего солнца, а мы с Кором, откинувшись назад, наблюдали за тренировочными боями в небе. Энни проводила тренировку небесных рыб для разведывательной операции, используя аврелианцев для преследования во время оттачивания маневрирования.

– Она неплоха, – наконец-то выдавил я из себя. Мне не хотелось, чтобы это прозвучало так сдержанно и неохотно, но так случилось.

Кор не уточнил, о ком я. Он следил за кем-то другим.

– Да. Но знаешь, кто плох?

Дак сюр Керта. Их движения были настолько предсказуемыми, что преследователи постоянно их настигали. И к тому же они всегда замедляли скорость.

– Почему он продолжает вести себя так, словно можно до бесконечности начинать сначала? Это не спортивная тренировка.

– Да, – отозвался Кор, нахмурившись. – Я надеюсь, что дракон Лотуса все-таки вспыхнет и тогда полететь сможет он.

Когда Дак допустил одну и ту же ошибку в третий раз, Энни прекратила терпеливые объяснения и разразилась криками. Кор закрыл голову ладонями, а я вскочил Пэллору на спину.

Приятно было летать в таком небе, как сегодняшнее: безоблачном, синем, свежем, как яблоко. Пэллор фыркнул от восторга, напрягая свои крылья на ветру, и на мгновение его радость передалась мне.

Но затем я отмахнулся от чувств Пэллора, мысленно освобождаясь от него. Сейчас мне была необходима ясная голова.

– Эй, Дак!

Энни, Дак и Крисса парили на ветру чуть выше остальных тренирующихся пар. Услышав мой голос, они обернулись. Энни, кричавшая на Дака до моего появления, затихла и посмотрела на меня из-под сдвинутого набок шлема. Дак, который и так скрючился в седле, сжался еще сильнее при виде меня, словно понимал, что сейчас ему достанется еще больше. Крылья Керты сжались от напряжения, молотя по ветру, в струях которого мы все парили.

– Да? – отозвался Дак.

– Тебе нужно постоянно петлять, даже если тебя подбили, понимаешь? Это не подготовка к турнирам. Здесь не будет передышек.

Заметив прищуренный взгляд Энни, я догадался, что именно это она и втолковывала Даку. Аэла вскинула голову и фыркнула, выпустив столб пепла. Но взгляд Дака метался по моему лицу, как будто он увидел что-то впервые.

«Да, это так. Я рассказываю это тебе, потому что познал это на собственном опыте, идиот».

– Хорошо, – ответил он.

– Тогда повтори все сначала, и на этот раз я хочу, чтобы ты продолжал вертеться, сколько бы ударов ни нанесла тебе Антигона, понятно?

– Хорошо, – повторил Дак.

Крисса сюр Федра парила рядом со мной, пока мы наблюдали, как Энни и Дак начинают новый раунд. В этот раз, хотя петли Керты по-прежнему были удручающе предсказуемы, первая реакция Дака, когда он вскрикнул от боли после удара Энни, не привела к снижению скорости.

Так-то лучше.

– Не потренируешься вместе с нами? – спросила Крисса.

Она была в шлеме, но забрало подняла, и ее синие глаза внимательно изучали мое лицо. Узкие крылья и изящный хвост ее небесной рыбки переливался всеми цветами радуги на фоне осеннего неба.

Я почувствовал облегчение, когда после поединка она сообщила мне: «Теперь мы друзья». Я понимал, что с этим необходимо было разобраться, хотя чувства переполняли меня из-за всего, что случилось между нами, и попытаться все объяснить. Потому что, что бы я ни вообразил себе после нашего с Энни поцелуя, после того, как вернулся к Энни, после того, как сказал Энни то, чего говорить не следовало, единственным правильным решением было не встречаться ни с кем.

Но Криссе не требовались объяснения. И когда я извинился за то, что поступил неправильно, она лишь покачала головой:

– Обычно я предпочитаю сначала поговорить. Но, думаю, тюремная камера может сойти за смягчающее обстоятельство. Как бы там ни было… я сказала Энни прийти к тебе в ту ночь.

Как только она произнесла это, я подумал, что иначе и быть не могло.

– Почему?

Крисса повела плечом, вскинув бровь:

– Честно? Я устала от того, что вы ведете себя как идиоты.

Я изумленно расхохотался. Крисса тоже рассмеялась, пусть и немного смущенно. А затем сменила тему.

Мы остались друзьями. После нашего разговора она практически каждый день навещала меня в лазарете: приносила книги, как и тогда, когда я сидел в тюремной камере; шутила и поддерживала разговор, когда я не мог разговаривать. Но была огромная разница; в то время как в тюрьме мы держались за руки и целовались, в лазарете же мы не прикасались друг к другу, хотя Крисса по-прежнему оставалась самым легким в общении человеком на свете.

И сейчас, когда она предложила потренироваться вместе, я вдруг осознал, что при одной только мысли о тренировочном воздушном бое у меня все внутри перевернулось. Но и от мысли о Криссе, оказавшейся беззащитной на вражеской территории, мне не стало легче.

– Да, конечно.

Мы разошлись по разным сторонам, а затем они с Федрой взлетели, а мы с Пэллором начали преследование.

Маневры Криссы сюр Федра в воздухе – великолепное зрелище. Драконы породы небесная рыба славились своей скоростью, ловкостью, а Федра весьма умело использовала эти качества в своих маневрах, так что почти невозможно было предсказать ее движения, которые гораздо стремительнее, чем у Пэллора. Мы висели у них на хвосте, изрыгая пепел, который не настигал их, отчего Крисса сюр Федра начала вести себя более дерзко, ныряя вниз, словно собираясь сделать петлю вокруг нас. Мы выстрелили, жар опалил бок Криссы, и она вскрикнула от боли, и крик эхом разнесся по пустой арене.

И внезапно я оказался совсем в другом месте. Там, где я не хотел быть.

– Джулия?

Столб пепла врезался мне в грудь – смертельный выстрел. Жар привел меня в чувство, но еще не до конца зажившие ожоги опалили острой болью.

Крисса поразила меня выстрелом, который я должен был отразить даже во сне.

Но я даже не заметил его.

Пэллор захныкал, моя боль передалась ему, и я понял, что у меня произошел всплеск эмоций. Выгоняя Пэллора из своих мыслей, я, сгорая от стыда, вдруг осознал, что только что произнес.

– Ли? – долетел до меня голос Криссы.

Мы были с ней не единственными, кто застыл в воздухе. Многие партнеры по спаррингу решили понаблюдать за нашей с Криссой тренировкой. Энни, прекратившая преследовать Дака, покачивалась на ветру неподалеку, глядя на меня прищуренными глазами, а ее рука с горном застыла на полпути, так и не прикоснувшись к ее губам.

Отлично.

Я натянул вожжи и направил Пэллора в Орлиное Гнездо.

ЭННИ

Так продолжалось уже несколько дней. Ли отказывался участвовать в учебных боях, а я не назначала его в патрули на северном побережье. Я знала, что в войсках шепчутся о том, что у него «огневой шок». Это выражение мы вычитали в исторических книгах о бассилеанских войнах, в которых описывалось состояние повелителей драконов, которые после тяжкого сражения в воздухе некоторое время не могли снова участвовать в баталиях.

Мне все равно, как это называлось. Меня беспокоило, что, когда придет время для нападения на Новый Питос, мой лучший наездник не будет готов к битве.

Время от времени я замечала его с Криссой, но чаще всего с Кором. Мы снова не оставались с ним наедине.

Пока я не получила записку из Министерства Пропаганды, разосланную всем стражникам, в которой говорилось, что с сегодняшнего дня вступает в силу решение об обязательных собраниях по поддержанию боевого духа, содействующих проведению металлических тестов; и графики этих посещений уже были составлены.

Я прочитала имя в списке рядом со своим, и у меня все сжалось внутри. Кор, сгорбившийся за одним из столов на застекленной террасе, тоже изучал внимательно список.

– Ты видел?..

Он резко взмахнул рукой:

– В общежитии.

Ли, нахмурившись, снимал постельное белье с таким видом, будто решал серьезную проблему.

– Нас снова отправляют на задания по поддержанию боевого духа, – сообщила я, протягивая ему график. – На этот раз в школы. Они хотят, чтобы мы с тобой отправились сегодня в начальную школу Чипсайда.

Ли не взял у меня график.

– Нет, – ответил он.

– Что «нет»?

– Нет, я не пойду. Я не собираюсь быть цирковым пони для Атрея. Больше никаких собраний для поддержания боевого духа.

После бессонной ночи, проведенной за патрулированием, в которое я не отважилась отправить Ли, мне было нелегко услышать его ответ.

– Люди напуганы, и мы обязаны подбодрить их. Мне все равно, что ты думаешь об Атрее, но мне нужно, чтобы ты выполнял свою работу.

Его губы искривились:

– Мы по-прежнему говорим о поддержании боевого духа, Энни?

Значит, от него тоже не укрылись слухи об огневом шоке. Он отвернулся, рывком доставая чистые простыни из корзины с бельем, и начал застилать постель. Я видела, как напрягаются мышцы у него на спине, пока он натягивал простыни, и мне захотелось подойти к нему поближе. Чтобы ударить его?

Как такое возможно, что всего несколько недель назад я целовала этого юношу так, словно вся моя жизнь зависела от поцелуя? Теперь же мне просто хотелось схватить его и встряхнуть.

– Это власть, которую ты сам выбрал, – напомнила я.

Ли замер, упершись ладонями в постель, и взглянул на меня. А затем фыркнул, словно я, сама того не желая, неудачно пошутила, и эта шутка совсем не показалась ему смешной.

– Да, – ответил он, отворачиваясь от меня, – это так.

Желание ударить его ослабло. Вместо этого меня захлестнуло чувство вины.

– Ли…

– Я мог бы пойти.

В дверях с неуверенным видом застыл Дак, словно не знал, стоит ли ему входить.

– Простите. Я случайно услышал… ваш разговор.

Он стиснул зубы, вскидывая подбородок. Интересно, о чем он предпочел не упоминать? И я не понимала, что чувствую из-за того, что он прервал нас, – облегчение или ярость. Дак мне напомнил:

– Мы уже проводили подобные собрания вместе.

Ли засунул сложенные простыни в ящик.

– Это какая-то начальная школа в Чипсайде, Дак.

Его тон прозвучал настолько пренебрежительно, что у меня защипало в глазах. «Какая-то начальная школа в Чипсайде?» Вот как он это называет? Это была наша школа. Грязная, бедная, шумная, но именно там мы прошли тест, который превратил нас из нищих сирот в стражников. Та школа дала нам все.

Почему он не смотрит на меня?

Дак повел плечами, отметая предостережение Ли:

– Я хорошо лажу с детьми.

ЛИ

Даже после того, как она ушла с Даком, мой гнев не утихает. На Атрея и его глупые собрания для поддержания боевого духа, на Энни, выполнявшую его приказы, словно он по-прежнему заслуживал их отдавать, на себя за то, что едва не заставил Энни расплакаться от обиды, презрительно отозвавшись о школе Чипсайда.

Когда дверь захлопнулась и я представил, как она уходит без меня, то почувствовал себя ослом.

Но я не знал, стало бы это извинением или же продолжением нашего противостояния, если бы я последовал за ней.

Закончив с бельем, я схватил ранец с книгами и направился в библиотеку.

После того поединка я вернулся к занятиям, однако сейчас, когда был не обременен обязанностями Первого Наездника, у меня появилось время наверстать упущенное. Благодаря Энни, освободившей меня от участия в патрулировании северного побережья и от боевых учений, я завладел всем временем мира.

Я все еще полыхал от гнева, когда лоб в лоб столкнулся с Кором.

Он выскользнул из кухни, прижимая к груди сумку, и замер, как только увидел меня.

– Ли?

– Что ты делаешь?

На лице Кора промелькнули эмоции. Наконец он расправил плечи и пробормотал:

– Я взял еды для моей сестры.

Мне даже не стоило спрашивать, для какой именно сестры. У Кора была только одна сестра, достаточно взрослая, которая прошла металлический тест, а ее неумение читать привело к тому, что ее причислили к железному классу – неквалифицированных. А это означало, что она получала даже меньше продовольственных карточек, чем ее родители из бронзового.

– Я понимаю, что, – Кор повысил голос, – воровать из кухни нечестно, и именно так и сказали бы Энни и Рок…

– В свое время мы с Энни частенько воровали с кухни в Элбансе.

Кор моргнул, посмотрев на меня:

– И у вас не было неприятностей?

– Только если нас ловили.

Улыбка медленно расплылась на лице Кора, а затем он разразился хохотом.

Я почувствовал, как напрягается мое лицо и происходит то, о чем я уже успел позабыть, – я тоже начал улыбаться.

А потом мы вместе с Кором отправились в город. Мало того, мы направились в Чипсайд. От радостного возбуждения, охватившегося меня при мысли о том, что я делаю нечто запрещенное в том же самом районе, где должен был проводить собрание по поддержанию боевого духа, мое настроение еще больше улучшилось. Возможно, именно поэтому люди вроде Пауэра находят особое очарование в нарушении правил. Ты словно пытаешься выполнить штопорную бочку слишком близко от земли.

Его сестру Ану перевели с текстильной фабрики, где она работала прежде, на строительство бункера, как объяснил мне Кор, когда мы переходили через реку Фер. Плановые отключения электроэнергии, бункеры, пушки, грозно взирающие с аврелианских стен, – все это было частью городской мобилизации против угрозы воздушных ударов со стороны Нового Питоса. Улицы были усыпаны осенними листьями, а пропагандистские плакаты, изменившиеся в разгар продовольственного кризиса, теперь гласили: «Затяните пояса потуже во имя Каллиполиса», и я заметил еще один, сообщавший: «Распределение – значит справедливость для всех».

Кор тоже заметил его и поморщился:

– Ни стыда ни совести, правда? Министерство определяет справедливость как «каждый получает то, чего заслуживает».

Я впервые осознал, что, хотя мы с Энни по-разному относились к продовольственному расслоению, Кор вполне мог бы поддержать меня.

Пройдя через главную площадь Чипсайда, мы оказались у ворот, на которых виднелась надпись: «Не входить – Собственность Министерства», и увидели рабочих из железного сословия, перевозящих в тачках землю из ямы, которая вскоре должна была стать бункером, выложенным кирпичами из обожженной глины. Я заметил осунувшиеся лица с выпирающими скулами и кожей, покрытой землей и грязью. Я впервые осознал, что паек для железного сословия, который я получал из солидарности с Энни и теми, у кого хватает на это духу, гораздо проще растянуть на день, когда ты учишься, а не занимаешься тяжелым физическим трудом.

– Ана!

Кор махнул рабочему, который показался из-за земляной кучи рядом с ямой, катя перед собой тележку. Раньше я несколько раз видел сестру Кора и Дака, но сейчас с трудом узнал ее. Она с головы до ног была покрыта глиняной пылью. Она стянула шарф, прикрывающий нос и рот, обнажив полоску золотистой кожи, и улыбнулась.

– Как странно видеть вас обоих здесь, – сказала она.

Кор осторожно протянул ей сумку, и Ана взяла ее.

– Сыр и вяленые колбаски, – пробормотал он на дамианском языке, который я изучал в начальной школе. – Ты можешь взять перерыв?

Ана покачала головой:

– Уже брала.

– Могу я вам чем-нибудь помочь, офицеры?

К нам приблизился бригадир, явно встревоженный перспективой неожиданной встречи каллиполийских должностных лиц со стражниками: как пока еще обучающиеся правители Каллиполиса мы обладали непростым статусом наблюдателей, которые однажды займут высокие посты. Кор нахмурился, уставившись на бригадира и уцепившись взглядом за его бронзовый браслет и округлые щеки.

За годы практики Кор научился молниеносно действовать, руководствуясь одними инстинктами. Я коснулся его руки и улыбнулся бригадиру:

– Нет, спасибо, мы уже собирались уходить. Продолжайте работать, гражданин.

Ана поцеловала Кора в щеку, поблагодарив того на языке их матери, и ушла, зажав под мышкой пакет. Бригадир с облегчением на лице поклонился нам, стоя рядом со своей стройплощадкой.

Оказавшись на центральной площади Чипсайда, Кор пнул ботинками грязь, не в силах выразить свое раздражение иначе. Чипсайд по любым меркам был не тем местом, где улучшалось настроение, но сейчас все стало только хуже. Витрины многих магазинов были заколочены из-за кризиса, улицы кишели нищими, а количество уличных торговцев значительно уменьшилось. Еще прошлым летом торговцы останавливали нас, предлагая попробовать фрукты, а сейчас, пока мы переходим площадь, никто, даже нищие, не смотрел нам в лицо.

Но мы в любом случае не могли им ничего предложить, потому что стражники давали обет бедности.

– Кор!

Я заметил девушку, торопливо пробирающуюся к нам сквозь толпу. Мы встречались с ней в Лицее, когда она посещала занятия драконьего языка в последнем семестре. На занятиях я никогда не видел у нее зеленого рабочего шарфа, который сейчас она повязала на голову.

– Мегара! – Кор с улыбкой сжал ее ладонь. – Что ты делаешь в Чипсайде?

Мегара улыбнулась.

– Прочесываю трущобы, – ответила она, позвякивая своим золотым браслетом. А затем обернулась ко мне: – Кажется, мы лично не знакомы. Меня зовут Мегара. Мегара Роупер.

Со времен учебы я помнил о ней только то, что она говорила столь же мало, как и я. Однако, несмотря на это обстоятельство, она буквально лучилась энергией. У нее была та же загорелая кожа и отчетливо звучащие гласные в говоре, как и у Кора, что выдавало в ней уроженку Хаймаркета или Саутсайда. Она стиснула мою руку в твердом рукопожатии.

– Мы с Мегарой знакомы с начальной школы, – объяснил Кор.

– И вместе ходили на Драконьи Выборы, – добавила Мегара. – Только те из нашего класса, кто набрал высокие баллы.

– Тебя отвергли? – спросил я.

Мегара улыбнулась, но в ее улыбке читалась грусть. У нее были поразительно яркие зеленые глаза.

– Моего брата тоже отвергли, – сказал я, повинуясь какому-то неведомому импульсу.

Я очень давно не говорил о своей семье, но сегодня у меня возникло внезапное желание нарушить этот запрет. Как и приход в Чипсайд по неверной причине, это казалось безрассудным, а безрассудство – опьяняло. Кроме того, у многих каллиполийцев имелись братья и сестры, которых драконы не выбрали благодаря программе набора стражников, созданной новой властью. Это было уже не так важно, как в прежние времена.

– Он огорчился? – поинтересовалась Мегара.

Его пришлось оттаскивать от грозовиков, от которых он не желал уходить, чувствуя полное опустошение. Я согласно кивнул.

Странная улыбка вновь появилась на лице Мегары:

– И этого брата звали Лаэртес Грозовой Бич?

Услышав его имя, я почувствовал себя так, словно меня окатили ледяной водой.

– Не стоит скромничать, – продолжила Мегара, в упор глядя на меня, а Кор, стоящий рядом, взволнованно ковырял носком ботинка пыльную брусчатку площади. – Многим об этом известно. И они знают, что ты убил кровного родственника, чтобы доказать свою верность.

На протяжении долгих лет я думал о том, что, как только правда о моем происхождении выйдет наружу, меня подвергнут гонениям. Но теперь я собственными глазами видел, что она не шутит и ей нет никакого дела до того, что я сын повелителя драконов и всего, что с этим связано. И я снова кивнул в ответ.

Мегара вскинула бровь:

– Если хочешь знать, то ты истинный герой Каллиполиса.

Она направилась через площадь к чипсайдскому драконьему пьедесталу, на ходу стягивая зеленый шарф, и ее длинные черные волосы рассыпались по плечам.

Кор ухмыльнулся:

– Ты мог хотя бы попытаться не выглядеть так самодовольно…

Я отпихнул его, и он захохотал. Когда мы возвращались во Дворец, мой шаг был радостно легок.

ЭННИ

Школьные собрания по поддержанию боевого духа проводились без драконов, поэтому мы с Даком пешком направились в начальную школу Чипсайда. В школе пахло, как и в моем детстве: воздух был наполнен смесью затхлого пота и хлорки, а окна, сделанные на месте зазоров в шлаковых блоках, из которых были построены стены, показались мне куда меньше, чем раньше. Тем не менее, в отличие от приюта Элбанс, у меня остались хорошие воспоминания об этом месте. В школе я всегда знала, что делать. Всегда могла все держать под контролем.

Пучок директрисы выглядел таким же тугим и безупречным, как и прежде, хотя и прибавилось седых волос. Когда она спросила у меня про Ли, я, запинаясь, отвечала, а Дак с любопытством смотрел на нас. Это, как и Холбин, было частью моей прошлой жизни, которую я почти с ним не обсуждала.

– Вы с ним были неразлучны, – вспоминала директриса.

Я кивнула, улыбаясь ей, чувствуя, как у меня перехватывает дыхание.

Как только мы вошли в класс, Дак уселся на стул с краю, а меня сопроводили к доске, представив нас как важных посетителей.

– Дориан и Антигона, Энни, – стражники, летающие на драконах. А вы знали, что Энни училась в нашей школе? – Вокруг раздались восхищенные возгласы. – Она прошла металлический тест, который вскоре ожидает и вас, и получила высокие баллы, благодаря которым ее выбрали для вступления в ряды стражников. Сегодня она пришла, чтобы рассказать нам о металлической системе.

Я должна была произнести стандартную речь, подготовленную Министерством Пропаганды, похожую на ту болтовню, которую я слышала в школе в этом возрасте; и я могла спокойно произнести ее, потому что выучила ее назубок. Но, возможно, было что-то в том, что я произношу речь именно здесь и сейчас, перед сорока юными лицами, – перед детьми, которых я поклялась защищать и которым угрожал Новый Питос, – и потому эти слова звучат для меня иначе.

Я услышала, что произношу то, что когда-то слышала от других, подобных мне.

Это чудо.

Когда нам впервые рассказали о металлическом тесте, я сначала не поверила. Тест, который позволит тебе стать кем-то значимым? Тест, который поможет получить дракона? «Люди вроде нас не летают на драконах», – говорила я тогда Ли. Когда считала его одним из нас, очередным сиротой низкого происхождения.

Но я ошибалась насчет Ли и драконов. А когда пришел результат, моя жизнь изменилась.

Оглядываясь назад, я не могла вспомнить большую часть того, что там происходило. Письменный экзамен, где половина вопросов была из области математики и половина из логики, а иногда и настоящие моральные дилеммы. Экзамен по физической культуре, где мы соревновались в спортзале, а преподаватели наблюдали за нами, потому что тест предназначался не только для оценки ума или физических возможностей. Он нужен был для того, чтобы выявить истинные способности, для чего мы предопределены. Что и выражалось в четырех возможных результатах: золото, философская сторона, высшая ценность в управлении государством; серебро, духовная сторона, сословие военных; бронза, квалифицированный труд и железо – труд неквалифицированный. А в некоторых исключительных случаях духовная и философская стороны объединялись, и люди с подобными результатами могли претендовать на вступление в стражники. По итогам тестов серебряные браслеты с золотыми вставками могла получить даже дочь крепостных вроде меня.

Вот за что мы боролись. Вот что я защищала.

Когда я закончила выступление, дети зааплодировали. Никогда в жизни я не слышала столь громких аплодисментов после своих речей.

Когда подошло время вопросов, я выбрала девочку, которая так высоко тянула руку, что ей пришлось привстать со стула.

– Вы когда-нибудь летали на драконе вверх ногами?

Следующий ребенок спросил:

– Когда вы в тот раз летали на турнире и делали вот так, – он начал выписывать руками невероятные фигуры, – что это было?

Он посмотрел на меня, больше ничего не объясняя и ожидая моего ответа.

– Гм…

– Вопросы о металлическом тесте, – напомнила учительница.

Лоб третьего ребенка блестел от пота, а лицо исказилось от напряженного усилия вспомнить, что он хотел спросить.

– Джереми?

– Мой папа говорит, что людям разных металлических классов выдают разные пайки, – выдавил из себя Джереми и плюхнулся на стул.

Учительница покрутила на запястье бронзовый браслет – большинство учителей принадлежали к бронзовому сословию, хотя среди них и присутствовало золотое сословие, но с куда более низким уровнем образования, – и перевела взгляд на меня, вдруг заволновавшись.

Дак подскочил со стула.

– Какая порода дракона быстрее, небесная рыба или аврелианец? – поинтересовался он у класса.

– Небесная рыбка! – хором выкрикнули дети.

– Правильно! А вот еще один непростой вопрос для вас: кто тяжелее, дракон-грозовик или…

Он продолжал говорить сначала об отечественных породах, потом об иностранных – «Сколько грозовиков потребуется, чтобы уничтожить голиафана?», – и в конце собрания дети радостно визжали от восторга, провожая нас довольными возгласами из класса.

Когда мы оказались на улице, Дак извинился:

– Надеюсь, ты не обиделась, что я встрял со своими вопросами. Я ведь знаю, какой ответ мы должны были им дать…

Одобренный в Министерстве ответ на вопрос о распределении продовольственных пайков гласил: «Каждый получает паек, который заслуживает».

– Нет. То, что ты сделал, было гораздо лучше.

Но как только мы завернули за угол и оказались на площади Чипсайда, то увидели проходящий здесь митинг, посвященный тому, с чем мы только что столкнулись. Девушка с длинными черными волосами, чье лицо скрывал зеленый шарф, кричала с помоста у подножия чипсайдского драконьего пьедестала, а ее крики эхом разносились над собравшейся толпой.

– Дочь Саутсайда желает достойных продовольственных пайков каждому! – выкрикнула она, вскинув в воздух кулак.

– Достойный паек каждому! Достойный паек каждому!

– Наши сыновья и дочери не станут больше пресмыкаться за мизерные пайки, пока золотые набивают себе брюхо!

С тех пор как началась продовольственная программа, я не впервые видела подобные митинги, но этот был самым крупным. И незаконным, потому что публичные выступления, которые угрожали покою города, были запрещены революционным законом.

– Справедливо – значит поровну! – скандировала она.

Толпа снова подхватила слова:

– Справедливо – значит поровну!

Девушка, назвавшаяся Дочерью Саутсайда, держалась уверенно и спокойно, подпитываемая энергией собравшихся. Ее манера говорить напомнила мне Ли. И я не сомневалась, что браслет, который она сняла с запястья, нарушая тем самым закон о браслетах, и которым теперь размахивала перед толпой, был сделан из золота.

Уличное прозвище, закрытое лицо, беснующаяся толпа – все это навело меня на мысль, что над нами нависла реальная угроза.

– Возможно, нам стоит что-то предпринять?

Дак нахмурился:

– Предпринять что? У нас нет драконов…

Но тем временем некоторые из собравшихся начали оборачиваться в сторону пекарни на другой стороне площади. Витрина была закрыта, но граждане начали со всей злостью колотить в стекло, в двери, выкрикивая: «Хлеба всем!» Дак, чья семья владела пекарней в другом районе, прикусил губу, завидев это.

– Мы должны предупредить городскую стражу. Они вмешаются, если толпа не разойдется.

Сообщив в ближайший караульный пост, мы направились во Дворец через Хаймаркет.

– Не возражаешь, если я заскочу к родителям?

Я не спросила зачем. Рядом с пекарней его семьи никого не было, и она была закрыта на перерыв. Протестующие сюда не добрались. Концентрация ремесленников из бронзового сословия и золотых покупателей Хаймаркета с другого берега реки сделала это место наименее склонным к волнениям обитателей нижнего берега. Когда мы, пригибаясь, вошли внутрь, чтобы поприветствовать его семью, миссис Саттер обняла меня, оставив следы от муки на моей форме, а мистер Саттер поздравил меня с назначением. Но когда миссис Саттер спросила, останемся ли мы на чай, Дак покачал головой:

– Прости, мам, нужно вернуться до заката.

Заметив мой удивленный взгляд, Дак достал из кармана конверт и протянул мне, а затем обнял родителей на прощание.

Это официальное разрешение на смену дислокации от Военного Совета. Крисса сюр Федра и Дориан сюр Керта вылетают сегодня вечером.

Судя по дате, Дак получил его сегодня утром, прямо перед тем как предложил мне отправиться в Чипсайд вместо Ли.

Слова протеста рвались наружу: о том, что я просила Лотуса стать партнером Криссы вместо Дака, что Даку следовало рассказать мне об извещении, что мы впустую потратили время, слоняясь по городу и навещая его маму и папу, вместо того чтобы заниматься подготовкой.

А затем я поняла, почему он захотел провести этот день именно так, и к горлу подкатил ком.

– Передайте от меня привет Грегу и Мерине, – попросил Дак родителей. – И Ане, когда увидите ее.

– У тебя все получится, – сказала я ему на крыльце.

Дак улыбнулся в ответ.

– Мне было очень приятно провести этот день с тобой, – ответил он. – Как в старые добрые времена.

6

Рукопашная

ГРИФФ

Изначально проблема со служением Иксиону заключалась в том, что я был хвастуном. Но, будучи детьми, мы все хвастались и играли на публику. Теперь же я четко понимал, что к чему. Теперь я не стану лишний раз выделяться. Когда после похорон Джулии тренировки возобновились, моим партнером вместо Дело стал Иксион, и я давал ему все, что он пожелает. Конечно, победы легкими не были, потому что Иксион любил побороться. Но я всегда позволял ему победить.

Я не дам ему не единой причины на то, чтобы скормить себя Нитеру. Не дам причин, чтобы Скалли снизил мою зарплату. Или чтобы кто-нибудь упоминал имя Агги.

Спаркеру это ужасно не нравилось. Да и мне тоже. Но это не имело значения. И потому, когда тренировка наконец-то подошла к концу, я поздравил себя с удачным первым днем службы у Иксиона и начал надеяться, что он тоже вырос из прежних игр.

До тех пор, пока мы не вернулись в драконьи конюшни, где Иксион сообщил мне о том, что Спаркера перевели в стойло рядом с Нитером. У меня перехватило дыхание, когда я увидел, что новое гнездо было гораздо меньшего размера, чем прежнее. Спаркер давно стал самым крупным драконом в нашем воздушном флоте, и для него сейчас было вредно такое ограничение свободы. Его крылья даже в сложенном состоянии упирались в каменные стены.

Иксион подошел к Спаркеру, чтобы застегнуть цепь, но Спаркер оказался не способен сдержать ненависть, которая передалась ему от меня. Он зарычал, вздымая гребень.

Иксион обернулся ко мне:

– Грифф?

Я протянул руку, хватая Спаркера за намордник. Внезапно меня охватил ужас, не за себя, а за Спаркера, и я попытался сделать так, чтобы он понял мои чувства.

– Подчиняйся. – Спаркер ощутил мой страх и начал вырываться.

Иксион наблюдал за нами с праздным удивлением.

– Если ты не в состоянии справиться со своим зверюгой, Грифф…

– Я держу его. Закрывайте.

Иксион прицепил железный поводок к наморднику и натянул его. Поводок стал короче.

А затем еще короче.

Гораздо короче, чем было у Дело. Поводок стал настолько коротким, что Спаркер упирался головой в пол. Мне передалась вся его паника, когда дракон осознал, что происходит, и в ужасе взбрыкнул, а я в этот момент услышал свой голос:

– Прошу, не так коротко…

Иксион улыбнулся. А затем медленно ослабил цепь. Она сделалась длиннее, но все равно не настолько, как было у Дело, однако этого хватало, чтобы морда Спаркера не лежала на полу.

– Вот что произойдет, – сказал Иксион, – если кто-то из вас меня разозлит. Я понятно выражаюсь? – Я кивнул, и меня сотрясла дрожь.

Конечно же, Иксион не вырос из прежних игр. Он просто стал гораздо умнее и научился поступать так, чтобы все сходило ему с рук.

Нитер зарычал в стойле рядом с нами, и Спаркер ответил ему, но стоило глазам Иксиона гневно вспыхнуть, как Спаркер затих. Он так сильно прижался ко мне, что я с трудом устоял на ногах, пятясь от Иксиона так далеко, насколько хватало длины цепи.

Мне отчаянно хотелось утешить его.

Но я не мог этого сделать, пока не закончу с Иксионом, и когда тот защелкнул замок на цепи Спаркера, я последовал за ним по винтовой лестнице в арсенал Грозовых Бичей. Еще один слуга, Нолан, чистил доспехи полукровок Грозовых Бичей в углу. Мы избегали смотреть друг на друга.

– Прежде чем ты вернешься в конюшни, – заявил Иксион, – я хотел, чтобы ты доставил письмо.

Он вручил мне незапечатанный конверт.

– Сегодня днем наш корабль отправится в Бассилею. Отнеси письмо на пристань и отдай капитану, сообщи ему, чтобы лично доставил письмо ей. О, и запечатай его, понял?

Будь на его месте любой другой господин, я посчитал бы за честь запечатать письмо, но я понимал, что Иксион в очередной раз замыслил унизить меня. Он хотел, чтобы я посмотрел на письмо, зная, что ни слова не смогу прочитать, а затем поставил его печать на конверт.

Ей. Он говорил о Фрейде, бассилеанской принцессе. Судя по всему, я держал в руках сообщение о смерти Джулии.

– Слушаюсь, мой господин.

Когда он ушел, я понуро опустил плечи. Нолан, до блеска начищающий доспехи полукровок, поднял глаза и улыбнулся мне:

– Ни единого упрека! Иксион подобрел.

Я застонал в голос:

– И как ты справляешься с тремя такими?

* * *

Из Каллиполиса начали доходить слухи, что наши нападения на торговые пути привели к тому, на что мы и рассчитывали: их продовольственные запасы истощились и бедняги наверняка голодали. Мое воодушевление было бы более сильным, если бы норчианцы не голодали постоянно. Приближалась зима, а Триархи-в-Изгнании не торопилась нанести новый удар. Радамантус, великий ученый-философ из рода завоевателей, пришедших на нашу землю, долго и нудно бормотал о необходимости заставить людей пожелать, чтобы их завоевали, и эта идея очень понравилась Иксиону, но я считал это полной чушью. Я сомневался, что кто-то из норчианцев порадовался, когда явился Таркуин Завоеватель и отправил всех в шахты.

Однако боевые тренировки продолжались, а Иксион, похоже, как и я, опасался того, что ему будет непросто затмить Джулию. Он был раздражителен в воздухе, стремился проводить боевые учения без помощи Нестора и, ко всему прочему, был резок с драконорожденными, задающими лишние вопросы.

Иксион, может, и был неплохим стратегом на земле, но не в воздухе, и он отлично это знал.

Возможно, именно поэтому он каждый день заставлял меня проверять, не пришло ли письмо из Бассилеи, хотя еще слишком рано для ответа. Как-то раз, когда в очередной раз направился в порт, я впервые с перевода на службу к Иксиону столкнулся с Дело.

– Грифф?

– Мой господин?

Откинув капюшон, он улыбнулся, и, хотя это казалось нелепым, у меня все внутри перевернулось. Только тогда я понял, как мне его не хватало. Мы стояли на открытой всем ветрам тропинке, петляющей по утесу вниз к порту, где едва хватало места, чтобы пропустить в сторону норчианского рыбака, катящего тележку с дневным уловом в сторону Крепости.

– У тебя все хорошо? – спросил он.

Этот вопрос показался мне не совсем верным, как того требовали правила непринужденной беседы двух знакомых, и я догадался, что речь об Иксионе.

– Так точно, мой господин.

– А как твоя семья? Как Спаркер?

Мы не разговаривали с Дело с похорон, и мне удавалось заставлять себя не думать о нем – почти не думать. Не сравнивать жизнь до гибели Джулии и после, потому что в этом не было никакого смысла. Но его вопрос сломал все мои тщательно выстроенные защитные барьеры. У Агги почти не осталось имбиря, а надежды достать еще угасали. Спаркер в крошечном стойле, сидящий на короткой цепи, съежившийся в тесных стенах, чувствовал себя беспомощным, а я, находясь рядом с ним в конюшне, чувствовал, как ему плохо. У меня сжалось горло.

– Мы справляемся, мой господин.

Дело больше не улыбался. Складка пролегла у него на лбу. Но он, похоже, не знал, о чем еще спросить, а я не знал, что сказать.

– Грифф…

Вот оно. Вот как все заканчивается. Годы моей службы у него оборачиваются молчанием и напряжением, пока мы оба стоим на дороге, не зная, как завершить встречу.

«А почему? Ты думал, что вы друзья? Ты был всего лишь его слугой, а теперь нет. Только и всего».

Я подчеркнуто учтиво поклонился ему и отправился дальше.

Прошло почти две недели с тех пор, как я перешел на службу к Иксиону, когда Триархи-в-Изгнании и Великий Повелитель объявили, что устраивают смотр воздушного флота. Смотры Триархов всегда пугали наездников смирения. Летаешь слишком хорошо – они недовольны, летаешь плохо – тебя ждет наказание. Однако стало совершенно ясно, почему сегодня этот смотр не оставил равнодушным и Иксиона: это его первое выступление в качестве Первого Наездника. С бледным лицом и блестящими глазами, он сообщил мне о проведении смотра прежде, чем открыл замок на цепи Спаркера.

– Подведешь меня, и я укорочу его цепь на неделю.

Мое сердце заколотилось, и я острее ощутил чувства Спаркера, как нарастает его недовольство. Иксион не сводил с меня глаз, ища признаки всплеска эмоций.

– Слушаюсь, мой господин.

И как только Иксион вышел из стойла, Спаркер зарычал.

Вот почему мне никогда не удавалось сдерживаться. Потому что Иксион всегда вел себя подло. Я чувствовал ярость Спаркера, горячую и неистовую, шипящую, словно масло на огне.

Угрожай мне чем хочешь. Но угрозы Спаркеру – это уже перебор.

Когда мы приземлились на самой высокой балюстраде Крепости, возвышающейся над отвесными скалами северной части Нового Питоса, драконорожденные каллиполийского двора в изгнании и Великий Повелитель Радамантус уже собрались для проведения смотра. Большая часть флота уже взмыла в воздух, ожидая сигнала Нестора. Ветер расплющивал седые волосы наблюдающих за нами стариков, которые плотно закутались в меховые мантии, а их броши и браслеты сияли в серебристом свете.

– Что нам показать сегодня, лорд Нестор? – спросил Иксион, соскальзывая со спины Нитера.

– Я думал, ты сам решишь, что делать? – натянуто улыбаясь, ответил Нестор.

Иксион резко склонил голову, своими серыми глаза внимательно наблюдая за другими стариками, что сидели на балюстраде. Затем перевел взгляд на меня.

– Рукопашная. Наездники смирения против драконорожденных.

Наездников смирения в новопитианском флоте вполовину меньше, чем драконорожденные.

Не говоря уже о такой мелочи, как намордники.

Единственная радость заключалась в том, что вспыхнувшие драконы были погашены для тренировочных боев. Я собственноручно вылил сегодня утром целый ушат воды на Нитера, едва не заработав укус. Тушение драконов означало, что если наездник смирения получит ожог, то лишь от струи пепла, а не боевого драконьего пламени. Такие удары были не опасны, они были не смертельны и не наносили серьезных ранений. Однако все равно причиняли сильнейшую боль.

Радамантус скрестил руки поверх мантии, а на лице Нестора читалось нетерпение. Но никто не возражает.

Я поклонился, стиснув зубы:

– Как прикажете, мой господин.

Оказавшись в воздухе, я взмахом руки подозвал к себе Брэна и Фионну, а остальные наездники смирения последовали за ними.

– Рукопашная. Мы против них.

– Ты шутишь? Зачем…

– Идея Иксиона.

– Кто бы сомневался, – фыркнула Фионна.

– Хочешь, я возьму его на себя? – спросил у меня Брэн.

Ему не стоило уточнять, кого именно. Он предлагал принять ожоги, потому что Иксион славился ударами со всей силы, особенно против наездников смирения. Но меня все еще переполняла ярость из-за угроз Иксиона Спаркеру, и я покачал головой:

– Я справлюсь с Иксионом.

У Фионны округлились глаза:

– Грифф, ты ведь знаешь, что не должен…

– Я справлюсь.

Облака над нами сгустились, обволакивая карстовые колонны, вздымающиеся из морской глади. Под нами раскинулся порт, где торговые корабли и рыбацкие лодки сновали между Новым Питосом и Башнями Моряка, а баржи перевозили руду с карстовых шахт.

Драконорожденные наездники веером расположились перед нами, а наездники смирения приблизились ко мне.

– Каким строем пойдем? – спросил Брэн.

– Ураганом. Возможно, удастся растянуться.

Брэн безумно захохотал:

– С удовольствием.

Стоящий на балюстраде Нестор взмахнул рукой, и, когда драконорожденные начали окружать нас, наездники смирения прижались друг к другу. Мы сформировали округлый конус: небесные рыбы выстроились в круг на верхнем уровне, грозовики – на нижнем, а аврелианцы замерли против часовой стрелки посередине, выставив вперед копья. Это защитное построение, которому мы обучались во время тренировочных боев, в расширенной форме применяемое во время воздушного нападения на Новый Питос.

Я находился на самом нижнем уровне вместе с двумя другими грозовиками, всего в нескольких метрах от морских волн и на одном уровне с мачтами торговых кораблей в порту. Облака сегодня висели очень низко, и над морем туман клубился, отчего видимость постоянно менялась и ближайшие карстовые колонны терялись в тумане.

Первыми в бой Иксион отправил полукровок, чтобы начать рукопашную.

Словно из ниоткуда появился серый силуэт: крылья дракона были сложены, а гребень – прижат. Наездник дракона, полукровка по имени Эдмунд, присел Брэну на хвост, и я резко налетел на них снизу, встречаясь с ними на противоположной стороне. Я воткнул копье в бок дракона, и они унеслись прочь под брань Эдмунда. Я победно рассмеялся.

– Спасибо! – выкрикнул сверху Брэн из аврелианского ряда.

– Поможешь в другой раз…

– Конечно.

И хотя наездников смирения было гораздо меньше, у полукровок не получалось прорвать переплетающиеся ярусы наших наездников. То, что не видели наездники на одном ярусе, хорошо просматривалось другим, и после того, как мы отгоняли полукровок копьями, Иксион отправлял на нас все новые и новые отряды.

– Отходите на дальнее расстояние, – скомандовал Иксион. – Начинается наступление драконорожденных Триархов.

Чертов драконий огонь.

У меня над головой Роксана сюр Рора мчалась за Фионной, Дело сюр Гефира наступал на Нолана, чьи выстрелы пеплом были очень аккуратны, в то время как Иксион сюр Нитер приступил загонять в ловушку Брэна, пока мы, наконец, не уперлись в бок его дракона.

Дальнее расстояние могло все испортить.

Спаркер и Нитер вылетели из строя, вцепившись друг в друга, и мы, вращаясь в воздухе, начали падать в море. Волны Северного моря вздымались нам навстречу, и Спаркер заколотил хвостом по волнам, отчего соленая вода, вспениваясь, накрыла нас. А затем Спаркер выскользнул на поверхность, и мы, перевернувшись, увидели Иксиона.

Строй наездников смирения распался, а клубы холодного морского тумана затрудняли видимость для наблюдающих с балюстрады драконорожденных. Полукровка носилась вокруг Иксиона, стремясь присоединиться к нему, но Иксион вздернул вверх кулак, ни на секунду не упуская меня из виду. Он отказался от помощи, чтобы лично расправиться со мной.

Отлично.

Когда мы сблизились, я принялся копировать его маневры. Когда он отскакивал в сторону, я отскакивал тоже; он делал обманный маневр, я тут же повторяю движение; каждое эксцентричное действие, которое всегда помогало ему в спарринге с другими, я отражаю словно в зеркале. Струи пепла, которыми он щедро награждал нас, были безвредны, как детские шалости. Взад-вперед мы носились над поверхностью моря, цепляя волны и отмахиваясь от морских брызг и тумана, который маячил перед забралами наших шлемов. Над нами нависали утес и Крепость, а под нами маячил порт…

«Позволь мне увидеть страх в твоих глазах».

Это все, чего я хотел. Жаждал этого момента – блаженного мгновения, – когда Иксион наконец-то осознает, что я играю с ним. Играю с ним перед всей правящей верхушкой этой преисподней.

А затем позволю победить.

Движения Иксиона от отчаяния становились все более хаотическими, и мы со Спаркером копировали их, отчего я испытывал неописуемый восторг, ощущение власти, словно волшебный эликсир, растекающийся по моей крови. Вихрем кружась над водой, краем глаза я заметил, что с циклоном было покончено, остальные наездники смирения повержены и остались только мы с Иксионом.

Подобное неповиновение всегда опьяняло.

Теперь мы кружили над портом, где виднелись торговые корабли, рыбацкие судна и баржи, нагруженные рудой из карстовых шахт. Когда Нитер задел хвостом бок траулера, раздался громкий треск, и матросы бросились врассыпную, а буревестники разлетелись по разным сторонам с негодующими криками…

Иксион, задыхаясь и потеряв остатки самообладания, резко потянул Нитера назад. Нитер практически полностью обессилел, и они начали спускаться вниз, где вздымающаяся волна нависла над ними.

И, воспользовавшись их замешательством, мы набросились на них. Спаркер выпустил когти, а я вскинул для удара копье.

Копье было направлено прямо в подшлемник Иксиона.

Иксион замер. Шлем скрывал его лицо, но я отлично представлял, какое у него сейчас было лицо. Он осознал, что я одолел его. И если бы я захотел, то проделал бы дыру в его подшлемнике.

И это все, что мне было нужно.

Я ослабил вожжи, совсем чуть-чуть, чтобы Спаркер почувствовал, что мы собираемся отступать. Этот момент всегда был самым трудным: и дело даже не в моем поражении, а в том, чтобы убедить Спаркера, что это было необходимо. Именно в эти моменты я особенно сильно полагался на всплеск эмоций, на наши сплетенные воедино чувства, чтобы Спаркер мог сделать то, что казалось противоречащим его природе.

Спаркер втянул когти. Я убрал пику.

Нитер развернулся к нам, и хотя Спаркеру следовало бы увернуться или наброситься на противника в ответ, мы ничего не предпринимали. Воспользовавшись нашим промедлением, Нитер выстрелил.

Мой щит и огнеупорный костюм окутал пепел, столь горячий, что у меня перехватило дыхание.

Спаркер заскрипел под намордником зубами, силясь выстрелить в ответ, но у него ничего не получилось. Он с рычанием отступил.

Когда облако пепла рассеялось, я посмотрел мимо Иксиона. В серебристом тумане я заметил крылья двух небесных рыбок, возникших из облаков и мелькающих вокруг гигантских рук карстовой колонны Кракена.

Это были не наши небесные рыбы, и они явно наблюдали за рукопашной, а теперь торопились скрыться в тумане.

Шпионы Каллиполиса.

Я уже открыл было рот, чтобы сообщить об этом, но Иксион не дал мне и слова вымолвить:

– Ты всегда будешь никчемным куском деревенского дерьма.

И вот тогда я решил вообще ничего ему не говорить.

7

Чай с Защитником

ЭННИ

В Лицее возобновились занятия зимнего семестра, и стражники должны были продолжить обучение по разным специальностям в ограниченном объеме. Я стала одной из немногих, кто не возражал против этого: я планировала пройти заслуживающий особого внимания курс и с нетерпением ожидала, когда он начнется. Я в первый день семестра направилась на другую сторону реки, к Ученому Ряду, повязав шарф поверх горла своей мантии, чтобы защититься от пронизывающего ветра. В небе сгущались черные грозовые тучи, и внутренний дворик казался на их фоне абсолютно бесцветным. Сейчас, когда Дак и Крисса улетели, я с трудом сдерживала себя, чтобы не поднимать постоянно голову к небу, надеясь увидеть на горизонте пару возвращающихся небесных рыб.

– Антигона! Я надеялась увидеть тебя за ланчем.

На ступеньках Лицейского клуба стояла Дора Митрайдс. Она по умолчанию продолжала говорить на драконьем языке, который как нельзя лучше подходил ее властному тону. Она махнула мне рукой из-под меховой накидки, подзывая к себе, а ее карета тем временем выезжала из конюшен.

– О, я перекусила во Дворце.

Доре невозможно было объяснить, что человеку вроде меня не рады в Лицейском клубе, который был официально открыт для всех представителей золотого сословия, но на практике там приветствовали исключительно посетителей высокого происхождения. Таких как Дора.

Дора фыркнула:

– Надеюсь, подношения во Дворце выглядят не столь жалкими, как в последнее время в клубе.

Сказочно богатая, патрицианка до мозга костей, Дора принадлежала к тем представителям золотого сословия, которых пока почти не коснулись трудности продовольственного распределения, за исключением снижения качества ее привычных светских обедов в Лицейском клубе. Почтенная вдова происходила из одного из величайших семейств на Яникульском холме, владеющего крупной финансовой империей. У меня имелись все причины для неприязни к этой женщине, если бы она не была одной из тех, кто поддержал меня в противостоянии с Атреем, когда пришло время забирать Ли домой после поединка с Джулией.

Часы прозвонили четверть первого, и если этот разговор продолжится, я непременно опоздаю на первое занятие. Я переминалась с ноги на ногу и уже собиралась откланяться, когда Дора вдруг схватила меня за руку:

– Я хочу пригласить тебя на небольшую вечеринку, которую устраиваю завтра вечером, – поведала она. – Она пройдет в клубе. Вечер для стражников Четвертого Ордена и некоторых моих друзей.

Я часто размышляла о том, когда же это случится. У поддержки Доры была своя цена. Дора преследовала собственные интересы. И когда я поинтересовалась у нее, чем мы можем ее отблагодарить, она ответила: «Своим будущим и будущим этого юноши».

Преемника Атрея будут выбирать представители золотого сословия, когда он решит, что стражники готовы для правления. Практически официально было заявлено, что кандидатами среди наездников Четвертого Ордена были Ли, Пауэр, Кор и я.

А неофициально люди вроде Доры и ее друзей будут руководить процессом отбора.

– Все будет очень просто, – продолжила Дора, взмахнув украшенной драгоценными перстнями рукой. – Только несколько друзей из Яникульского Совета, кое-кто из Консультативного Совета Золотых. Атрей тоже там будет, я подумала, что неплохо было бы помочь ему заново сблизиться с юношей. Это шанс для нас всех узнать друг друга получше в приватной обстановке, так что не стесняйся, дорогая.

На моем лице, вероятно, отразился скептицизм по поводу этой затеи, потому что Дора хмыкнула:

– У тебя есть что надеть?

– Моя форма?

– Я опасалась, что ты так скажешь. Вот.

Кучер подал карету. Она взяла у него свою сумочку и достала сверток.

– Мне говорили, что стражникам запрещено владеть личным имуществом, поэтому считай, что это напрокат.

Мягкий пакет, который я держала в руках, был завернут в белую оберточную бумагу и перевязан бечевкой. Я спрятала его в ранец, а Дору тем временем усадили в карету.

– Почти забыла! – выкрикнула Дора в окно, когда карета уже начала отъезжать. – Давай сделаем все идеально, согласна? Возьми своих драконов!

Придя в аудиторию, я обнаружила в ней всего двоих человек: Пауэр сюр Итер, развалившийся за партой, и первокурсник из золотых, который смотрел на нас со смесью восхищения и ужаса. Мы были в форме Стражников, а поскольку весь город наблюдал, как мы с Пауэром участвовали в турнирах прошлым летом, первокурсник наверняка знал наши имена. Небо заволокло тучами, и сумрачный свет едва просачивался сквозь узкие окна, отчего в комнате почти стояла темнота.

– Не ожидал увидеть тебя здесь, Антигона, – отозвался Пауэр.

– Что ты здесь делаешь?

Пауэр пожал плечами. Он протянул руку первокурснику:

– Привет. Я – Пауэр, это Антигона…

Первокурсник пожал руку Пауэру, радостно урча.

Пауэр подвинул ко мне потасканный клочок бумаги:

– Видела?

Это оказалась рваная листовка, на которой был изображен четырехъярусный город – эмблема Внутреннего Дворца, а рядом с каждым уровнем был запечатлен разный кусок хлеба: самый длинный батон – рядом с золотым сословием, поменьше – для серебряных и бронзовых сословий и самый маленький ломоть – для железного сословия. Обратная сторона четырехступенчатого города. «Справедливого распределения каждому, – гласил текст листовки. – Каллиполис, объединяйся!»

Лозунг, который скандировала девушка в зеленом шарфе на площади Чипсайда, а народ к ней присоединился.

А внизу виднелась приписка: «Послание от Отверженных».

– Где ты это взял?

Пауэр махнул рукой в сторону пыльного окна:

– Они повсюду на улице. Городская стража изо всех сил старается, чтобы конфисковать все эти листовки, не говоря уж о том, чтобы отыскать печатный станок этих типов. Отверженные… ты слышала о них раньше?

– Нет.

Но была уверена, что видела одну из них: девушку в зеленом шарфе на площади.

Отверженные. Организованная группа протестующих, открыто заявляющая о себе. С претензией на помпезность при помощи слова «отвергнутый» из драконьего языка, означающего, что они оказались среди тех, кого признали подходящими для вступления в ряды стражников по результатам теста на пригодность, и если бы драконы не отвергли их, они бы стали править.

Беда.

Когда вошел профессор, я спрятала листовку в ранец, встав вместе с остальными.

– В этом году всего трое? Рекордно высокая цифра…

Профессор Сидни, возможно, был самым старым и самым высоким человеком, которого мне доводилось когда-либо встречать. Ослепительно-белые волосы обрамляли его продолговатую голову. Войдя, он едва ли взглянул в нашу сторону и тут же принялся писать на доске, повернувшись к нам спиной.

– Нориш, – начал он, – вот что мы здесь будем изучать. Язык норчианцев, земли которых раньше назывались Норчия, а теперь – Новый Питос. Меня зовут профессор Сидни. Если вы ошиблись классом, можете уйти. – Он говорил на драконьем языке. Дрожащей рукой вывел на доске на драконьем языке слова «нориш» и «Сидни». И когда обернулся к нам, его строгий взгляд воткнулся в меня. Я узнала взгляд преподавателя, который не приветствовал присутствие студентов женского пола на своих занятиях. – Скажите, вы здесь учитесь? – спросил он.

Обычно форма стражников избавляла меня от столь вульгарного скептицизма, но Сидни, вероятно, не разглядел в тусклом свете мою форму.

– Нет. Я… учусь по соседству. – Пауэр закатил глаза.

Несколько мгновений в тишине раздавался лишь скрип мела. Затем Сидни заговорил, обращаясь к доске:

– Я побывал на Новом Питосе примерно в вашем возрасте, юный лингвист. Не при последних Триархах, а при тех, что правили до нее, при Аргусе Первом. Тогда у нас были неплохие отношения с полуаврелианцами. С другой стороны, коренное население… – Сидни взмахнул дрожащей рукой: – Норчианцы – неплохой народ, но крайне примитивный. Они поклоняются своим карстовым колоннам, очеловечивая их, заявляя, что когда-то они были Нагом, Кракеном и прочими божками, и считают их своими клановыми символами. Они были слишком заняты междоусобными распрями, чтобы заниматься чем-то еще.

– Как наши горцы? – подсказал Пауэр, подмигнув мне.

Я подумывала о том, чтобы пнуть парту Пауэра, но первокурсник не отрывал взгляда от меня. Я вопросительно вскинула бровь, чем заставила его покраснеть.

Сидни по-прежнему смотрел на доску, кивая ей.

– Да, во многом как горцы. Они просто сидели на своих полезных ископаемых, пока не явились полуаврелианцы и не заставили их добывать руду. Никакой местной письменности, из-за чего мне самому пришлось все транслитерировать на каллийский. Никаких учебников, по которым можно было бы учиться, поэтому я написал свой. Именно им мы и будем здесь пользоваться. А теперь перейдем к знакомству…

Настроение Пауэра, казалось, улучшалось по мере продолжения занятия, и он искал все новые и извращенные способы выудить из Сидни новые фанатичные высказывания. Он вышел из аудитории с победной усмешкой, которая исчезла в тот же момент, как мы остались вдвоем в коридоре. Здесь было еще темнее, чем в классе.

– Могла бы и сказать ему, кто ты, – заметил он.

Мы наблюдали, как первокурсник торопливо удаляется прочь. Возможно, чтобы поскорее рассказать друзьям, что учится в одном классе с двумя стражниками и профессором, который их не узнал.

– Или ты мог бы перестать подстрекать его?

– Но разве это было бы весело?

У нас с Пауэром всегда были разные понятия о веселье. Однако закоснелые предрассудки Сидни больше, чем что-либо еще, предоставили мне пищу для размышлений. В своей военной стратегии мы пока не сосредотачивали должного внимания на норчианском низшем классе Нового Питоса, и даже на грани войны их язык по-прежнему преподавал дряхлый профессор в классе из трех человек. Разве небрежные взмахи руками, которыми Сидни сопровождал рассказ об их культуре, не имели ничего общего с презрением драконорожденных к своему народу, простолюдинов, отнявших у них власть? Пауэр заговорил о горцах, собираясь подшутить надо мной, но это оказалось гораздо уместнее, чем он мог себе представить.

Вернувшись в Обитель, я обнаружила приглашение на дружескую встречу с Первым Защитником. От Миранды Хейн, Министра Пропаганды. Сообщалось, что я была приглашена на чай в Каретном доме завтра днем, перед вечеринкой у Доры.

Прочитав приглашение, я поначалу решила не ходить. Но я узнала почерк Миранды Хейн. Именно таким почерком была написана записка, отправленная мне перед турниром Первого Наездника, но прочитанная уже после: «Покажи им, на что ты способна». И она была одной из немногих, на чью честность я полагалась, вступая в противостояние с Атреем в Крепости.

И следующим утром я отправилась туда.

Как и стражники, Атрей занимал покои слуг прежнего режима, а его резиденция по-прежнему располагалась в небольшом, отличающемся простым убранством здании, примыкающем к Внутреннему Дворцу – в Каретном доме, названном так потому, что раньше это помещение предназначалось для обслуживания экипажей. Атрей содержал ограниченный штат прислуги, обстановка в дому была крайне скудна, а вестибюль, где меня попросила подождать, имел размеры чуть большие, чем мой кабинет в Обители, где единственное украшение – это гобелен времен бассилеанской войны. Голиафаны, материковая порода драконов, превосходящая по размерам драконов с островных государств Медейского архипелага, на фоне выцветшего вышитого неба сражающиеся с грозовиками и уклоняющиеся от дамианских гарпунеров. Бассилеанские войны распространились по всему морю и прилегающим к нему государствам.

– Антигона? Простите, что заставил ждать. Проходите.

Атрей лично поприветствовал меня в своей гостиной. Они с Мирандой сидели за небольшим чайным столиком. Миранда ободряюще улыбнулась мне, и я присела на один из обитых мягкой тканью стульев с прямой спинкой.

Нам никто не прислуживал, а потому Атрей собственноручно налил мне чай.

– Итак, – начал он, когда я взяла чашку. – Песнь 24.

И я мгновенно поняла, что он хочет поговорить об «Аврелианском цикле». И моем самовольном путешествии, чтобы вернуть тело Джулии.

Однако в его голосе не слышалось недовольства. Его экземпляр поэмы, знакомый мне по тем временам, когда он проводил занятия у Четвертого Ордена в прошлом семестре, лежал на столе между нами. На обложке книги виднелась стандартная печать Министерства, которой были отмечены все запрещенные материалы. Атрей лично одобрил запрет «Аврелианского цикла» ради сохранения политической стабильности. Однако это не отменило того факта, что он обожал эту поэму и знал ее наизусть.

– И это сработало?

Я кивнула:

– Я процитировала строки о безопасном проходе. Новопитианцы… поняли. И обеспечили наше возвращение домой.

На лице Атрея появилась загадочная улыбка, словно он о чем-то вспомнил.

– Отлично.

И меня снова охватило странное и совсем ненужное тепло, как во время совещания Военного Совета: удовольствие от его одобрения.

«Этот человек пытался убить твоего друга. Дважды».

– Как лидер нашего народа, – заговорил Атрей, – я часто раздумываю о том, как важно распознать в человеке талант. Как важно выносить непредвзятые суждения. После последнего заседания Военного Совета я долго размышлял о том, как это несладко. Именно об этом мы и беседовали с Мирандой. Как предрассудки старого уклада перекочевали в наше настоящее. Даже руководствуясь лучшими побуждениями, мы можем… разглядеть таланты только там, где нас учили их видеть. А иногда не замечаем там, где их быть, по нашему мнению, просто не может. Даже если талант сияет яркими красками прямо перед нами.

Я начала понимать, куда он клонит, и почувствовала, как меня захлестывают эмоции. Я опустила голову, не желая, чтобы Атрей это заметил.

Я знала, что он хотел от меня, – его намеки были настолько прозрачны, словно он произносил это вслух. Ли для него был потерян, и сейчас он активно искал нового союзника.

Но также я знала и то, что Атрей был не из тех людей, кто лжет и не выражает лишних чувств на публику. Он искал союзника, а его признания были абсолютно честны.

В моей жизни было немало преподавателей, подобных Сидни, и слишком много совещаний, вроде последнего совещания с Холмсом, которые недооценивали и игнорировали меня, а потому его слова показались мне живительной влагой, пролившейся на высохшую землю.

«Ли. Этот человек пытался убить Ли…»

– Поэтому, Антигона, я бы хотел извиниться. Ты неоднократно доказывала, что обладаешь всеми качествами, которые я надеялся увидеть в истинном стражнике. Ты предана идеалам Революции. Готова пожертвовать собой ради них. Готова, одним словом, пойти на все ради достижения высшей цели. Конечно, между нами возникали моменты недопонимания, как часто случается у революционеров, что мы с Мирандой можем подтвердить, спустя долгие годы совместной работы, и моменты разногласий будут всегда. Но меня восхищает, как ты держалась во времена наших разногласий, как защищала справедливость. И хотя мы по-разному смотрели на происходящее, я убедился в том, что ты – образец того, как должен вести себя истинный стражник: думать самостоятельно.

Атрей склонил голову и улыбнулся:

– Надеюсь, я могу рассчитывать, что ты будешь поступать так и впредь.

Было что-то неистово страстное, почти уродливое в удовлетворении желания, которое я похоронила так глубоко в своей душе, что почти забыла о его существовании.

Я испытывала это чувство, глядя на записку от Миранды Хейн, которую прочитала после турнира, испытала его и сейчас, когда Атрей заверял меня в том, чего я уже и не ждала, о чем уже и не мечтала.

«Талант, который сияет яркими красками».

По возвращении в Обитель, прежде чем отправиться на вечеринку к Доре, я приняла горячую ванну, чтобы очистить мысли. Мои волосы, наполовину сгоревшие во время турнира Первого Наездника, уже отросли, но были все еще достаточно коротки, чтобы их можно было высушить полотенцем. Я возвратилась в женское общежитие и развернула подарок Доры.

Внутри лежало черное шелковое платье длиной до пола, с широким и высоким горлом. Натянув его на плечи, я порылась в ящике Алексы в поисках зеркальца, которые были под запретом, а затем начала разглядывать свое отражение. Дора сделала правильный выбор: черный цвет подчеркивал цвет моих волос, а ворот платья сделал меня чуть старше.

«Ты обладаешь всеми качествами, которые мы надеялись увидеть в истинном стражнике».

В дверь постучали.

– Войдите.

Вошел Ли в парадной форме, совсем один. Его подбородок был чисто выбрит, а темные волосы – аккуратно зачесаны назад. Золотая отделка черной мантии и знаки отличия на форме сияли в полумраке комнаты, словно множество звезд. В таком облачении Ли всегда смотрелся особенно гармонично. Словно сошел с гобелена, на котором были изображены времена прежнего режима, и оказался в настоящем, готовясь принять командование и здесь.

Он оторвал взгляд от моего лица, и его взгляд медленно скользнул по моему платью. А затем он снова посмотрел мне в глаза.

И как только ему удается вогнать меня в дрожь одним лишь взглядом?

А затем я вздрогнула от чувства вины, словно меня окатили ледяной водой, которая потекла по моей спине. «Что он подумает, узнав, что последний час я таяла от комплиментов человека, который предал его? Будет ли это предательством по отношению к Ли, если теперь я держу спину гордо после слов, сказанных Первым Защитником?»

– Ты готова?

– Я… да. Одну минуту.

Втянув голову в плечи, я непослушными пальцами пыталась застегнуть последнюю пуговицу платья. Ли приблизился ко мне. И, отведя мои руки в стороны, начал застегивать пуговицу сам. Я стояла неподвижно, чувствуя его невесомые прикосновения к моей шее, и, затаив дыхание, вспоминала…

Пуговица наконец была застегнута. Его пальцы поднялись вверх, упираясь в ожерелье.

– Ты по-прежнему носишь его? – Его голос прозвучал ласково. А у меня кружилась голова от одних лишь прикосновений его пальцев.

– Я всегда ношу его.

Ожерелье моей матери. Ли откопал его в земле у моего дома, когда мы отправились туда вместе и где я все ему рассказала. Тогда он застегнул его на моей шее так же, как сегодня, касаясь моей кожи.

Тот Ли внимательно слушал, мало говорил и сидел рядом. Он был готов пройти вместе со мной через огонь и воду.

Я обернулась к нему. Он подцепил пальцами ожерелье и, аккуратно приподняв его, опустил медальон на шелковую ткань платья со странным благоговением во взгляде. А затем его серые глаза вспыхнули, вонзаясь в мое лицо. Он смотрел на меня так, словно видит насквозь.

– Как все прошло в чипсайдской школе? – спросил он.

Именно тогда мы были вместе последний раз, вдруг поняла я. Когда он назвал нашу старую школу «какой-то начальной школой в Чипсайде», повернувшись ко мне спиной.

У меня перехватило дыхание.

– Все прошло хорошо. Директриса Дунбар все еще работает там, она спрашивала о тебе.

«Вы двое были неразлучны», – сказала она, и на меня нахлынули воспоминания, которые причиняли сейчас почти физическую боль: Ли, сидящий рядом со мной в классе или в столовой, сердито взирающий на каждого, кто осмелился косо посмотреть на меня, словно пес с гневно вздыбленной шерстью. Ли, сидящий напротив и сосредоточенно слушающий, как я от корки до корки читаю «Народную газету» в углу пыльной игровой площадки. «Неразлучны».

Ли кивнул, и я услышала, как он с трудом сглатывает. Когда он снова заговорил, его голос звучал хрипло:

– Я тут подумал, не хочешь ли ты полететь со мной на эту вечеринку. Раз уж нам сказали привести драконов.

Я не смогла скрыть удивления:

– Полететь с тобой?

Ли потер морщину на переносице и уставился на свою ладонь.

– В дамском седле, чтобы не испортить платье. Так… так делали мои родители.

Я могла на пальцах одной руки пересчитать, сколько раз Ли упоминал при мне о своей семье. На протяжении многих лет его прежняя жизнь была покрыта темной завесой. А в последние несколько месяцев, когда тайна раскрылась, между нами по-прежнему витала тень неведения о том, кем был Леон и что делал.

Его родители. Мать, носившая длинные платья и летавшая в дамском седле рядом с мужем. Повелитель драконов и его дама.

Родители Ли, по которым он скучал так же, как я скучала по своим.

Эти воспоминания были подобны хрупкому цветку, сорванному и предложенному мне в дар. И я могла с нежностью держать его в ладонях или же раздавить каблуком. Выбор оставался за мной.

Мне пришлось привстать на цыпочки, чтобы поцеловать его в щеку.

– Конечно.

ЛИ

Я сомневался, идти ли на вечеринку Доры с того самого момента, как получил приглашение. Сомневался, когда облачался в парадную форму, которую не надевал с Лицейского бала, вспоминая, что тогда все было иначе: тогда я с гордостью нес на себе эмблему нового режима. А сегодня…

Я почти отказался, когда постучал в дверь женского общежития, чтобы сообщить Энни, что не пойду.

Но потом увидел ее.

Последнее время я почти перестал быть самим собой, что с особенной остротой замечал, когда на меня обрушивались былые чувства. Обмен шутками с Кором о том, как мы голодали в детстве, тайное посещение Чипсайда, слова однокурсницы, игриво назвавшей меня героем, – все это возвращало меня в прошлое, где было место юмору, смеху, дерзости.

Но те же чувства пробуждала во мне и красота. Облачное небо, распростершееся вокруг, когда я мчусь на спине Пэллора. Строки со страниц томика «Аврелианского цикла», снятого с полки в библиотеке Обители глухой ночью, перекатывающиеся под моими пальцами, словно живое существо.

Энни, затянутая в черный шелк, и ее подобные венку рыжего пламени волосы.

Я долгие годы заставлял себя не обращать внимания на то, как она выглядит в огнеупорном костюме, тоже черном и облегающем, но это платье словно умоляло, чтобы на него смотрели, раскрывало в ней женщину, и я одним коротким взглядом запечатлел в памяти изгиб ее бедер, плавно переходящих в узкую талию, ключицы, выпирающие под тканью платья. Я помнил это восхитительное диво, образ девушки, которая привстала на цыпочки, чтобы прижаться губами к моим губам, а ощутив мои руки на своей талии, поцеловала меня еще жарче.

И вместе со смехом Кора, с видом на ночное небо со спины своего дракона я почувствовал, как тьма, живущая внутри меня, уносится прочь, словно грозовая туча. Она уплывала, исчезая без следа, так стремительно, что я не мог даже представить, что она когда-либо существовала. Атрей и Дора, прежний режим и нынешний, что все это значило перед лицом этой бесконечной красоты, перед румянцем Энни, разливающимся по веснушчатым щекам, когда она улыбалась мне?

Мы разговаривали, но я едва слышал наши слова, когда она позволила мне застегнуть платье и прикоснуться к ожерелью матери. А затем я изрек нечто невероятно глупое, упомянул о родителях, о которых не должен был говорить, но вместо того, чтобы рассердиться, чего я и ожидал от нее, Энни поцеловала меня в щеку с такой нежностью, что мне показалось, что я вот-вот растаю в головокружительном облегчении.

А затем чудо продолжилось, и пятнадцать минут спустя я объяснял ей, как летать в дамском седле, держа под уздцы Пэллора, и подавал ей руку, чтобы помочь взобраться дракону на спину. Пэллор был начеку, его шипы встали дыбом, а хвост слегка приподнялся, но он знал Энни, которая пахла Аэлой. В прошлой жизни отец научил бы меня, как это делать, но его не было рядом, поэтому мне приходилось только догадываться.

Догадываться о том, что благодаря небольшому, совсем крохотному всплеску эмоций я передал Пэллору ощущение туманного счастья при виде Энни; внутреннее ощущение, которое казалось мне не совсем правильным, но Энни необязательно было о нем знать – об этом ощущении покровительства и обладания при виде того, как она стоит рядом с моим драконом. Чтобы он понимал, что преданность мне должна распространяться и на нее.

– А что, если он сбросит…

– Не сбросит.

Она посмотрела мне в глаза и в свете факелов, заливавшем пещеры, разглядела мои расширенные зрачки, догадавшись, что я мог поручиться за Пэллора со всей своей уверенностью, что всегда давала нам всплеск эмоций. Энни поставила ногу на мои переплетенные пальцы – ногу, противоположную той, которую она обычно ставит в стремя, – и я подсадил ее в седло.

Настороженный Пэллор сидел смирно, словно охранял вылупившегося детеныша. Я слышал ее дыхание, потому что во время всплеска эмоций все чувства обострялись до предела, и ощущал ее запах. Едва заметный аромат страха.

– Ли?

Подняв глаза, я вдруг вспомнил своих родителей и тут же попытался сохранить в памяти то, что видел перед собой сейчас: Энни, сидящая на спине Пэллора. Черный шелк струился по серебристой чешуе, рыжие кудри пылали в темноте, а светлый овал ее лица был обращен ко мне, и я почувствовал ее доверие. Когда мама присоединялась к отцу на Алетее, родители всегда пребывали в приподнятом настроении, но только теперь я понял невероятную трогательность сего момента. Глядя на Энни и Пэллора, мне казалось, что я видел перед собой нечто безупречное.

Я поставил ногу в стремя и взобрался на Пэллора у нее за спиной.

Она немного успокоилась, прижимаясь ко мне, и я одной рукой обхватил ее за талию под накидкой. Выбравшись из водоворота наших общих с Пэллором эмоций, я ласково пробормотал ей на ухо хриплым голосом:

– Призови Аэлу.

Аэла следовала за нами, когда мы плавно вылетали из Огненной Пасти и когда поднимались выше, отчего Энни так резко выдохнула, что я почувствовал, как вздрагивают ее выступающие тазовые кости. Последствия скудного продовольственного пайка, которые хорошо скрывала униформа, и меня вдруг охватила гнетущая тревога, а в памяти всплыли воспоминания о нашем детстве в приюте. Там я научился ненавидеть голод, но больше всего то, как именно выглядел голод. Научился тому, что иногда важнее видеть, как ест кто-то другой.

Свои лучшие стороны я раскрыл благодаря Энни.

– Ты в порядке?

Энни так сильно стиснула мою руку, что я перестал чувствовать ее.

– Думаю, мне больше нравится летать на моем драконе.

Я расхохотался. Энни удивленно обернулась ко мне:

– Что?

– Просто такое… сравнение не могли себе позволить женщины из моей семьи.

Я уже во второй раз за сегодняшний вечер как идиот говорил о своей семье. И снова Энни была абсолютно спокойна. Ее пальцы нащупали мою ладонь и сжали ее, а я чуть сильнее обхватил ее за чересчур узкую талию, прижав к себе.

Мы поравнялись с Крепостью. Солнце садилось за горизонт, а слоистые облака, укутавшие небо в плотную темную накидку, разрывались в клочья в огненном мареве заката. Река золотой лентой вилась внизу, крыши домов Яникула и прилегающих районов сияли. Солнце было уже совсем низко над горизонтом, а потому крылья Пэллора и Аэлы подсвечивались снизу, блистая в затухающем свете. Энни снова судорожно вздохнула, и я знал, что это не от страха, а от внезапного ошеломляющего восторга.

Она перевела взгляд на север, где яркие красные полосы медленно темнели, окрашиваясь в фиолетовый, а затем в темно-синий цвет в месте встречи горизонта с морем.

– Я постоянно смотрю, не возвращаются ли они.

Крисса и Дак. Но мы были единственной парой с драконами в небе. Я не смог придумать толкового ответа, чтобы мои слова не давали ложных надежд. Возможно, они вернутся сегодня вечером или завтра утром на рассвете. А о бессонных ночах, когда мы оба лежим и смотрим в потолок, думая, а что, если они не вернутся, не стоило и говорить.

– Готова к спуску?

Энни кивнула, крепче вцепившись в мою руку, и мы прижалась к спине Пэллора. Раскинув крылья, он начал стремительное снижение. Нижний берег предстал перед нами, по одну стороны которого виднелся Военный Колледж, а по другую – Лицей, после чего мы выровняли траекторию и, мягко вращаясь, опустились на подъездную дорожку напротив Лицейского клуба, за университетскими стенами. В это время года плющ, обвивающий известняковые стены, окрасился в бледно-красный.

Я соскользнул со спины Пэллора и помог Энни спуститься, а затем подозвал к себе привратника с едва сдерживаемым чувством удовлетворения, потому что все это – кареты, подъезжающие к крыльцу в сумерках, великолепные платья под накидками, смех, срывающийся с губ с облачками пара, – напомнило мне мир, который я знавал в детстве. Однако сегодня вечером, оказавшись здесь со своим драконом и ведя под руку Энни, я наконец-то понял сияющую улыбку моего отца, когда все только начиналось.

– Мы сами отправим их в конюшню, Барт, не беспокойся, – сказал я привратнику.

Лицей был возведен Атреем после Революции, а его каменные конюшни были созданы специально для драконов-стражников и сегодня впервые будут использоваться по своему назначению. Итер и Маурана уже разместились в двух самых больших стойлах, построенных для драконов-грозовиков. Аэла и Пэллор вдвоем метнулись в третье стойло и начали выписывать круги в его дальнем конце, согревая каменный пол небольшими вспышками пламени и радуясь уютному полумраку. Энни, ухватившись рукой за дверцу, остановилась, глядя, как эти двое сооружают себе гнездо, и ее лицо смягчилось.

Пэллор и Аэла едва ли обратили внимание на нас и на то, как закрылось на задвижку стойло. Прежде чем мы вошли в клуб, Энни снова взяла меня под руку. Лакей сопроводил нас на верхний ярус, где будет проходить Праздник Четвертого Ордена. Ступив на лестничную площадку, я поднял глаза и увидел гобелен, украшающий площадку второго этажа.

Когда-то он принадлежал моему отцу.

ЭННИ

Мои щеки по-прежнему пылали после полета, удовлетворение Аэлы и Пэллора волнами накатывало на меня, и потому я не сразу заметила, что Ли вдруг застыл на площадке второго этажа Лицейского клуба, совсем немного не дойдя до того места, где проходила вечеринка.

Подняв глаза, я уставилась на тускло освещенный гобелен на стене. На нем были изображены западные скалы Каллиполийских гор, а на одном из самых высоких утесов – особняк с видом на море. Ли протянул руку и коснулся нитей, которыми была вышита одна из самых нижних волн.

– Как…

Прищурившись, он посмотрел на маленькую металлическую табличку внизу:

Фархолл, резиденция Дракара Дальнего Нагорья

Владение Грозовых Бичей

Передано во временное пользование от поместья Митрайдс

Когда до меня дошло, что это значит, мне немного поплохело. Это была фамильная картина Ли. А теперь она висела, всеми забытая, на лестничной площадке Лицейского клуба.

– Это принадлежит Доре, – выдохнул Ли.

После Революции имущество, принадлежавшее драконорожденным, несколько месяцев распродавалось на аукционах. То, что продать не удалось, получили приспешники, преданные режиму, а оставшееся вошло в Революционную коллекцию. Одно дело, знать об этом, и совсем другое – смотреть на один из предметов искусства вместе с юношей, которому когда-то принадлежала эта вещь, и видеть его лицо, пока он изо всех сил старался понять, что происходит. А то, что Ли по чистой случайности наткнулся на этот гобелен, потому что Дора, скорее всего, без задней мысли делилась с клубом ненужными предметами искусства, только еще больше обострило ситуацию.

– Он когда-то висел в кабинете отца. – Его голос прозвучал потерянно.

Мне вдруг захотелось встать между ним и гобеленом. Жалость смешалась с чем-то еще, похожим на ужас: между нами все было хорошо, у него все было хорошо, пока он не увидел этот дурацкий гобелен.

– Теперь Доре, вероятно, принадлежит много вещей, Ли, – сказала я ему как можно мягче то, что он уже наверняка знал.

Скрытое волнение, которое я испытывала при мысли о том, что случится дальше – встреча с представителями золотого сословия, на которых я никогда не умела производить впечатление, уязвимость, которую разделяла с Ли, личность которого стала всем известна, – отпустило меня, когда я поняла, что не мне одной потребуется храбрость, чтобы пережить сегодняшний вечер. Возможно, я и не горела желанием входить в комнату, где мое низкое происхождение играло бы против меня, но, по крайней мере, мне не приходится смотреть на дом, который они у меня отняли, картина с изображением которого висит прямо на дверях.

Нам было необходимо взять себя в руки. Гобелен не главное. Бесчувственность патрициев не главное. И этот коридор тоже. А главное сейчас – это комната за той самой дверью и то, что нас в ней поджидает.

Я отступила в сторону, чтобы заставить Ли отвернуться от гобелена с изображением дома его семьи и взглянуть на меня.

– Ли, Дора Митрайдс заинтересована в… нас после твоего поединка. Особенно в тебе. Она говорила о нашем будущем, а это означает покровительство. Преемственность. Ее друзья тоже здесь, это неофициальная встреча.

Другими словами, я просила его остаться со мной. Но я видела, как напряжение сковывает его плечи.

– А Атрей?

– Его тоже пригласили.

– Энни, я не уверен, что хочу…

Нет. Я этого слушать не стану. И, в конце концов, я так не считаю.

Я вспоминала слова Атрея: «Лидер должен уметь распознать перед собой талант».

Харизма Ли, его обаяние, легкость, с которой он несет на плечах власть, – все это раньше угрожало мне. Но разница между преимуществом и слабостью заключалась в нашем положении.

Теперь я была лидером. Первой Наездницей, командующей воздушным флотом и главной стражницей города, которая поклялась защищать всех от несправедливости. Ли – наездник в моих войсках. И точно так же, как Атрей распознал талант во мне, теперь я должна была распознать талант в нем.

Я обхватила его лицо ладонями. Ощутила жесткую щетину на его подбородке, высокие скулы, лицо Грозового Бича.

– Ты хочешь править этим городом. Хотел править им с тех самых пор, как его у тебя отняли. Хочешь, чтобы Атрей не обладал властью? Стань тем, кто сменит его. «Это твой шанс».

Губы Ли удивленно приоткрылись:

– Ты хочешь этого?

Я понимала, что он имел в виду: меня и все то, что мне пришлось пережить. У меня были все причины желать, чтобы у власти оказался любой другой человек, а не сын Повелителя драконов.

Как сказал Атрей? Лидер должен уметь судить непредвзято.

Достоинства и силы Ли больше не угрожали мне. Напротив, они представляли для меня особую ценность.

И это осознание наполнило меня восторгом, словно я оторвалась от земли на спине дракона.

– Я этого хочу.

Ли взял меня за руки.

– Вместе, – дрожащим голосом произнес он. – Мы сделаем это вместе.

– Вместе, – повторила я.

Когда-то, много лет назад, мы, держась за руки, вошли в одну дверь. На Церемонию Выбора, участвовать в которой, как мне тогда казалось, я не хотела; в комнату, где меня нашла Аэла, а Пэллор выбрал Ли и где началась наша новая жизнь.

Сегодня мы снова, держась за руки, войдем в следующую дверь.

8

Расплата

ГРИФФ

Мысль о шпионах из Каллиполиса не давала мне покоя. Поначалу я удивлялся самому себе из-за того, что никому об этом не рассказал. «Их наверняка видели другие». Но когда выяснилось, что никто ничего не видел, я начал думать, что они мне померещились.

Но я точно знал, что видел их. И хотя не существовало законов, благодаря которым меня могли бы наказать, я осознавал, что своим бездействием совершал государственную измену.

И продолжал утаивать правду…

Я подвергал опасности всех, кого знаю и люблю, умалчивая о каллиполийских шпионах, прибывших с юга. Они явились сюда на разведку, а это значит, что вскоре прибудут с другими драконами, чтобы напасть, и я прекрасно понимал, какой станет первая цель их огня – норчианские поселения с соломенными крышами и дощатыми стенами.

Так почему же я молчал?

Спустя несколько дней после рукопашной Иксион получил ответ из Васка: впервые со времен введенного Медейской Лигой эмбарго торговые корабли из Бассилеи прибыли в наш порт. Фрейда прислала три галеры, нагруженные зерном и специями, в обмен на серебро и олово из наших шахт. Она также пригласила Иксиона в гости. Я помог ему собраться, радуясь появившейся возможности избавиться от него хотя бы на какое-то время.

В день отъезда Иксиона я как раз заканчивал завтракать, когда в нашу дверь постучали, но этот стук был мне незнаком. Легкий и неуверенный, совсем не похожий на стук друга или охраны. Дедушка оторвал заспанные глаза от чашки чая, Гарет и Бекка прекратили спорить, а Агга тут же выпрямилась и потянулась к своему вдовьему платку.

– Я открою, – отозвался я.

В дверях в туманном свете раннего утра стоял Дело. Вид его голубой мантии на нашем крыльце в переулке из старых лачуг казался совершенно неуместным. Раньше он никогда не приходил ко мне домой. Джулия бывала здесь, и не раз, потому что это, вероятно, было для нее в новинку. Иксион тоже появлялся, когда мы были детьми, чтобы позже рассказать об этом другим драконорожденным. Но ни одна из этих причин не подходила Дело.

– Мой господин?

Дело переминался с ноги на ногу:

– Ты, наверно, знаешь, что Иксион отбыл с дипломатическим визитом в Бассилею. Тебя передают в мое распоряжение на время его отъезда.

Но это не объясняло его нахождения на моем крыльце: с тем же успехом новость мне могли бы преподнесли, когда я бы вернулся в Крепость. Дело посмотрел мимо меня:

– Доброе утро, Агга.

Агга улыбнулась и сделала реверанс:

– Доброе утро, господин Дело.

И когда она перевела взгляд на меня, ее улыбка стала только шире, однако искренняя радость сестры заставила меня нахмуриться.

«Что?»

Агга повернулась к Дело:

– Не желаете чаю?

Она всегда угощала Джулию чаем. Дело перевел взгляд на меня и сказал:

– О, не беспокойтесь, я не хочу вас утруждать…

Джулия никогда не отказывалась от приглашения. Агга нахмурилась:

– Мне не сложно.

Я в этом уверен не был, но спорить с сестрой мне не хотелось, и Дело, казалось, тоже это отчетливо понимал. Сидящие на полу Гарет и Бекка во все глаза взирали на него, не издавая ни звука, помня, как надо вести себя в присутствии драконорожденных. Пригнувшись, Дело переступил через порог. Поклонился дедушке:

– Доброе утро, дедушка.

Дедушка, кряхтя, встал с кресла и поклонился в ответ, тряхнув головой.

– Пожалуйста, присаживайтесь, – пробормотал Дело. – А это ваши дети? – поинтересовался он у Агги, с улыбкой глядя на моих племянника и племянницу, присевших на корточки.

Она кивнула, с гордостью представляя каждого из них:

– Бекка и Гарет.

Дело поприветствовал их, и они хором поздоровались с ним в ответ.

– Я сожалею о кончине Имона, – сказал Дело Агге.

Лицо Агги на мгновение помрачнело при упоминании имени мужа, и она вновь склонила почтительно голову, пряча соломенные пряди, выбившиеся из-под черного платка.

– Вы очень добры, мой господин.

Я усадил Дело за стол, пока Агга снимала чайник с огня, а сам остался стоять. Чаем в моей семье считалась горячая вода, и Агга, мне казалось, не понимала, что Дело ожидал чего-то другого, когда отпивал из своей кружки. Его брови слегка нахмурились, однако он ничем не выдал своего удивления.

– Печенье? – предложила ему Агга, имея в виду хлебные корки.

– Нет, благодарю, – ответил Дело.

Джулия никогда не отказывалась, что всегда восхищало Аггу, но я мог думать лишь о том, что же мы будем есть после ее ухода. Но Дело оглядел дом, о чем-то размышляя. Я не сомневался, что он что-то задумал, но не мог понять, что именно. Агга закашлялась, прикрыв рот рукавом, и Дело пристально посмотрел на нее. А затем обратился ко мне на драконьем языке:

– Какие лекарства, – начал задавать он вопрос, – Джулия доставала для нее?

Я никогда не рассказывал Дело и сомневался, что Джулия тоже. Она, не задумываясь, давала мне лекарства, это было для нее настолько несущественным, что мне частенько приходилось напоминать ей об этом. Если Джулия и замечала мое смущение в такие моменты, то оно лишь забавляло ее.

Со дня своей смерти Джулия то и дело вторгалась в мои сны: смеющаяся, дразнящая, такая недоступная. А временами стояла рядом, но ничего не могла дать.

И каким-то образом Дело догадался, что между нами была заключена сделка.

Я коротко перечислил ему названия трав на драконьем языке, и Дело кивнул. Дедушка повернулся ко мне, и я прочитал на его лице непонимание и изумление. Раньше я никогда не говорил при нем на драконьем. Бекка с трудом сдерживала смех, слыша странные звуки незнакомого языка.

– Я позабочусь, чтобы вы все получили, – сообщил Дело.

Я резко склонил голову в поклоне. Дело, нахмурившись, отмахнулся от меня. Я выпрямился.

– Она чем-нибудь еще снабжала вашу семью?

Я подметил, как грамотно он обставил этот момент: в присутствии моей семьи, но на незнакомом им языке, чтобы я мог признаться в наших нуждах, и моя гордость не была при этом задета.

– Продуктами. Когда вспоминала об этом.

Дело сделал большой глоток горячей воды. Он взглянул в угол, где горой была свалена обувь. Кивнул на пару ботинок, чьи носы почти полностью прохудились:

– А это чье?

– Гарета.

Дело снова кивнул и, прищурившись, оглядел ноги Гарета, словно запоминая размер.

– Я позабочусь об этом.

Агга не отрывала от нас взгляда, в котором прослеживались неуверенность, граничащая со страхом перед драконьим языком, и Дело улыбнулся ей, одарив ободряющим теплом, на которое она отозвалась, как на лучик света. Когда Дело поднялся и снова перешел на нориш, он говорил четко и без акцента, возвращая ей пустую кружку:

– Спасибо за чай, Агга. Грифф, идем?

Агга со знающей улыбкой проводила меня до двери, словно я, сам того не понимая, выдал ей наш секрет. Что довольно глупо, поскольку никакого секрета не было в том, что Дело…

Что Дело?

Добрый, внимательный, обаятельный. Он не стал презрительно ухмыляться при виде горячей воды вместо чая, как это делала Джулия. Предложил помощь, хотя я его об этом не просил. И, если я не ошибался, словно лишился дара речи, пока мы возвращались в Крепость через Курган Завоевателя. Он шел неестественно быстро, его длинные ноги делали слишком огромные шаги, и я едва успел поспевать за ним.

– Мой господин, могу я как-то отплатить вам за добро… – Эти слова будто дернули за проволоку и вытащили воспоминания о Джулии наружу, внезапную тяжесть в животе и кровь, бросившуюся в лицо. «А что я получу взамен, Грифф?»

– Конечно, нет, – ответил Дело.

Меня захлестнуло странное облегчение, непонятное разочарование, и в голову вдруг пришла мысль задать вопрос, с совершенно неуместным в этой ситуации лукавством: «Конечно, нет что?» Неловкое молчание, которое всегда висит в воздухе, когда я помогаю ему облачаться в доспехи в арсенале, начало пульсировать между нами, но в этот раз именно Дело нарушил тишину первым. Его голос прозвучал неестественно высоко, и он искоса бросил взгляд на ворота, к которым мы приближались. В компании с Повелителем драконов я вхожу в Ворота Повелителей.

– Я был рад повидать твою сестру в добром здравии. И ее детей. Они подросли.

Я сглотнул ком в горле и ответил:

– В последнее время стали настоящими озорниками.

– Правда? Хуже, чем когда-то были мы?

Услышав мой смех, Дело слабо улыбнулся.

Однако я ничуть не удивился тому, что, как только мы вошли в покрытый грязью центральный двор, удача тут же покинула меня.

Нас уже поджидала Роксана Полуаврелианка, чьи длинные каштановые волосы рассыпались по плечам. Она стояла, скрестив руки поверх кроваво-красной мантии. При нашем появлении указала на меня:

– Его следует сбросить с дракона, – сказала она Дело.

Я прирос к месту.

Конечно, думал я, они не могли узнать, что я видел каллиполийских наездников и промолчал, это просто невозможно было доказать…

Дело склонил голову:

– И тебе привет, Роксана.

Она подозвала нас к себе, и я с замирающим сердцем понял, куда она нас ведет. На тренировочную площадку, специально отведенную для учебной стрельбы, что располагалась около стен Крепости. Дело шел следом за ней, а я, преисполненный опасения, шагал за ним, хотя уже начал предполагать, что нас ждет и чего совершенно не хотел видеть.

Внутри загона по обугленной земле метался норчианский крестьянин, пытавшийся скрыться от кружащего над ним дракона. Стража Крепости, все мужчины клана Торнроуз, застыли по краям двора. Обычно их забавляли грязные забавы полуаврелианцев, но сегодня даже на их лицах застыла брезгливость. На лице стоящего около загона Роуда было выражение отстраненного восторга. Брэн и Фионна, оруженосцы Роуда и Роксаны, остановились у ворот с опустошенными лицами.

Участие в подобных зрелищах всегда считалось честью для наездников смирения.

Аврелианку Роуда звали Райла. Ее облили водой, чтобы затушить боевое пламя и немного продлить процесс. К тому времени, как мы приблизились, она уже устала палить пеплом и набросилась на свою жертву. Мужчина, падая, пронзительно закричал. Я узнал его – Шонан из клана Кракен, шахтер из старой команды Имона, за чьими детьми иногда присматривала Агга.

– Очевидно, – сказал Роуд Дело, – в некоторых кланах болтали об Антигоне.

Райла перевернула Шонана, терзая того, словно тряпичную куклу. Фионна крепче вцепилась в ограду.

Когда мы были моложе, я не особо задумывался о том, что после Радамантуса Великим Повелителем станет Роуд. Иксион был жесток, а Роуд просто был его глуповатым другом. Но в последние годы – в моменты, подобные этому, – мысль о том, что у Великого Повелителя Нового Питоса всегда под рукой будет боевой дракон, леденила мою кровь. Роуду не обязательно разделять страсть Иксиона к издевательствам над людьми, чтобы быть в этом специалистом.

Мы достаточно настрадались под гнетом полуаврелианцев, когда у них закончились драконы. Но когда следующие поколения усядутся на спины драконов…

– Твоему отцу это бы не понравилось, Роуд, – сообщил Дело.

– А ты собираешься рассказать ему?

Дело промолчал. А Роуд продолжил разглядывать Шонана, почесывая редкие усы.

– Знаешь, Иксион был прав. Это веселит.

Позади нас раздался голос Брэна:

– Мой господин, не кажется ли вам, что с него достаточно…

Роуд обернулся к нему, замахиваясь, и Брэн тут же замолк. Сжимая кулаки, Фионна опустила глаза, чтобы не видеть Шонана. Дело перевел взгляд с наездников смирения на Райлу, терзающую Шонана. А затем сделал шаг к Роуду.

– Иксиона здесь нет, – заговорил он, и его голос понизился, становясь глубже, – и если крестьянин умрет, тебе придется заплатить его семье.

Всем известно, что Радамантус был строг к Роуду.

Роуд со вздохом поднял руку. Райла с тихим скулежем расцепила клыки, отпуская руки Шонана.

Брэн застыл у ворот:

– Мой господин, прошу вас…

Роуд снисходительно взмахнул рукой, и Брэн, проскочив в ворота, бросился на помощь Шонану. Он обошел Райлу, с любопытством обнюхивающую его, и поднял Шонана на ноги. Я изучал самку дракона, гадая, сколько проблем она доставит в логове. Подобные вмешательства раздражали драконов, делая тех более агрессивными к своим смотрителям. У меня уже имелось несколько ожогов от Райлы, и я не желал, чтобы к ним добавились новые.

Роуд отвернулся от загона, и его тон стал деловым:

– Вот этот, – он ткнул большим пальцем в Шонана, – подслушал сплетни о Первой Наезднице-простолюдинке, которая способна декламировать стихи на драконьем языке, словно она сама была драконорожденной. Нам бы хотелось узнать, где он мог об этом услышать, Грифф? – Мое имя в конце предложения прозвучало как удар хлыста.

Я лишь однажды рассказал историю Антигоны Агге на крыльце нашего дома в ту ночь, когда вернули тело Джулии. Но Бекка наверняка подслушала нас, и если она нашептала ее другим детям, за которыми присматривала Агга, те, скорее всего, повторили эту историю своим родителям.

Фионна подняла голову при звуке моего имени, взглянув на меня своими распахнутыми от страха глазами. Дело угрюмо наблюдал за тем, как Брэн ведет Шонана от загона, а затем повернулся ко мне:

– Грифф, ты говорил о нашей встрече с каллиполийцами… в городе?

Роксана презрительно усмехнулась:

– Как будто он признается…

– Да. Говорил. Мой господин.

Плечи Дело опустились. Я услышал гул в ушах. Ничто из того, чем они могли мне угрожать, не пугало меня так сильно, как вероятность того, что, если я не признаюсь, сплетня приведет к Агге и малышам. Нам крупно повезло, что они еще этого не сделали.

– Я ничего такого не имел в виду, – добавил я. – Просто… решил, что это интересная история.

Роксана пришла в себя первой.

– Сбросить, – повторила она. – Сработало с Безумной Леной, сработает и с Гриффом.

– Не глупи, – огрызнулся Дело. – Питианский флот не может позволить себе сбросить Гриффа Гаресона.

Его «Грифф Гаресон» прозвучал так, словно он говорил о непотопляемом военном корабле.

Роуд посмотрел на меня с привычным праздным любопытством:

– Он мог бы посидеть в загоне.

По тому, как нахмурился Дело, я понял, что даже он, казалось, был не в состоянии придумать, как этого избежать.

Однажды я уже побывал в загоне. Это был не тот опыт, который мне хотелось бы повторить. Я снова взглянул на Роуда, желая, чтобы мое лицо выглядело безразличным.

И в этот момент раздался сигнал тревоги.

Драконорожденные вскочили. Брэн и Фионна застыли на месте. Шонан продолжал раскачиваться, едва держась на ногах.

– Это наблюдатели, – понял я.

Каллиполийские шпионы. Наконец-то их засекли.

– Я знаю, что это, Гаресон, – огрызнулся Роуд.

Это был первый сигнал тревоги на Новом Питосе, который прозвучал не во время учений, но стоило нам броситься в Крепость и направиться к арсеналам, я почувствовал вовсе не страх, а предвкушение. Я помнил тех двух мерцающих небесных рыбок, занырнувших в облачный покров за Кракеном.

«Легкая добыча».

Я думал о клыках и когтях, оставивших следы на теле Шонана, о том, что скоро у меня появятся такие же раны, и меня захлестнула самоубийственная дерзость:

– Как насчет пари, господин Роуд?

Мы добрались до развилки галерей, где обычно разделялись: Роуд и Роксана направятся в Аврелианский арсенал вместе с Брэном и Фионной, а мы с Дело – в арсенал Небесных Рыб. Роуд повернулся ко мне, и его глаза округлились от удивления моей дерзостью, но я улыбался. Стоя у них за спиной, Брэн закатил глаза, глядя на Фионну.

– Мое наказание отменяется, – предложил я, – если я сегодня захвачу каллиполийского наездника.

Дело разразился диким смехом, услышав мой наглый ответ, и даже на напряженном лице Роуда появилось некое подобие улыбки.

– Я подумаю, – ответил он.

9

Праздник Четвертого Ордена

ЛИ

Последний раз, когда я находился в компании патрициев, ставших представителями золотого сословия, которые свергли Триархов, они не знали, кто я такой. Я был всего лишь сиротой из трущоб, который на удивление сильно напоминал Грозовых Бичей и исключительно хорошо танцевал.

Сегодня на вечеринке у Доры они знали совсем другое. А я, увидев гобелен с изображением Фархолла, висевший на лестничной площадке, тоже не собирался забывать, кто они такие. Люди, что разбогатели на Революции, что выставляли на торги вещи моей семьи, радуясь гибели моих близких.

Но все же это было приятно – больше не прятаться.

Но сегодня, по крайней мере, в отличие от Лицейского бала, когда мы дебютировали в золотом обществе, Энни, держащая меня под руку, не отшатнулась от меня при упоминании о сходстве с Грозовыми Бичами. Она знала всю правду обо мне и только что сказала, что считает меня достойным этого города.

Год назад я и представить себе такого не мог.

Согласен ли я с ее словами, что достоин этого города и нужен ли он мне вообще, – это был уже другой вопрос.

Как только мы с Энни, держась за руки, вошли в комнату, Дора Митрайдс тут же поспешила к нам навстречу, с удивительной фамильярностью поцеловала Энни в щеку, а затем коснулась моей руки своей прохладной, сверкающей драгоценностями ладонью.

– Спасибо, что присоединился к нам, Лео. – Она воспользовалась именем, от которого я отказался, и говорила на драконьем языке. Я ответил на нем же:

– Спасибо, что так хорошо заботитесь о гобеленах моего отца. И, пожалуйста, зовите меня Ли.

Несколько мгновений Дора медленно хлопала глазами, словно лягушка, разглядывающая муху, а рука Энни застыла в моей. А потом Дора улыбнулась:

– Гобелен на лестничной площадке? Я забыла о нем. Напомни мне как-нибудь, что есть вопросы, которые нам нужно обсудить. – Она постучала пальцем с кольцом по своему бокалу, и звук, разнесшийся по комнате, заставил всех присутствующих умолкнуть. Похлопав меня по спине, она повысила голос и представила меня уставившимся на нас золотым. Ее голос свободно разнесся по помещению с высокими потолками, несмотря на плотные набивные шторы, укутывающие окна:

– Дамы и господа Яникула, поприветствуйте вместе со мной Антигону сюр Аэла и Ли сюр Пэллора на нашем небольшом празднике и простите меня за то, что я сопровождаю их появление столь громким объявлением. Те из вас, кто знаком со мной, понимают мою нетерпимость к сплетням…

Вокруг раздались взрывы смеха.

– Поэтому позвольте мне затронуть тему, которая полностью удовлетворит наше любопытство. Да, Ли сюр Пэллор – это Лео Грозовой Бич, единственный выживший сын Леона. Да, тот самый Леон, о котором упоминалось в биографии Антигоны сюр Аэла. Да, Лео – простите, Ли, – отрекся от старого порядка и доказал это в смертельной схватке со своей родственницей. Я более чем уверена, что и Ли, и Антигона жаждут поведать вам о своей жизни во всех подробностях, и не забывайте также о Пауэре сюр Итере и Коре сюр Маурана, также присутствующих здесь для знакомства с вами. А теперь я заканчиваю, чтобы не мешать вашему предстоящему общению, и давайте поднимем бокалы за этих крайне смелых молодых людей, для которых идеалы Революции стали смыслом жизни.

К тому времени, как Дора закончила свою речь, Энни покраснела до корней волос; Кор на другом конце зала застыл за столиком в кабинке, где в одиночестве потягивал свой напиток; а Пауэр, окруженный своей обычной компанией девушек из золотых, потирал бритый затылок, чувствуя на себе пристальные взгляды присутствующих гостей. Дора, обращаясь к нам с Энни, добавила хриплым шепотом:

– Простите за мою поспешность, мне хотелось выпить до прибытия Защитника. Вы готовы повеселиться?

Я ожидал, что Дору Митрайдс разозлит мое замечание о гобелене. Вместо этого ее язвительное чувство юмора странным образом обезоружило меня. Она подвела нас к первой группе гостей, не дожидаясь нашего ответа, и, как она и предсказывала, тут же начались расспросы.

Они интересовались, присутствовал ли я в городе во время Революции, что прозвучало достаточно безобидно, но на самом деле они хотели узнать о Дворцовом дне и был ли я там. И в этом вопросе, вероятно, скрывалось нечто среднее между болезненным любопытством и чувством вины. Энни коснулась своей теплой рукой моей ладони, слегка сжимая ее, пока я отвечал на вопрос с приклеившейся на лицо улыбкой. Я будто из-под воды слышал свои слова: «Я был там все это время».

Они спрашивали, знали ли мы с Энни друг друга в горах. Спрашивали, знала ли Энни в приюте, кем я был. Мы с Энни отвечали по очереди, словно были партнерами на тренировке совместных нападений. Энни шутила – шутила – об Элбансе, а на ее лице застыла точно такая же улыбка, как у меня:

– Я стала замечать, что он часто заставляет меня притворяться служанкой.

Золотые захихикали, захлебываясь от восторга, а я повернулся к Энни, слишком изумленный, чтобы смутиться: это было одно из тех давних воспоминаний, о котором мы никогда не говорили, настолько неловкое, что я надеялся, что это мне привиделось. Раскрасневшись, она с усмешкой выдержала мой взгляд.

Мне хотелось расцеловать ее перед всеми этими тупицами.

Декан Ортос, глава Лицея, первым решился задать вопрос о том, что случилось в Крепости. Он говорил вполголоса, а кисточки его академической шапочки покачнулись, когда он наклонился вперед:

– Правда ли, мой дорогой юноша, что Атрей не приветствовал твое возвращение?

И хотя Энни стиснула мою руку, а Дора сердито взглянула на декана, я знал безопасный ответ. Я достаточно пообщался с Министерством Пропаганды, чтобы знать, когда нужно держать рот на замке.

– Боюсь, я не понимаю, о чем вы.

Дин Ортос недовольно хмыкнул. Дора с беззаботным смехом похлопала его по плечу:

– Нет, нет, Стефан, ты ведь не хочешь, чтобы Митт подслушал…

Митт Хартли, председатель Комитета по цензуре, непринужденно болтал в соседней компании золотых, раскрасневшись от уже выпитого вина. При упоминании о нем Дин Ортос только еще больше нахмурился:

– Не хочу. Скажите мне, Ли, – он понизил голос, – что вы думаете о Комитете этого человека?

По тому, как он произнес эти слова, стало очевидно, что он считал, будто я должен испытывать к нему особые чувства из-за своего происхождения. Комитет по цензуре – детище Атрея, вероятно, одно из наименее популярных среди патрициев. У него имелась привычка запрещать классическую литературу на драконьем языке, если ему казалось, что она пропагандирует симпатию к Триархам, но, к сожалению, большинство классической литературы на драконьем языке, похоже, поддерживало именно эти идеи.

Я снисходительно относился к цензуре Атрея, пока не узнал, что он желал моей смерти.

Но даже это не расположило меня к обсуждению литературного наследия с этим патрицианским бюрократом. Он зря полагал, что, нажившись десять лет назад на расправе над моей семьей, теперь может найти со мной общей язык на почве любви к литературе на драконьем языке. Я широко улыбнулся декану Ортосу:

– Я отказался от своего наследства в Крепости.

Дора издала нетерпеливый смешок.

– Правда, Стефан, – подтвердила она. Она, как и Ортос, говорила вполголоса. – Что бы ты хотел получить взамен? Свободную прессу? Вы видели, что печатают представители низших металлических классов, когда им представляется хоть малейшая возможность…

Похоже, ни Дора, ни декан, который ворчливо с ней согласился, не оценили появление листовок Отверженных и их лозунгов: «Равные пайки для всех». Конечно, думал я, чувствуя, как меня охватывает гнев, почему они должны это делать? Они, может, и не были согласны с цензурой Атрея, однако получали большую выгоду от системы продовольственного распределения. У них не имелось сестер, как, например, у Кора, которые благодарили их за контрабандный сыр…

Энни, которая некоторое время, прищурившись, смотрела на Ортоса, откашлялась:

– Декан Ортос, ваш сын служит у генерала Холмса?

На лице Ортоса расцвела улыбка:

– Да, конечно! Люциана только что повысили до начальника штаба…

Ну вот и началось хвастовство. Я был почти уверен, что помнил Люциана Ортоса по занятиям в Военном Колледже: он был на несколько лет старше нас и слыл настоящим придурком.

Но Военный Совет – это теперь проблема Энни, а не моя.

Я вышел из комнаты. Зайдя в уборную, я брызнул на лицо холодной водой. А когда поднял взгляд, пытаясь сморгнуть капли с глаз, увидел мужчину, изучающего меня в зеркале у соседней раковины.

– Ли сюр Пэллор?

Я согласно кивнул. Мужчина протянул руку, и мне пришлось вытереть свою о салфетку, прежде чем ответить на рукопожатие.

– Ло Тейран, – представился он.

Ло Тейран. Поэт – лауреат Каллиполиса и отец Лотуса. Я видел его раньше издалека на Лицейском балу: у него была долговязая фигура и жесткие, как у Лотуса, волосы.

– Надеюсь, вы простите меня, что я явился сюда, не представившись. Я надеялся спросить…

Он начал рассказывать мне о поэме, которую писал по заказу Министерства Пропаганды:

– Революционный эпос в традициях «Аврелианского цикла», который, к сожалению, был запрещен нынешним режимом, и я надеюсь, вы…

Рассказывая мне все это, он теребил запонки в форме клевера. Я кивал, почти не вслушиваясь в его слова и пытаясь придумать подходящий предлог, чтобы побыстрее убраться из уборной, в которой так опрометчиво хотел спрятаться от лишнего внимания окружающих, как вдруг мое внимание привлек обрывок фразы:

– …надеюсь взять у вас интервью о том, что на самом деле произошло в Дворцовый день…

Я не помнил, как добрался из уборной до беседки, где меня ждала Энни. Она беседовала с Пауэром, но их тайны меня абсолютно не интересовали. Я мельком заметил, как мне в руку сунули бокал вина, и залпом осушил его.

– Колбаски?

Я опустил взгляд на поднос, который протянул официант, и не сразу понял, что находится передо мной. В разгар продовольственного кризиса мне предлагали колбаски, завернутые в бекон и нанизанные на крошечную серебряную вилку.

ЭННИ

Я и не подозревала, что пробираться сквозь толпы золотых бок о бок с Ли так сильно будет напоминать мне наш полет на драконе. Впервые после его возвращения с дуэли я увидела Ли таким, каким он был в воздухе: сосредоточенным, решительным, готовым к бою. Он был способен очаровывать, смеяться и отмахиваться от трудностей, подобно дракону, стряхивающему дождевую воду с крыльев.

Это был тот Ли, которого я помнила. Тот, кого не остановит ни гобелен, ни несколько десятков подвыпивших золотых.

И хотя мне пришлось открыться, выставив напоказ все, что когда-либо скрывала, все самое сокровенное, я не чувствовала себя слабой и уязвимой, стоя рядом с Ли и радостно улыбаясь, я, напротив, стала ощущать себя гораздо сильнее. Впервые я осознала, что мы можем совершить прорыв не только сегодня, но и после. Вместе, бок о бок, как военный дамианский корабль. Устойчивый, неприступный, меткий.

Это была наша история, и сегодня мы стали ее обладателями.

И к моему собственному удивлению, как и к удивлению других, я шутила.

Я чувствовала на себе взгляды: на нас смотрели не только те, с кем мы разговаривали, но и остальные приглашенные, собравшиеся в комнате, каждый из которых незаметно поглядывал на нас. Я так часто улыбалась, что у меня начала болеть челюсть. Но меня удивляло, как же это, оказывается, приятно – вскинуть голову и признать правду. Не только правду о нашем прошлом, но и правду о том, что ждет Ли.

Словно теперь, когда я сбросила все покровы, мне больше нечего бояться.

Я видела побелевшие костяшки пальцев Ли, когда он сжимал ножку бокала, что только выдавало его напряжение, и наконец, не в силах больше выносить это напряжение, он обернулся ко мне. Его улыбка погасла, словно он – марионетка, освобожденная от ниточек.

– Мне нужно несколько минут. Я буду в уборной.

– Я подожду.

Когда он ушел, темноволосая женщина коснулась моей руки, будто мы были давними знакомыми, и я посмотрела на нее, охваченная нехорошим предчувствием, на которое меня натолкнула ее заговорщическая улыбка. Однако ее слова застали меня врасплох:

– Я так рада наконец-то познакомиться с вами, дорогая. Пэрри рассказывал о вас столько хорошего.

– Пэрри? – повторила я, перебирая в памяти знакомых с похожим именем. Женщина улыбнулась, и ее треугольное лицо вдруг загорелось, когда она заметила кого-то позади меня.

– А, вот ты где, дорогой. Разве ты не собирался нас познакомить?..

Я повернулась. Женщина улыбалась Пауэру. Он с кислым видом перевел взгляд с меня на нее.

Я почувствовала, как улыбка – настоящая улыбка – впервые за сегодняшний вечер расплылась на моем лице.

– Привет, Пэрри.

Я знала, что Пауэра усыновили, но меня поразили не столько их различия во внешнем виде, сколько то, насколько широкая улыбка его матери контрастировала с угрюмой улыбкой Пауэра. И в ней было столько любви. Я почему-то думала, что вся семья Пауэра будет такой же колючей, как и он сам.

Пауэр нахмурился:

– Могу я украсть ее у тебя, мама? Неотложное… дело государственной важности.

Миссис Гесперидис кивнула, и ее глаза заблестели, когда я позволила нахмурившемуся Пауэру отвести меня за локоть в темный уголок. Он на ходу подхватил с подноса два фужера с вином.

– Знаешь, она мне нравится, – сказала я ему, когда мы устроились за столиком в нише.

Пауэр поднял палец в знак предупреждения. Я изо всех сил постаралась не расхохотаться.

– Никогда больше, – начал он, – не называй меня Пэрри.

Он вручил мне один из бокалов вина, молниеносно скользнув взглядом по моему платью, а затем обратно, вглядываясь в мое лицо в тусклом свете кабинки, в которой мы сидели. Я улыбнулась, а он прищурился в ответ:

– Тебе нравится, когда тебя выставляют напоказ, как любимого питомца Повелителя драконов?

Отпив из бокала, я поперхнулась вином. Я опустила бокал на стол, и улыбка сползла с моего лица.

Пауэр застыл и слегка нахмурился, насторожился, словно собака, которая укусила и ждет ответного пинка.

Вино из моего бокала выплеснулось ему в лицо. А затем прилетел удар сбоку.

Но ничего из этого я не сделала. Просто посмотрела на него. И, как и предполагалось, Пауэр потерял всякий задор.

Я почувствовала странный, холодный триумф при виде этого зрелища.

– Это была шутка, – сказал он.

– Я хочу, чтобы ты перестал так шутить. – Пауэр поставил свой бокал. – Обо мне или Роке. Я хочу, чтобы ты прекратил. Больше никаких шуток про крепостных.

Пауэр поднял глаза к потолку. А затем заявил, словно мы ведем какие-то переговоры:

– Хорошо. Но я оставляю за собой право шутить о Ли.

Я не смогла не улыбнуться, потому что если мы в данный момент вели переговоры, то я только что выиграла. Даже если это не было извинением, я уже получила больше, чем когда-либо могла ожидать от Пауэра. Даже если Ли повезло меньше.

– Почему ты так его ненавидишь? – спросила я.

Пауэр вздрогнул, и его губы, касающиеся ободка фужера, искривились:

– У меня свои причины не любить харизматичных драконорожденных засранцев.

Он взмахнул рукой в сторону собравшихся в центре зала золотых, и крылья Четвертого Ордена вспыхнули на плече мундира.

– Даже если я брошу шутить про крепостных, думаешь, они перестанут об этом думать? Оглянись вокруг, Антигона. Все в этой комнате смотрят на тебя, смотрят на него, смотрят и думают: «Грозовой Бич со своей крепостной, ну разве не в духе старых добрых традиций?»

Я услышала свой пульс в ушах. Знакомый гул крови.

Мне были хорошо знакомы такие моменты.

В такие моменты я начинала погружаться глубоко в себя. Я оглядела помещение, гадая, о чем думали эти люди, когда смотрели на нас с Ли, и мне внезапно стало уже не до шуток. Я представила, что в наших лицах они видели отвратительную историю повторения феодального насилия, и больше не смогла не думать об этом.

Но в следующий момент я заставила себя встряхнуться и прийти в себя.

Не сегодня.

Сегодня я была преисполнена уверенности, будто дракон, оседлавший шторм. Я больше не позволю этим нитям стыда приковать меня к земле. Не существовало такой тени на земле, которая не уменьшилась бы, если смотреть на нее с высока.

– Они могут думать, что пожелают.

Пауэр молча поднес бокал к губам. Затем приподнял его, чокаясь со мной.

Мы выпили вместе.

И в этот момент к нам подошел Ли. Бледный. Мне показалось, что он даже не заметил Пауэра.

– Отец Лотуса только что попросил дать ему интервью о событиях Дворцового дня. В уборной.

– Он… что?

Пауэр сунул бокал с вином в руку Ли, и тот, не глядя, залпом выпил напиток.

– Да… кажется, он пишет эпопею о Революции, на заказ от Министерства Пропаганды. Он считает, что мой рассказ поможет воссоздать полную картину… – Каждое слово давалось Ли с трудом, а нотки юмора, граничащие с истерикой, сквозили в его словах. Он вдруг безумно усмехнулся: – Колбаски?

К нам приблизился официант, предлагая тарелку с закусками. На мгновение я не поверила своим глазам: бекон, колбаски.

Поверила я своим глазам или нет, но мое обоняние меня не обмануло: до меня долетел аппетитный запах. Мой желудок, скукожившийся на пайке для железного сословия, громко заурчал.

– Не возражаете, если я возьму? – заявил Пауэр, схватив две порции.

Мы с Ли переглянулись друг с другом. Никто из нас не двинулся с места. Официант ушел.

– Вы тоже, – начал Пауэр с набитым ртом, – можете наслаждаться жизнью. Плюсы удачного тестирования.

«Плюсы».

В один момент храбрость, которая теплилась внутри меня, ослабела, как пробитое крыло, теряющее высоту.

Вот что значило высоко подняться: вкушать бекон и колбаски, пока весь город считает продовольственные карточки. А это была только закуска, и оставалось только гадать о том, каким же будет главное блюдо.

Как представители золотого сословия могут пировать в такое время?

Мне захотелось вернуться во Дворец и подать жалобу на нарушение дисциплины, но я не сомневалась, что люди, которым я подала бы подобный рапорт, находились в этой комнате.

Взгляд Пауэра устремился в дальний конец комнаты, где сидел в одиночестве Кор в своей полутемной кабинке, словно заключенный в Крепости.

– Как думаете, Кор собирается утащить что-нибудь для своей сестры-идиотки?

Ли резко обернулся к Пауэру, сжав руки в кулаки. Я схватила его сзади за форму. Мне долгое время приходилось руководить мальчишками, которые считали, что могут управлять Пауэром, и эта ситуация словно вернула меня в старые добрые времена.

– Не здесь.

– Я вам не помешала?

Подошла Миранда Хейн, Министр Пропаганды, улыбаясь нам с видом наставника, заподозрившего неладное.

После встречи за чаем с Первым Защитником, которая состоялась три часа назад, она успела уложить волосы в элегантный пучок и переодеться в серебристое платье, контрастирующее с ее теплой смуглой кожей. Она указала на кабинку Кора, где к нему присоединилась молодая женщина:

– Я бы хотела, чтобы до прибытия Атрея вы все дали групповое интервью моему стажеру из «Золотой газеты». Вы не возражаете?

Стажер Хейна была примерно нашего возраста. Она кого-то смутно мне напоминала; у нее был такой же оливковый цвет лица и волнистые волосы, как у Кора, с которым они весело смеялись, когда мы подошли. Она не удосужилась даже снять пальто, как будто только что появилась и не собиралась задерживаться. Пальто выглядело почти потрепанным.

Я протянула руку, садясь за стол напротив нее:

– Меня зовут Антигона.

Девушка улыбнулась мне, но не подала руки.

– Знаете, в прошлом семестре мы вместе посещали курс драконьего языка. Вы, должно быть, не обратили на меня внимания среди всех ваших друзей-патрициев. Я – Мегара Роупер.

Я ощутила, как щеки заливает румянец, ведь, если верить словам Мегары, я вела себя как настоящий сноб. Но друзья-патриции, которых я завела в том классе, были первыми в моей жизни.

– Жаль, что занятия закончились так внезапно, – продолжила Мегара. Она почти не моргала, а глаза у нее были ярко-зелеными. – Разве это не странно, что наш профессор взял и исчез, Антигона?

Ли покрутил ножку своего бокала между большим и указательным пальцами.

Ричард Тиндейл исчез, потому что я донесла на него. Официальное обвинение: подстрекательство к мятежу, чтобы защитить Ли, но настоящая причина заключалась в том, что он умолял Ли о благосклонности от имени Триархов.

Догадывается ли Мегара, что именно я подала рапорт?

– Ты большая поклонница поэзии на драконьем языке? – поинтересовался Пауэр.

Мегара скрестила руки на груди:

– Нет. Тиндейл был моим научным куратором.

Я не знала, что Тиндейл из тех, кто соглашается консультировать студентов низкого происхождения. Пауэр прочистил горло, маскируя фырканье, но мне впервые стало совестно за то, что я обвинила Тиндейла в подстрекательстве к мятежу.

– Куратор или нет, но он был ужасным преподавателем, – пробормотал Кор.

Мегара обернулась к нему, и он примирительно вскинул ладони вверх. Словно они уже много раз спорили об этом. Заметив мой растерянный взгляд, она указала на себя и Кора и пояснила:

– Мы учились в одной школе.

Она откинула свои темные волосы с лица, достала блокнот и откашлялась. Ее городской акцент нисколько не портил принятый во Дворце стиль речи.

– Давайте приступим? Министр Хейн пригласила меня сюда по делу.

К нашему столику подошла официантка, чтобы наполнить бокалы игристым вином. Юноши протянули свои бокалы, но мы с Мегарой отказались, и когда официантка удалилась, наши взгляды на мгновение пересеклись.

Мне показалось или в ее глазах читался вызов?

– Вы одни из самых умных молодых людей в стране, – начала она, а я не могла отделаться от мысли, что она говорила это с некоторой долей иронии. – И мне поведали, что подготовка наделяет вас прозорливым пониманием государственного курса нашего руководства. Расскажите мне немного о том, какие проблемы Каллиполиса вы считаете самыми значимыми на данный момент.

– Продовольственная программа, – с ходу ответил Кор.

Мегара кивнула, записывая его слова.

– А что с ней не так?

– Это… Если вкратце, то это несправедливо.

Мегара указала ручкой на Кора:

– В самом деле. Значит, вы согласны с тем, что Консультативный Совет Золотых считает тех, кто говорит о несправедливости, опасными для общественного порядка?

Кор моргнул. Глотнув вина, Пауэр вмешался в разговор:

– Абсолютно. Эти протестующие… Отверженные? Дочь Саутсайда? Да, они представляют угрозу. Их нужно заставить замолчать.

Кор усмехнулся:

– Угроза? Они хотят справедливости.

После того как я своими собственными глазами наблюдала за тем, как жители Чипсайда вот-вот разнесут витрины магазина на площади во имя справедливости, меня возмутил такой подход к вопросу:

– Ты имеешь в виду разграбление булочных? Потому что я видела, что именно к этому Дочь Саутсайда и подстрекала в Чипсайде.

Кор удивленно моргнул. Мегара, прищурившись, наблюдала за нашей перепалкой, стиснув пальцами подбородок.

– Значит, ты согласна с Пауэром, – спросила она у меня, – что Отверженные и Дочь Саутсайда – наша самая большая угроза на данный момент?

Я разразилась хохотом:

– Наша самая большая угроза – это Новый Питос.

Мегара перестала писать. У меня создалось такое впечатление, что я дала ей не тот ответ, на который она рассчитывала.

– Слова настоящей Командующей Флотом, – сказала она, поднимая глаза. – А это звание ты получила совсем недавно. И как все прошло?

– Прекрасно.

Но она, подавшись вперед, перевела взгляд на Ли:

– А что насчет тебя, Ли? Что бы ты сказал насчет замечания Энни об угрозе со стороны Нового Питоса? Эта военная угроза… непростой вопрос для тебя?

Ли смерил Мегару хмурым взглядом:

– Почему он должен быть для меня непростым?

Мегара тихонько усмехнулась. Передернув плечом, Ли сделал глоток вина и добавил:

– Не мне судить о мнении Антигоны. Она мой командир.

Мою душу в ту же секунду переполнили тепло и гордость. Наши взгляды встретились, и он приподнял свой бокал. Как будто поднимал тост за меня.

«Мы сделаем это вместе».

Я подняла свой бокал в ответ.

Мегара переводила взгляд с него на меня, а затем на скамейку, заметив, как близко мы друг к другу сидим. Она склонила голову набок, отчего темные волосы упали ей на плечо:

– Но разве это все, чем она для тебя является?

Ли непонимающе посмотрел на нее:

– Что, прости?

– Город умирает от желания знать. Золотые хотят знать. Вы, может, и дали обет безбрачия, но это не до конца поясняет ситуацию. Есть ли между вами нечто большее? Все надеются, что да. В конце концов, разве это не… естественно?

После ее слов за столиком воцарились мертвая тишина. Кор поперхнулся вином, Ли застыл на месте. Даже в неярком пламени свечи я заметила румянец на его щеках. И несмотря на то, что еще несколько минут назад я убеждала Пауэра, что мне нет дела до сплетен, я почувствовала, как и по моему лицу разливается жар.

К моему удивлению, Пауэр заговорил первым:

– Отвали, Роупер.

Мегара взмахнула рукой, усмиряя Кора, когда тот резко развернулся к Пауэру, и улыбнулась:

– Пауэр сюр Итер, твоя репутация с женщинами опережает тебя.

Пауэр усмехнулся.

– К твоим подружкам это не относится, будь уверена. Я не путаюсь с отбросами…

Кор поднял руку, предупреждая нас:

– Первый Защитник здесь.

В помещение под шум приветствий и добрых пожеланий вошел Атрей Атанатос, одетый в черную тунику безупречного покроя, но без единого украшения. Ли, прищурившись, смотрел на него, словно на мишень.

У меня все внутри сжалось, но совсем по иным причинам. И трех часов не прошло, как этот человек угощал меня чаем и хвалил мою службу. А сейчас он, когда его взгляд заскользил по комнате и остановился на нашей кабинке, – я была почти уверена, что мне это не показалось, – кивнул мне.

Я сопротивлялась желанию кивнуть в ответ.

Дора объявила на весь зал!

– Граждане Лицея! – Я хотела бы поблагодарить вас за то, что вы посетили Праздник Четвертого Ордена и воспользовались одной из множества, я надеюсь, возможностей узнать этих четырех особенных молодых людей поближе. Теперь, когда прибыл Первый Защитник, думаю, что он захочет начать с тоста. Защитник?

Атрей приподнял свой бокал.

– Присоединяйтесь ко мне и выпейте за достижения наших лучших четырех стражников, чья прославленная карьера только началась. Пусть их свет продолжает сиять и после меня, как маяк для жителей Каллиполиса. – И мы все вместе выпили за его слова.

Ли поднялся. Даже в свете свечей он выглядел чересчур бледным.

– В ответ я хотел бы предложить тост за Первого Защитника, – обратился он к залу.

Золотые обернулись, изумленные его дерзостью. Кор и Пауэр не сводили с него глаз, а Мегара Роупер ускользнула в сторону, смешавшись с толпой. Атрей замер, приоткрыв рот, словно мелкая добыча, увидевшая хищника. Ли по-прежнему улыбался, но в его глазах горела такая ярость, от которой у меня сдали нервы.

Внезапно я представила Ли, стоящего на краю пропасти и собирающегося прыгнуть. И не могла понять, летит он или падает.

Он поднял свой бокал:

– За Атрея. Который пощадил мою жизнь в детстве, потому что милосерден. Все эти годы он заменял мне отца, с тех пор как я отрекся от своего родного. Который видел во мне не Повелителя драконов, а еще одного сына Революции.

Меня охватило умиротворяющее спокойствие, которое я всегда испытывала при виде Ли, идеально проводящего контактный бой.

«Снова в седле».

Мы выпили. Губы Атрея расплылись в легкой улыбке, и он низко поклонился:

– Благодарю тебя за эти… любезные слова, Ли.

– За Ли сюр Пэллора! – выкрикнул кто-то.

Присутствующие подхватили этот возглас, и бокалы поднялись в третий раз:

– За Ли сюр Пэллора, сына Революции!

От ледяной улыбки Ли веяло торжеством, когда он, пристально посмотрев в глаза Первого Защитника, поклонился.

И тут с нижнего этажа до нас донесся звон разбивающегося стекла, а пронзительный вопль прорезал воздух.

10

Дочь Саутсайда

ЛИ

Эта ночь напоминала одно долгое пробуждение. Как будто я, сам того не зная, пребывал во сне, но постепенно, шаг за шагом, возвращался к реальности. Потому что, пусть я все эти годы и размышлял о том, чем жизнь патрициев при прежнем режиме отличалась от их жизни при нынешней власти, понимание снизошло на меня лишь в тот момент, когда официант предложил мне колбаски, завернутые в бекон, в разгар продовольственного кризиса.

И, думая об Атрее, человеке, который, как мне казалось, спас мне жизнь, но на самом деле предал, смысл слов Энни дошел до меня.

«Будь тем, кто заменит его».

Я полжизни потратил на то, чтобы перебороть мысли о мести, свернуть с пути, где зло побеждало добро. Но была какая-то благословенная ирония, удовлетворение в осознании того, что месть – это то, на что я, в конце концов, имел полное право. В осознании того, что этот режим, который беспечно распродавал вещи моей семьи и выставлял напоказ в пыльных коридорах, оснастив маленькими мемориальными табличками в память о бывших владельцах, заслуживал возмездия, которого я раньше жаждал.

Не важно, что Атрей предал меня и желал мне смерти. Его режим развалился, как и предшествующий. Пир во время голода, уют и тепло в домах богачей, в то время как город голодал и бедствовал. Этот режим заслуживал падения.

И месть необязательно должна быть такой, какой я представлял ее в детстве. Жизнь Атрея – это не то, что он ценит. Он ценит власть, популярность и контроль.

Месть необязательно должна начинаться с клинка. Она может начаться с хорошо произнесенной речи.

И в мгновение, ярко знаменующее переход ото сна к бодрствованию, словно на меня вылили ушат ледяной воды, я наконец-то осознал, что проснулся не от кошмара, а от чужого громкого вопля.

И воспоминания стали предвидением.

Гости застыли в разных концах комнаты, и наступила гробовая тишина. Звук падения чего-то тяжелого на пол на нижнем этаже отозвался вибрацией по стенам, сотрясая лакированный паркетный пол под ногами. Еще один крик, еще один вопль.

Энни, Пауэр, Кор и я вскочили.

Я подлетел к окну, где раздвинул занавеску и выглянул на главный двор Лицея. В лунном свете, отражающемся в низко нависших облаках, я различил несколько фигур, что двигались по темной лужайке от домика привратника к кладовой, примыкающей к учебному зданию, которое после начала продовольственного кризиса было превращено в общественное зернохранилище.

Налет.

А значит, караульное помещение у домика привратника было захвачено. Оборона Лицея прорвана. И… еще один крик снизу, глухой удар.

Прямо под нашими окнами из дверей кухни с криками начали выскакивать слуги. В зеленом сумраке парка послышались смех и грохот падающих предметов: бочек с элем, мешков с мукой и нечто, напоминающее тушу недожаренного ягненка. Наше главное блюдо.

Плохо различимые в темноте фигуры налетчиков, освещенные светом факелов, посмотрели наверх, в окно, через которое я наблюдаю за ними.

Факел полетел вверх, прямо в меня. Стекло разбилось, и занавески свалились на пол. Пламя начало расползаться по паркету.

Гости вокруг меня завопили, пытаясь уклониться от огня.

Я резко скинул парадную мантию и набросил ее на языки пламени. Мантия погасила пылающий факел, и из-под позолоченной подкладки заструился сизый дым.

Через разбитое окно до нас донесся чипсайдский говор, игривый и слишком отчетливый теперь, когда ничто его не заглушает:

– Мы знаем, что ты там.

Энни опустилась передо мной на корточки, ее рыжие волосы пламенели на фоне черного платья.

– Ли?

Как будто она сама была знакома с воспоминаниями, которые всколыхнулись внутри, чтобы потопить меня.

«Используй их. Выберись живым».

– Нужно забаррикадировать двери, – прохрипел я. – И добраться до драконов, пока они нас не разделили.

Криков и грохота было внизу достаточно, чтобы сохранить наш разговор в тайне.

На лице Энни промелькнуло понимание, и она встала. Ее голос прозвучал ровно и четко, даже чуть громче обычного:

– Пауэр, закройте и забаррикадируйте входы на второй этаж. Кор, пожалуйста, проводи Защитника в комнату без окон, которую можно запереть изнутри. Декан Ортос, есть ли на втором этаже балкон, с которого мы можем вызвать драконов?

Академическая шапочка Ортоса сползла на одно ухо, когда он вытянул дрожащую руку:

– Позади здания. В оранжерее.

– Спасибо. Всех остальных прошу отойти от окон. Ли, за мной.

Я следовал за ней по пятам, выходя из комнаты, пока ее приказы эхом отдавались в моих ушах. Я мгновенно понял ее тактику: Энни выставила охрану вокруг Первого Защитника. Потому что этот бунт напоминал те, что я пережил в детстве, только сейчас правителем был Атрей и его недовольный народ штурмовал Крепость в поисках хлеба.

И теперь наша задача – защищать его, Атрея, человека, устроившего Дворцовый день…

Балкон оказался совершенно пустым, на котором летняя мебель была сложена в углу под брезентом. От нашего дыхания исходил пар, а голые руки Энни покрылись мурашками. Раздался очередной грохот с этажа ниже, за которым последовали взрывы смеха. Мои ладони сжались от этого звука, но я заставил себя разжать их и успокоиться.

Энни тоже смотрела на мои руки.

– Ты справишься?

– Я в порядке.

Мне казалось, что я убедил ее. Энни выдохнула сквозь стиснутые губы и, судя по всему, решила промолчать. Некоторое время она простояла неподвижно, искоса поглядывая на меня, а затем качнула головой:

– Мы слишком далеко от них.

Она не чувствовала Аэлу. А драконы не смогут услышать наши призывные свистки. Мне пришлось поверить ей на слово, потому что моя связь с Пэллором никогда не была такой сильной, как у них с Аэлой.

– Крыша?

Энни, поджав губы, посмотрела наверх. А затем нагнулась и начала расстегивать ремешки своих туфель на каблуках.

– Подними меня.

Я сцепил пальцы между собой, как несколько часов назад, когда помогал ей взобраться на спину Пэллора, и поднял ее. Она босыми ногами зацепилась за черепицу. Я забрался на ближайшую гору стульев и, сжав водосточный желоб онемевшими пальцами, подтянулся вверх. В какой-то ужасный момент горизонт резко наклонился, но Энни схватила меня за руку, прижимая к черепичной крыше.

Мы вместе заползли на верхушку крыши Лицейского клуба, где, наконец, смогли рассмотреть все, что происходило внизу.

Домик привратника, чьи двери были сорваны с петель, полыхал ярким пламенем. Ворота в зернохранилище Лицея были распахнуты настежь. Силуэты фигур в свете факелов выбегали из дверей с мешками зерна на плечах и направлялись к телегам, въезжающим во двор.

Внизу, у ступеней Клуба, собралась в кольцо группа горожан, вооруженных факелами и садовыми инструментами. Молодой человек с клочковатой рыжей бородой, отделившись от группы, закричал с сильным чипсайдским акцентом:

– Леди и джентльмены Лицея, Отверженные явились за вашим зерном, и мы можем заодно угоститься вашим ужином!

Энни поднесла браслет к губам и дунула в призывный свисток. Звук неразличим для человеческого уха, но под нами, в логовах, Аэла его услышит.

Я поднес свой свисток к губам, но, увидев, что происходит внизу, остановился.

Рыжебородый мужчина размахивал бараньей ногой, как факелом.

– Это ваши пайки? Железные собирают крохи, а ваши люди обжираются бараниной…

Те же самые речи, которые я помнил со времен давнишних протестов. Протесты, которые подавлялись, голод, который оправдывали или не замечали. Но я больше не был ребенком, введенным в заблуждение ложью собственного отца. Я знал, что каждое слово, вылетающее изо рта этого человека, было правдивым. Железные голодали.

Мы ели колбаски.

А Атрей заслуживал того, чтобы сгореть.

Сквозь мешанину мыслей до меня долетел приказ Энни:

– Ли, вызывай!

Я поднес браслет ко рту и дунул в свисток.

Мы ждали. Ворота в каменные конюшни должны были распахнуться в любую секунду…

Я заговорил:

– Энни, они ведь правы…

Энни уже начала было отвечать, но замерла и наклонилась вперед, и ее глаза сузились.

Со стороны Клуба долетели звуки потасовки и удары в дверь, а затем из здания в толпу вытащили какого-то человека, перед которым все расступились.

Человека поставили на колени. Рыжебородый мужчина, удерживающий пленника, задрал его голову, дернув за воротник формы, и прижал к горлу мясницкий нож. Когда свет упал на лицо человека, Энни резко втянула воздух.

Пауэр.

Энни снова судорожно дунула в свой свисток.

– Где же они…

Она закрыла глаза, прижимая к ним подушечки больших пальцев, и когда снова перевела взгляд на меня, я увидел расширившиеся зрачки. Энни нашла Аэлу, ее эмоции выплескивались через край, а голос стал тихим, заглушаемый эмоциями Аэлы.

– Они пытаются забаррикадировать каменные конюшни, – сказала она. – Аэла и Пэллор все еще внутри…

Одна только мысль о том, что он был напуган и отрезан от меня, заставила мое сердце сжиматься.

– Им придется стрелять, чтобы выбраться наружу.

Энни кивнула, потирая лоб и тем самым, как мне было известно, пытаясь связаться с Аэлой, которая представляла собой витой кабель из эмоций и образов…

Фигура выделилась из толпы и приблизилась к стоящему на коленях Пауэру. Молодая женщина в зеленом шарфе, прикрывающем нос и рот.

– Дочь Саутсайда, – догадавшись, прошептала Энни рядом со мной и, прищурившись, уставилась на происходящее.

– Кто это у нас здесь? – выкрикнула девушка в зеленом шарфе. – Стражник, оставшийся без своего дракона? – Она сорвала с Пауэра браслет.

И хотя у меня имелось немало причин считать, что Пауэра настигло возмездие, потому что совсем недавно он сам срывал с меня браслет и, переполненный ненависти, собирался устроить самосуд, однако я не мог думать об этом, глядя сейчас на бунтовщиков.

Я давно решил, что никто не заслуживает подобного. Даже Пауэр.

Дора Митрайдс ответила Дочери Саутсайда с балкона второго этажа:

– Лицейское зернохранилище снабжает районы Чипсайда и Саутсайда, а также Ученый Ряд. Если вы ограбите его, то только навредите тем, кому, как утверждают ваши Отверженные, хотите помочь. Развяжите юношу.

Дочь Саутсайда расхохоталась.

Я схожу с ума или этот смех кажется мне знакомым?

– Снабжает Саутсайд и Чипсайд? Вы даете им четвертую часть от того, что получают золотые из Ученого Ряда. Настало время перемен.

Смысл ее слов ударил по мне, словно крупные капли дождя.

– Энни. Она права…

Энни повернулась ко мне:

– Ее люди взяли в заложники стражника, и я не думаю, что они сделают с этим зерном что-то еще, кроме как оставят его себе. Очнись, Ли!

Я проглотил протест, клокочущий внутри.

Энни прижала пальцы ко лбу и выдохнула так громко, что даже я услышал.

Снизу раздался звук, похожий на взрыв, и теплое свечение озарило здания.

Из каменных конюшен вырвались два аврелианца. На мгновение они казались просто силуэтами – серебристые и янтарные крылья призрачно сверкали на фоне темного неба, а затем взлетели и уселись на крышу по бокам от нас. Еще одна вспышка, и вслед за ними вылетели темные тени двух грозовиков.

Бунтовщики посмотрели вверх и, заметив нас на крыше, умолкли. Энни вскочила на ноги рядом с Аэлой. Я схватился за гребень на шее Пэллора, чтобы устоять на ногах; он рычал, прижав рога к голове, а черные глаза не отрывались от угрожающей нам снизу толпы. Аэла испустила огненную отрыжку, которая устремилась вверх в качестве сигнала бедствия для городской стражи и всех патрулей драконьих всадников.

Энни, повысив голос, обратилась к толпе:

– Стража будет здесь с минуты на минуту. Отпустите Пауэра сюр Итера и уберите свои телеги подальше от зернохранилища Лицея.

Глаза Дочери Саутсайда заискрились радостным предвкушением поверх зеленого шарфа, и меня снова охватило чувство, что мы знакомы.

– Антигона сюр Аэла, – отозвалась она. – Мне было интересно, покажешься ли ты. – Она кивнула рыжебородому мужчине, который еще сильнее вцепился в Пауэра. Он таращился на нас с отвисшей челюстью.

Энни обернулась ко мне:

– Охраняй зернохранилище. Я освобожу Пауэра.

Она взобралась на Аэлу, не обращая внимания на платье, ради которого сегодня вечером согласилась на полет в дамском седле и отказалась от огнеупорного костюма, предпочитая терпеть жар драконьей чешуи, обжигающей обнаженную кожу. Я повернулся к Пэллору и тоже вскарабкался ему на спину, зажимая колени под крыльями и хватаясь за шею, когда он оттолкнулся от земли.

Мы приземлись перед зернохранилищем, прямо между телегами и воротами Лицея.

Двери зернохранилища были распахнуты, а изнутри доносились крики людей, которые вбегали и выбегали из ворот, неся в руках полузакрытые мешки и не обращая внимания на то, что из них рекой сыпалось зерно, спеша поскорее забить повозки.

Но, завидев Пэллора, они замерли на месте. Я подтянул колени поближе к его крыльям, чтобы усесться повыше, перебирая в уме приказы, которые я должен отдавать этим людям. «Отойдите от повозки. Отойдите от зернохранилища».

Но я колебался. «А что потом?» Если они откажутся, отдам ли я приказ стрелять? Спалить их драконьим огнем за попытку украсть зерно?

Просто зерно, в то время как мы позволяли себе роскошные ужины в Лицейском клубе? Насколько я в действительности предан нынешнему режиму, его варварской практике продовольственного распределения?

Крылья Пэллора распростерлись по сторонам, спина была выгнута дугой, а клыки – обнажены. Он взирал на бунтовщиков, и из его горла вырывался низкий скулящий рык. На другой стороне двора пламя осветило ночь: Антигона сюр Аэла выстрелила. Еще одна вспышка с фиолетовым оттенком просигнализировала об огне грозовика, когда Пауэр воссоединился с Итером. Раздались крики, и толпа, окружавшая клуб, начала разбегаться.

– У них драконы, бегите, бегите…

Из зернохранилища выскочили остальные бунтовщики, забрались на телеги и схватили вожжи, надеясь прорваться, пока мы с Пэллором не преградили им путь.

Пэллор сделал глубокий вдох, намереваясь выстрелить, и его легкие расширились между моими коленями. Он ждал моего приказа.

В отблесках боевого огня Аэлы и Итера у меня за спиной, ярко освещающих двор, я рассмотрел лицо первого возницы, смотрящего на меня. Оскалив на меня зубы, он выглядел совершенно беззащитным, лишь кости и плоть, которая так легко сгорит.

У него были впалые глаза и щеки, истощение бросалось в глаза даже при слабом освещении.

Его лошади встали на дыбы, и, вместо того чтобы выстрелить, я оттащил Пэллора в сторону.

Повозки начали двигаться по саду сквозь горящие ворота, удаляясь дальше в город.

И когда последние бунтовщики выскочили из амбара, я осознал, что они тоже кричали:

– Сжигайте остальное! Сжигайте то, что мы не успели забрать!

– Нет! – выкрикнул я.

Но было уже слишком поздно. Зернохранилище и то, что осталось от его запасов, уже охватило пламя. Не от драконьего огня, а от брошенного кем-то факела.

Позади меня, из Лицейского клуба, долетел пронзительный, леденящий душу вопль.

ЭННИ

За то время, которое потребовалось, чтобы посадить Аэлу между входом в Лицейский клуб и толпой, собравшейся вокруг Пауэра, в моей голове не проскользнуло ни единой собственной мысли. Мы с Аэлой действовали движимые единым инстинктом: стреляли над головами бунтовщиков в качестве предупреждения, а когда Дочь Саутсайда и ее рыжебородый сообщник все равно не отпустили Пауэра, мы выстрелили снова. На этот раз по ногам.

Раздались крики. Люди разбегались по сторонам, на некоторых из них вспыхивала одежда. Пламя Аэлы сияло настолько ярко, что, когда оно потухло, ночь стала непроглядной.

В суматохе в толпу нырнул грозовик и выскочил, держа Пауэра за спину, словно кошка-мать, несущая за загривок котенка. Итер опустил Пауэра рядом со мной на ступеньки клуба, и тот, задыхаясь, уперся ладонями в колени. Он потирал шею, где нож мясника прочертил тонкую красную линию.

Городская стража ввалилась в ворота, бунтовщики с криками бежали мимо них в ночь, а на противоположной стороне площади вспыхнул костер. Я в оцепенении наблюдала за хаосом, пытаясь вспомнить, как это происходило раньше. В те времена, когда я колебалась, прежде чем использовать драконий огонь на людях.

Но мне приходилось натравливать Аэлу на безоружных сельских жителей во времена поборов в течение нескольких недель. Вооруженные бунтовщики не оставили мне выбора.

Я рухнула на колени, и меня вывернуло наизнанку.

– Где она? – прохрипел Пауэр.

Я вытерла рот:

– Дочь Саутсайда?

Она исчезла в хаосе драконьего огня. А без шарфа она могла быть кем угодно в черном пальто.

Пауэр покачал головой:

– Мегера, – ответил он. – Мегара Роупер.

Мне потребовалось мгновение, чтобы вспомнить, кто это.

– Стажер «Золотой Газеты»?

Пауэр выпрямился, все еще держась за шею:

– Энни… Я могу поклясться, что узнал голос Дочери Саутсайда.

Мы посмотрели друг на друга. В его глазах отражалось зарево пожаров, бушующих вокруг, пока кругом метались люди и слышались крики городской стражи. Гости Доры осторожно спускались по ступенькам, сжимая в руках свои пальто и шляпы.

– Ты не можешь… Это довольно серьезное обвинение. Абсурд…

Хотя рассматривать такой вариант вполне стоило. Она могла выбраться наружу, когда приехал Атрей. Могла предупредить Отверженных, что сегодня вечером, пока здесь будет царить праздничное настроение, в Лицее будет ослаблена охрана. Могла прятать зеленый шарф в кармане того неприметного пальто, которое было надето на ней…

Пауэр пожал плечами:

– Дочь Саутсайда щеголяет золотым браслетом. Она этим и знаменита.

Гости выходили из здания небольшими группами, пока городская стража оцепляла территорию, а пойманных бунтовщиков заковывала в наручники. Нижние этажи Клуба было решено приспособить под лазарет для оказания экстренной помощи при ожогах. Лицейский врач был разбужен и доставлен для оказания помощи раненым.

Моим раненым.

Я сидела на ступеньках здания, прислушиваясь к бушующей внутри агонии. Заставляла себя слушать. Впилась ногтями в кожу, словно пытаясь проверить, чувствую ли я еще хоть что-то. Аэла, перебравшаяся на крышу каменной конюшни, как только ее огонь стал не нужен, наблюдала за суматохой, как бесстрастная, чудовищная горгулья, грызя баранью ногу, отброшенную бунтовщиками. В какой-то момент кто-то – я думаю, Дора – накинул мне на плечи мантию, нежно поглаживая по волосам, и вернул мою обувь.

Мегара Роупер так и не вышла из клуба вместе с остальными гостями.

Ли, бледный как смерть, возвратился из зернохранилища. И лишь заметив выражение его лица, я бросила взгляд на пламя, разгоравшееся в дальней стороне двора, и поняла, что горит.

Горит зернохранилище Лицея.

– Кто-то бросил факел, когда они убегали, – объяснил Ли.

– Ты не остановил их?

– Я не смог, – ответил Ли. Он поднес руку к лицу. – Я не смог этого сделать.

В свете пламени мы видели разбросанные по двору, словно снег, остатки овса и пшеницы, смешанные с грязью и пеплом.

Я поднялась на ноги:

– Что значит «не смог»? Ты сказал, что справишься!

Ли развел руками:

– Может быть, я не гожусь для такого рода обязанностей.

Атрей – один из последних гостей, вышедших из верхних покоев, – стоял в нескольких шагах от нас, накинув на плечи черную мантию и беседуя с капитаном стражи. Он наблюдал за нами. Прислушивался.

Я схватила Ли за руку и потащила в переулок рядом с каменными конюшнями, подальше от ушей Первого Защитника. Чувство вины и ужас, которые бурлили во мне от воспоминаний о том, что я натворила сама, в одно мгновение сменились яростью.

– Ты – стражник. Ты не можешь выбирать, к какой службе годен. Твой долг делать то, что требуется.

Услышав знакомую фразу Атрея, Ли вздрогнул:

– Они были голодны, Энни!

В его словах таились воспоминания – воспоминания, которые он умоляет меня вспомнить, – но эта мольба вызвала во мне еще большую ярость. Он хотел вспомнить Элбанс? Пускай. Я помнила свой вечный голод. И как хулиганы отбирали у меня еду.

– Оправдывает ли их голод воровство из общественного зернохранилища? Дает ли им право раздавать зерно другим?

Ли указал на добычу Аэлы после сегодняшнего столкновения:

– Возможно, больше, чем нам.

Я почувствовала, как в моем горле вибрирует примитивное удовлетворение Аэлы, низкое и вязкое, пока она жует жирное мясо. Ее не волновало, что в Лицее подавали баранину во время продовольственного кризиса. И в данный момент я была вынуждена согласиться с ней, что это не самая большая наша забота. Я подняла дрожащую руку, указывая на огонь, заливающий двор алым светом:

– Единственное, на что эти люди оказались способны, – это угрожать жизни одному из моих наездников и поджечь зернохранилище.

В свете пламени, бушующего у нас за спиной, я заметила тончайший золотистый нимб вокруг темноволосой головы Ли.

– Эти люди? – воскликнул он. – Кто? Представители железного класса, простолюдины, бедняки? Энни, ты знаешь, на кого ты сейчас похожа?

По тому, каким тоном он задавал этот вопрос, я поняла, что он имел в виду не Атрея.

Позади меня с рычанием подняла голову Аэла.

«Да как он смеет!»

Ли попятился от нас обеих. Но его лицо тоже исказилось от ярости, а Пэллор, прокравшийся за нами по переулку, угрожающе зарычал. Они с Аэлой напряженно смотрели друг на друга, вздыбив крылья и гребни.

– На этот раз тебе было легко? – потребовал ответа Ли. – Стрелять по гражданским? Ты сделала это без лишних колебаний?

– Они были вооружены! – выкрикнула я.

Аэла выстрелила, и короткая струя пламени взлетела в небо. Пэллор зашипел, прижав гребень. Ли моргнул, посмотрев на меня.

Ему не нужно было объяснять разницу между кухонным ножом и драконом.

И я не отрицала, что это было легко.

Но это спасло жизнь Пауэру и десяткам золотых, которым не следовало лакомиться беконом, но они не заслуживали смерти за это.

Я сжала кулаки. Глаза щипало.

– Дело не в том, что ты чувствуешь. Дело в том, что это должно было случиться, а иначе все закончилось бы куда хуже.

Ли покачал головой. В его серых глазах полыхала ярость, которую я то и дело замечала после его дуэли с Джулией. Эта ярость казалась настолько сильной, что мне приходилось сопротивляться желанию отшатнуться от него.

– Мне надоело выбирать меньшее из двух зол. Не ради этого. Нынешний режим, Атрей… оно того не стоит.

Я засмеялась:

– Цена твоей чистой совести – это люди, умирающие от голода, потому что сгорело зернохранилище.

Ли стукнул каблуком по грязи, отчего Пэллор жалобно захныкал.

– Я помешал ссоре влюбленных?

Я резко обернулась. Пауэр с восхищенном видом застыл у нас за спиной.

– Что тебе нужно?

– Я просто хотел спросить, – заговорил Пауэр, – нашли ли вы Мегару Роупер.

– Нет, – огрызнулась я, слишком взбешенная тем, что нас прервали, чтобы думать о Роупер или теориях заговора Пауэра.

– А что насчет Кора? – спросил Пауэр.

Я открыла рот, чтобы огрызнуться снова, но осознала, что этого делать не стоит.

Я не видела Кор с тех пор, как начался пожар. С тех пор, как исчезла Дочь Саутсайда.

Кор, который откровенно ненавидел продовольственную программу, и его подруга детства, которую не видели с начала бунта, исчезли вместе с драконом.

Внезапно теория Пауэра начала вызывать больше опасений и уже не казалась мне столь абсурдной.

Я повернулась к Ли, но он уже ушел.

ЛИ

Мы с Пэллором оказались над городом в считаные минуты. Лунный свет пробивался сквозь низко повисшие облака, заливая город бледным сиянием: извилистую реку Фер, усеянные решетчатыми арками холмы Яникула, возвышающиеся во мраке стен Крепости. С высоты драконьего полета пламя, которое городская стража пыталась потушить в Лицее, уменьшилась до размеров очага. Пэллор все еще был без седла, а мои ноги в парадной форме обжигал жар его чешуи, и ничто не удерживало меня от падения, кроме моих собственных стиснутых коленей. Мне пришло в голову, что мы с Пэллором нарушили все правила базовой подготовки по безопасности полетов.

Но меня это не волновало. Мое сердце колотилось, а ярость Энни эхом отдавалась в моих ушах.

«Эти люди».

Как она могла так говорить? Стрелять по простолюдинам, чтобы защитить Атрея и его окружение…

Несколько часов назад я потерял дар речи от восторга при виде Энни на спине Пэллора, а теперь мне хотелось схватить ее и хорошенько встряхнуть. Как кто-то мог быть таким красивым, таким умным и так сильно заблуждаться?

Может, мне не следовало позволять зернохранилищу загореться? Может, Отверженные были слишком жестоки, излишне жестоки в преследовании своих целей? Но это не препятствовало их словам быть правдой. Каллиполис заслуживал лучшего, чем то, что давали ему Атрей и его лицемерный режим.

И мне наскучило защищать человека, который убил мою семью, а теперь губил свой город так же, как когда-то делали они.

Прищурившись, я осматривал темные крыши и практически не поверил своим глазам, когда увидел едва различимое трепетание черных, как у летучей мыши, драконьих крыльев на фоне соломенных крыш Хаймаркета.

Я сжал коленями тело Пэллора, и мы нырнули вниз.

Мы обнаружили их в затопленной яме недостроенного бункера, скрытого от посторонних глаз, где днем работали представители железного класса, а ночью было безлюдно. Дракон, его наездник и молодая женщина. В лунном свете грозовик казался совершенно черным. Шея женщины была укутана зеленым шарфом.

Пэллор приземлился перед ними, и я увидел ту, о ком думал.

– Признаюсь, – сказала Дочь Саутсайда Кору, – не так я ожидала возобновить нашу дружбу.

Они обернулись, услышав хруст гравия под моими сапогами. Кор сделал шаг вперед, словно пытался заслонить девушку от меня и Пэллора.

– Ли?

– Кор.

На мгновение показалось, что никто из нас не понимал, что случится дальше.

Затем я посмотрел на Мегару Роупер:

– Ты произнесла неплохую речь.

Она улыбнулся, обнажив белоснежные зубы в темноте:

– Ты тоже, Ли сюр Пэллор.

11

Руки Кракена

ГРИФФ

«Мое наказание будет отменено, если я добуду сегодня каллиполийского наездника».

Судьба проклятых порой была непостижима и жестока. Плотные слои тумана укутывали потемневшее небо, когда мы пустились вдогонку за разведчиками. Когда мы прорвались сквозь последний слой, закат еще не наступил, на востоке виднелись звезды, а западная сторона все еще пылала золотом. Вокруг нас сквозь облачную пелену торчали вершины карстовых колонн, словно каменные островки. Остальные наездники вспахивали облачный покров вокруг нас, а мы со Спаркером летели крыло к крылу с Дело сюр Гефира впервые после кончины Джулии, и я не мог не думать о том, что так и должно быть.

Ни одного постороннего наездника не попалось нам на пути, но я не терял надежды. Я знал, кого мы ищем и что меня ждет наказание, если я не выполню обещания. Я должен найти их.

– О чем, черт подери, ты думал? – закричал Дело. – Ты не должен был признаваться!

Ветер заглушал наши голоса, и поэтому вести приватную беседу было довольно легко.

– Как я и сказал…

– Нет. Кого ты покрываешь? Аггу? Своего деда?

Дело резко обернулся ко мне, и его лицо скрывал шлем, когда он посмотрел на меня. Я взглянул на него, и на мгновение меня охватил тот же самый гнев, что я услышал в его голосе: «Если тебя это так беспокоит, то почему промолчал?»

Но это несправедливо, потому что какой у него был выбор?

Я уперся пяткой в бок Спаркера и заявил:

– У меня хорошее предчувствие насчет Кракена.

Кракен – это карстовая колонна, из-за которой два дня назад появились вражеские наездники. Я знал то, чего не знали остальные: тот, кого я видел, уже несколько дней как разбил свой лагерь неподалеку от нас.

Дело устало обмяк в седле:

– Почему?

Я подчеркнул свой норчианский акцент, махнув ему рукой:

– Считайте это мистической связью норчианца с карстовыми колоннами…

– Но ты из клана Наг, а не из Кракенов! – выкрикнул Дело.

Но когда я устремился к рукам Кракена, он, чертыхаясь, последовал за мной. Я не расслышал большую часть того, что он бормотал по пути, однако смог разобрать «жить надоело» и «упрям, как грозовик». Услышав это замечание, я ласково похлопал Спаркера по боку и крепче сжал свое копье.

– Не правда ли?

Если отбросить мистические связи, я, как норчианец, неплохо знал карстовые колонны, и у меня было целых три дня, чтобы подумать, в каких расщелинах Кракена я бы спрятался, будь я шпионом. Когда мы снова сокрылись в туманной пелене, я провел Дело сюр Гефира к колоннам, о которых говорил ранее. Мы обогнули карстовую колонну моего клана – изображение Наг, с ее изящно изогнутой шеей, покрытой сетью извилистых трещин; пролетели мимо Туррета с его густо покрытой растительностью короной и приблизились к Кракену со всеми его руками, образующими узкие каменные арки. Рудник у Кракена оказался самым бесполезным местом из всех, где большинство плавучих доков были давно заброшены, укрепления шахт постепенно размывали волны прилива, а буревестники гнездились на священных камнях Храма Кракена, выглядывающего над изгибом самой длинной руки.

Мы зацепились за поверхность руки, виднеющейся в центре, и стремительно заскользили вокруг нее, словно огромные крабы, впиваясь когтями в трещины. Когда мы обогнули самый острый каменный выступ, перед нами открылся вид на заброшенный рудник Кракена. Чешуя дракона сверкала во мраке, окутывающем вход в шахту.

На мгновение я подумал о том, что мы можем застать их врасплох и загнать в угол убежища. Но тут из пещеры вырвалась вспышка драконьего огня, и две небесные рыбки выскочили вперед.

Каллиполийские разведчики.

Гефира и Спаркер оттолкнулись от колонны, чтобы разделиться и начать преследование. Но небесная рыба, за которой погнался Спаркер, быстро оставила нас позади, двигаясь гораздо стремительнее. Из-под шлема ее наездницы развивалась золотистая коса. Она петляла между руками Кракена, и вскоре мне осталось лишь наблюдать за ней издалека, пока мы кружили среди каменных колонн.

В другой части каменных рук Дело и Гефире повезло больше: они настигли свою цель и заставили маленькую небесную рыбку сбавить ход, выстрелив по ней. Маневры вражеского наездника были абсурдно предсказуемы, и Дело начал наносить удары. Один, два… Я слышал, как наездник хрипит от боли…

Мчащаяся впереди меня девушка обернулась на звук, а затем ее небесная рыбка выполнила резкий разворот. Пожертвовав своим преимуществом передо мной и Спаркером, она стремительно преодолела расстояние, разделяющее ее и Гефиру.

Я завершил треугольник, набрав высоту.

Наездница выстрелила, попав по Дело, что заставило Гефиру резко уклониться в сторону, прекращая преследование второго наездника. Но тут подоспел я.

Золотовласая всадница с поразительной скоростью развернула свою небесную рыбку. Внезапно мы оказались в зоне поражения их драконьего огня. Я натянул поводья, готовясь принять на себя шквал огня, прорваться сквозь него… Но вместо того чтобы выстрелить, всадница вдруг что-то сказала.

Как будто обращалась ко мне. Но это было бессмысленно.

Я воспользовался представившейся возможностью и атаковал, вонзая свое копье ей в бок, а Спаркер клыками впился в ногу, царапая когтями крыло небесной рыбы. Я пробил броню. Ее крик прорезался сквозь туман. Мы врезались в колонну и начали сползать по ней.

И только тогда до меня дошло, что она пыталась сказать. На драконьем языке. «Подожди».

Чего ждать? Чего она могла ожидать? Что мы остановимся и мило побеседуем со шпионами?

Но у меня не было времени выяснять, чего она хотела. Я не мог себе позволить такую роскошь. Меня взволновало наказание Роуда. Необходимость доказать свою верность. Семья, которую нужно было защищать.

Мы со Спаркером крепко их держали.

Мы, прижавшись друг к другу, карабкались по склону карстовой колонны, к бушующим внизу волнам, пока дракон и его всадник кричали и сопротивлялись хватке. В сумеречном свете расстояние было трудно измерить, а руки Кракена – лишь силуэты, окружающие нас. Вдали виднелись вспышки света, где Дело и Гефира стреляли по второй небесной рыбке. Я испытал мгновение головокружительного удовлетворения: мы схватили их обоих, они у нас в руках…

И тут свечение, как от взрыва, прорвалось сквозь туман и осветило руки Кракена.

Вторая небесная рыба выпустила большой залп огня, оказавшихся в пределах досягаемости, подбила Дело сюр Гефира.

– Дело? – услышал я свой крик.

Вторая небесная рыбка помчалась к нам, освещая себе дорогу залпами огня и выискивая меня и Спаркера.

Мы выпустили женщину-наездницу, и в тумане раздался юношеский голос, в панике зовущий ее на каллийском; и она ответила ему, после чего небесная рыба оттолкнулась от колонны.

Они поднялись ввысь, торопясь раствориться в тумане, но дракон девушки с трудом хлопал в воздухе крыльями, истерзанными Спаркером. На мгновение я вцепился в седло обеими коленями, думая лишь об одном: ее небесная рыба не может двигаться так же быстро, как раньше, и, возможно, мой грозовик сумеет догнать ее?

Но Спаркер тяжело дышал от усталости, а Дело сюр Гефира нигде не было видно.

– Дело! – снова выкрикнул я.

Каллиполийские всадники вот-вот скроются в тумане, а с ними и мой последний шанс доказать верность и успокоить гнев Роуда, но по доносящемуся снизу звуку я понял, что отпущу их. Я услышал стон, а затем свое имя.

– Грифф? – позвал меня Дело, в его голосе я расслышал боль.

Я повернулся спиной к исчезающим каллиполийцам и направил Спаркера на звук его голоса.

12

Война, которая важна

ЭННИ

Уже рассвело, когда мы с Пауэром наконец-то сопроводили из Лицея домой всех измученных жителей Яникула. Большинство перелетных птиц уже покинули Каллиполис на зиму, но одинокие крики чаек прорывались вместе с рассветом, пока мы желали последним золотым доброй ночи, а наши драконы уже вовсю зевали. Мы не говорили о том, что Ли и Кор исчезли вместе с Мегарой Роупер, и мне казалось, что если Пауэр вспомнит об этом еще раз, то моя голова разорвется от невыносимой пульсирующей боли, изводившей меня.

Когда мы отлетели от Яникульских холмов, чтобы в потоках легкого утреннего ветерка вернуться во Дворец, Пауэр поднял руку:

– Энни…

– Я же сказала, что не хочу этого слышать!

– Нет, смотри.

Он протянул руку. Два дракона, приближающиеся с севера, были едва различимы на фоне серой пелены, укутывающей небо перед рассветом.

Две небесные рыбы.

Крисса и Дак вернулись.

Я спрыгнула со спины Аэлы во дворе у дворцового лазарета, где они приземлились. Федра завалилась на бок, а ее крыло торчало под неестественным углом. Смотритель уселся рядом, осматривая ее. Федра пуляла пеплом на каменные плиты, пока другой смотритель пытался удержать ее.

Перепонка ее крыла была разорвана, и сквозь прорехи я видела зарево.

Дак застыл рядом со своей небесной рыбой Кертой, в доспехах и огнеупорном костюме, а шлем валялся в его ногах. Я подбежала к нему и крепко обняла, тяжело дыша:

– Ты в порядке…

– Я в порядке.

Лицо Дака потемнело от пепла, и хотя от него исходил сильный запах драконьего огня, следов серьезных ожогов я не увидела. Порыв ветра ворвался во двор, принося с собой еще двух драконов – грозовика и белого аврелианца. Ли и Кор. Как и я, привлеченные видом возвращающихся небесных рыбок, они явились столь же стремительно, как и пропали.

Они сорвались с места и бегом приблизились к нам. Кор тоже обнял Дака:

– Дориан!

– Я в порядке, – повторил Дак, когда Кор стиснул его в объятиях.

Кор и Ли находились все еще в парадной форме. Я чувствовала, как ярость, которую я все это время подавляла, снова поднимается при виде их нарядных одеяний. Прошло несколько часов, ни одного из них не было видно после того, как Лицей был разграблен, и вот они торжественно прибыли на драконах?

– Где вы двое были?

– Мы искали украденные телеги, – ответил Кор, не глядя мне в глаза.

– Неужели? И Дочь Саутсайда помогла вам найти их?

Кор напрягся. Он примирительно поднял ладони, словно пытаясь утихомирить властную мать.

– Слушай, почему бы тебе просто не успокоиться…

– Кор, – остановил его Ли.

Но он также избегал смотреть на меня. И никто из них не пытался это скрыть.

Я почувствовала, как уголки моих глаз снова защипало от ярости, но это было совершенно новое чувство.

Несколько часов назад я размышляла о том, чтобы вести Каллиполис к будущему вместе с Ли. Теперь я задавалась вопросом, не скрылся ли он с места преступления, чтобы помочь людям, раздирающим город на части.

Слова застыли на моем языке. «Мы сказали, что сделаем это вместе».

Я позволила им умереть.

Какой бы я ни представляла себе раньше жизнь Первой Наездницы, отчаянно мечтая об этом звании, такого я не могла и вообразить. Защищать золотых на званом ужине и смотреть на своих друзей свысока.

Это была дерьмовая работа. Но это моя работа. И я буду ее выполнять.

Я отвернулась от них, и Аэла фыркнула пеплом у меня за спиной.

– Что случилось? – спросила я у Дака.

Разворот. Вернемся к миссии на Новом Питосе. К войне, которая важна. Единственное, о чем я могла думать без омерзительной смеси ярости и стыда. Дак перевел недоуменный взгляд с друзей на меня, но когда никто из нас не удосужился объяснить воцарившееся ледяное молчание, он откашлялся. В его голосе проскользнула странная горькая нотка, которую я никогда раньше не слышала.

– Крисса… прикрыла меня.

Затем его глаза нашли мои, в его взгляде застыла неуверенность.

– Наездник на драконе в наморднике сильно ее потрепал.

Позади нас Федра издала вопль, и я наконец-то посмотрела на нее. У нее было порвано не только крыло: ее бок был исполосован, как будто драконьи когти кромсали ее тело. Я впервые слышала, как плачет от боли дракон.

– Где она? – спросил Ли.

– Врачи занимаются ею.

Ли тут же убежал.

Мы с Кором молча последовали за ним, прислушиваясь к эху шагов, разносящихся по коридорам лазарета, и звукам, доносящимся снаружи.

Ли крепко удерживал Криссу, пока на ее ноге разрезали огнеупорный костюм. Те же порезы, что и на боку Федры, наблюдались здесь, и я почувствовала не только запах драконьего пламени, но и резкий, безошибочный запах обожженной плоти. Крисса уткнулась лицом в руку Ли, прижавшись к нему и едва слышно плача, но от этого тихого звука у меня по спине побежали мурашки. Ли наклонился к ней, что-то ласково шепча.

Это сделал наездник дракона в наморднике. С которым я попросила ее поговорить.

Медсестра дернула ткань костюма, отчего Крисса закричала, а Ли зарылся искаженным от боли лицом в ее волосы. Кор бросился к ним.

– Мне жаль, – услышала я свой голос и попятилась назад.

Я не вполне понимала, с кем говорю, потому что никто из них меня не слушал.

13

Алоэ и имбирь

ГРИФФ

Ожоги, промозглая сырость зимнего тумана и напряжение, связанное с транспортировкой Дело в его покои во Временном Дворце, закончились для меня лихорадкой, которая длилась уже второй день. Обессиленный, как утонувший дракон, я лежал у огня, пока меня то и дело рвало в ведро, потел под кучей одеял, наброшенных на меня Аггой. Всякий раз, когда я просыпался, Агга заставляла меня выпить бульон. Но я мог думать только о том, когда у меня получалось думать, что за каждый день прогула работы Скалли сокращал мою зарплату. Когда я пытался встать с кровати, Агга толкала меня обратно:

– Не волнуйся об этом. С нами все будет в порядке. Тебе нужно отдохнуть.

Дети, за которыми она присматривала, время от времени подглядывали за мной, и они казались мне крошечными духами, писклявыми голосами задающие глупые вопросы:

– Ты правда летаешь на драконе?

Агга отгоняла их, а я снова погружался в сон.

Когда мир наконец-то приобрел привычное изображение, Агга сидела рядом со мной и Беккой, растирая в ступке стебли алоэ, которое наполняло комнату резким ароматом, и что-то рассказывала Бекке. Дедушки дома я не увидел, а судя по проникающим сквозь щели в стенах лучам, было уже за полдень.

– …и тогда Наг сказал Великому Дракону: «Никогда больше ты не будешь угрожать нашим водам, никогда, пока Кракен и я противостоим тебе, а Туррет стоит на страже… – Агга заметила меня: – О, ты проснулся!

– А что было потом? – поинтересовалась Бекка, но Агга отмахнулась от нее:

– Ты знаешь, что дальше. Вот, Грифф, выпей чаю.

Я взял чашку, ожидая горячую воду, но сделал глоток и понял, что это действительно был чай.

Имбирный чай Агги.

– Мы не должны тратить на это…

– У меня много. Повернись-ка.

При виде компресса я окончательно пришел в себя. Позади нее на столе стояло алоэ, которого я никогда раньше не видел. А стеклянная банка, в которой почти закончился имбирь, расположилась рядом с ним, снова полная.

– Откуда у нас алоэ?

Агга выглядела удивленной.

– От господина Дело, конечно же, – ответила она.

Господин Дело. Ко мне сразу же возвратилась память: не только погоня за каллиполийцами, но и то, что предшествовало этому. Дело, предложивший нам помощь. Шонан, укушенный и обожженный в тренировочном загоне. Роуд, сказавший, что подумает, когда я попросил освободить меня от наказания, если схвачу каллиполийца.

А потом я все испортил.

С моих губ сорвался стон.

– Не трать алоэ почем зря, – сказал я. – Агга, мне так жаль, но я снова отправлюсь в загон…

Агга, не обращая на меня внимания, задрала мою рубашку и размазала прохладную мазь по моему боку. Я не помнил, когда меня в последний раз лечили алоэ: оно всегда было роскошью, приберегаемой для драконорожденных наездников.

– Нет. – Она одарила меня той же понимающей улыбкой, что и в то утро, когда приходил Дело. – Дело отменил твое наказание. Бедняга, неужели он был неравнодушен к тебе еще до Джулии? Я и понятия не имела.

– Что? Ничего такого…

– Грифф, – начала Агга, щелкнув меня по носу. – Не будь таким слепым. – Я закрыл рот. – Он всегда нравился мне больше всех, – весело продолжила Агга. – Добрый и непоколебимый. Уберегал тебя от неприятностей, несмотря на все твои попытки…

Я сдернул с себя одеяло.

– У нас с Делом сугубо профессиональные отношения.

– А когда мы были моложе, ты только о нем и говорил: «Агга, угадай, что мы с Дело делали сегодня», «Агга, ты не поверишь, что Дело сказал Иксиону», «Агга, Дело определенно самый милый из всех»…

– Это было много лет назад!

– Ну вчера он принес алоэ.

Я злился бы сильнее, если бы меня так не порадовала ее прежняя озорная улыбка. Агга была ужасной дразнилкой, пока не умер Имон. Я хмуро посмотрел на нее, что осчастливило ее еще больше.

– Агга, есть кое-что еще.

Пока Агга добавляла свежий имбирь в кружку, я понизил голос и рассказал ей про обвинение, которое выдвинул против меня Роуд.

Агга нахмурилась, осознав, в чем дело.

– Думаешь, дети слышали, как мы говорили об Антигоне?

Бекка сидела за столом позади нас, слушая вполуха, и растирала пестиком уже наполовину размолотое алоэ.

– Все хотят быть Антигоной, когда мы играем в наездников, – объявила она. – Чаще всего ею удается быть мне, потому что я девочка.

О боги!

– Это несправедливо, – пробубнил Гарет из-под стола.

Агга закатила глаза.

– Я же сказала, больше никаких игр в наездников, – напомнила она. Кровь отлила от ее лица, а дразнящая улыбка, которую я видел еще минуту назад, испарилась.

– Ты сказала нам больше не играть в наездников дома.

Что означало, что они играли в них на улице. Притворяясь Антигоной сюр Аэла, Первой Наездницей Каллиполиса, прямо на улице, где это мог заметить любой проходящий мимо драконорожденный. Агга в ужасе застыла и, зажмурившись, опустила лицо, закрывая его руками.

Бекка заметила это, встревожившись видом своей матери. Я присел рядом с Беккой и, притянув девчушку к себе на колени, отвернул ее от Агги, вытирающей глаза.

– Бекка, Гарет, вы больше не можете играть в Антигону. Особенно на улице.

– Почему? – спросил Гарет.

– Это небезопасно.

Голос Бекки стал едва слышным:

– Хорошо.

Она была тоненькой и невесомой, словно птичка, и я сжимал ее в своих объятиях, пока она не вскрикнула и не начала вырываться, звонко хохоча. Агга наблюдала за нами с опустошенным взглядом. Этот невидящий взгляд я помнил у нее с тех пор, как Имон ушел в шахту и не вернулся. Я прикоснулся к ее руке:

– У нас все будет хорошо.

* * *

День возвращения Иксиона объявили праздничным. Он привез подарки от бассилеанского двора: виски для господ, духи для дам и обещание, что еще больше торговых кораблей вскоре прибудет из Бассилеи. Сейчас эти корабли пробирались через карстовый лабиринт Башен Моряка.

Фрейда хотела бы возобновить наше старое торговое партнерство. И хотела бы снова увидеть Иксиона.

Праздничные дни – редчайшее время, когда весь остров собирался вместе: и норчианцы, и драконорожденные. Крепость полуаврелианцев жертвовала дрова для костра, с Кургана Завоевателя доносилась торжественная дробь норчианских барабанов, а разбавленное водой виски лилось рекой. Бекка и Гарет вертелись под ногами вместе с другими детьми из нашей деревни.

– Сегодняшний вечер, – обратился к нам Иксион с постамента в центре Кургана Завоевателя на своем ломаном норише, – это время торжества. Сегодня мы празднуем начало союза. Сегодня мы пьем за долгожданное возобновление дружбы.

Курган Завоевателя когда-то был спорным местом, местом, где встречались кланы и с которого можно было увидеть пять клановых карстовых колонн, если стоять на месте и поворачиваться вокруг своей оси: Наг, Кракен, Туррет, Кнолл и Торнроуз. Теперь вершину занимала статуя Таркуина Завоевателя и его дракона-аврелианца, и все внимание было приковано к Иксиону, стоящему в ногах у каменного дракона, а не к карстовым столпам на горизонте. Виски лилось рекой, голос Иксиона разносился над толпой, а норчианцы радовались, что сбылась их давняя мечта о долгожданном воссоединении с Бассилеей.

Я держался подальше от толпы, сидя на перевернутой бочке рядом с Брэном и Фионной, пил виски и старался ни о чем не думать. Агга присоединилась к нам и представила нам свою подругу из другого клана. Осторожное поведение, а также ухоженная внешность этой женщины сразу натолкнули меня на мысль, откуда она была родом. Подруга Агги Ши из клана Торнроуз, к которому благоволили полуаврелианцы и которых ненавидели все остальные. И Брэн тут же выпалил:

– Ну и каково это, когда народ твоего клана – предатель?

Агга, которая терпеть не могла то, что она называла мелким клановым соперничеством, вздохнула. Имон был из Кракена. Я по большей части был склонен согласиться с ней, потому что Брэн и Фионна, мои ближайшие друзья, тоже были не из Нага, и не секрет, что соперничество кланов помогало полуаврелианцам отвлечь нас от размышлений о том, кто же был нашим настоящим врагом. Однако клан Торнроуз был особым случаем.

Впрочем, Ши вполне была способна постоять за себя. Она посмотрела на Брэна с убийственным спокойствием:

– Кто бы говорил. По крайней мере, люди из клана Торнроуз не летают на их драконах.

– Летали, если бы могли, – пробормотал Брэн.

– Не понимаю, за что вы нас презираете? – сказала Ши, оглядывая нас троих, наездников смирения. Большинство норчианских девушек испугались бы подобной компании, но эта, похоже, готова была принять вызов. Она обладала типичным видом служанки, работающей у полуаврелианцев, и не имела обручального кольца. – Вы – оруженосцы. Возможно, в конечном счете вы будете править Каллиполисом вместе с ними…

Брэн фыркнул в свой виски. Фионна бросила на него строгий взгляд.

– Мы не пробудем здесь так долго, – сказал Брэн Ши.

Фионна поджала губы, глядя на него.

– Семьям оруженосцев будут пожалованы земли, – ответил я Ши.

Услышав, как я искренне заявил об этом давнем обещании, Фионна презрительно хмыкнула. Ее обычно собранные в косу пышные, длиной до пояса волосы сейчас были распущены. Она пила виски наравне с нами, а на ее раскрасневшемся лице шрам от ожога стал почти пунцовым. Ши пристально посмотрела на нее.

Брэн положил руку на плечо Фионны.

– Фионна, не сейчас, – пробормотал он на драконьем языке.

– Это была шутка? – спросил Ши, тоже на драконьем, глядя на нас троих.

– Говорите на норише, – тихо попросила Агга. – Пожалуйста.

Моя сестра была единственной среди нас, кто не обучался языку завоевателей, единственной, кто носил вдовьи платки. Фионна с сестринской нежностью взяла Аггу под руку и перешла на наш язык.

– Земли нашим семьям, – поправила Агга Ши. – Следи за их словами лучше, потому что они частенько не договаривают о том, что будет с нами…

Как только Ши осознала сказанное, на ее лице появилось искреннее изумление.

Мы с Аггой никогда не обсуждали этот вопрос, хотя по тому, как напряглись ее плечи, я понял, что она давно об этом размышляет.

– Верховный Правитель этого не допустит, – заявила Ши.

Фионна икнула.

– Верховный Правитель? – повторила она, указывая пальцем на противоположную сторону костра. В ее взгляде промелькнула злость. Там Леари Торнроуз, предполагаемый Верховный Правитель норчианцев, общался со своими владыками и стражниками из своего клана. – Думаешь, эта марионетка поможет нам? Норчия погибла. И мы вместе с ней. – Между нами воцарилась тишина.

Брэн резко вскочил и обернулся к Фионне:

– Потанцуй со мной. – В его голосе прозвучала ярость.

– Они не позволят.

– Фионна права, – сказал я Брэну.

– К черту их разрешения.

Он взял Фионну за руку и потянул за собой в толпу, и от значительной разницы в росте их танец выглядел странно. Глядя на них, Агга внезапно начала хихикать.

– Он такой высокий, а она такая кругленькая, – с нежностью прошептала она. – Они похожи на карстовые колонны своих кланов.

Я рассмеялся во весь голос, с восхищением представляя эту картину: танцующие Туррет и Кнолл. Но объединение норчианских кланов – это последнее, чего хотели бы полуаврелианцы. Мне следовало бы переживать за них, но, глядя на их танец, я чувствовал лишь дикую, едва сдерживаемую ярость, немного похожую на радость.

Я хотел, чтобы Брэн и Фионна продолжали танцевать, пока это не заметит весь чертов остров.

Ши посмотрела на меня с той же надеждой во взгляде. Я сразу понял, почему Ши из клана Торнроуз знакомится с компанией наездников смирения. Один из нас мог бы стать ей хорошим спутником жизни.

Она могла бы стать неплохой спутницей. Красивая, откормленная, она явно отлично чувствовала себя на своем месте. Наши хозяева разрешат этот союз. И Джулии здесь не было, чтобы ревновать.

Это то будущее, к которому я должен был стремиться, то счастье, которое мне было позволено, но все же, когда я смотрел на эту девушку, внимательно разглядывающую наездника смирения, словно перед ней стоял сам драконорожденный, я ничего не ощущал.

Агга перевела вопросительный взгляд со своей подруги на меня, а потом тронула меня за руку:

– Нальешь еще?

Она всунула мне в руки пустую кружку, и я убежал.

Я уже подходил к бочкам, когда услышал свое имя. Шонан, человек, которого Роуд посадил в загон, приветственно махнул мне, предлагая присоединиться к группе мужчин из кланов Туррет и Наг, стоящих у входа в переулок в стороне от Кургана, уже изрядно подвыпивших.

– Грифф здесь, – сообщил Шонан, закидывая туго забинтованную руку мне на плечи. – Он лично ее видел.

Я осознал, о чем они говорят, и стряхнул его руку.

Почему эти люди вечно болтают о том, о чем им лучше помалкивать?

– Одного раза в загоне тебе оказалось мало, – сказал я. – Или ты надеялся, что тебя сбросят?

Глаза Шонана лучились искренней верой.

– Первое наказание в моей жизни, которое что-то да значило. Антигона придет за нами, Грифф. Она собирается освободить нас от гнета драконорожденных…

– Она придет за нами с каллиполийским драконьим огнем, Шонан. Вытащи голову из задницы.

И хотя я продолжал сомневаться в его правоте, передо мной против моей воли начали выстраиваться доказательства, подтверждающие его домыслы: наездница, которая сказала «подожди». Воспоминание о том, как Антигона напряглась при слове «простолюдин». Что, если Шонан и играющие в наездников дети в чем-то правы? Что, если Антигона на нашей стороне?

Глупые надежды, пустые мечты, Мабалена. Я развернулся, чтобы уйти от них, обогнул угол и едва не столкнулся лбом с Дело.

Я увидел его впервые с тех пор, как мы вместе преследовали разведчиков. Он уже оправился от ожогов, которыми наградил его каллиполийский дракон, хотя был еще немного скован в движениях и старался не прижимать руки к бокам, чтобы не мешать их заживлению.

– О чем спорили те люди? – спросил он.

– Ни о чем. Они пьяны.

– А ты пьян? – поинтересовался Дело.

– Нет.

Честно говоря, это была неправда: я уже выпил свою норму виски. Этого хватило, чтобы ночь начала расплываться перед глазами и я смотрел на стоящего в свете костра Дело словно сквозь рифленое стекло. На краткий миг картина поменялась, и вместо него я вдруг увидел Джулию, которая шаг за шагом приближалась, чтобы решить мою судьбу.

– А вы пьяны? – спросил я.

Дело покачал головой. Я видел пламя костра, отражающееся в его глазах. А потом поднял голову и внезапно осознал, где мы оказались. Именно в этом переулке с покосившимися крышами, заслоняющими небо над головой, Джулия впервые положила мои руки себе на талию. Я услышал свои невнятно произнесенные слова:

– Именно здесь Джулия начала это.

– Я знаю.

Я не хотел знать откуда.

А может, Агга была права. Может быть, я знал.

Почувствовав захлестывающее меня безрассудство, я приподнял кружку.

– Мне надо возвращаться. Меня ждет девушка. Подруга сестры.

Дело моргнул. Его взгляд скользнул мимо меня, сквозь толпу.

– Я видел ее. Она… симпатичная.

– А у вас есть девушка, которая ждет вас, Дело?

– Грифф, – сказал Дело так, будто я только что задал очень глупый вопрос.

Но, что бы он ни ответил, это сделало меня еще более безумным.

– Есть же Роксана.

– Роксана влюблена в Иксиона, – ответил Дело, не моргнув и глазом.

Ну или, по крайней мере, влюблена в его титул. Я пожал плечами:

– Иксион охотится за бассилеанской принцессой. Похоже, у вас есть шанс.

Мне казалось, что, сказав Повелителю драконов о его возможном браке с дочерью Великого Повелителя, я совершил один из худших проступков за всю историю моей пресыщенной нарушениями службы в качестве наездника смирения Нового Питоса. Однако Дело просто смотрел на меня.

Я чувствовал, как бьется мое сердце.

Ждал, что он сделает шаг навстречу, как это сделала Джулия.

Но он продолжал стоять на месте.

И тогда это сделал я:

– Вы отменили наказание. Роуд забыл об этом.

Дело кивнул. Я встал рядом, нос к носу с ним, проверяя, что случится дальше. Проверяя, не прикажет ли он отступить. Я слышал его сбивчивое дыхание, чувствовал тепло. Он не двигался, пристально глядя на меня.

– Почему? – спросил я.

– Ты этого не заслуживаешь.

Я должен быть благодарен ему, но мог думать только о том, как исказилось лицо Агги, когда она поняла, что ее дети в опасности.

Из-за того, что играли в детскую игру на улице.

Благодарен? Нисколько. Меня переполняла ярость. И никакого имбиря и алоэ не хватит, чтобы успокоить меня.

– А остальные заслуживают? Заслужил ли Шонан? Мабалена?

Голос Дело прозвучал еле слышно:

– Ты другой. И я ничего не могу…

Я вспомнил, как стоял, словно парализованный, на этом самом месте три года назад, наблюдая, как приближалась Джулия. Но на этот раз парализован был не я. В этот раз я тот, кто понимал, что происходит. Я контролировал ситуацию.

Или мне необходимо было ее контролировать, чтобы обозначить свою позицию. Потому что я чувствовал, как близость Дело опьяняла, потому что если Джулия когда-то была вином, то Дело – виски. Это было испытание, которое я не в состоянии выдержать. Желание коснуться его, этих плеч, этой шеи, этих кудрей…

Но гнев, поднимающийся из глубины моего существа, контролировал мои движения. Я так близко склонился к его лицу, что мы оба сжались, чтобы не коснуться друг друга. Я услышал, как учащается мое собственное дыхание.

Затем по его телу пробежала дрожь, и он, сглотнув вставший в горле ком, приоткрыл свои губы навстречу мне. И я победил.

Я отступил назад.

– Чушь, – ответил я.

Все мое тело горело, но я стиснул руки в кулаки и ушел.

14

Планы битвы

ЭННИ

Доставленные Криссой и Даком топографические карты Нового Питоса, а также собранные ими сведения о питианском флоте означали, что мы могли наконец-то перейти к наступательным действиям и сделать это желательно быстро, атаковав до зимних морозов, когда флот станет небоеспособен. Были задействованы все отряды, за исключением Криссы, которая оставалась в лазарете. Когда я набралась храбрости и встретилась с ней в ночь перед выступлением, то обнаружила, что она сидит на постели, но не может с нее встать.

– У этого происшествия есть и плюсы, – сказала Крисса. – Укус дракона был настолько горяч, что прижег рану, так что ампутация не потребовалась. – Ее беспечный тон полностью отвергал сочувствие к мукам, которые она, должно быть, испытала и к которым добавилось мучительно долгое возвращение домой на раненом драконе.

– Так ты будешь…

Крисса сама догадалась о том, о чем я не могла заставить себя спросить.

– Снова ходить? Со временем.

Как ее начальник, я должна был поблагодарить Криссу за службу и карты, которые она так тщательно рисовала, получив взамен одни лишь мучения. Но она также была моим другом, которому мои приказы нанесли вред. Глядя на нее сейчас, прикованную к постели и перебинтованную, я не могла не думать о том, что это, возможно, было началом. И убедилась в своей правоте, когда Крисса добавила тем же беспечным тоном:

– Будьте там осторожны.

На следующее утро мы вылетели в форт Арон.

Старинный, полуразрушенный форт, оставшийся со времен первого Аврелианского нашествия, из которого открывался хороший вид на продуваемую ветрами бухту, заполненную военными кораблями, которые будут охранять побережье, пока воздушный флот продвигается к Башням Моряка. Из-за холодных ветров Северного моря драконы выглядели несчастными, а я дрожала от холода. Я расположилась в караульном помещении у крепостных валов, где подготавливала снаряжение и пыталась заглушить в себе недовольство Аэлы, просачивающееся ко мне сквозь камни. Внутрь вошел Кор. В руке он держал подготовленные списки групп.

– Может, Дак заменит Ли в его группе?

Я оторвалась от нагромождений контейнеров с охлаждающей жидкостью, которые раскладывала по местам. Ли находился в резерве, возглавлял группу невспыхнувших драконов, прикрывающих форт Арон. Оборона – традиционная роль Альтернуса, но, сообщая Ли о его задании и видя его помрачневшее лицо, я поняла, что ни один из нас не воспринимал эту причину всерьез.

А истинная причина заключалась в том, что я не верю, что он справится в бою.

Не после того, как он отказался участвовать в боевых учениях. И не после той ночи в зернохранилище Лицея, когда он не выполнил непосредственный приказ. Я не думала, что Ли сейчас понимал, на чьей стороне сражался, но была уверена, что точно не за Атрея.

И еще больше я в этом убедилась, когда он не стал спорить, узнав, что остается в форте Арон. Словно ему полегчало от того, что я не собиралась заставлять его выбирать.

Но я не планировала объяснять все это Кору, который исчез вместе с Ли в ночь налета Отверженных. Сейчас было не самое удачное время гадать о симпатиях Ли и Кора к радикальной группе протеста в городе. Наши глаза были обращены на север.

– Команда Ли состоит из наездников, чьи драконы еще не вспыхнули. У Дака сюр Керта есть боевой огонь.

Кор стоял передо мной, скрестив руки на груди и сжимая список в кулаке. Он не закрыл за собой дверь, и прохладный соленый ветерок наполнял воздух ароматами моря. Солнце, казалось, никогда не пробивалось сквозь облака так далеко на севере, отчего мы постоянно жили в полумраке.

– Дракон Ли вспыхнул, – напомнил Кор.

– Ли – Альтернус. Он должен защищать, а его не видели на учениях с момента дуэли. И никто не считает, что у Дака огневой шок, Кор.

Это решение я приняла, просматривая списки несколько часов назад: с одной стороны, я волновалась, не зная, как поведет себя Дак на поле боя, а с другой – наш флот нуждался в каждом вспыхнувшем драконе в борьбе против Нового Питоса.

Я рассудила трезво. А это означало, что Дак, чьи неудачные сражения не отменяли ни его заслуг в войсках, ни того факта, что его дракон вспыхнул, будет отправлен на поле боя вместе с остальными.

Кор негодующе хмыкнул, недовольный моим сравнением:

– Энни, да ладно тебе…

– Я не могу распределять обязанности, основываясь на своих привязанностях. – Мой голос сорвался. Но это, кажется, привело Кора в чувство. Он взъерошил волосы.

– Тогда, может, он полетит с тобой? – Это была не та просьба, которую я ожидала услышать от юноши, который ни словом не обмолвился со мной после разграбления Лицея. – Пожалуйста, – добавил Кор. – Я просто… не могу сосредоточиться, когда беспокоюсь о нем.

Мы с Кором никогда не были близки. Он всегда был другом Ли, а Дак – моим. Но, похоже, в преддверии готовящейся битвы даже те стражники, с которыми я не была близка, начали казаться родными. Этот парень, с которым я росла, с которым вместе возвращалась домой, хотя наши отношения стали более натянутыми после неразрешенного спора, все равно пришел ко мне, потому что доверял моему мастерству в воздухе и моей любви к его брату и желанию его уберечь.

Я была странно, болезненно тронута.

– Конечно. Он полетит со мной.

Кор кивнул, а затем развернулся и ушел.

* * *

Мы готовились вылететь до рассвета, приурочивая наше прибытие к восходу солнца. Так мы сможем совместить хорошую видимость с внезапностью нападения. Накануне вечером я в последний раз просмотрела план атаки в выстуженном сквозняками зале Советов, где тридцать стражников тесными рядами окружали один-единственный стол. Наброски, сделанные Криссой на Новом Питосе, были увеличены до полномасштабных карт, прикрепленных к стене. Мы сразу перешли к целям: Дворец Радамантуса, пристройка к Дворцу, которая, похоже, предназначалась для каллиполийских изгнанников, и особняки полуаврелианцев, чьи черепичные крыши и обнесенные стенами сады четко выделялись на фоне соломенных крыш норчианских деревень, теснящихся на склонах внизу.

– Избегайте соломы. Наши главные цели – здания с черепичными крышами. Их достаточно легко отличить от домов простых людей.

Дарий скептически хмыкнул.

– Но там большинство домов – с соломенными крышами, – сказал он со своим обычным четким дворцовым акцентом патриция, считая жилища норчианцев отличной мишенью либо намекая, что потерь среди простых людей не избежать.

Я ткнула указательным пальцем в стол:

– Я прошу тебя целиться с умом, Дарий.

Алекса, еще одна наездница грозовика, фыркнула в ладонь. Последний раз мы с Дарием сошлись в схватке на арене, где я победила его на глазах у каждого присутствующего в этой комнате.

Судя по тому, как от моего замечания покраснело его бледное лицо, он об этом не забыл. Он поднял глаза к потолку и откинул со лба свои золотистые волосы, а заметив, что я по-прежнему не свожу с него глаз, вскинул руки вверх:

– Хорошо, я буду целиться точно.

Я продолжила докладывать план: мы также должны были взять курс на чрезмерное скопление бассилеанских кораблей, которые Крисса и Дак заметили в главной гавани.

– Это торговые корабли, – возразил Дак. – Гражданские суда.

Именно так я и сказала, когда генерал Холмс отдал мне приказ, но повторила ответ Холмса для всех:

– Они нарушают эмбарго, согласованное Медейской Лигой после нападения питианцев на остров Голодный Валун. Это вполне соизмеримый ответ.

– Который развязывает войну, – вставил Ли.

Еще одно возражение, которое отмел Холмс.

– Божественный Король не использовал военные корабли уже несколько десятилетий. Его сын болен, а мы даже не уверены, что царский голиафан пригоден для полетов.

Воспроизводство голиафанов строго контролировалось бассилеанской монархией: один-единственный на целое поколение и непременно мужского пола. Мы все об этом знали, но этого было недостаточно, чтобы удовлетворить их, да и меня тоже. Ли искривил губы в ухмылке, потирая неровность на пыльной поверхности деревянного стола.

– Вся суть в том, – заявил Рок, – что не мы нападаем на гражданские суда.

Он был прав, но благодаря медали на моем плече принимать решения – моя работа. Я оглядела побледневшие лица и внесла небольшую поправку, которую не обсуждала с Холмсом.

– Цельтесь в мачты. Их экипажи должны успеть покинуть корабль, если пожар начнется сверху.

Рок пробормотал себе под нос ругательства.

– А наездники на драконах в намордниках? – произнес Ли, не отводя глаз от сучка на поверхности стола.

Приказ Военного Совета в данном случае был четок и ясен: ранение Криссы от рук наездника на драконе в наморднике было достаточной причиной для Холмса, чтобы отвергнуть предложенную мной дипломатическую стратегию. К норчианцам, как и к их повелителям, следовало относиться как к врагам.

И хотя ее травма должна была стать веской причиной и для меня, но это не совсем так. Дак и Крисса насчитали семь наездников на драконах в намордниках из двадцати трех. Они видели, как им пришлось состязаться в ближнем бою в меньшинстве против своих драконорожденных хозяев.

Но я не могла не думать о том, что хватит и семи наездников, чтобы разбить флот.

Я посмотрела на Дака. Дак находился там, когда напали на Криссу, и он лучше меня знал, что происходит.

Более того, он был милосерден до глубины души.

Дак, нахмурившись, откинул прядь волос со лба.

– Это правда, – подтвердил он. – Один из них напал на нас и ранил Криссу. Но их, вероятно, к этому принуждают. Эти намордники… вы бы ужаснулись, увидев их.

Его пробрала дрожь, и наездники, наблюдающие за ним, замерли при виде этого.

Мы могли представить, насколько это было ужасно. Не только драконы чувствовали бы, как железо сжимает, сковывает их плоть, но и мы тоже.

Кор первым нарушил молчание. Скрестив руки на груди, он заявил:

– Принуждают их или нет, они явно опасны.

Дак кивнул.

– Конечно. Но… – он поднял глаза на меня, как будто хотел, чтобы я что-то поняла, – я бы поддержал Первую Наездницу в этом вопросе.

Я коротко кивнула ему в знак благодарности.

– Мы защищаемся. Но по возможности стараемся проявить милосердие.

* * *

На крепостных стенах форта Арон в свете факелов перед рассветом мы проводили последнюю проверку доспехов наших драконов и своих огнеупорных костюмов. Ветер обжигал холодом, и я постоянно поглядывала на горизонт в поисках признаков первых зимних бурь и снега, который положит конец драконьему огню в этом сезоне.

Дак дрожал, пока я проверяла его доспехи, и, чтобы хоть немного согреться, стоял рядом с Кертой, которая закрывала его крылом от ветра. Но я почти не чувствовала холода. Все, что я могла делать, это считать. Наездников на крепостном валу. Резервуары с охлаждающей жидкостью. Мили до Нового Питоса.

Шансы на возвращение.

Медики собрались в отсеке внизу. Уже были разложены койки. Аптечки готовы. Холмс держал меня в курсе всего этого, чтобы успокоить. Но выходило наоборот.

– Ты в порядке? – пробормотал Дак.

Я знала, что ясность происходящего придет. Но до взлета, пока наши с Аэлой чувства и мысли не сольются воедино, мне едва ли удавалось достичь полного понимания ситуации. Цифры продолжали гудеть в моем разуме.

– Я в порядке. А ты?

Дак кивнул. Он осмотрел меня, подтянул ремни, проверил трубки с охлаждающей жидкостью, слегка нажимая на рычаги.

– Я готов, – ответил он. – Я прикрою тебя, Энни.

Даку было известно и мое звание, и мои обязанности. Он должен был знать, что долг – защищать не меня. Но если он хотел услышать эти слова, чтобы почувствовать себя отважнее перед лицом опасности, то я не стану ему мешать.

– А я тебя.

Я поцеловала его в щеку и, отвернувшись, услышала, как он сглатывает ком в горле.

Аэла фыркнула и запрокинула голову, взбудораженная доспехами, закрывающими ее бока и грудь. Я не пыталась ее успокоить, потому что ее жажда сражения скоро перекинется и на меня, которая очень мне понадобится.

Вместо этого я трижды проверила наше снаряжение. Пересчитала ремни доспехов Аэлы, аккуратно постукивая по ним. Провела руками по флягам и запасному резервуару с охлаждающей жидкостью, прикрепленному к ее боку, ощупала клапаны на огнеупорном костюме. Проверила пластины драконьей чешуйчатой брони, которые внахлест наложились друг на друга, пока я размахивала руками и била по коленям. Шлем на голове, ножи на лодыжках, горн Первой Наездницы, перекинутый через плечо. Внизу наездники взбирались на спины своих драконов, а маленькие огоньки вспыхивали на крепостном валу, когда наездники проверяли боевое пламя драконов.

Я вскочила в седло, пристегнула сапоги к стременам и тихо отдала приказ Аэле. Она выпустила пламя, горячее и мощное, резко перерастающее в фонтан огня.

Мы были готовы к бою как никогда.

Я поднесла горн к губам и заиграла команду «на взлет».

15

Мольба

ГРИФФ

Новый Питос мобилизовался. После того как разведчики сообщили о движениях на форте Арон, на наших крепостных стенах поднялись пушки, полуэскадроны гвардейцев взмыли в небо, кружа над Крепостью, а наездники смирения начали посменно патрулировать карстовые колонны с южной стороны. Мы с Брэном оказались на вершине Туррета, карстовой колонне его клана. Он бросил взгляд на плавучие доки внизу, на шахты, прорезающие толщу известняка, и его лицо исказилось от страха.

– Так она долго не выстоит, – пробормотал он. – Почему бы им для разнообразия не заняться колонной Торнроуза?

Торнроуз – единственная карстовая колонна, не превращенная в рудник; ее коренастое основание не окружали баржи, здесь не было плавучих доков и стволов шахт, уходящих в глубоко под землю. Дедушка рассказывал, что раньше полуаврелианцы разрешали добывать руду у безымянной карстовой колонны в стороне от Башен Моряка, но работа там шла медленно, переправа была ненадежной, а доходы – ниже. Когда прибыли каллиполийцы со своими драконами, заставлять норчианцев добывать руду из клановых карстовых колонн стало проще. У Туррета, Кракена и остальных.

– Нага тоже опустошили, – добавил Брэн, как будто я не знал.

Я посмотрел мимо колонны Торнроуза на колонну своего клана, тенью возвышающуюся за самым крупным из островов Нового Питоса, где остроконечные вершины храма из священных камней торчали на венце каменной фигуры словно уши, а извилистые лестницы петляли по шее подобно гриве. Я старался не думать о том, как баржи подходили к ней, вырезая внутренности.

– Я знаю.

Брэн вручил мне подзорную трубу, оставляя меня с драконами, пока сам копошился в кустах, разросшихся у подножия священных камней святилища, отгоняя буревестников и очищая святилище от засохших лиан. Удары молотков шахтеров внизу эхом разносились по воде, смешиваясь со скрежетом катящихся тележек с рудой, загружаемой в баржи, которые затем медленно возвращались в питианский порт.

– У Шонана есть теория, – заговорил Брэн и, услышав мой недовольный стон, поднял руку, заставляя меня замолчать, – что разведчики появились, потому что Антигона сюр Аэла планирует напасть только на Крепость драконорожденных. И что они пощадят норчианцев.

– С чего бы ей заботиться о норчианцах? Она не из наших.

– Она простолюдинка, не так ли? Чертовы буревестники.

Он отогнал птиц и сбросил вниз охапку сухих лиан. Я передал ему подзорную трубу и моргнул, пытаясь сфокусировать зрение.

– Теории Шонана закончатся тем, что норчианцы пострадают. И я окажусь правым.

Закончив двойную смену, я поздно вечером возвращался в клан Наг и прямо у своего дома наткнулся на развалившегося Нитера, грозовика Иксиона. Его сложенные крылья раскинулись по всему переулку, словно огромный шатер. Улица была пустынна, и никто из наших соседей не рисковал высовываться из домов, пока поблизости находился дракон.

Я переступил через скрещенные передние когти Нитера, не обращая внимания на его вздыбленный гребень и торчащие клыки, и толкнул дверь. Внутри за столом напротив Иксиона сидел дедушка. На Иксионе был огнеупорный костюм и доспехи, поскольку он, как и я, тоже участвовал в патрулировании. Агга дрожащими руками разливали виски по двум стаканам из бутылки, которая выглядела дороже, чем вся наша утварь, вместе взятая.

– Грифф, добро пожаловать, – поприветствовал меня Иксион. – Надеюсь, ты не против, что я навещаю твою семью в столь непростое время.

Я быстро осмотрел остальную часть комнаты: Бекка и Гарет молча забились в углу, но, судя по тому как нетерпеливо они ерзали, надолго их не хватит.

– Господин Иксион был очень любезен и привез нам подарки, – сообщил мне дедушка.

– Бекка, Гарет, идите во двор.

– Я бы хотел, чтобы они остались, – заявил Иксион. Он кивнул на этикетку бутылки, которую Агга держала в руках. – Из Бассилеи. Настоящий виски. Еще чашку для Гриффа.

Агга подошла к шкафу, достала третью чашку и наполнила ее. Она сунула ее мне в руку, и хотя не осмеливалась поднять на меня глаза, я все равно крепко сжал ее пальцы, забирая бутылку. Она направилась к детям, лишь слегка загородив их собой, явно опасаясь показать, что хочет защитить их от Иксиона.

Иксион поднял свой бокал, я – свой, и Иксион произнес тост на норише с легким акцентом:

– За преданность.

Я осушил свою чашку, почувствовав, как виски обожгло горло.

Иксион поставил свой стакан на стол.

– Мы с твоим дедушкой, – начал он, – обсуждали любопытную сплетню, которую я не слышал до отъезда в Бассилею. Оказывается, весь остров только и говорит о каллиполийской простолюдинке, Первой Наезднице. Я спрашивал дедушку, откуда, по его мнению, это взялось, ведь никто на этом острове не видел Первую Наездницу-простолюдинку. Итак, Грифф утверждает, что это он разболтал историю, но мы оба знаем, что ты не настолько глуп, не так ли, Грифф? Что заставляет меня думать, что виноват кто-то другой. И тогда я подумал, а не замешана ли здесь детская опрометчивость… или же всему виной безответственность их матери?

Я услышал, как резко захрипела Агга, когда воздух перестал поступать в ее легкие. Прежде чем я успел вставить хоть слово, она рухнула на колени, упираясь ладонями в пол. А затем она заговорила, и у меня все внутри перевернулось, когда я понял, что именно.

Агга перед своими собственными детьми произносила Мольбу.

– Простите меня, мой господин, за мою неосмотрительность, которая не была результатом вероломства; позвольте понести наказание, причитающееся мне по заслугам, но не затрагивающее мою безвинную семью…

Мольбы – это обращение к драконорожденным, когда вы нанесли оскорбление, которому нет объяснения. Когда собственные слова выглядели дерзостью, тебе приходилось произносить одну из общепринятых для такого случая фраз, которым обучали еще в детстве. Последний раз подобную Мольбу произносила Мабалена на площади перед народом. Они позволили ей это сделать. А потом все равно сбросили ее семью с драконов.

Бекка и Гарет уже год учились Мольбам у Агги.

Но кашель прервал Мольбу Агги на середине предложения, и когда она закашлялась, Иксион улыбнулся. Взмахом руки он указал на нее, глядя мне прямо в глаза.

– Вот это, – сказал он, – и есть уважение, которое мне нравится, Грифф.

Гарет расплакался, и Бекка, которая, казалось, поняла, что в данный момент даже это было недопустимо, притянула его к себе и вытерла его слезы. Дедушка начал вставать, но застыл на полпути, нахмурившись.

Иксион неторопливо перевел взгляд на склоненную перед ним, трясущуюся голову Агги.

– Мольба принята твоим господином.

Агга испустила всхлип облегчения, и ее руки подогнулись от бессилия.

– Возможно, тебе уже известно, – продолжил Иксион, – что Крепость готовится к нападению Каллиполиса. В награду за твою преданность я хотел бы спрятать твоих детей в безопасном месте, пока не минует угроза.

Агга приподняла голову, упираясь запястьями в пол, чтобы взглянуть на меня сияющими от слез глазами, чтобы понять, что я об этом думаю.

Я же считал, что все, что предлагал Иксион, представляло угрозу.

– Спасибо, мой господин, но мы бы предпочли оставить их здесь, – ответил я Иксиону.

– Я не спрашивал твоего согласия. – Иксион махнул Бекке и Гарету, подзывая их к себе, словно дракона или собаку. – Идемте.

Ни один из них не двинулся с места. Агга вздохнула, пораженчески опустив плечи, а затем присела на пятки, чтобы повернуться и посмотреть на детей:

– Идите со своим господином. С ним вы будете в безопасности.

Бекка тоже начала плакать:

– Ты пойдешь с нами?

Агга бросила взгляд на Иксиона, который покачал головой в ответ. Агга поморщилась, но затем снова стала спокойной.

– Я буду ждать вас здесь, когда вы вернетесь, – сказала она им.

Она поцеловала каждого из них в лоб с такой легкостью, как будто отправляла их на рынок, и никто из них не заметил движения, которое она сделала, проводя большим и указательным пальцами по их бровям, рисуя символ Нага. И только после того, как каждый из них взял за руку Иксиона и дверь за ними захлопнулась, Агга уткнулась лицом в пол и разрыдалась.

На мгновение я буквально прирос к полу. В этот миг дедушка встал, подошел к Агге и крепко обнял ее своими жилистыми руками.

– Наг защитит их, дорогая, – сказал он. – Не плачь раньше времени.

Но она не могла успокоиться.

Безумная мысль, настолько дикая, что я не осмелился даже допустить ее, начала накрывать меня.

Я схватился за ручку двери.

– Грифф? Куда ты идешь, сынок?

– Искать того, кто сможет помочь.

Я оставил Аггу на руках деда и помчался к Крепости.

Из поселения клана Наг, через Курган Завоевателя и Ворота Смирения, по винтовой лестнице и дальше по крылу Небесных Рыб во Временном Дворце, а затем…

Из зала Советов вышел Дело. В огнеупорном костюме, как и Иксион.

Готовый в любой момент подняться по тревоге.

– Дело, Иксион забрал детей моей сестры…

Я задыхался от бега. Только теперь, когда я стоял перед ним, до меня дошло, насколько безумно было просить помощи у Дело. Я почему-то возомнил себе, что один драконорожденный встанет на мою сторону против другого, хотя Дело не меньше Иксиона был обеспокоен слухами об Антигоне и у него не было причин волноваться за детей Агги…

Но Дело выглядел встревоженным:

– Бекку и Гарета? Зачем?

От звука их имен у меня подогнулись колени. Я уперся в них ладонями, пытаясь отдышаться.

– Сказал, что хочет отвезти их в безопасное место.

Дело нахмурился:

– Может, в склеп полуаврелианцев вместе с женщинами и детьми из Крепости? Их эвакуируют именно туда.

Но выглядело это крайне странно. Зачем прятать норчианских детей в склепе полуаврелианцев? Особенно тех, чья мать только что призналась в проступке…

Судя по тому, как хмурился Дело, его это беспокоило. Как будто он, так же как и я, понимал, что поддержка Иксиона таила в себе опасность.

Но мы не успели детально обсудить этот вопрос, потому что раздался сигнал тревоги.

И слов больше не осталось. Во всяком случае, не к Дело.

Я помчался к арсеналу Грозовых Бичей. Иксиона там не нашлось. Я уже был в огнеупорном костюме, поэтому торопливо схватил копье и щит, проскользнул мимо других всадников и стремительно поднялся по винтовой лестнице, перепрыгивая через ступени.

Иксион находился в логове, где сам седлал Нитера.

– Долго же ты копаешься…

– Где они?

Иксион затянул ремни на броне Нитера, упираясь ему в бок плечом.

– Кто?

Я отбросил его с такой силой, что он врезался в стену. Я навалился на него, сильнее прижимая к стене и не сводя с него глаз. Цепочка с ключом от намордника Спаркера сверкала на его шее в пределах моей досягаемости…

Нитер зарычал. Издалека до меня донесся крик полукровок Грозовых Бичей и наездников-полуаврелианцев, которые непременно нас услышат, если Иксион закричит. Ближайший норчианский наездник, Нолан, находился в пяти гнездах от нас, и нас будет только двое против всех них.

По другую сторону каменной стены раздалось рычание Спаркера, вторящего Нитеру, но Спаркер был закован в цепи.

– И что дальше, Гаресон? – пробормотал Иксион.

На его лице застыла скука.

Потому что он, как и я, мог просчитать все возможные варианты развития событий, все мои бессмысленные попытки контролировать ситуацию…

И даже в самом удачном варианте развития событий за мою победу придется заплатить Агге, Бекке и Гарету. Потому что здесь, как и в воздухе тоже, я был в меньшинстве, а неповиновение привело бы лишь к одному исходу.

Мы стояли так близко друг к другу, что если бы я ударил его сейчас своей головой в лоб, то мог бы проломить череп. Иксион бесстрашно придвинулся ближе:

– Хочешь вернуть своих щенков? Поднимайся в воздух и делай то, чему тебя учили.

16

Битва за Новый Питос

ЭННИ

На восходе солнца мы стремительно взлетели в небо, врываясь в толщу слоистых облаков. Мы прижимались к спинам наших драконов, но даже жар, исходивший от драконьего тела, не спасал от пронизывающего холода, и козырек моего шлема покрылся корочкой льда. Лес из карстовых колонн Башен Моряка величественно возвышался на фоне ярко-синего неба. Я чувствовала волнение Аэлы, вибрирующее во мне, словно второй пульс.

Когда мы начали петлять между колоннами, силуэты крыльев, издалека напоминающие крылья летучих мышей, пронеслись в стороне от карстового леса, затерявшись в тумане.

Разведчики возвращались на Новый Питос, чтобы предупредить о нашем приближении. Наши небесные рыбки бросились в погоню, но возвратились ни с чем. Я махнула рукой, приказывая двигаться дальше.

Мы превосходили по численности, и наши драконы не носили намордников. И даже если они знали о нашем приближении, битвы было не избежать.

Наконец-то из голубого тумана возник он – Новый Питос.

Остров-крепость, слегка наклонившись, выступал из морских волн, словно сказочный замок. Зубчатые карстовые столбы чернели на фоне волн, а завитки тумана, извиваясь, проносились над выступами Башен Моряка. У подножия острова раскинулась гавань, в которой покачивались остовы их рыбацких лодок, шахтерских барж и бассилеанских торговых судов, которые нам приказано были сжечь.

Из-за Крепости с ближайшей карстовой колонны поднимался воздушный флот, словно стая упитанных птиц. Восходящее солнце мерцало на клочьях высоких облаков, отчего чешуя аврелианцев отливала золотом, а небесных рыб – серебристо-голубым цветом, в то время грозовики темными пятнами выделялись на фоне предрассветного неба.

Они выстроились, чтобы встретить нас.

Группа Кора ушла в сторону гавани, и я выкрикнула ему вслед:

– Помни, стрелять по мачтам…

– Сделаем, Энни! – отозвался Кор.

Мы с Пауэром направились к острову. Моя группа разделилась, чтобы обеспечить прикрытие для летящих внизу грозовиков, и после того как крылатые наездники разбились на пары, ко мне подлетел Дак:

– Я с тобой.

Крепость вздымалась нам навстречу своими круглыми каменными укреплениями, а дворцовая пристройка виднелась у самой высокой стены напротив главного Дворца. Это были наши главные цели, между которыми, среди облаков, выстроились стеной всадники новопитианского воздушного флота.

Подобные ситуации мы неоднократно отрабатывали на учениях, хотя на тренировках драконы не применяли боевое пламя.

– Прорвемся, – сообщила я Пауэру, – и начнем бой.

В утреннем полумраке невозможно было отличить драконов с намордниками от остальных.

Мы ускорились, снижаясь по мере приближения, пока сила земного притяжения играла нам на руку, и вскоре первые вспышки драконьего огня осветили все еще темное небо.

ГРИФФ

Иксион дожидался, пока они окажутся в нескольких метрах от нашей цепи обороны, прежде чем повысил голос, раздавая команды. Наездники Триархов остались в резерве в центре, за ними следовали полукровки, а на передовой линии – наездники смирения, возглавлял которых Спаркер, гордость нашего флота. Его огромные крылья раскинулись по обе стороны от меня словно бастион, а в старых доспехах Нитера он казался куда внушительнее. Крыло в крыло огибающим Крепость строем все наездники смирения сразу услышала команду Иксиона:

– Оруженосцы, внимание!

Строй наездников закачался. Головы в шлемах обернулись.

Флот каллиполийцев приближался, наводняя наш горизонт. Их было так много.

И все эти каллиполийцы ополчились на ненавистных нам господ с единственной целью – уничтожить их…

– В благодарность за вашу службу, – продолжал Иксион, – господа взяли на себя обязанность обеспечить безопасность ваших семей. Им было предложено убежище во Дворце Великого Повелителя, Временном Дворце и особняках полуаврелианцев. Они останутся там до окончания боевых действий.

В ряду наездников Триархов в нескольких метрах позади меня Дело поднял забрало, чтобы взглянуть на Иксиона. Затем его взгляд обратился ко мне.

Гарет и Бекка находились не в склепе. Они были над землей в самых укрепленных бастионах драконорожденных на острове.

Они внутри главных вражеских целей.

Спаркер издал низкое рычание.

– Мы благодарим вас, – добавил Иксион, – за ваше рвение в защите нашего великого острова и его повелителей.

И прежде чем кто-то успел ответить, строй каллиполийцев налетел на нас.

И мир погрузился в огненный хаос.

ЭННИ

Я чувствовала, как сознание Аэлы связывается с моим в один прочный узел. Я летела ниже остальных, крепко прижимаясь к дракону, и мы – вместе с Даком, что мчался с нами крылом к крылу, – увеличили скорость, прикрывая группу грозовиков.

Пауэр сюр Итер прорвался сквозь защитный строй первым, и когда они устремились вниз, к Крепости, мы перевернулись в воздухе, оказавшись под прицелом небесных рыб, мимо которых они пронеслись. Небесные рыбы и аврелианцы, окружавшие меня, врезались в строй питианцев, вступив в бой, пока наши грозовики стремились прорваться к нашим главным целям.

Мы будем удерживать их до тех пор, пока грозовики не превратят их жалкую Крепость в сгусток пепла.

Мы с Аэлой оторвались от наездника, с которым сцепились, когда нас отбросило в сторону, и напрягли зрение, чтобы рассмотреть Дака.

Они с Кертой сцепились в бою с наездницей дракона-аврелианца в наморднике. Наездница атаковала его, и теперь их пара вертелась в воздухе, словно дерущиеся кошки, пока вражеская наездница пыталась достать Дака копьем…

Она сражалась с отчаянием загнанного в угол животного. Дак с трудом отыскал удачный ракурс и выстрелил. Наездница вскрикнула, но не выпустила его.

Мы напали на них, бросившись с другого бока, и когда Дак выстрелил еще раз, она наконец-то отступила назад. Дак сюр Керта закружился в свободном падении.

– Ты в порядке?

– Все нормально. – Даже сквозь шлем я услышала разочарование в его голосе. – С ней было не так-то легко справиться!

Глядя на сражающиеся вокруг нас драконьи пары, я задалась вопросом, сколько еще моих наездников думали о питианских наездниках в намордниках так же.

Если они все вели себя подобным образом, тогда и речи о милосердии быть не могло.

– Держись рядом.

Под нами в Крепости начали вспыхивать пожары. Крыши домов и конюшен, по которым наши грозовики наносили удары, загорались. Над гаванью запылали мачты бассилеанских торговых кораблей, словно множество зажженных спичек.

А затем я снова перевела взгляд на пылающий внизу город и заметила кое-что еще.

Перед главным Дворцом Крепости приземлился новопитианский наездник небесной рыбы. Крыша в то время уже дымилась, а ее угол полыхал ярким пламенем, которое распространялось все дальше и глубже.

Дракон вцепился челюстями в дворцовые двери, дергая их.

Словно пытался открыть их. Как будто они были заперты на засов.

Я уже видела эту небесную рыбу…

Дело Небесная Рыба. Альтернус, который был так добросердечен со мной при передаче тела Джулии.

Что он делает на земле во время битвы и зачем дергает двери?

Но тут Аэла неожиданно получила удар в бок, и пока мы вихрем кружились в воздухе, я потеряла небесную рыбу из виду. Мы увидели черное брюхо грозовика, размах крыльев которого был размером с военный корабль, и я почувствовала нечто похожее на предвкушение.

Гаресон. Наконец-то.

Грозовик Гриффа мчался в нашу сторону, как огромный валун, падающий с высоты. Мы с Аэлой уклонились влево, едва успев проскочить под его крылом, чтобы получить преимущество, но они резко развернулись, повторив за ними, и я ощутила волнение, не имеющее ничего общего с битвой. Я не встречала противника, кроме Ли, который осмелился бы бросить мне вызов в бою.

И тут я услышала нечто такое, что сразу свело на нет всю мою радость от боя.

Гаресон рыдал.

Его рыдания были приглушены шлемом и едва различимы в вое ветра и реве драконов вокруг нас.

Я услышала, как его имя срывается с моих губ.

ГРИФФ

Слишком много мест, где они могли находиться, слишком много пожаров внизу.

Слишком много каллиполийских наездников, которых нужно было задержать.

Но мы с Иксионом делали все, что в наших силах.

Всю мою жизнь мы летали вместе, соперничали друг с другом, ненавидели друг друга, но сегодня ненависть, казалось, переросла в нечто иное.

Она, словно буря, распространялась в небе над Новым Питосом, пока мы уничтожали этих каллиполийских ублюдков одного за другим.

– Ты должен быть мне благодарен! – закричал Иксион. – Пусть лучше они будут в безопасности в настоящем укрытии, чем в твоей куче хвороста…

Но что, если эти укрытия загорятся?

Они выберутся. Доберутся до безопасного места…

Слова не имели значения. Значение имела только наша ненависть, одна на двоих со Спаркером. И я знал, что Иксион прекрасно понимал это, как никто другой понимал, что ярость делала нас могущественными. И в его интересах было разжигать ее во мне, а в моих – и дальше испытывать ее.

Но в те несколько мгновений, когда земля проносилась у нас перед глазами, я видел его неправоту.

Антигона поступала так, как представляли себе Шонан и Брэн, а я представить не мог.

Она не трогала жилища норчианцев, нападала лишь на полуаврелианцев и каллиполийских изгнанников.

А где-то внизу, в чужом зажиточном доме, ютились малыши, которых не могла утешить даже мать.

Отыскав ее, мы с Иксионом одновременно сменили направление, словно были объединены общим разумом: я собирался задержать ее, он – обрушиться сверху. И в этот миг я хотел разорвать Антигону сюр Аэла на части.

За ее милосердие. За ее благоразумие.

За то, что она оказалась такой, какой ее представляли глупцы из моей деревни, и за то, что это ничего не меняло.

Иксион поднялся вверх у нее за спиной, собираясь обрушиться на нее, чтобы мы окружили ее.

И тут она произнесла мое имя.

ЭННИ

– Грифф?

На мгновение мы оба замерли. Наши драконы находились в нескольких метрах друг от друга, готовясь к очередному нападению. Я различала пылающие яростью глаза его огромного грозовика, скрываемые железным намордником.

Звуки рыданий Гаресона затихли.

И тут он зарычал так тихо, что я едва услышала:

– Над тобой.

Мы резко ушли в сторону, за долю секунды до того, как сверху на нас обрушился залп пламени, который опалил левое крыло Аэлы, заставил нас кувыркаться в воздухе.

Второй грозовик, почти такой же огромный, как дракон Гаресона, чей гребень отливал серебром, а на доспехах красовалась эмблема рода Грозовых Бичей, помчался на нас. Всадник смотрел на меня так, как будто все остальное сражение – пламя в небе, дым от кораблей внизу, смешивающийся с наползающим туманом, крики арбалетчиков и грохот пушек – не существовало. Были только мы двое и наши драконы.

И тут Иксион нанес удар.

ГРИФФ

Ей было это под силу. В мгновение ока, в котором уместилась целая жизнь, полная тщетных надежд и фантазий, туманивших мое зрение в промежутках между бодрствованием и сном, пока наши со Спаркером чувства, мысли и разум сплетались воедино, я понял, что она могла это сделать.

Она превзойдет Иксиона.

Ловкая, меткая, неукротимая.

И у ее дракона не было проклятого намордника.

Она покончит с ним.

Я застыл; дым, туман и полыхающий под нами остров перестали для меня существовать, а будущее предстало в ярком свете.

Иксион, должно быть, тоже почувствовал нависшую угрозу, судя по тому, как он начал поддразнивать ее.

– Правильно, – выкрикнул он, – бросайте ваши силы на бастионы драконорожденных. К сожалению, мы решили обезопасить некоторых наших простолюдинов. Спрятать их в наших домах.

Антигона сюр Аэла замерла. Я видел, как понимание пронзило ее, как охватило ее дракона.

Никогда в жизни я не испытывал такого щемящего чувства привязанности к незнакомке, какое испытал в этот момент к этой удивительной девушке.

Иксион воспользовался моментом.

– Значит, твой план был пощадить их, – продолжал он, – и это обернулось бы против нас, не так ли?

Она замерла, забыв о собственной защите. Иксион увидел это, а Нитер напрягся, чтобы изрыгнуть пламя…

…и тут из ниоткуда появилась небесная рыба и атаковала их.

Партнер Антигоны бросился между ней и Иксионом. Тот самый, которого я видел в разведке.

– Дак! – завизжала Антигона.

Небесная рыбка была настолько легкой, что Иксион сюр Нитер с легкостью смог бы отшвырнуть ее со своего пути. И на мгновение мне пришла в голову мысль, что именно так он и поступит.

Но Иксион приостановился, и его шлем съехал набекрень, в давно знакомой мне манере, призванной устрашать противника.

Иксион заметил слабое место в доспехах противника.

И вместо того чтобы отпихнуть небесную рыбу в сторону, он нацелил на нее Нитера.

– Задержи ее, – потребовал он, – пока я займусь Даком.

Я услышал свой запинающийся голос:

– Мой господин…

– Сделай это, – приказал он на норише, – а потом можешь отправляться искать свою мелюзгу.

ЭННИ

Грифф, словно кирпичная стена, удерживал меня, не обращая внимания на огонь, которым мы с Аэлой принялись поливать его. Как будто он не чувствовал его. Как будто его грозовику и дела не было до того, что когти Аэлы царапали крылья, а клыки кромсали броню.

Все, о чем мы могли думать… одна-единственная мысль, заполняющая оба наших разума, объединенных в единое целое: «Добраться до Дака. Добраться до Дака. Добраться до Дака…»

Но дракон Гриффа оказался слишком силен, и каждый удар крыльев грозовика отбрасывал нас назад.

Подальше от них. Подальше от драконьего огня, жар которого исходил от залпов пламени, которыми обменивались Дак с Иксионом.

Но я видела их.

Видела, как грозовик Иксиона навалился на Керту, впиваясь когтями в ее спину, словно огромный медведь.

Видела, как Дак и Керта сопротивлялись, пытаясь сбросить его.

Видела, как грозовик начал что-то разгрызать, и вначале мне показалось, что это крыло Керты, но внезапно я все поняла…

Это была подпруга Керты. Ремень, который удерживал Дака в седле на спине.

И тогда я закричала.

Мы болтались в воздухе под пеленой слоистых облаков, туман смешивался с клубами дыма, затрудняя видимость, а Крепость оставалась так далеко внизу, что крики, доносящиеся с ее башен и валов, были едва слышны.

Аэла зашипела, выплевывая огонь и вырываясь, и я не могла остановить пламя, потому что ее стрельба и мой крик – это одно и то же.

Подпруга была изорвана в клочья. Седло начало сползать набок, и Дак вместе с ним.

Вспышки драконьего огня, освещающие небо, вдруг исчезли. Как бы громко я ни пыталась кричать, нас никто не услышал. Никто не пришел на помощь.

Я слышала, как кричит Дак, слышала, как он выкрикивает мое имя.

И я начала умолять кирпичную стену:

– Грифф, прошу тебя…

Сначала на каллийском, потом на драконьем, затем на норише, а затем Грифф, словно ему не хватало воздуха, сказал мне на своем родном языке:

– Мне жаль.

Подпруга разорвалась. Дак соскользнул вниз. Керта издала пронзительный вопль. И мы наблюдали за падением.

ГРИФФ

Еще несколько мгновений борьбы. Пока я удерживал ее, Иксион не позволял дракону броситься вниз за своим наездником.

Я не услышал удара тела о землю. Мы находились слишком высоко, слишком далеко, чтобы этот звук долетел до нас.

Выше, чем в тот день, когда была сброшена семья Мабалены.

Но небесная рыбка почувствовала.

Пронзительный вопль вырвался из нее, от которого моя душа разорвалась от боли, а волосы на затылке встали дыбом.

Услышав вопль осиротевшего дракона, Антигона затихла. Она бессильно замерла в седле, прекращая бороться со мной.

Иксион отпустил маленькую небесную рыбку, и она с воплем бросилась вниз головой.

Но было уже слишком поздно. Слишком далеко от земли. И больше не раздавалось ни звука.

Крыша Дворца Великого Повелителя потрескивала, пламя вздымалось к небу, но, несмотря на это, небесная рыбка бросилась прямо в эпицентр пламени.

Антигона застыла в седле, ей, казалось, нечем было дышать.

Она была совершенно беззащитна, но я не выстрелил в нее.

Под нами горели корабли. Драконы двух флотилий вокруг нас шипели, изрыгая пепел, когда их боевой огонь иссяк. А с моего родного острова в небо поднялись клубы дыма. Мое тело пылало от ожогов, полученных от аврелианки Антигоны, а Спаркер кряхтел от ее царапин и укусов.

Где-то там, среди пепелища, меня ждали мои маленькие племянники.

– Прошу тебя, – сказал я Антигоне сюр Аэла, и мой голос сорвался. – Иди.

17

Потери

ЛИ

Я ждал вместе с Пэллором во главе отряда обороны, оглядывая горизонт с крепостного вала форта Арон. В лучах восходящего солнца едва виднелся край Башен Моряка, острой пикой торчащий на фоне горизонта, а неподалеку от побережья можно было разглядеть остров Голодный Валун, где питианцы впервые атаковали Каллиполис.

А вскоре начался первый зимний снегопад. Он припорошил валы, погрузив мир вокруг в серые сумерки, чернеющие на горизонте. А значит, в небе началась ледяная изморось.

Я пытался представить, что происходит над Новым Питосом, но не мог.

Я отчетливо помнил бледное с россыпью веснушек лицо Энни, которая просила меня остаться. И я не спорил с ней. Потому что с ночи бунта в Лицее я был уверен только в одном: я больше не собирался сражаться за этот режим.

И хотя это вовсе не значило, что я хотел вернуть свою семью, но и нападать на них с драконьим огнем я не собирался. Джулии было достаточно. Возможно, Джулия была… ошибкой?

Это ужасная мысль не давала мне покоя, ужас нарастал во мне все больше, пока я всматривался в горизонт, ожидая возвращения друзей после битвы с моей семьей.

Было ли это ошибкой? Когда я предпочел Атрея отцу, а Энни – Джулии?

Размышляя об этом, я вспоминал о крутящихся в голове мыслях, когда в залитом лунном светом недостроенном бункере Мегара с улыбкой протянула мне руку.

Город, бурлящий от голода.

«Ты произнес отличную речь».

Существовала только одна война, которую я по-прежнему хотел вести, и она была там, в городе, ожидающем моего возвращения.

Рядом со мной на крепостных стенах зарычал Пэллор, разбрасывая когтями снег, от его фырканья поднимался в воздух пар. Он жаждал битвы, которую я, несмотря на все, не мог с ним разделить.

При такой плохой видимости невозможно было сосчитать наездников, появляющихся из-за горизонта. Мой взгляд скользил по рядам летящих наездников, одного за другим возвращающихся в Крепость, когда из вихря метели внезапно возник Пауэр сюр Итер, заскользив по крепостному валу. Он спешился и тут же направился ко мне, одним движением руки сорвав с себя шлем.

– Энни потеряла Дака.

На мгновение я подумал о том, что она не может его найти.

А затем увидел, что Пауэр не ухмылялся и не смотрел на меня с мрачной враждебностью и неприязнью, существовавшей между нами на протяжении последних десяти лет. Он выглядел испуганным.

У меня волосы встали дыбом.

«Энни потеряла Дака».

Пауэр что-то говорил, говорил о том, что Кор возвращается и что надо найти Энни, но я не слушал его, пытаясь понять…

– Как…

– Он упал.

Пауэр поднял руку и резко опустил ее вниз. И все мои протестующие вопросы оборвались при виде этого жеста.

– С какой высоты?

Пауэр покачал головой:

– Он рухнул в пламя пожара. Керта последовала за ним и исчезла.

А меня там не было, чтобы что-то изменить.

Я чувствовал, как вихрь моих сомнений рассыпается, словно ударившись о кирпичную стену.

Пауэр посмотрел мимо меня, щурясь от снега. Его брови обледенели.

– Вот она.

Антигону сюр Аэла я узнал бы по силуэту даже в мире, лишенном красок. Мы с Пауэром вместе направились к ним, к покрытой инеем фигуре, соскользнувшей с седла. Сквозь метель раздавались крики, медики помогали всадникам выбраться из седел, а драконы, припорошенные снегом, скулили от холода. Доспехи Энни почернели по бокам и на плече, от них пахло горелой кожей, но она, кажется, даже не замечала этого. Она сорвала шлем со своей головы, и ее заледеневшие на затылке волосы острыми шипами торчали в разные стороны.

– Мне нужно найти Кора, – сказала она.

Пауэр схватил ее за руку:

– Ли позаботится о Коре. Тебе нужна медицинская помощь. В лазарете.

Она оттолкнула его, словно не услышав его слов. И тут ее застывшие карие глаза, напряженно всматривающиеся в пустоту, натолкнулись на меня. Она наклонила голову, как делала в детстве, когда мы играли во дворе, а я просил ее поговорить со мной: «Кто тебя обидел? Расскажи мне, что случилось».

– Это сделал Иксион. Когда догадался, что я испугалась за Дака. Он приказал своему оруженосцу задержать меня.

Я почувствовал леденящий холод, который не имел ничего общего с погодой. Пауэр остановился у нее за спиной, чтобы взять ее за плечи.

– Мне нужно найти Кора, – повторила она.

Мы с Энни впервые встретились друг с другом в состоянии горя. Но я никогда не видел ее такой. Это было нечто новое, состояние полного ступора. Я наблюдал за этим, одновременно понимая, что это происходит и со мной, чувствуя, как странное оцепенение овладевает мной, а движения становятся машинальными.

И у меня была лишь одна цель – защитить Энни.

Стоящий у нее за спиной Пауэр яростно покачал головой и своими распахнувшимися глазами пытался отыскать мой взгляд. Я слишком хорошо знал Кора, чтобы не понять, что хочет мне сказать Пауэр.

Энни и близко нельзя было подпускать к Кору. Не сейчас.

– Я разберусь с Кором. Ты должна пойти с Пауэром.

Пауэр схватил ее за плечо.

– Давай зайдем внутрь, – сказал он снова, – и найдем врача. – Он обернулся ко мне, когда она позволила себя увести, и тихо добавил: – Я тебя догоню.

Я ушел, чтобы разыскать Кора.

Я по его лицу прочитал, что он уже знает. Забрало его шлема было приподнято, а глаза устремлены мимо меня, напряженно всматриваясь в пустоту, что-то выискивая. Что-то или кого-то, я не знал.

– Я видел, как это произошло, – сказал он. – Я не успел добраться вовремя. – Когда он понял, что я обнимаю его, то повернулся ко мне. Его лицо почернело, а голос хрипел от дыма. – Она должна была защищать его. Нет, то есть я должен был защищать его. А я не уберег.

Я сидел здесь, сомневаясь, правильно ли поступил с Джулией. Смотрел на горизонт и представлял себе зеленые шарфы и вспыхивающие мятежи в Каллиполисе, в то время как Дак погибал на глазах у Энни, а я сидел здесь, ничего не делая.

Вот что случалось, когда я отсиживался. Вот что случалось, когда я позволял Энни считать, что мой огненный шок слишком силен, позволял думать, что мне сложно стрелять, потому что это возвращало воспоминания о Джулии.

И в результате люди, которых я люблю, расплачивались за это.

ГРИФФ

Когда мы полетели обратно в Крепость, начался снегопад, единственная удача за сегодняшний день. Насосы, используемые для опорожнения шахт во время прилива, функционировали по всему острову, превращая пламя пожаров во влажный дым, а падающий снег шипел и трещал, гася то, до чего не могли добраться насосы. Дыма было так много, что я не мог разглядеть повреждения. В логове я расседлал Спаркера и Нитера дрожащими от спешки пальцами и уже повернулся, чтобы уйти, как Иксион произнес:

– Ты еще не закончил.

Я в оцепенении последовал за ним в арсенал, где помог снять с него доспехи, пытаясь отогнать воспоминания о плаче каллиполийской Первой Наездницы и борясь с нарастающей паникой.

Бекка, Гарет. Мне нужно найти Бекку и Гарета.

Комната была наполнена приглушенными возгласами боли. Из полукровок Грозовых Бичей вернулись пока только двое. Сильно обожженный Нолан, натужно дыша, снимал с них доспехи. Торопился, как и я. Нам обоим нужно было отыскать семьи. Как только полукровки ушли, Нолан, прихрамывая, выскочил из комнаты. А Иксион заставил меня дальше расстегивать его доспехи, пока я робко не произнес в тишине:

– Мой господин, пожалуйста, вы знаете, в каком здании они были… – Мой голос сорвался. На этот раз Иксион не притворился, что ему интересно, кого я имею в виду.

– Не имею ни малейшего представления.

С безразличным видом он потянулся к свитку, лежащему на столе рядом с ним.

– Это нам поможет. Здесь списки убежищ, предоставленных норчианцам во время нападения.

Он передал мне свиток, даже не взглянув на него. Я посмотрел на свиток, отчаянно надеясь, что бессмысленные для меня каракули превратятся во что-то понятное. Но они не превращались.

Иксион с улыбкой наблюдал за мной.

Дверь распахнулась, и в арсенал вошла Феми Небесная Рыба, покрытая пеплом. Она выглядела расстроенной.

– Это настоящая катастрофа, – сказала она Иксиону. Затем, заметив меня, стоящего перед ним со свитком в руках, раздраженно проворчала: – Дракона ради, Иксион, опять ты за свое. Дай сюда, Грифф. – Я передал ей свиток, и она развернула его. – Кто? – спросила она.

– Гарет и Бекка, дети Имона. – Феми кивнула и пробежалась глазами по списками, а затем ее лицо исказилось.

– Они были во Дворце Великого Повелителя, – сообщила она.

Дворец Великого Повелителя, пожар, в который рухнул тот юноша, Дак, и который поглотил его дракона.

И я уже не ждал, когда меня отпустят. Я сломя голову выскочил из арсенала.

ЭННИ

Внизу, во временном медицинском отсеке в переоборудованной столовой на форте Арон, Пауэр подвел меня к одной из свободных кроватей. На других уже расположились наездники, получившие помощь. Он помог врачу отыскать ожоги, которые я не чувствовала. Они аккуратно стянули с меня огнеупорный костюм и подшлемник. Голос Пауэра звучал приглушенно, как будто он пытался кричать мне издалека, а я медленно отвечала ему. Мне было трудно удерживать в памяти его слова.

Я помаленьку начала сосредотачивать внимание на происходящем вокруг. Дейдра, лежащая на койке рядом с моей, плакала. До меня доносились ее слова:

– Я не могла… не успела ему помочь. Какой-то ужасный наездник-простолюдин разорвал его на части…

Она потеряла Макса.

Я наблюдала за их ежедневными тренировками столько же, сколько и за тренировками Ли.

Дейдра никогда не напоминала мне о нашем разном происхождении. Всегда старалась правильно подбирать выражения. Но сейчас она произнесла слово «простолюдин» с такой ненавистью в голосе, что у меня по коже побежали мурашки.

Я обвела комнату осмысленным взглядом: здесь собрались наездники, мои друзья, кто-то из них лежал на койках, а над ними склонились врачи, другие сидели рядом. На их лицах застыло горе.

А потом появился Кор.

Он застыл в двух кроватях от меня, и его слова разрезали туман моего оцепенения, словно острый клинок:

– Он мог бы лететь позади тебя.

Ли тоже находился здесь, удерживая Кора за руку:

– Кор, прекрати…

Кор вырвался из хватки Ли и сделал шаг ко мне:

– Он должен был остаться с Ли. Ты должна была обеспечить его безопасность…

– Хватит! – выкрикнул Ли.

Он схватил Кора, бросил его на койку и прижал сверху. Кор среагировал на сопротивление, как на объятия. Он начал задыхаться, и Ли сдвинулся в сторону, переставая надавливать на его шею. Ли вдруг крепко обнял его, заглушая рыдания Кора, а затем незаметно обернулся.

Он посмотрел не на меня, а на Пауэра. Словно подавал ему сигнал.

Я не понимала, что происходит, пока Пауэр не приобнял меня за плечи, и я почувствовала пробегающую по телу дрожь.

– Давай найдем место поспокойнее, – сказал Пауэр. – И поработаем над отчетом для Холмса.

Сидя у дымящего огня в затемненном зале форта Арон, мы вместе с Пауэром и Роком оцепенело просматривали цифры. Количество потопленных кораблей, разрушенных зданий, убитых и раненых наездников. Все это время я вспоминала о том, как приняла решение, что Дак не останется в отряде Ли, потому что Керта вспыхнула.

У Дака не хватало мастерства. Но я решила, что мои страхи были не обоснованны, а суждения – предвзяты.

Если бы я просто записала его в другой отряд…

– Я должна была поставить его в отряд Ли.

– Нет, Энни, – пробормотал Рок, стискивая мое колено. – Ничего подобного.

Рок, который летел в группе Кора, предоставил мне отчет об ударах по морским судам вместо Кора. Он был молчалив, не ранен, но находился на взводе: его грозовика Баста подбили из пушки в крыло, и Рок чувствовал боль своего дракона. С тех пор как он узнал о наших потерях, он постоянно вытирал глаза. Пока они с Пауэром заканчивали отчет, я молчала, цифры расплывались перед моими глазами, а я снова и снова слышала слова Кора: «Ты должна была обеспечить его безопасность».

В зале Советов стояла тишина, а снаружи свистел зимний штормовой ветер, пока Пауэр, Рок и я передавали наш отчет генералу Холмсу и другим членам Военного Совета, присутствующим на форте Арон для наблюдения за экспедицией.

Мы доложили о результатах: дюжина кораблей сожжена, половина Крепости и три особняка охвачены пламенем, по меньшей мере четыре новопитианских наездника повержены, но их состояние неизвестно.

Три наших наездника погибли. Орла – от огня вражеских драконов. Макс, который не пережил нападения дракона в наморднике. И…

Показатели.

Холмс посчитал это успехом.

Мне потребовалось мгновение, чтобы понять, что это значит. Я угодила ему. Вернулась домой с известием о трех погибших наездниках, привезя еще больше раненых, Кор не мог на меня смотреть, Дака больше не было, а Холмс говорит мне, что я отлично поработала. Миссия выполнена.

Нет. Это не отличная работа. Не общий успех.

Внезапно меня охватила решимость убедить Холмса в его неправоте.

– Они заперли норчианцев в укреплениях драконорожденных, – сообщила я ему. – Они не могли выбраться.

Этого не было в отчете, который Рок и Пауэр подготовили вместе со мной. Светлое лицо Рока побледнело еще больше, скрытое серым слоем пепла, когда он оторвался от своих записей.

– Откуда ты это знаешь?

– Иксион сказал мне. Прямо перед тем, как у Аэлы закончилось пламя.

Рок, вероятно, был единственным стражником, способным понять глубину моего ужаса. Но это казалось слабым утешением. Он опустил голову на руки, и его широкие плечи начали вздрагивать.

– Я бомбардировал эти укрепления. Стрелял по ним…

Будь я другим человеком, возможно, более лучшей Командующей Флотом, я бы сейчас ободряюще стиснула его плечо. Но я осталась сидеть на месте, застыв рядом с ним и молча глядя на его страдания. Онемевшими губами я произнесла:

– Ты выполнял приказы.

Мои приказы.

До меня долетел отрывистый голос Холмса:

– С точки зрения стратегии не имеет значения, кто был заперт в Крепости. Важно то, что мы нанесли удар новопитианцам до наступления долгой холодной зимы, и теперь они дважды подумают, прежде чем снова напасть на нас.

Рок сжал пальцами короткие прядки своих светлых волос.

– Однако, признаюсь, я немного разочарован нашими потерями, – добавил Холмс. – Они оказались больше, чем ожидалось.

Потери. Дейдра, оплакивающая Макса. Кор, грубо кричавший, что я должна была уберечь его брата. Дак, стремительно падающий вниз. «Потери».

Я ответила на незаданный вопрос:

– Мы оказались… не готовы к столь серьезной агрессии со стороны наездников на драконах в намордниках.

Люциан Ортос, молодой начальник штаба, который однажды усомнился в том, что мне хватит духу обстрелять норчианских крестьян, с невозмутимым спокойствием наблюдал за нами, сидя рядом с Холмсом. Все это время он молчал, и лишь теперь я услышала его мягкий, вкрадчивый голос:

– Наездники, к которым вы приказали проявить милосердие?

Я понятия не имела, как он узнал об этом.

– Да.

Холмс поднял руку, останавливая Люциана.

– Вы отменили приказ? – тихо спросил он.

Отменила? В воздухе, где для связи были только горн и рожки? В пылу сражения?

Но правда заключалась в том, что мне это даже в голову не пришло.

Мое молчание само по себе стало ответом.

Люциан Ортос ухмыльнулся, словно я только что доказала правоту его предубеждений, но у меня не было сил даже думать об этом.

– С этого момента, – продолжил Холмс, и его голос стал убийственно спокойным, – больше никаких различий. Если на нем питианский знак отличия, вы стреляете по нему.

Сквозь сковавший меня ужас я распознала свой собственный голос:

– Есть, сэр.

Но он не закончил:

– Меня не волнует, норчианец это, дракон в наморднике или в цепях. Если на нем новопитианские доспехи, он – наша цель. Хочешь дружить с простолюдинами, ищи их в своих деревнях и дружи, но те, кто из Нового Питоса, – враги. Как и их хозяева. И отныне это наша политика.

Сидящий рядом со мной Пауэр заерзал, раздраженный неожиданной грубостью Холмса. Даже Люциан Ортос был скорее изумлен, чем доволен. На краткий миг я вспомнила, как Грифф Гаресон приподнял козырек и сказал: «Над тобой». Но это было последним, что Холмс хотел услышать от меня.

И поскольку Дак был мертв, потому что Грифф слишком долго мешал мне, не позволяя ему помочь, я тоже больше не хотела об этом думать.

ГРИФФ

Я не мог их найти.

Ни в разрушенном Дворце, ни в дымящейся Крепости, ни на улицах, по которым я бежал, выкрикивая их имена.

Я не мог их найти, и это означало только одно.

Я был тем, кто сообщил Агге печальную весть об Имоне два года назад. Помню, как возвращался домой, как подбирал слова. Как у нее подогнулись колени, когда я произнес их.

Племянники были тогда совсем крохами.

Помню, как сказал ей, что она не останется одна.

Теперь я даже этого не смогу сказать. Как мне сказать своей бедной сестре, которая тихо плачет по ночам в подушку, думая, что я не слышу, которая всегда улыбается своим детям по утрам, что и они тоже…

Мои ноги по мере приближения к дому все больше слабели. Мысль о том, что до моего прихода домой было «до», а когда я переступлю порог и сестра увидит мое лицо, наступит «после»…

В переулке возле нашего дома свернулась небесная рыбка, все еще находящаяся в боевых доспехах.

И тут я увидел, что наша дверь распахнута. Внутри дома было так светло от зажженных повсюду свечей. А в дверном проеме выделялась высокая худощавая фигура, чье смуглое лицо и вьющиеся волосы я узнал бы с другого конца земли.

Я переступил порог.

Бекка и Гарет висели на руках у Агги, целые и невредимые. Агга смеялась и плакала, обнимая их, а дедушка обнимал ее. А Гарет говорил:

– Мы уже два раза летали на драконе!

И Дело тоже находился здесь. По-прежнему облаченный в доспехи, покрытые пеплом, он объяснял им на норише, тщательно подбирая слова, что пришел бы раньше, если бы ему не нужно было прятать других норчианцев в склепе… Потом он обернулся и увидел меня.

– Грифф, – прохрипел он.

И хотя в этой освещенной свечами комнате толпились мои смеющиеся и плачущие домочадцы, мне казалось, что мы остались с Дело наедине.

Я упал на колени и прижался губами к его сапогу.

Дело издал дрожащий вздох. И заговорил так, словно каждый звук причинял ему боль.

– Грифф, – шептал он. – Грифф, вставай…

Но я не вставал. Я прохрипел ответ, которому меня учили в детстве, на языке моего народа, а не его, потому что именно на норише следовало выдавать подобные признания:

– Прими, мой господин, благодарность своего слуги за милость незаслуженную…

Дело наклонился. Он присел на корточки, оказываясь лицом к лицу со мной. А затем он прошептал мне на ухо одно-единственное слово:

– Довольно.

Мы застыли совсем близко друг к другу, практически соприкасаясь лбами. Я не смел поднять глаза, не желая, чтобы он увидел мое залитое слезами лицо, и понял, каково это – полностью потерять достоинство и даже желание сохранить его.

Он снова пробормотал мое имя, а затем его рука нашла мою на твердом земляном полу. Что-то прохладное, металлическое вдавилось в мою ладонь. Я медленно разжал пальцы, посмотрев на то, что он мне дал.

Ключ от цепи Спаркера.

– Я сделал дубликат… прежде чем вернуть Иксиону, – прошептал Дело. – Но увидев, что произошло сегодня, я…

Мы по-прежнему соприкасались лбами, сидя на полу. Дело протянул дрожащие пальцы вверх, коснувшись меня под подбородком, и я наконец-то поднял голову, чтобы взглянуть на него. Мы находились в нескольких дюймах друг от друга. Я видел перед собой его темные глаза, и когда он снова заговорил со мной, его дыхание обдало меня теплом.

– Сделай то, что должен. – Голос Дело дрожал, будто эти слова пугали его.

ЭННИ

Военный Совет закончился ближе к ночи. Коридоры форта были темными, узкими, и в них гуляли сквозняки. Когда последние силы покинули меня, я замерла на винтовой лестнице, а Пауэр, следующий за мной, тоже остановился.

– Где Ли?

Я слышала, как дрожит мой голос. Чувствовала, как она надвигается, волна горя, которая вот-вот обрушится на меня, а я, предчувствуя ее приближение, могла думать только о том, что мне нужен Ли.

Мне хотелось, чтобы у меня была мать, которая обняла бы меня, отец, который утешил бы, но у меня их не было. У меня был лишь он.

Пауэр моргнул, услышав мой вопрос.

– Он… Я думаю, он все еще с Кором.

«Ты просто сидел там. Ты мог бы его спасти».

Конечно. У меня не может быть Ли. Ли есть у Кора.

Но я не собиралась размышлять об этом на холодной лестнице форта Арон рядом с Пауэром, вцепившимся в мою руку.

– Аэла, – выдавила я из себя.

– Хорошо, – отозвался Пауэр.

Он провел меня обратно на крепостные стены. Буря утихла, а снег уже собрался в сугробы. Там, где драконы собрались вместе, нагретый мокрый камень излучал тепло, от которого снег полностью растаял.

Я нашла ее среди аврелианцев, крыло Пэллора укрывало ее, словно одеялом. Заметив меня, она начала ворочаться, приподнимать крыло, урчать, приглашая мена погреться рядом.

И здесь я буду одна. Я повернулась к Пауэру:

– Я думаю, мне нужно…

– Да, я понял.

Он собрался уже уходить.

– Чем собираешься заняться?

Пауэр потер лицо.

– Может, выведу Итера. Полетаем над гаванью. Попытаюсь… привести в порядок мысли.

И только когда он ушел, я подумала о том, что мне следовало его поблагодарить.

В укрытии под крылом Аэлы было тепло. Беззвездное небо над головой – все, что я видела. Гладкие чешуйки ее бока – все, что я чувствовала. Вдохи и выдохни – единственное, что я слышала.

Но потом мое зрение заполонил драконий огонь. Драконий огонь, окружающий простолюдинов, сожженных по моему приказу… Дак, улыбавшийся еще сегодня утром, когда я поцеловала его в щеку… Дак, сползающий набок со спины дракона, зовя меня на помощь…

Я выползла из теплоты Аэлы. Она развернула крылья. А затем побрела за мной. Я почти взбежала по лестнице, ведущей на крышу башни, на самую высокую точку обзора форта Арон, откуда открывался вид на гавань, на залитое лунным светом Северное море, на зубчатые пики горных вершин, простирающиеся на запад. Мы были одни. Небольшой темный силуэт одинокого дракона рассекал ночное небо вдали – Пауэр сюр Итер искал спасения в небесных просторах.

Я вдохнула холодный воздух, такой колючий, что обжигал легкие, обхватила Аэлу за шею и впервые за долгое время представила себе другую жизнь.

Если бы я не была Избрана, если бы меня не забрали в город, я жила бы, как и прежде, где-нибудь в глубине гор и никогда не познала бы Аэлу, или стражников, или это бремя.

Как мне хотелось снова стать никем.

ГРИФФ

Мы спали все вместе в кладовой, чтобы было теплее, но до сегодняшнего вечера я никогда не считал это роскошью. Мы с Аггой свернулись вокруг малышей, дедушка прикорнул по другую сторону; Гарет и Бекка рассказывали о своих приключениях, а Агга снова и снова приподнималась, чтобы поцеловать их, пока они не начали хныкать, прося ее перестать. Они рассказывали о драконе Иксиона и о том, как укрывались во Дворце Великого Повелителя вместе с другими норчианскими детьми, о пожаре, который внезапно загорелся, о дыме, который заполонил все вокруг, о дверях, которые не открывались.

Они рассказывали об этом так обыденно, не замечая, как Агга зажимает себе рот и на мгновение зарывается лицом в одеяло, чтобы заглушить крик. Я взял ее за руку, и ее ногти впились в мою кожу.

А их история продолжалась. Появился Дело. Он ворвался в запертые двери, помогая крестьянским детям спуститься в склеп, а потом принялся звать Бекку и Гарета. Эта часть истории доставляла им истинное удовольствие.

– А потом мы снова оседлали дракона! – воскликнул Гарет.

В середине истории они, в конце концов, провалились в сон. Во внезапно наступившей тишине, которую нарушало либо их глубокое дыхание, либо негромкий храп дедушки, Агга перевернулась на спину.

– Что тебе сказал Дело?

Я вспомнил о пронизывающей меня дрожи, когда он касался кончиками пальцев моего подбородка, пока мы смотрели в глаза друг друга. Мне и раньше приходилось вот так смотреть на драконорожденного, но никогда – ни разу за свою жизнь – не чувствовал такой близости с Джулией, которую испытал сегодня.

– Он сказал довольно.

«Довольно».

Я не знал, хочу ли прекратить расспросы этим словом или же просто ответить на вопросы. Наш общий с Дело секрет прижимался к моей груди, металлический ключ Спаркера нагрелся от тепла моего тела. Еще долго после того, как Агга заснула, в гробовой тишине комнаты, которую нарушало лишь дыхание малышей, сестры и деда, я лежал без сна, сжимая ключ, пока перед моим мысленным взором одна за другой, словно звезды во тьме, вспыхивали возможности, которые может предоставить мне этот драгоценный подарок Дело.

«Сделай то, что должен».

Дело не сказал, что именно. Значит, я должен был решить это сам. А после сегодняшнего вечера мне стало совершенно ясно, что именно я должен сделать. Мы сражались за повелителей, которые запирали наших детей в горящих бастионах, в то время как враг не трогал соломенные крыши наших лачуг.

Мне надоело бороться за Новый Питос. Пришло время начать борьбу на другой стороне.

Антигона.

Дело подарил мне все, что мог. Спаркера. Одного дракона. Всего одного дракона.

Этого не хватит, чтобы изменить ход войны с Каллиполисом. Не хватит, чтобы сделать нечто большее, что поможет уберечь мою семью. Я был искусен в воздухе, но это ничего мне не даст, потому что на земле я до смешного бессилен, – на земле, где моей основной задачей было доставлять письма и расшнуровывать сапоги Первого Наездника, где я даже не в силах прочитать имена своих близких…

Когда я наконец-то нашел тот ответ, который искал, я поднялся в темноте, как будто меня призвали.

Я пробирался через темную деревню, бесшумно ступая по снегу. У ворот Крепости придумал тот же повод, что и во времена многих лет свиданий с Джулией: «Меня вызвали в резиденцию Грозовых Бичей», – и стражники, вспомнив старый предлог, не задали ни единого вопроса.

Оказавшись посреди Крепости, я посмотрел на остов разрушенного Дворца Великого Повелителя и вспомнил свои преступления.

Маленькая Первая Наездница, которая так старалась спасти нас.

А взамен я мешал ей, пока Иксион убивал ее друга.

Даже если я захочу перейти на ее сторону, она никогда не примет меня. Не после этого.

Ноги понесли меня во Дворец. Обломки, которые до пожара были крышей, устилали пол, покрытый льдом и снегом. В дальней части зала была навалена гора раздробленных камней, присыпанных снегом, а на ней распростерлось тело бросившегося вниз дракона того юноши.

Я подошел ближе и смахнул снег с закрытых глаз дракона. Он давно окоченел.

Я обыскивал снег вокруг него, пока не нашел то, чего страшился и желал одновременно: останки доспехов драконьего наездника. Несколько закаленных драконьих чешуек с части кирасы, уцелевшей после взрыва.

Все, что осталось от него.

Я сжал в руках доспехи, и вдруг мне в голову пришла мысль.

Неважно, примет ли меня Первая Наездница. Она вернула нам тело Джулии, а я верну ей хотя бы часть доспехов, как бы ужасно это ни выглядело.

Только так я мог искупить свои преступления, только так поблагодарить за ее милосердие. С честью ответить на оказанную нам честь, даже если они считали, что у нас не было ни чести, ни благородства.

Вот он, истинный дар свободы – оказать врагу любезность.

Что на меня нашло, откуда этот прилив высокоморальных принципов?

Я спустился в логово.

Спаркер подскочил, увидев меня. Его хвост извивался в темноте. В логовах было пустынно, а драконы уже улеглись на ночь. Снег принес с собой уверенность в безопасности, и стражи практически нигде не наблюдалось: драконы были не способны изрыгать пламя в холоде и нападение невозможно ни с вражеской, ни с нашей стороны.

Я потянулся к ошейнику и вставил ключ.

Впервые в жизни освободил Спаркера от цепи.

У меня не было огнеупорного костюма, да он мне и не нужен. У меня не было ни седла, ни уздечки – вообще ничего.

Это не имело значения.

Он вырвался из логова драконов, и в моей крови вскипело радостное возбуждение от того, что теперь были только я и он, вместе, и никаких больше хозяев.

А затем я запрыгнул на спину своего дракона, и мы оторвались от земли.

Новый Питос исчез вдали, когда ночное небо заполонило все вокруг. Мои бедра пылали от обжигающе горячей чешуи Спаркера, а руки немели от холода, проникающего сквозь тунику и брюки. Мы затеяли безумную гонку, устремляясь на юг. Я направил Спаркера в сторону от карстовых колонн Туррета и Торнроуза, на которых наши дозорные чаще всего несли вахту, и мы на всякий случай поднялись еще выше, прижимаясь к облачной пелене над Аркой путника. Питианских драконов нигде не было видно, и все небо принадлежало только нам. Но все же, когда первоначальное возбуждение сошло на нет, карстовые колонны остались позади, а берега Каллиполиса еще не показались на горизонте, я почувствовал первые острые уколы сомнения.

«Они все узнают. Они сбросят их, одного за другим…»

«А после того, что мы сделали сегодня, каллиполийцы начнут стрелять по нам на поражение».

«Неужели немного обгоревших кусков доспехов в твоем кармане стоят того, чтобы поставить на карту все…»

Но я продолжал держаться, стискивая бока Спаркера так, будто от этого зависела моя жизнь, пока через некоторое время вдали не появились темные очертания большого острова.

Каллиполис.

Мигающие огни города, раскинувшегося вокруг форта, гавань рядом с ним, а над ними – одиноко кружащийся дракон-грозовик.

Я совсем забыл о белом флаге; онемевшими от стужи пальцами стянул через голову собственную рубашку, которая в лунном свете казалась почти белой, и принялся размахивать ею, приближаясь.

Грозовик застыл на месте, покачиваясь в воздушных потоках. Когда мы поравнялись, я увидел, что другой наездник был облачен лишь в огнеупорный костюм. Ни доспехов, ни шлема. И лицо его показалось мне знакомым: наездник с бритой головой и смуглым лицом, как у Дело, который отдал мне тело Джулии во время первой встречи.

– Ты, – произнес он.

Я так крепко сжал коленями бока Спаркера, что кожа болезненно занемела от жара его чешуи. Я поднял обе руки над головой и закричал сквозь ветер:

– Мне нужно поговорить с Первой Наездницей!

ЭННИ

Аэла раньше меня заметила чужого наездника, приближающегося к Итеру с севера. Еще один грозовик. Она подняла хвост, издавая скулящее рычание.

Даже с такого расстояния я узнала этого грозовика.

Но вместо того чтобы сойтись в схватке, наездники застыли в воздухе, словно переговариваясь, а после оба развернулись к форту Арон.

«Что происходит?»

Несколько минут спустя Пауэр сюр Итер приземлился на крепостной вал рядом со мной, а второй грозовик опустился передо мной. С его спины спрыгнул Грифф Гаресон. Без огнеупорного костюма, без доспехов. Он был полуодет и дрожал от холода, сжимая в кулаке собственную рубашку. Его дракон с вечно оскаленной под намордником пастью застыл рядом с ним, слегка прикрывая крылом.

Аэла зарычала, пытаясь сделать глубокий вдох, словно готовясь изрыгнуть пламя, несмотря на промозглый холод. Сапоги Гаресона коснулись земли, и он опустился на колени.

Стоя на коленях, он протянул мне какую-то округлую блестящую вещь:

– Прости меня.

Это кусок кирасы Дака.

ГРИФФ

На мгновение мне показалось, что Первая Наездница все равно заставит своего дракона напасть на нас. Но вместо этого она опустила руку. Ее аврелианка застыла на месте, но взгляд по-прежнему не отрывался от Спаркера, а рога были приподняты. Спаркер сердито таращился на нее в ответ: у них обоих еще не зажили следы от когтей, оставшиеся после утренней схватки. Я резко пнул Спаркера в лодыжку, и низкий гул его рычания умолк.

Антигона расстегнула на шее мантию и, пройдя по снегу, накинула ее на мои дрожащие плечи.

Доспехи юноши по-прежнему лежали на моих ладонях, упирающихся в снег.

Антигона повернулась к своему другу. Каллийский напоминал неточный нориш, и я уловил его смысл: «Оставь нас».

Он выглядел неуверенно.

– Энни…

Она настойчиво повторила свой приказ. Наездник нахмурился, почти как Иксион, однако не возразил ей и оторвался на своем грозовике от земли.

Оставшись на башне одна, Антигона присела передо мной и взяла остатки доспехов в свои руки. Она держала их, глядя на них сверху вниз, ее лицо скрывала тень.

– Мне так жаль…

Она медленно поднесла пальцы к глазам, а затем заговорила на драконьем языке с резким акцентом. Говорила так четко, немного высокопарно, как будто читала по книге.

– Твоя семья в безопасности?

Я кивнул.

– Их заперли, но они выбрались до того, как… – Я осекся. Что я делаю? Не мне рассказывать о близких, которые выжили, пока она держит в ладонях останки своего друга. Но Антигона, казалось, думала иначе.

– Моя семья тоже когда-то была заперта.

Так вот почему она хотела пощадить крестьян…

– Это было милосердно с твоей стороны, – сказал я. – Так тщательно выбирать цель, чтобы не причинить вред норчианцам…

Антигона вздрогнула, как будто я напомнил ей о чем-то ужасном.

– Это привело к обратным результатам. Как верно подметил Иксион. В любом случае нам этого больше не позволят, учитывая наши потери. Мне жаль, Грифф.

Она поднялась, держа доспехи Дака в руках, словно мертвую птицу.

– Спасибо, что вернул мне его останки.

Я понял, что таким образом она прощалась со мной, и поднялся на ноги.

– Позволь мне помочь тебе.

Антигона, уже собравшаяся уходить, замерла. Она резко повернулась ко мне:

– Что?

Я поднял руку, касаясь цепочки с ключом Спаркера. Глубоко вздохнул:

– Я оруженосец Иксиона Грозового Бича. Я все время нахожусь с ним. Прислуживаю ему за столом, присутствую в его личных покоях. Посвящен в его самые конфиденциальные разговоры и имею доступ ко всей его переписке. Я могу дать вам информацию, которая поможет вам победить их. Вот только…

Я остановился, потому что следующие слова казались мне унизительными, а сама идея – безумной, и Антигона, скорее всего, с презрением и отвращением отвернется от меня.

Антигона выжидающе посмотрела на меня.

– Только? – переспросила она.

– Только это помогло бы, если бы я умел читать.

ЭННИ

Драконий язык Гриффа звучал легко и плавно, напоминая мне Ли, когда тот говорил на своем родном языке. У него был едва заметный акцент, а голос – резкий и хриплый от дыма. Его квадратное лицо и сжатые в кулаки руки выдавали гордую и яростную решимость.

Я не ненавидела его, хотя должна была. Я видела в нем слишком много от себя, чтобы ненавидеть. Мне был хорошо знаком привкус того отчаяния, которое заставило бы меня пойти на все, совершить любое злодеяние, лишь бы спасти свою семью от огня.

Но сотрудничать с ним? После всего, что случилось?

Я надеялась на такой исход с самого начала. Теперь это казалось безумством и… ошибкой.

Он был тем, кто стоял между мной и Даком. Тем, кого я не смогла обойти, когда мой друг нуждался во мне. Из-за него я больше никогда не увижу Дака.

Хриплые извинения и куски обугленной кирасы в моих руках не изменят этого.

Так я думала, пока он не произнес следующие слова.

Он не просил меня прямо, словно слишком стыдился. Но я услышала: «Научи меня читать».

Несмотря на все, что случилось, несмотря на драконий огонь, семьи и друзей, столкнувшихся со смертью, Грифф Гаресон жалел, что не умеет читать.

В моей жизни столько всего происходило, что разбивало мне сердце, но такого удара я никак не ожидала.

«Они дали тебе дракона, – думала я, – но этого тебя лишили».

Не дождавшись моего ответа, Грифф продолжил:

– Я могу выбираться по ночам. Мы могли бы встречаться, где ты учила бы меня тайком. Никто бы не узнал, что меня нет.

В его голосе звучало отчаяние. Как будто уничтожить Новый Питос – это то, чего он желал всем сердцем, но умение читать было тем, что ему действительно жизненно необходимо и чего он оказался лишен.

Конечно, ему не позволили научиться читать. А почему должно было быть иначе? Мой отец не умел читать, мать не умела, никто в моей деревне не умел читать, и в случае с Гриффом его хозяевам тоже было выгодно, чтобы он не учился грамоте.

Потому что он был настроен уничтожить Новый Питос.

Я посмотрела на него, вспомнила о Даке и не могла согласиться.

Но Грифф это, возможно, понял. Потому и не потребовал ответ сразу.

Вместо этого он положил одну руку на спину своего громадного грозовика, а другой указал в сторону чернеющей за побережьем каллиполийской равнины. Затем назвал место, дату, время.

В полночь на Бесплодных дюнах через три дня.

– Мы будем ждать вас, – сказал он.

18

Остров Мертвых

ЭННИ

Я проснулась от воспоминаний о странном сне: о ночи, когда я встретилась с Гриффом Гаресоном и видела смерть Дака.

А потом осознала, что это был вовсе не сон.

На мгновение мне показалось, что я не смогу подняться с кровати. Я находилась в столовой, переоборудованной под травматологическое отделение, лежала на первой попавшейся койке, на которую, вероятно, рухнула прошлой ночью. Вокруг возились люди. Я слышала их. И внезапно обратила внимание на странную тяжесть медали Первой Наездницы, все еще приколотой к форме, в которой я заснула. Волна ненависти к себе накатила на меня, заставляя вскочить с кровати.

И я приступила к выполнению привычных обязанностей, словно выполнение долга способно вычеркнуть из памяти вчерашний день. Я запихнула в себя кашу, согласовала с Холмсом повестку дня – наездники и драконы, способные летать, вернутся сегодня в Каллиполис, а те, кто находится в критическом состоянии, останутся здесь подольше, чтобы оправиться, – и собрала свои вещи.

В отличие от прошлой ночи, когда казалось, что больничная палата лопнет или взорвется от какофонии боли и горя, сегодня утром здесь царила гнетущая тишина. Рок ел кашу у постели Лотоса, Алекса тормошила спящую Дейдру, Ли в дальнем конце палаты собирал вещи вместе с Кором.

И тут появился Пауэр, остановившись передо мной и потирая свои заспанные глаза.

– Так что ты ему сказала? – спросил он.

Я оторвала взгляд от Ли, отгоняя болезненное желание встретиться с ним взглядом.

– Кому?

Пауэр указал пальцем на север.

Гаресон. То, что все еще казалось сном.

– Я… расскажу тебе позже.

Я выполнила построение отрядов, которое мы изучали в учебниках, но никогда не отрабатывали на учениях. Этот обратный полет – похоронная процессия. Драконы двигались парами, близкие товарищи павших наездников несли тела, замыкая процессию, и мы пронеслись над побелевшей от снега сельской местностью, направляясь на юг. Орлу нес Лотус сюр Иустус, Макса – Дейдра сюр Рея. Их осиротевшие драконы парили позади нас, следуя за останками своих наездников.

Кираса Дака сюр Керта была спрятана в моей форме, уже нагревшаяся от тепла кожи. Я понимала, что ее должен был нести Кор, но не знала, как рассказать ему о том, как она у меня оказалась.

Поэтому я не отдала ему доспехи.

Мы с Ли молча возглавляли кавалькаду.

Это горе, думала я, похоже на брошенный мною грязный дом, по которому даже спустя годы я смогу пройти с закрытыми глазами.

Ощущала ли я тогда чувство вины, которое сейчас давит на мою грудь, не позволяя сделать вздох?

Снова пошел снег, и его крупные хлопья укутывали все вокруг плотным покровом. Драконы были сонными, вялыми. Обычно они не впадали в спячку, но зимой на них накатывало оцепенение.

А это значило, что с этого момента будет меньше тренировок. Меньше патрулей.

И никаких воздушных ударов. Ни с нашей, ни с их стороны. Вынужденное сезонное перемирие установилось потому, что драконы не способны были изрыгать пламя в холодное время года. И в этот период жизнь станет такой, как прежде.

Мы будем посещать занятия, делать домашние задания, патрулировать город.

Делать все то, что делали раньше, но уже без некоторых из нас.

Я ждала, что Ли придет ко мне. Он не пришел.

Думала, что, вероятно, он не просто сдерживал Кора, когда тот говорил мне все эти вещи. Возможно, он был согласен с ним.

И я не винила его.

ЛИ

Тела павших были выставлены для прощания, которые охраняли осиротевшие драконы, а смотрители тем временем лечили их порезы и ожоги. Я направился в лазарет, чтобы рассказать Криссе, что произошло. Она слушала меня, не перебивая, тихо плача. И хотя я не говорил о своих чувствах, она обо всем догадалась.

– Вы все вините себя. Ты, Энни, Кор.

Я проглотил ком в горле, не в силах ответить ей, снова думая о том, что все могло бы обернуться иначе, будь я в состоянии сражаться, окажись я там, чтобы что-то изменить…

Мне повсюду мерещились те трое погибших. В пустых местах за столами в трапезной, в опустевших кроватях в общежитии, в тишине застекленной террасы, которую раньше нарушали их голоса. Дак никогда не был моим близким другом, но он всегда был частью событий – рядом с Энни, в тени Кора. Смеялся, улыбался, даже когда ему было страшно.

Дак освещал все вокруг.

– Это была не твоя вина, Ли, – сказала Крисса.

Я кивнул, не в состоянии вымолвить ни слова. И в сотый раз задался вопросом, почему Энни не пришла.

В утро похорон я сидел за столом, подперев его ногами, с раскрытой передо мной книгой, словно оправдывающей мое бездействие, когда меня застала Алекса и сообщила, что Энни заперлась в женском туалете.

– Она звала меня?

– Нет, – ответила Алекс.

– Тогда что я, по-твоему, должен делать?

Алекса бросила на меня суровый взгляд:

– Не веди себя так, будто тебя это не касается, Ли.

Напоминание об Элбансе? О нашем сиротстве? В другой ситуации я не стал бы принимать близко к сердцу скоропалительные предположения, связанные с нашим прошлым, о котором другие не имели права мне напоминать. Но сегодня, похоже, я только этого и ждал.

Черт возьми, это напрямую касалось меня.

Я вскочил с места и последовал за Алексой в женское общежитие. Внутри почти одетая в парадные доспехи Дейдра колотила в дверь уборной и звала Энни. Кровать Орлы была убрана, а ее форма сложена у изножья кровати, чтобы вернуть родителям на церемонии. Я встал между Дейдрой и дверью:

– Вы можете воспользоваться другим туалетом?

– Там наши вещи…

– Да, но стражникам запрещено иметь личные вещи.

Дейдра бросила сердитый взгляд на меня, но Алекса взяла ее за руку.

– Пойдем, Дейдра, – пробормотала она.

Когда они удалились прочь, я дважды постучал в дверь костяшками пальцев:

– Это я.

Она не ответила.

– Энни, если ты ничего не скажешь, я выломаю дверь. – И, прижав ухо к двери, я услышал всхлип.

Я немного опустил плечо, уперся в дверь и надавил. Засов, старый и заржавелый, поддался моему напору. Дверь распахнулась, и я споткнулся о порог, увидев Энни, свернувшуюся калачиком в наполненной ванне, прижавшую лицо к коленям, словно она надеялась, что если надавит достаточно сильно, то полностью исчезнет. Из-под кожи торчали позвонки, покрытые ожогами. От воды поднимался пар.

В один момент тоска по ней, желание находиться рядом выбрались наружу, наводняя все вокруг, и перестало иметь значение то, почему она не приходила раньше.

Я закрыл дверь, стянул ботинки и разделся до трусов, после чего забрался к ней в ванну.

Она даже не спросила, что я делаю. Просто раскинула руки, скользнув в мои объятия. Прижалась ко мне так, как делала это всегда. И хотя наш первый поцелуй случился чуть больше месяца назад, сейчас, я знаю, все по-другому. Я не сводил глаз с ее намокшей макушки, а руками обхватывал ее талию и голени. Стараясь не потревожить ожоги.

– Ты здесь, – прошептала она.

Как будто хотела, чтобы я был здесь.

– Я здесь.

Она сильнее прижалась ко мне, а я думал только о том, что даже если мы никогда больше не поцеловались бы, даже если между нами никогда больше ничего не было бы, я был бы счастлив просто вот так обнимать ее.

– Я не могу это делать, – пробормотала она.

– Ты о похоронах?

– О работе.

Я ощутил жжение в горле, глаза защипало от слез. Я склонил голову набок и посмотрел в потолок, желая, чтобы пар рассеялся.

– Ты отлично справляешься с этой работой.

Энни покачала головой, словно отгоняя непрошеную мысль, а затем выдохнула:

– Значит, я отлично выбираю, кому из моих друзей умереть?

Собственное чувство вины вырвалось наружу:

– Это лучше, чем просто трусливо отсиживаться.

Вода плескалась о бортики ванны, капли стекали с ее волос, гулким эхом отдаваясь от стен пустой комнаты. Тот вечер в Лицее, утро на форте Арон, думаю я, были моментами моего полного бездействия. Я, может, и не был согласен с Энни в том, как должны выглядеть настоящие действия. Но после форта Арон я познал, что бездействие – тоже не вариант.

Я больше не мог оставаться в стороне.

Она прижалась лбом к моей груди, опустив лицо поближе к воде, и ее волосы облепили голову, словно водоросли, а затем сказала сквозь мокрые пряди:

– Кор просил меня оставить его в твоем отряде.

Я ждал разговора о Даке с тех самых пор, как уселся в ванну рядом с ней. Ждал упреков, которых я заслуживал. И только сейчас я осознал, что она была слишком занята тем, что винила себя. Конечно. Вот почему она не приходила.

– В моем отряде были наездники драконов, которые не вспыхнули.

– Он не справлялся…

– Это не твоя вина.

Энни глухо застонала. Как будто это очередная фраза из круговорота мыслей, в которых она застряла.

– А хочешь знать, что самое нелепое? – пробормотала она. – Самое нелепое в том, что он, кажется, думал, что защищает меня.

Она рассмеялась, и когда смех сменился слезами, я притянул ее ближе к себе.

– Ну, это было довольно глупо с его стороны.

Энни издала сдавленное фырканье, прижимаясь к моей груди.

– Ты не можешь так говорить о людях, которые… – И разразилась рыданиями.

Я обнимал ее до тех пор, пока вода в ванне не остыла. И хотя в воде мы ни капли не стеснялись друг друга, выбравшись из ванны, отвернулись друг от друга, чтобы одеться. Она вытирала волосы, когда раздался стук в дверь и в дверях появилась не Алекса или Дейдра, а Кор.

Он не спросил, что я здесь делал, и даже, казалось, не заметил меня. Бледный, с аккуратно зачесанными на пробор волосами, он посмотрел на покрытое красными пятнами лицо Энни и сказал:

– Я просто все время думаю… Дак ведь не хотел бы, чтобы я вел себя с тобой по-свински на его…

Он не в силах был произнести «похоронах».

Энни прижала ладони к глазам.

– Оставим это на потом? – предложила она дрожащим от слез голосом.

Кор фыркнул от смеха, большего похожего на всхлип.

* * *

Похороны павших стражников проходили на острове Мертвых, месте захоронения драконорожденных еще до Революции. К кладбищу вела узкая тропинка из внешних покоев Дворца, которая петляла к дальней стороне Крепости и соединялась единственным пешеходным мостом с островом в центре реки Фер.

Ступив на него сегодня, я понял, что никогда прежде не присутствовал на похоронах.

Сейчас остров был уже не тем, каким я его помнил: усыпальницы, в которых когда-то покоились останки моих предков, были обезображены во время Революции, а могил для драконорожденных, убитых во время нее, не появилось. Осматривая остров, я гадал, где бы они могли лежать. Мои родители, брат и сестры. Неизвестно, что случилось с теми, кто был убит в Дворцовый день, но я осознавал, что их память точно никто не почтил. Сегодня давнишние разрушения скрывало снежное покрывало.

От Дворца до острова, где уже собрались высокопоставленные чиновники из Министерства и члены их семей, мы шли пешком, а драконы летели над нами. Когда под моими ботинками захрустел чистейший снег, укрывающий место упокоения моих предков, меня вдруг сковала боль Лео, сына Леона.

Но когда я увидел своих друзей, собравшихся вокруг погребального костра, все остальные мысли испарились. Пэллор, приземлившись рядом со мной, уткнулся носом в мою руку, пока его сложенные крылья трепыхались на ветру.

Процессия остановилась. Похоронные носилки установили над кострами. Всадники со своими драконами образовали кольцо вокруг, а осиротевшие драконы приземлились рядом с ними. Их крылья поникли, хвосты метались по снегу, а когда они подняли головы, их тревожные глаза устремились к горизонту. Им недолго здесь осталось.

Энни на свинцовых ногах подошла к семье Саттеров, стоящих рядом с Кором. Она поклонилась им, протягивая сложенную форму Дака. Когда миссис Саттер попыталась взять ее, Энни не смогла отпустить сверток.

Мать Дака наклонилась и, ухватив Энни за руку, притянула к себе:

– Энни, дорогая. Иди ко мне.

Она заключила ее в крепкие объятия. Что-то говорила, прижимаясь лбом к лбу Энни, но я не мог разобрать слов.

За погребальными кострами была воздвигнута новая надгробная плита. На ней виднелась надпись на каллийском языке: «Павшие Стражники».

Ниже были вписаны три имени. Осталось место и для других.

Прежде чем зажечь костер, Атрей произнес похоронную речь:

– Восемь лет назад тридцать два молодых человека со всего Каллиполиса стояли передо мной и давали клятвы верности народу нашего острова. Они поклялись летать на драконах, защищая Каллиполис, сражаться за справедливость. Поклялись служить до тех пор, пока смерть не освободит их.

Я помнил тот день.

Помнил, как произносил эти клятвы, думая, а верю ли я в них. Почувствовав холодок, бегущий по спине от его слов, я понял, что тогда верил. Я искренне хотел быть стражником Каллиполиса. Следовать за этим человеком и верить в его идеи.

– Все мы – революционеры, – продолжил Атрей. – Мечтаем о справедливом мире для наших детей. Готовы на жертвы во имя великих идеалов.

«Мы все – революционеры».

Я вдруг осознал, что слова Атрея Атанатоса более могущественны, чем он сам. Словно драконий огонь, который невозможно сдержать. Потому что он был прав в гораздо большем, чем думал. Я все еще верил в эти клятвы, даже если не перестал верить в этого человека.

А сейчас, глядя на погребальные костры моих друзей, верил куда сильнее, чем раньше.

– Сегодня мы воздаем честь первым из вас, кто выполнил свои клятвы. Признаем их жертву. Надеемся, что вы, оставшиеся стражники, продолжите их дело.

– Да здравствует Революция!

Уже заледеневшие факелы поднесли к пастям осиротевших драконов, которые вдохнули в них жизнь. Костры вспыхнули, и драконы взмыли вверх. В сгущающуюся темноту, в опустевшее небо. На них не было ни упряжи, ни седла и никогда больше не будет. Они взяли курс на север. Наблюдая за их полетом, движением, словно нарисованной на небе невидимой линией, я чувствовал бегущие по коже мурашки.

Я слышал рассказы об этом, но сейчас мне все равно было жутко.

Исход.

Лотус, стоящий рядом со мной, поднял одну руку, чтобы прикрыть глаза, наблюдая за горизонтом, а другой сжимал плечо Рока, по лицу которого текли слезы.

– Почему на север? – пробормотал Лотус.

К северу от Медейской бухты, где было слишком холодно для жизни драконов, не говоря уж о том, что там не имелось горячих источников, необходимых для выведения детенышей. Новый Питос уже находился на границе, где они еще могли существовать.

– Никто не знает. Драконорожденные считали, что они летят на север, чтобы умереть.

Лотус выглядел испуганным, но прежде чем он успел спросить что-то еще, началось песнопение.

Дейдра заняла место Атрея перед костром. Ее голос был высок и чист, когда она затянула гимн Революции, исполняемый в траурной манере. Она пела: «Мы проливаем кровь, мы умираем во славу Каллиполиса…»

Она продолжала петь до тех пор, пока драконы не исчезли на алом горизонте.

После этого в наступившей темноте мы с Пэллором пробрались по чистому снегу к той части острова, где когда-то находились могилы семьи Грозовых Бичей. Дракаров и менее знатных Повелителей драконов хоронили в наших поместьях в высокогорье, но тех, кто служил Триархам, хоронили здесь. Мы бродили между покосившимися курганами, пока у самого края кладбища я не нашел первые могилы – те, что принадлежали моим бабушке и дедушке. Я начал счищать снег, готовясь к тому, что обнаружу там. Пэллор опалял своим дыханием лед, который таял, превращаясь в воду.

Могилы потрескались, а лица скульптур были разбиты. Я знал, что под землей их останков уже не было. Их выкопали и растворили в негашеной извести, как и все захоронения на этом острове, которые раскопали во время Революции.

Это была семья, от которой я отрекся, когда вернулся с дуэли с Джулией и присягнул на верность Атрею, который дал мне другое имя: «Ты теперь Ли, без отца и без дома».

Но я преклонил колени у могилы предков, чтобы почтить их память, даже если я отрекся от живых родственников. Даже если мой дракон – аврелианец, а не грозовик.

Стало так темно, что я почти ничего не видел, но услышал, как ко мне подходит Энни и опускается на колени рядом, помогая разгребать снег. Аэла ущипнула Пэллора, который тут же бросился на нее. Они начали резвиться среди заснеженных надгробных плит, оставляя за собой тающий след.

– Мы могли бы установить памятник, – сказала Энни.

Я подняла на нее глаза:

– Драконорожденным, погибшим во время Революции. Я знаю, что это не то же самое, но…

Щеки у нее порозовели от холода, а глаза покраснели от слез, но в мантии стражника и парадных доспехах она выглядела как самая настоящая драконорожденная леди из наших древних легенд.

Я поцеловал ее руку.

Антигона, которая хоронит мертвых.

После похорон в доме Саттеров устраивались поминки, куда были приглашены близкие друзья. Мы с Энни шли в город пешком, в то время как драконы возвращались в логова без нас. Мы шагали в полной тишине по узкой тропинке, огибающей склоны холмов, на которых возвышалась Крепость, и направляющейся обратно к реке Фер, пока я размышлял над словами Атрея.

«Надеемся, что вы, оставшиеся стражники, продолжите их дело».

Дело, которое ждало меня впереди.

Я точно не знал, в чем оно будет заключаться, пока не заметил Мегару Роупер среди скорбящих, ожидающих на ступенях дома Саттеров.

ЭННИ

Когда приняла приглашение миссис Саттер на поминки и увидела, как поменялось лицо Кора, я поняла, что это мое последнее посещение семьи Дака. Я пошутила, говоря, что Кор может приберечь свой гнев до конца похорон, но теперь я знала, что все гораздо серьезнее. Кор ничего не забыл и, возможно, никогда не простит меня за то, что я отправила Дака в бой, когда он мог бы остаться.

Это нормально. Я тоже никогда не прощу себя.

Поэтому в этот последний приход в дом я делала то, что у меня получалось лучше всего. Я сидела тихо, впитывая тепло дома, родной мне семьи, – всего того, что я потеряла. Ко всему этому прибавилась жгучая боль от потери Дака, словно в сердце образовалась дыра. Мерина и Грег, резвящиеся в траурной одежде, за что их отчитали; Ана, помогающая матери подавать вино для гостей; Кор на заднем дворе со своим отцом и остальными гостями разжигающий поминальный костер.

Я наблюдала за всем этим, напоминая себе призрака. Как будто меня не существовало, а этот позаимствованный у Дака мир, в который я вошла, уже был потерян для меня.

Пока на ступеньках заднего крыльца я не услышала знакомые голоса. Кора и Мегары Роупер.

– Мы выпустим это завтра, – сказала она. – Согласен?

– Я думаю, это подведет итог, – ответил Кор.

– А Ли? Завтра вечером?

– Он придет.

Я вернулась на кухню, где наткнулась на Ли:

– Привет. Ты не видела Кора?

Я могла бы наброситься на него, потребовать объяснений здесь и сейчас, но у меня слишком сильно кружилась голова от вина, печали и подозрений, которые, я все же надеялась, не соответствовали действительности, поэтому я решила промолчать. И вместо того, чтобы потребовать у него ответов, с какой стати Мегара Роупер хочет с ним встретиться, я указала большим пальцем в сторону:

– На заднем крыльце.

Ли заметил мое изменившееся лицо:

– Ты в порядке?

– Я… да. Я ухожу.

На его лице отразилось понимание.

– Конечно, – ответит он. – Найду тебя позже.

Я, спотыкаясь, брела в одиночестве по улицам Хаймаркета, в вывернутой наизнанку мантии, чтобы разгневанный горожанин не воспользовался удобным случаем поглумиться над стражницей без дракона. К этому страху примешивалась еще одна мысль: последний раз, когда я шла по этим улицам, Дак шагал рядом со мной.

Я смогла спокойно вздохнуть, лишь оказавшись за воротами Дворца.

Женское общежитие оказалось в моем полном распоряжении: Крисса выздоравливала в лазарете, Алекса ушла на ночь домой с Дейдрой, а кровать Орлы навсегда останется пустовать. Я забралась в свою и закрыла глаза, а когда сон так и не пришел, вспомнила о том, как Дак однажды привел меня сюда, уложил в постель, когда я мучилась от бессонницы, и рассказал мне сказку на ночь. И его не волновало, что я не могла полюбить его так, как он любил меня, – потому что он всегда любил меня больше.

«Энни, тебе нужно поспать».

Слезы катились по моим щекам. Я прижала ладони к повлажневшим глазам и напряглась, пытаясь думать о чем угодно, чтобы избежать этой боли.

И все, что пришло на ум, – это Грифф.

Скоро он будет ждать меня на Бесплодных дюнах.

И внезапно, вспоминая обрывки похоронной речи Атрея, я приняла решение. Я встречусь с Гриффом.

«Мы воздадим им должное, оценим их жертву. Продолжим их дело».

Это станет моей целью.

Я соскользнула с кровати, направилась к своему столу, вытирая лицо ладонями, и зажгла лампу. Мне пришлось немного покопаться в ящике, чтобы отыскать его – учебник драконьего языка для начинающих, который мы использовали в первые годы учебы. Когда я видела его в последний раз, у меня был еще детский почерк. Это как вспомнить старого друга, девчушку, которая одержимо копировала примеры фраз, рисовала крошечных драконов на полях во время занятий и писала «Антигона сюр Аэла» на драконьем, чтобы увидеть, как это выглядит на бумаге. Когда мои воспоминания возвратились к долгим вечерам, когда я помогала Даку с домашними заданиями и спрашивала его о склонениях, а он в ответ недовольно морщился и показывал мне язык, я позволила себе улыбнуться сквозь слезы. Он был единственным, кто мог убедить меня в том, что хватит с нас занятий на вечер.

Вспоминая об этом, я начала уверенным почерком писать заметки, но уже с другой целью.

Ли пришел немного позже, застав меня за работой. Мы с ним были одни. От него пахло поминальным огнем и вином, а в волосах поблескивал растаявший снег. Я собиралась сделать всего две вещи: спросить его о Мегаре и рассказать о Гриффе.

Но сейчас хотела только обнять его.

– Как все прошло?

Вместо ответа он покачал головой и взял меня за руку. Я поднялась из-за стола и пошла следом за ним к кровати. Мы забрались в нее вместе и прижались друг к другу.

Мне было так уютно лежать в его объятиях.

– Дак однажды тоже так делал…

– Я знаю. – Его голос прозвучал мягко.

И мне почему-то стало спокойно от его слов. Словно мы расставили все по местам. Я погасила лампу. Повернулась поцеловать его, почувствовав соленый привкус на губах.

«Завтра. Я расскажу о Гриффе завтра».

Мы заснули вместе.

На следующий день нормальная жизнь возобновилась.

После нападения Отверженных на зернохранилище пайки были урезаны, но у меня не было аппетита, чтобы ощутить, что порция каши уменьшилась. После завтрака я отправилась в Ученый Ряд, таща онемевшие ноги по заснеженным улицам в центр города, а моя мантия без опознавательных знаков скрывала форму. Зима полноправно вступила в город, заполонив его неестественной тишиной. За исключением внутреннего дворика Лицея, где студенты строили снежного дракона и со смехом бросались снежками.

«Снежки». Они были моими ровесниками, но я никогда еще так остро не чувствовала, какая пропасть нас разделяет.

Попав внутрь, я последовала за потоком студентов, входящих в самый большой лекционный зал. Единственный предмет, на который я записалась, помимо нориша, – это история Революции, обязательная лекция, которую лицеисты посещали по очереди. Лотус махнул мне рукой из-за пустой парты, но я его проигнорировала.

Раньше на лекциях я сидела с Даком.

А теперь буду сидеть одна.

Я пробиралась к пустому ряду, когда заметила горстку студентов из золотых, сгрудившихся вокруг одной парты и склонивших головы. Один из них поднял глаза и, увидев меня, отскочил от парты, как будто его что-то испугало. Другой подтолкнул локтем девушку в центре, и она подняла голову.

– Энни? – отозвалась она.

Это Ханна Лунд, моя патрицианская подруга с курса драконьего языка, с которой я случайно познакомилась, когда проигнорировала Мегару Роупер в прошлом семестре. Смятый лист тонкой бумаги внезапно развернулся, и Ханна резко прикрыла его рукой, но, заметив, что я смотрю, попыталась убрать его с глаз долой.

– Что это? – спросила я.

Профессор еще не появился, и я вдруг осознала, что я была единственным студентом в классе, не считая Лотуса, кто носил форму. Мы переглянулись с Ханной, и наши взгляды вспыхнули, словно искры. Она в конце концов вздохнула и с оцепеневшим лицом протянула мне лист бумаги.

Отверженные напечатали листовку, описывая нашу реакцию на нападение на зернохранилище.

Заголовок гласил:

«Защищая богатых и угнетая бедных: стражники поступают так, как всегда поступали драконьи наездники».

Под ним на фоне неказистого изображения Лицея были криво изображены два драконьих наездника, стреляющих по мирным жителям.

Над наездниками виднелись надписи: Первая Наездница и Тертиус Каллиполийского флота.

Другими словами, Пауэр и я.

И хотя все это время я с чувством вины и стыда размышляла о ночи налета на Лицей, в голове первой проскочила мысль о том, что эта печать – примитивное искажение ситуации, которая спровоцирует волнения в городе. А еще я думала о том, что мне придется их подавить, даже если это противоречило моим принципам.

Это усложнит мою работу, с которой мне станет все труднее справляться.

И этот пасквиль разительно отличался от того, что сообщали «Народная газета» и «Золотая газета», которые освещали события, пока мы находились на форте Арон: там говорилось, что налет на зернохранилище отразился на пайках, и восхвалялся героизм стражников, защищавших Лицей.

Я оторвала глаза, увидев, что к группе присоединился Лотус, на лице которого застыла тревога. Мои одноклассники смотрели на нас, и я поняла, что Ханна что-то говорит.

– Мы знаем, что это совершенно необъективно…

Мы – это кто? Лицеисты, которые не понимали, каково это – голодать, которые даже представить себе не могли степень отчаяния, спровоцировавшего представителей железного класса пойти на штурм в поисках зерна?

Я услышала, как отвечаю ей, словно это говорил кто-то другой:

– У тебя этого быть не должно. Это незаконно.

– Энни, – пробормотал Лотос, голос которого я слышала словно издалека.

Глаза Ханны ярко вспыхнули, и на какое-то мгновение мне казалось, что виной тому страх быть пойманной на хранении запрещенных материалов. Но ее слова убедили меня в обратном:

– Ты в порядке?

Меньше всего мне сейчас нужна была жалость патрицианки. Я схватила запрещенную листовку Ханны, запихнула ее в свой ранец и направилась к ближайшему ряду пустых парт. Затем положила ранец на сиденье около меня, чтобы никто не попытался сесть рядом.

В дальнем конце зала рядом с Кором заняла место Мегара Роупер, чьи длинные волосы рассыпались по плечам.

Подслушанный вчера вечером разговор снова прокручивался у меня в голове.

«Мы выпустим это завтра».

Кор смотрел на фотографию, где я стреляла по мирным жителям, и одобрил ее, пока я находилась в его собственном доме.

И что мне теперь делать? Я могу донести на них, но даже если я смогу убедить себя в том, что Мегара заслужила это, как быть с Кором? Чья сестра голодала при нашей системе распределения продовольствия, чей брат только что погиб из-за меня?

Разве кто-то заслуживал того, чтобы на него донесли только за то, что он говорил правду?

Особенно я, кто был виноват во всем, что происходит.

У меня так сильно защипало глаза, что доска, на которой писал профессор, начала расплываться. Я моргнула, пытаясь сфокусироваться. Профессор Лавиния написала заглавными буквами одно слово: «ДРАХТАНАЗИЯ».

– Ну что, приступим?

Я оцепенело слушала ее лекцию о яде, который убил драконов во времена Революции.

– Драконы невосприимчивы к большинству ядов, а создание драхтаназии – это легендарное и невероятно сложное искусство, – начала она, пока я смотрела на затылок Кора, на густую гриву Мегары Роупер, не в силах стереть из памяти ту карикатуру, кипя от бешенства. Профессор продолжала рассказывать, но я ничего не слышала. Почему я не запомнила Мегару тогда, когда мы учились вместе?

Но я знала ответ на свой вопрос: я тогда была так сосредоточена на Ли и Тиндейле, круживших друг вокруг друга, так восхищалась патрицианскими студентами вроде Ханны Лунд, предлагавшими дружбу, что ни на кого другого в этой комнате не обращала внимания.

«Он придет», – сказал Кор Мегаре, когда она спросила о Ли.

Ли тоже видел эту картинку вчера вечером? Одобрил ли он ее?

Профессор Лавиния продолжала:

– Дворцовый день – самый известный день Кровавого месяца. Но, возможно, куда более важной для успеха Революции стала ночь в начале Кровавого месяца, известная как Сиротская ночь, когда революционеры взяли драхтаназию, украденную из тайников Повелителей драконов, и использовали ее для уничтожения их флота.

Ее слова словно пробудили меня. Внезапно я принялась внимательно слушать. Не просто слушать, я ожила. Ожила от волнения, настолько будоражащего, что оно казалось мне неприличным.

Драхтаназия. Драконий яд. Революция.

Однажды это сработало. А значит, может сработать снова.

– Драхтаназия безболезненна, – говорила Лавиния. – Она разработана для того, чтобы усыплять драконов в старости или избавлять их от страданий в случае невыносимой боли. Но само сиротство – психологическая травма для наездника. Они страдают от приступов тоски, которые со временем ослабевают, но никогда не излечиваются полностью. Этот психологический удар по Триархам, хотя его часто упускают из виду, сыграл огромную роль на финальных стадиях Кровавого месяца. Это также последнее, самое глубинное предательство, потому что именно тогда драконорожденных предали слуги, которым они по-настоящему доверяли – смотрителями их драконов.

Смотрители драконов.

Такие как Грифф.

Вот как мы бы могли это сделать.

В перерыве между историей Революции и норишем я вошла в библиотеку Лицея и застала Ли, сидящего за одним из угловых столов, с разложенной перед ним последней листовкой Отверженных. Но он не смотрел на нее. Он уставился в пустоту.

Последние восемь лет я частенько находила утешение в пыльном запахе старых книг, в натянутой тишине библиотек, только здесь я – девушка из общежития могла найти уединение. Мне было знакомо это бесстрастное выражение его лица, словно он ждал, когда пройдет тоска.

Я села рядом с ним.

Посмотрела на его темные волосы, которые еще сегодня утром пропускала сквозь пальцы, на лицо, которое сжимала в ладонях в предрассветных сумерках, на ресницы, которые с нежностью разглядывала, вырвавшись из плена снов, в которых Дак был жив. Я сбросила ранец с книгами и мантию и села поближе к нему, касаясь коленями. Вокруг нас сидели студенты, их тетради и книги были разложены на столах, а свет ламп освещал лица. Но между галереями книжных стеллажей, тянущихся до самых стропил, было слишком мало окон, и наш угловой стол скрывался в полумраке.

Он осторожно протянул руку, коснувшись моей ладони, а другой сложил листовку Отверженных пополам, пряча от меня. К горлу подкатил ком, когда я поняла, что он не хочет причинять мне боль.

Конечно, это так. Потому что, какие бы разногласия ни возникли между нами в ночь налета на зернохранилище, это был все тот же Ли. Он защищал меня, я могла доверять ему, а сейчас как никогда нуждалась в этом…

Поэтому я отогнала свои подозрения.

– Все в порядке. Я уже видела это.

Ли пытался подобрать слова. И, даже произнесенные шепотом, они звучали напряженно:

– Как прошел урок?

Я пожала плечами:

– Рассказывали о Сиротской ночи. О той ночи, когда…

Ли поджал губы:

– Я знаю, что это.

Я давно заметила, что Ли избегает занятий, на которых рассказывалось о Кровавом месяце, но сегодня впервые увидела, как он близок к тому, чтобы признать это, признать, что ему тяжело об этом слышать.

И впервые это навело меня на любопытные размышления.

Я не знала, где искать тайник Повелителей драконов с драхтаназией. Но Ли наверняка мог это знать.

Однако я не представляла, как спросить его об этом. Дракона отца Ли не убили в Сиротскую ночь – ее оставили в живых, чтобы потом публично казнить на площади, где присутствовали мы с Ли. Но я была уверена, что, какие бы воспоминания у него ни остались о Кровавом месяце, он не сможет забыть и Сиротскую ночь.

Должно быть, это было ужасно.

– Дейдра и Алекса вернулись, – пробормотал Ли, что означало, что мы больше не сможем спать вместе.

Я кивнула, но не убрала руку. Кончики его пальцев касались моей ладони. Настолько приятное ощущение, что у меня сжалось горло.

«Скажи ему».

Но, возможно, будет лучше показать ему.

– Ли, ты… свободен? Сегодня вечером?

Пальцы Ли замерли на моей ладони.

– А что?

– Я хочу тебя кое с кем познакомить.

Ли избегал моего взгляда.

– Мы можем сделать это в другой раз? У меня… планы.

Я вспомнила разговор Мегары и Кора, поняла, что они говорили о сегодняшнем вечере. «Ли придет завтра вечером?»

Действительно планы.

Я отпустила его руку.

– Ты знал об этом? – спросила я.

Я внезапно услышала, как собственный пульс стучит в ушах. В тишине библиотеки он казался оглушительным.

Ли поднял взгляд, его плечи напряглись:

– О чем?

Я указала на бумагу, сложенную на столе между нами:

– Ты знал об этом?

Его глаза округлись. Он покачал головой.

Но он не говорит мне, что я ошибаюсь, не убеждает, что я неправильно все поняла. И я не знала, быть ли мне благодарной за то, что он не стал оправдываться, или чувствовать себя преданной.

– Здесь свободно?

Мы с Ли вздрогнули. Мегара Роупер дотронулась до спинки стула, на котором лежала сумка Ли, улыбаясь ему. И хотя мы сидели посреди библиотеки, она и не подумала понизить голос, отчего студенты, сидевшие неподалеку, оторвались от своих книг, привлеченные громким звуком.

– О, – выдохнул Ли, стискивая листовку Отверженных.

Мегара взяла ранец Ли и поставила его на пол. Уселась рядом с ним и кивнула в сторону листовки, вздернув бровь:

– Ужас, что печатают, не так ли?

Ли расправил плечи и склонился вперед, словно пытался заслонить меня от Мегары.

Но я не хотела, чтобы он вставал между нами. Я хотела, чтобы он приказал ей уйти.

Но он этого не сделал.

Он даже не смотрел на меня.

Я почувствовала, как он убирает руку с моей ладони, словно ее сдувает холодным сквозняком.

Я резко вскочила на ноги.

– Куда-то торопишься? – безразлично поинтересовалась Мегара.

Я кивнула, потому что мое сердце так бешено колотилось, что земля, казалось, уходила из-под ног, а я была не в силах говорить.

Ли наконец-то поднял на меня глаза, его лицо перекосилось от ужаса.

– В другой раз? – предложил он с отчаянием в голосе.

Как будто он понимал, что я ускользаю от него, и хотел поймать меня прежде, чем я окончательно исчезну.

Я смотрела на него, представляя, как спрашиваю: «В другой раз что?»

В другой раз отведу Ли к Гриффу Гаресону, юноше, который помешал мне спасти Дака, и попрошу его поделиться своими воспоминаниями о Кровавом месяце? В другой раз Ли объяснит мне, почему так хочет сидеть за одним столом с Мегарой Роупер, которая исчезла в ночь налета на Лицей прямо перед прибытием Дочери Саутсайда?

Мне было так приятно проснуться в его объятиях сегодняшним утром. Так хорошо.

Слишком хорошо.

Один из студентов наблюдал за мной с другого конца библиотечных столов, сложив руки на груди и склонив бритую голову набок. Крылья Четвертого Ордена сверкали на плече его униформы в рассеянном свете ламп.

«Пусть Ли хранит свои секреты. А я буду хранить свои», – в порыве ярости подумала я.

Я взвалила ранец на плечо и двинулась по притихшей библиотеке к столу Пауэра. Он отодвинул стул рядом с собой, когда я подошла. Я уселась и с грохотом, который даже не попыталась скрыть, сбросила сумку с книгами на пол.

– Городской страже действительно нужно поторопиться с поиском источников этой нелегальной прессы, – сообщил Пауэр.

– Не надо, – отозвалась я, хотя невыносимое жжение в глазах мешало мне говорить.

– Возможно, ты знаешь того, кто подскажет им, где искать?

– Прекрати.

Пауэр недовольно заворчал. Студент, сидящий рядом, откашлялся и бросил на нас многозначительный взгляд, давая понять, что мы ему мешаем. Пауэр обернулся и посмотрел прямо на него. На первокурсника с нашего курса по норишу. Он, узнав нас, тут же покраснел и снова уткнулся в учебник, втянув голову в плечи.

Пауэр снова повернулся ко мне и указательным пальцем постучал по раскрытой перед ним книге. По своему учебнику нориша для начинающих.

– Ну что, идем знакомиться с твоим новым другом?

ЛИ

Утром я проснулся, задыхаясь от желания. На несколько блаженных мгновений Энни стала единственным, что имело значение в этом мире. Словно не было всего пережитого мной ужаса: я не убивал Джулию, флот не потерял Дака, а я никогда не стоял на морозе у дома Кора, пока его семья разжигала поминальный костер для Дака и разливала вино для собравшихся почтить его память.

В то мгновение существовала лишь она. Каштаново-рыжие волосы, мягкие как пух. Изящная шея, испещренная шрамами от ожогов, которые я выучил наизусть, веснушки на бледных щеках, которые я целовал. Ее закрытые глаза, губы, приоткрывающиеся мне навстречу, обнаженная шея, покоящаяся на подушке. «Пусть это мгновение длится вечно», – думал я тогда.

А во время завтрака мне в руки попала листовка Отверженных. Вчера вечером, когда я перебросился несколькими словами с Мегарой на улице возле дома Кора, она лишь сообщила, что у Отверженных на сегодня было запланировано нечто грандиозное. И даже тогда в моей голове промелькнула мысль, что, возможно, еще не поздно было убедить Энни. Дело Отверженных могло бы стать нашим общим делом.

Мы были бы едины, как сегодня утром, пока лежали в объятиях друг друга.

Она наверняка поняла бы, что в этом был смысл, что это было правильно. Однажды она сказала мне, что наш враг – Новый Питос, а не Атрей, но вместе мы смогли бы справиться и с тем, и с другим…

Пока не увидел листовку, я не осознавал, что именно Мегара имела в виду под чем-то грандиозным. Она имела в виду карикатуру, изображающую Энни, что стреляла по мирным жителям.

Я посмотрел на карикатуру и согласился с ней во всем. В ту ночь мы истребляли тех, кого должны были защищать. Защищали богатых и угнетали бедных, как это всегда делали Повелители драконов.

Не мы. Она.

Но это было в прежней жизни. До Дака, до того как мир разлетелся на части.

И глядя на отображение того, что Энни сделала в ночь налета на Лицей и что так ужаснуло меня тогда, я думал только о том, как сильно мне не хочется, чтобы она это увидела. Ей и без этой дурацкой бумажки нелегко вернуться к нормальной жизни.

Теперь я наблюдал, как она шагает по библиотеке, направляясь к Пауэру. Ее рыжевато-каштановые волосы были заплетены в косу, которую она заплетала утром в постели. Косичка хлопала по воротнику ее формы, пока она с размаху скидывала сумку на пол.

Заметив ее, Пауэр уже не смотрел на меня. Словно его мир уменьшился до острия кинжала.

– Классический лицемер, – пробормотала Мегара, глядя на Пауэра. – Надо было позволить Джестеру прикончить его.

На мгновение я даже забыл, что она здесь.

Листовка лежала на столе между нами. Я развернул ее. Мегара ждала, вертя в пальцах длинную черную прядь волос. Она не сводила с меня зеленых глаз, таких же ярких, как и ее шарф, оценивающе улыбаясь.

– Ну что? – поинтересовалась она. – Ты придешь сегодня вечером?

Я посмотрел на картинку с изображением драконьих наездников, стреляющих в прячущихся горожан.

Энни, которая должна была служить идеалам справедливости, защищала Атрея и ему подобных от голодающих людей.

Поленья в костре. В костре, который сожжет этот мир дотла. Но жизнь в пепле подобного костра научила меня, что на этом все не заканчивается.

Любой мог разжечь костер. Проблема в том, что происходит потом.

Я сложил листовку и протянул ее Мегаре. Затем поднялся, взял сумку и вышел из библиотеки.

Как я и предполагал, Мегара последовала за мной.

В коридорах было пусто, двери классов – закрыты, потому что вовсю шли занятия, а на каменных стенах ничего, кроме досок объявлений со списками студенческих групп Лицея и афиш предстоящих мероприятий, не висело. Закрыв за собой дверь библиотеки, я повернулся к ней. Теперь мой голос прозвучал куда громче:

– Есть ли у Отверженных четкое представление того, чего они хотят? Или оно заключается только в этом?

У меня было нашлось время подумать об этом, начиная с ночи налета на Лицей. Я размышлял о похищенном зерне, о поджоге зернохранилища, которое Отверженные не успели опустошить. Сегодняшняя карикатура только еще больше укрепила мои подозрения: стражники были отличными козлами отпущения, но искать козлов отпущения – неудачное решение.

Безрассудный побег вместе с Дочерью Саутсайда в ночь бунта одурманивал новыми ощущениями. Но я не собирался привязывать себя к кораблю, не имеющему штурвала.

Тем более к тому, который делал из моих друзей мишени.

Улыбка Мегары померкла. Она, не глядя, спрятала листовку в сумку, стоя у стены всего в шаге от меня. Мегара была далеко не маленького роста, но ей все равно пришлось слегка откинуть голову назад, чтобы заглянуть мне в глаза. Ее взгляд скользнул по эмблеме стражника на груди моей формы, а затем вернулся к моему лицу.

– Конечно, у нас есть четкое представление того, чего мы хотим. Мы хотим равенства, – ответила она.

– Это слишком неопределенно.

– А как бы ты сказал?

– Вы хотите равноправия. А это означает необходимость конституционных реформ. Отмену металлического теста, восстановление Народного Собрания, защиты свободы слова.

Мегара улыбнулась:

– Как сделали в Дамосе?

– Как в Дамосе.

Мы облекли мысли в слова, чего я хотел с тех пор, как вернулся из Крепости, а Энни сказала мне правду. То, чего я ждал. То, что пришло время сделать.

Вырвать власть из рук ублюдка, который отобрал ее у моей семьи, и передать в руки тех, кто того заслуживал.

– Что ж, тогда, – начала Мегара, и ее зеленые глаза блеснули, – почему бы тебе не прийти и не заявить об этом во всеуслышание?

19

Ночные странствия

ГРИФФ

Дни после нападения каллиполийцев проходили как в тумане. Воспоминание о тяжести ключа от цепи Спаркера в моей ладони, соприкоснувшейся с ладонью Дело, было похоже на сон, хотя ключ – физическое воплощение того, что все происходило наяву. Мне не давали покоя мысли о встрече под луной со странной каллиполийской Первой Наездницей, о моем предложении встретиться вновь через несколько дней. «Она придет, – убеждал себя я. – Она должна прийти».

Я видел, как она колеблется. Но я почувствовал ее. Она была достаточно умна, чтобы сразу понять, насколько это предложение было выгодным.

В день, когда я планировал встретиться с Антигоной, Иксион сообщил мне, что я буду прислуживать за столом на совещании, чего всегда ужасно боялся, но сегодня только улыбнулся в ответ.

Совещание проходило между Иксионом, Радамантусом и его сыном Роудом в покоях, которые полуаврелианцы заняли во Временном Дворце после пожара во Дворце Великого Повелителя. Окна выходили на море, из которых открывался вид на покатые спины карстовых колонн Торнроуза и Кнолла; на стене висела эмблема Триархов – три дракона, кружащих вокруг черного клевера изгнания. Эта часть Крепости не пострадала от воздушных ударов, хотя окна покосились, покрывшись копотью. Я заваривал чай в углу комнаты, когда распахнулась дверь и появился четвертый гость: Дело.

Он застыл при виде меня. С тех пор как вернул мне племянников и отдал ключ Спаркера, у нас не было возможности увидеться друг с другом и поговорить.

– Ты покойник, – выдал Роуд.

Радамантус бросил на сына строгий взгляд.

– Дело, добро пожаловать. Присаживайся.

Дело прошел вперед и сел в кресло, а Радамантус натянуто улыбнулся двум другим собеседникам:

– Нам сообщили, что это ты впустил простолюдинов в склеп с драконорожденными женщинами и детьми. Это правда?

– Это правда, дядя, – ответил Дело.

«Дядя» – это форма учтивого обращения к старшим, принятая в Трех Семьях, которая никак не связана с родством.

– Но это означает, что ты не только нарушил наши правила ведения воздушного боя, но и покинул поле битвы, чтобы сделать это.

В помещении повисла пауза, и я наблюдал за присутствующими из своего угла, проверяя периодически, не готов ли чай. Радамантус сцепил кончики пальцев, поверх которых внимательно изучал Дело. Мне казалось, что Дело не хуже меня понимал предостережение Великого Повелителя: это был его последний шанс объясниться, пока не вмешался его отец. Нестор точно придет в ярость.

Дело стиснул подлокотники своего кресла.

– Норчианцев заперли во Дворце Великого Повелителя.

Это, очевидно, стало новостью для Радамантуса. А я удивился тому, что он об этом не знал.

Дело, увидев это, обернулся к Иксиону и Роуду. Я подошел с чаем.

– Роуд, – начал Радамантус, – ты нарушил мои указания, когда предоставлял убежища семьям норчианцев?

Я налил чай сначала в чашку Радамантуса, потом Иксиону и только затем подошел к Роуду. Моя рука была тверда.

– Да, немного, отец, – ответил Роуд после недолгих колебаний.

Дело с отвращением хмыкнул. Когда я наполнял его чашку, он бросил на меня молниеносный взгляд, а затем вернулся к разговору. Я ощутил, как начинает нарастать шум в ушах от бешеного сердцебиения, которое не было связано с тем, что они обсуждали.

Последний раз, когда мы находились так близко друг к другу, я стоял перед ним на коленях, а его дрожащие пальцы касались моего подбородка.

– Пожалуйста, объяснись.

Услышав едва заметное раздражение в голосе Радамантуса, Роуд и Иксион выпрямились. Иксион изменился в лице и теперь казался чересчур бледным даже по меркам своей семьи. Он бросил взгляд на Роуда, а затем ответил вместо него:

– Это было лишь логическим завершением твоего плана, – сообщил он. – Ты хотел отвадить простолюдинов от чрезмерного интереса к каллиполийской Первой Наезднице. Я подумал, что они лучше усвоят это, если им… не позволят сбежать. Особенно это будет полезно тем наездникам смирения, которые размечтались о более светлых пастбищах.

Несмотря на все мои усилия контролировать свои руки, чайник со звоном ударился о поднос.

– Это был полезный урок?

Я осознал, что Роуд обращался ко мне. Остальные тоже перевели взгляд на меня. В глазах Иксиона искрилась едва сдерживаемая радость.

С того самого дня мы не говорили о моей семье. Иксион не спрашивал, выжили ли мои племянники, не упоминал о вмешательстве Дело, и поэтому я смел предположить, что его не настолько заботили результаты того, что он натворил. Но он не предполагал, что его шутка окажется пророчеством, а я найду более светлые пастбища.

– Да, мой господин. Мы сильнее начинаем любить своих хозяев после того, как они запирают наших детей в горящих зданиях.

Дело фыркнул в свой чай. Иксион нахмурился. Но Радамантус поднял руку, указывая на меня:

– Грифф верно говорит. Существует тонкая грань между слишком малым количеством страха и слишком большим. Ты должен действовать осторожно.

Роуд выглядел так, будто изо всех сил сдерживался, чтобы не скорчиться.

– Она ответила на твое последнее письмо? – обратился Радамантус к Иксиону.

Она. Фрейда?

– Нет. Но ответит. Особенно когда услышит новости о том, что каллиполийцы сделали с ее кораблями.

Я вернулся с печеньем, предназначенным к чаю.

– Спасибо, Грифф, – сказал Радамантус. А потом добавил, искоса взглянув на меня: – Ты великолепно летал во время сражения. Если бы только остальной флот сражался так же храбро.

Дело отставил свою чашку.

– Многие из них сражались бы более храбро, если бы их драконы могли свободно стрелять. – Его голос дрожал. Я замер, уставившись на него, вместо того чтобы вернуть пиалу с печеньем на чайный поднос. Иксион, Род и Радамантус по очереди бросили взгляды на меня.

– Мы уже обсуждали, почему это невозможно, – сообщил Радамантус Дело.

Дело стиснул колени ладонями.

– Эти объяснения абсурдны. Мы потеряли половину Крепости из-за того, что треть нашего флота в намордниках.

Откашлявшись, Радамантус посмотрел на меня:

– Грифф! Пожалуйста, выйди.

Я с бешено колотящимся сердцем вышел из комнаты. Как только я закрыл за собой дверь, до меня снова донеслись голоса, на этот раз звучащие более раздраженно.

Впервые я понял, что решение о намордниках не было единогласным.

И что Дело выступал против.

– Папа там?

Я опустил глаза. В полумраке коридора я не заметил ребенка, присевшего у двери с игрушкой в руках.

– Юный господин Астианакс! Где ваша няня?

– Она мне не нравится, – ответил Астианакс. Он показал мне свою игрушку. Дракона с болтающимися крыльями, сшитого из черной ткани. – Его зовут Спаркер. – Астианакс ткнул пальцем в его мордочку: – Ему это не нравится.

Я всегда с теплотой относился к Астианаксу, но сейчас я не знал, как себя вести. Я наклонился, чтобы взглянуть поближе. У игрушечного дракона был маленький намордник из бечевки, обернутой вокруг носа. Мое сердце затрепетало, словно птица в клетке.

– Да. Ему не нравится.

В конце коридора появилась фигура, восклицая на норише:

– Слава святыням, я с ног сбилась, ища его…

Ши, подруга моей сестры из клана Торнроуз, та, с которой я никогда не танцевал.

– Ты няня Астианакса? – удивленно спросил я.

Она взяла Астианакса за руку и, узнав меня, попыталась свободной рукой поправить свой платок.

– Сейчас да. До нападения у него была другая няня, постарше, но она задохнулась от дыма.

Астианакс мертвым грузом висел на руке Ши, не обращая внимания на наш нориш.

– Мы можем как-нибудь сходить к настоящему Спаркеру, Ши? – поинтересовался он на драконьем языке.

Я опустился перед Астианаксом на корточки и ответил на его языке:

– Ши приведет вас, если вы будете ее слушаться. Она моя подруга.

Астианакс едва ли не задохнулся от восторга, а Ши беззвучно поблагодарила меня поверх его головы, после чего я бодрым шагом покинул Крепость.

Ключ от Спаркера ждал меня на дне мешка с зерном, Бекка и Гарет были дома, целые и невредимые, вечером мне предстоял тайный поход в Каллиполис, а младший сын Радамантуса назвал свою игрушку в честь Спаркера. Не Райла, не Нитер, а Спаркер. Мой прекрасный, неистовый, огромный Спаркер.

И намордник не нравился игрушке Астианакса, да и Дело, оказывается, тоже.

Когда я вечером вернулся домой, меня поджидало неожиданное зрелище: дедушка стоял в узком проходе между домами, подкрашивая символы нашего клана на дверной притолоке. Давно я не видел, чтобы его волновало что-то, кроме кресла у огня.

– Грифф! Подержи-ка это, ладно?

Он сунул мне в руки горшок с вайдой, которую, должно быть, одолжил у соседа, потому что наша высохла много лет назад. Я всегда был безнадежен в этом вопросе.

– Дедушка, брось, я сам все сделаю…

– Мне полезно побыть на свежем воздухе.

Дедушка внимательно посмотрел на дверной косяк, словно силой своего взгляда вознамерился исправить неровности.

– У мальчика новые ботинки, – сообщил он мне, аккуратно обводя каждый знак. Кончики большого и указательного пальцев сжимались вместе, а затем разводились в стороны, формируя склоненную голову Нага.

– Да.

– А у твоей сестры есть травы для легких.

– Да, они от Дело. Господина Дело.

– Любезно с его стороны.

Я кивнул.

Дедушка закончил последний знак. Он выпрямился, но вместо того, чтобы направиться обратно в дом, повернулся ко мне. Я так давно не видел у него столь ясного и осмысленного взгляда, что забыл, каково это.

– Когда твой отец вернется, – сказал он, – я хочу, чтобы тебе не было стыдно за свое хозяйство.

Я почувствовал, как холод сковывает меня изнутри.

Отца уже не было много лет, его судно так и не вернулось назад. Я уже и не помнил, когда именно мы с Аггой перестали надеяться на его возвращение, но так и не смог оправиться от потери.

Но всегда непросто говорить об этом с дедушкой, который по-прежнему ждал.

– Дедушка, он не…

Дедушка взмахнул рукой:

– Мы говорим не о Гаресе. Мы говорим о фамилии Гаресон. С тех пор как его не стало, тебе пришлось взвалить на себя больше обязанностей, чем нужно, но это не значит, что ты должен делать для своей семьи то, что… не совсем правильно.

Я вытаращил глаза. К моему удивлению, его голос стал резким от эмоций.

– О чем ты говоришь?

– Я о том, что эти драконорожденные могут просить от тебя того, что ты не хочешь давать.

Медленно, словно холодная вода, просачивающаяся сквозь дыры в моих ботинках, я понял, о чем он говорит.

И хотя я почувствовал, что меня вот-вот вывернет наизнанку прямо перед дедушкой, но меня не покидало ощущение, как нечто важное вырвалось наружу, сбросив с себя оковы.

– Я больше не…

Я услышал, как говорю это, – это единственное слово «больше».

– Господин Дело? – переспросил дедушка.

Я, почувствовав облегчение, качнул головой:

– Он никогда… не просил… ничего от меня.

Я радовался, что на улице темнеет. Радовался, что мы не можем видеть друг друга.

– Хорошо, – отозвался он. Он положил руку мне на плечо, сжал его, а затем отпустил. – Надеюсь, я доживу до того дня, когда Гарес вернется и обнаружит, что у него вырос сын.

На этот раз я решил перетерпеть боль, не став с ним спорить.

Он повернулся и отвел меня в дом.

До конца вечера мы больше не говорили об этом. Но разговор не утихал в моей голове, вращаясь, как головоломка, которую я пытался решить. После того как мы, в конце концов, погасили лампу и в задней комнате стемнело, когда семья заснула вокруг меня, я начал осознавать.

Я встал и направился в Крепость, собираясь на встречу с Антигоной, но решил сделать крюк по дороге в логово Спаркера.

Мне было известно, где находились покои Дело, хотя я не посещал их уже много лет. С тех пор как мы были детьми и нам здорово попало из-за того, что он пригласил меня в гости. Меня избили, его – нет. Больше мы даже не пытались.

В коридоре было довольно темно, а ближайший канделябр мерцал за углом. Я как можно тише постучал, молясь, чтобы он услышал меня. На мгновение, пока я ждал в тишине, безумие происходящего навело меня на мысль, что стоит повернуться и немедленно уйти.

Но потом он открыл дверь.

– Грифф? – Полусонный голос прозвучал растерянно. Его вьющиеся волосы были примяты, а несколько пуговиц на тунике были расстегнуты.

Я переступил через порог, а затем, поскольку Дело в испуге застыл на месте, сам закрыл дверь. Его покои – размером с несколько домов клана Наг, сложенных вместе, – освещались единственной стоящей у кровати свечой, благодаря которой по высокому потолку и на портьерах до пола плясали длинные тени.

– Ты никогда ничего не просил у меня. Ты даешь, но ничего не ждешь взамен.

Осознание этого пришло после разговора с дедушкой. Хотя можно ли назвать это осознанием, когда я просто называл вещи своими именами, когда вдруг стало понятно, насколько все серьезно.

– Что? Нет, конечно, нет…

– Ты не такой, как Джулия.

Впервые в жизни я воспользовался неофициальным обращением на «ты» на драконьем языке. Дело уставился на мое лицо. И его сонливость как рукой сняло.

– Я стараюсь не быть таким.

Когда я закрывал дверь, мы поменялись местами, поэтому теперь он стоял напротив двери, а я – лицом к нему. Мы находились так же близко к друг другу, как и во время праздника, когда я наклонился к нему, а он придвинулся ближе. И его дыхание снова сделалось прерывистым, красноречиво прерывистым, и я воспарил, словно оседлал Спаркера…

– Грифф, я не… никогда не хотел, чтобы это было так.

Его глаза были так близко, так близко от меня, как когда-то глаза Джулии. Только его глаза были невероятно темными, почти черными.

– Все не так, – прошептал я.

Наши едва слышные голоса превратились в шепот, и я скользнул кончиками пальцев по его шее, перебирая локоны на затылке.

– Почему? – спросил он.

– Потому что я хочу этого.

Дело сглотнул, прекрасное, чувственное зрелище, и я прижался своими губами к его.

Когда я уходил, то не сказал ему куда.

Около полуночи мы летели со Спаркером над низинами и болотами северного побережья Каллиполиса, знакомыми мне по картам, которые показывал Нестор, разглагольствуя о Долгожданном Возвращении. Бесплодные Дюны – необитаемый участок земли на полпути между фортом Арон и Бассилеанским мысом. Вздыбленные дюны были покрыты мертвыми морскими водорослями, что напоминали мне сегодня море тьмы, которое озаряло лишь пламя одинокого костра, притулившегося между двумя дюнами в нескольких сотнях ярдов от берега.

Который легко заметить с воздуха, а с земли – почти невозможно.

Антигона.

Ждала со своим драконом и другим наездником, тем самым, который был с ней в прошлый раз.

– Я знал, что ты придешь, – сказал я ей.

В отблесках костра я увидел, как приподнимаются уголки ее губ.

Другой наездник выступил вперед.

– Меня зовут Пауэр, – сообщил он. – Это Итер. Мы немного полетаем над вами, пока вы двое проходите… школьный курс для крепостных. Или как там это называется.

– Спасибо, Пауэр, – поблагодарила Антигона. – Ты можешь идти.

Но Пауэр, казалось, только разгонялся для хорошей длинной угрозы.

– Смотри без фокусов, – сказал он мне, – а не то я заставлю тебя мечтать, чтобы твои хозяева…

Антигона огрызнулась на него на каллийском, и он закатил глаза.

Как только Пауэр сюр Итер взмыл в воздух, Энни снова повернулась ко мне. Ее маленькая аврелианка свернулась калачиком у огня, ее чешуя отливала красным в свете пламени, и Энни расстелила на песке рядом с ней шерстяное одеяло.

– Ты голоден?

– О да. Всегда.

Она раскрыла ранец, достала книги и хлеб и устроилась на одной стороне одеяла. Я жадно вгрызся в хлеб и, лишь проглотив половину, заметил, что Антигона наблюдала за мной, вместо того чтобы разделить со мной трапезу. Я с трудом проглотил кусок.

– Я думал, у вас нехватка еды.

Между ее бровями пролегла складка, подчеркнутая теплым свечением огня. Мне пришло в голову, что, вероятно, не стоило говорить о нехватке продовольствия, вызванной нашими воздушными ударами по их торговому флоту.

– Это не относится к таким людям, как я, – ответила она.

– Тебе повезло.

Антигона потерла большим пальцем лоб.

– Я принесла учебник драконьего языка, – сказала она, постукивая костяшками пальцев по одной из книг, разложенных на одеяле между нами. – Но перед этим я хочу задать тебе несколько вопросов.

Несколько вопросов оказались допросом. Антигона открыла блокнот и в течение часа расспрашивала меня о Новом Питосе. Цифры, имена, родословные, карты, которые она заставляла меня рисовать. А затем задала некоторые вопросы второй раз. Сначала я подумала о том, что она просто не успела записать ответы, но потом догадался, что она перепроверяла меня на предмет несоответствий. Убеждалась, что я не сфабриковал факты.

Профессионально.

– И еще кое-что, – сообщил я ей. – Иксион добивается союза с Фрейдой. Бассилеанской принцессой. Вот почему в нашем порту оказались те корабли. Те, которые вы… сожгли.

Антигона покачала головой:

– Фрейда? Дочь Божественного Короля? Что он хочет от нее?

– Она достигла брачного возраста. Думаю, он надеется, что те сожженные корабли заставят ее выбрать сторону.

Антигона медленно выдохнула, сдувая прядь волос с лица.

– Что ж, – угрюмо сказала она. – Если она займет его сторону, это будет объяснимо. У нас с ними некоторые разногласия.

Передернув плечом, она вытащила учебник, открыла его и повернула так, чтобы я мог видеть первую страницу. Она передвинула свой фонарь по одеялу, чтобы осветить книгу.

– Это алфавит драконьего языка, – объяснила она.

Пока мы занимались, наши драконы устроились поближе к нам, и Спаркер прижался головой к моему боку. Лицо Антигоны было сосредоточенно, ничто не отвлекало ее внимания, за исключением одного раза, когда она подняла глаза и заметила, что я тру морду Спаркера в том месте, где ее сжимал намордник, причиняя ему боль.

– Он заперт на ключ?

– Приварен.

– И давно он у него?

– С тех пор как он вспыхнул. А потом занялись остальными.

– Он вспыхнул первым?

В голосе Антигоны послышались странные, непонятные мне ноты.

– Да. Но это произошло в неудачное время. Мы вроде как… напали на кое-кого. Кого-то из драконорожденных.

Антигона посмотрела на нас, вскинув брови, словно была не уверена, смеяться ей или ужаснуться. Я сделал вдох и признался в своем самом ужасном преступлении.

– Мы вроде как напали на Иксиона сюр Нитер.

Это было и остается одним из самых приятных моментов в наших со Спаркером жизнях. И даже помня, что все закончилось намордником для каждого дракона наездников смирения, я не смог бы с уверенностью сказать, что не повторил бы подобного, если бы представилась такая возможность.

Иксион ревел как ребенок. А я не мог перестать смеяться, даже во время последовавшего за этим наказания.

– О, – выдохнула Антигона.

– Пришлось оправдать свое имя[1], не так ли? – пошутил я, похлопывая Спаркера по боку.

Губы Антигоны удивленно приоткрылись, а на лице появилась улыбка, которую она не могла объяснить.

Я дал Спаркеру имя в шутку. Но к тому моменту, как они поняли, что я сделал, он уже настолько привык к имени, что не реагировал ни на что другое. Но когда он вспыхнул и выстрелил пламенем в Иксиона сюр Нитер так, что Дело и Джулии пришлось нас оттаскивать, тот факт, что я самовольно выбрал дракону имя, только обострил ситуацию, обеспечив меня более суровым наказанием.

Я был уверен, что они сбросят меня с дракона, как только закончится срок ареста. Но когда они вместо этого надели на наших драконов намордники, я почти пожалел, что они этого не сделали.

Через час вернулся Пауэр сюр Итер, а у меня уже трещала от учебников голова. Антигона сунула мне в руки учебник, а также чистый блокнот и перо для практики, после чего мы договорились о новой встрече через три ночи. Она пристегнула ранец к своему дракону, а я потушил костер и, в конце концов, набрался смелости спросить ее.

– Так как же мы это сделаем? Как свергнем их?

Антигона сделала паузу, убирая сапог подальше от влажного кострища.

– Я думала об этом. Вы, оруженосцы, отвечаете за содержание драконов, не так ли? И это включает в себя кормление?

Я согласно кивнул.

Антигона захлопнула свой ранец.

– Тогда мы должны сделать это так, как сделали революционеры в Каллиполисе. Отравить половину флота.

Казалось слишком простым, чтобы в это поверить, и мне бы обрадоваться от того, насколько все легко.

Вместо этого мне стало нехорошо.

– Умертвить драконов. – Мой голос прозвучал спокойно.

Я каждый день ухаживал за этими животными. Разводил для них корм и выгребал навоз, чистил их. Невозможно не испытывать здорового уважения к созданиям, с которыми проводишь столько времени вместе.

Антигона кивнула. Похоже, она тоже думала об этом.

– Знаю. Это… ужасно. И для их наездников тоже. Во времена нашей Революции это называли Сиротской ночью.

Меня передернуло от этого слова. Антигона оживилась:

– Война – это ужасно. Отдавать драконов плохим людям – ужасно. Не существует гуманного решения, Грифф.

Я посмотрел в тоскливый янтарный глаз Спаркера, взирающий на меня через этот ужасный намордник, и спросил:

– Им будет больно?

Лицо Антигоны смягчилось:

– Нет, если мы используем драхтаназию. Но мне нужно выяснить, где ее достать.

Она, казалось, почувствовав, что мой ужас не отступает, ткнула пальцем в наших драконов. Указала на их крылья, клыки и когти, на тело весом в несколько тонн.

– Я уверена, что ты полюбил их, Грифф, но, в конце концов, они – оружие. Настроенное на волю одного Повелителя драконов, который без каких-либо сомнений направит это оружие против тебя. – Она говорила об этом с таким воодушевлением, словно думала, что это было понятно лишь ей одной.

Но это не так. Может быть, там, откуда она родом, но не на Новом Питосе. Я закатал рукав:

– Ты думаешь, я этого не знаю?

Антигона, посмотрев на шрамы и вмятины, оставленные клыками Нитера, округлила глаза:

– Меня кусали, жгли и грызли столько раз, сколько приказывал мой господин. Я служил мишенью во время тренировок в загоне, бегал по кругу, пока не иссякали силы. Видел, как моих друзей сбрасывали с драконов. А после мне приходилось чистить, кормить и разгребать дерьмо драконов, которые это делали. Не надо говорить мне, на что они способны.

Глаза Антигоны сияли ярко, она тяжело дышала. Хорошо. Я опустил рукав.

– Возможно, я слишком добр к чудовищам, но я не дурак и не трус. Дайте мне яд, и я сделаю это.

Я видел, что смог рассеять долю ее сомнений, хотя мои собственные все еще не давали мне покоя.

Я знал, что во флоте находился один дракон, который никогда не причинит мне вреда, чей Повелитель никогда не прикажет ему напасть на меня и в чьих глазах я буду выглядеть и трусом, и дураком.

Но я и так был дураком сегодня ночью, счастливым, влюбленным дураком, целующим его в темноте.

Как я мог поступить подобным образом с Гефирой, с Дело?

20

Секреты между нами

ЛИ

Мегара сообщила мне пароль и адрес паба на границе Саутсайда и Хаймаркета, которым владел ее дядя. Здесь мы с Кором впервые должны были встретиться с Отверженными. Первое официальное постановление Министерства о группировке Отверженных пришло ранее в тот же день. Указ, предназначенный для всех подразделений Внутреннего Дворца, будет напечатан в завтрашних выпусках «Золотой газеты» и «Народной газеты».

Самопровозглашенная группировка Отверженных – враги Революции. Общение с ними запрещено. О врагах Революции следует сообщать в Министерство Информации, куда в дальнейшем их вызовут для беседы и принятия исправительных мер.

Я смотрел на памятку и думал о том, что мне нужно поговорить с Энни.

Единственное, что я знал о встрече, на которой мне предстоит присутствовать, – это то, что она была незаконной. И пусть я больше не собирался соблюдать законы нынешнего режима, нарушать их сейчас, многим рискуя, да к тому же делая это за спиной у Энни, было вдвойне безрассудно. Я направился в кабинет Первой Наездницы, как вдруг услышал голоса из арсенала.

Энни и Пауэра.

– Я все думаю, может, нам рассказать Холмсу? – сказал Пауэр.

– Если мы скажем, он запретит. Ты его слышал. «Норчианцы – наши враги, как и их хозяева». Так что это останется между нами.

Я застыл возле арсенала, представляя себе разговор внутри. Мне никогда не приходилось слышать, чтобы Энни говорила так с кем-то, кроме меня. Доверительно и одновременно насмешливо. Этот тон всегда ассоциировался у меня с нашими разговорами наедине.

– Ладно, хорошо, – согласился Пауэр.

Я также впервые услышал, чтобы Пауэр разговаривал по-человечески.

До меня донеслись позвякивания снаряжения, снимаемого с крючков, звуки расстегиваемой и сбрасываемой на пол униформы. По одним только звукам я мог представить себе, каково это – находиться в арсенале наедине с напарником по дежурству, переодеваться перед ним, как будто никто из вас об этом не думает, хотя только об этом и думали оба.

Энни секретничала с Пауэром, раздевалась перед Пауэром…

Самое забавное, что случайно став свидетелем предательства Энни, я сразу же потерял желание рассказывать ей о предстоящей встрече с Отверженными. Я развернулся и отправился на поиски Кора.

Он сидел на затемненной, опустевшей террасе и просто смотрел на указ.

– Если ты все еще в игре, то и я тоже, – сказал я.

На его лице появилась зловещая ухмылка, и это поразило меня, потому что последние дни его лицо было мрачным и словно бы онемевшим. Час спустя мы направились на запрещенное собрание Отверженных.

Выходя глухой ночью из Дворца вместе с Кором, я вдруг задумался о том, что Энни и Пауэр скрывают от Холмса. С кем она хотела меня познакомить, пока Мегара не помешала нам? Но, размышляя об этом и терзаясь от ревности, я понял, что мне совершенно не хочется обсуждать тайные дела Энни с Кором.

Паб семьи Роупер назывался «Мизантроп», и собрание Отверженных проходило в одной из верхних комнат за столом, где собралось уже около дюжины молодых людей. Шторы были задернуты, а свечи в центре стола отбрасывали яркие блики на лица собравшихся. Заняв место во главе стола, Мегара объявила:

– Ну вот и свершилось. Мы официально вне закона.

Одобрительные возгласы прокатились по помещению, как будто она произнесла тост. Мегара ухмыльнулась. Она достала корзину и, расстегнув свой золотой браслет, бросила его на дно.

– Мы все одинаково достойны, – пробормотала она фразу известного дамианского философа. Он считался основателем философии в Дамосе.

Один за другим, пока корзина передавалась по кругу, граждане сдавали свои браслеты и повторяли фразу. Серебряных браслетов не было, большинство были железными или бронзовыми, и только Мегара – единственная обладательница золотого браслета. Но в корзине лежали три серебряно-золотых: мой, Кора и Лотуса, который появился в комнате в последний момент перед началом собрания.

– Отец опаздывает, – сказал он Мегаре. Он кивнул Кору и мне, откидывая копну жестких волос с глаз, и придвинулся к столу. – Добро пожаловать в ряды второй Революции.

Кор ухмыльнулся в ответ, словно предвкушая веселую вечеринку.

– Поэты за Отверженных? – переспросил он. – Отлично!

Лотус разразился смехом:

– Рад, что указ вас не отпугнул.

Чувствовал ли Атрей те же воодушевление и веру в свои силы десять лет назад?

Рыжебородый мужчина, сидящий напротив меня, сложил руки на груди. Тот самый человек, который приставил нож к горлу Пауэра в ночь налета на Лицей.

– Это тот, о ком я думаю? – спросил мужчина.

Мегара развернула свиток на покрытой вмятинами поверхности стола.

– Так и есть. Ли, познакомься с Джестером – предводителем народного сопротивления.

– И повелителем улиц, – пробормотал Лотус, прикрывая рот рукой.

Дверь со скрипом отворилась, и вошел владелец паба Вэл Лазаре вместе с отцом Лотуса Ло Тейраном. Последний раз мы с Тейраном разговаривали в мужском туалете, где он пытался взять у меня интервью для своей эпопеи о Дворцовом дне.

И тут выясняется, что он связан с радикальной группой протеста?

Неожиданно.

– Еще раз здравствуйте, Лео, – поприветствовал он меня. – Сегодня никаких разговоров о поэзии, обещаю. – В его странно спокойном голосе прозвучали смешинки.

– Зовите меня Ли, – отозвался я, услышав в своем голосе резкие нотки.

Они с дядей Мегары заняли последние места за столом. Тейран был стройным, смуглым и ухоженным мужчиной, в то время как тучный Вэл Лазаре заполнил оставшееся пространство своим огромным телом, на котором едва ли не трескалась по швам неопрятная туника. Как у Мегары и Кора, у Лазаре была оливковая кожа, выдающая его дамианское происхождение, а в голосе выделялись четкие согласные, характерные для говора жителей Саутсайда. Несмотря на его скромный вид, судя по поведению остальных, стало понятно, что Лазаре – их лидер.

– Молодец, Мегара, – заговорил он, оглядывая меня и Кора так, словно мы жирная дичь, привезенная с охоты. – Это настоящий успех.

Мегара с улыбкой обернулась ко мне:

– Ли! Расскажи, о чем говорил раньше.

Многие за столом были достаточно молоды, чтобы быть студентами Лицея. Дядя Мегары и Ло Тейран – единственные из взрослых, а из женщин здесь присутствовала и Ана, сестра Кора из железного сословия. Я откашлялся:

– Если во Внутреннем Дворце начали издавать указы против вас, значит, вы по-настоящему привлекли их внимание. Воспользуемся этим. Позвольте мне взять на себя письменную часть работы. Я могу вести риторику, писать тексты для листовок Отверженных таким образом, что золотые воспримут их всерьез.

Лазаре вскинул бровь.

– Я же говорила тебе, дядя, – отозвалась Мегара.

– У нас для тебя была более важная роль, Ли, – сообщил Ло Тейран.

Казалось, я был единственным, кто оказался в замешательстве: Кор со своей сестрой с ухмылками на губах переглянулись, а Лотус, вздохнув, поднял на меня глаза.

– Ты уже на полпути к тому, чтобы тебя воспринимали как одного из главных кандидатов на должность Защитника, не так ли? – подсказал Тейран, словно я нерадивый ученик. – Возможно, любимый кандидат золотых?

О! Так вот почему Мегара так стремилась завербовать меня.

Меня охватило внезапное беспокойство.

– Это случится нескоро. Атрей не собирается уходить в отставку в ближайшее время.

Тейран и Лазаре переглянулись.

– Да. Он не планирует, ты прав. Но мы ставим перед собой долгосрочные цели. А когда придет время, начнем укреплять позиции, – сказал Лазаре.

– Я хотел добиваться конституционных реформ…

– Отлично. У тебя будут все возможности для их проведения в качестве преемника Атрея.

– Любые реформы потребуют сильного руководства, – добавил Тейран. – Голоса, к которому люди будут прислушиваться.

Прозвучало не слишком демократично.

Впервые я обсуждал преемственность с Энни – единственным человеком, который еще меньше, чем я, был заинтересован в том, чтобы сын Повелителя драконов вновь обрел власть. Но только сейчас я осознал, как это было важно. Мегара, золотые, все эти люди в комнате… Неужели они просто смотрят на меня, видят Грозового Бича и наделяют меня властью? Все свое детство я пытался избавиться от убеждения, что драконорожденный заслуживает власти по праву рождения, но теперь, когда моя личность раскрылась, остальные, казалось, были намерены снова навязать мне прежние убеждения.

Хотя в аргументах Лазаре и Тейрана был какой-то смысл. Самый простой способ обеспечить реформы – взять бразды правления в свои руки.

Но я не видел взгляда Энни, который успокаивал бы меня, и ее отсутствие давило на меня пустотой.

– Я могу… могу это сделать. Но я бы хотел писать.

Голос Ло Тейрана безжизненно прошелестел в тишине:

– Это можно устроить, но тебе пока придется писать под псевдонимом. Тем временем вам следует начать посещать мероприятия на Яникуле и возобновить посещение городов с визитами для поддержания боевого духа. Необходимо наладить контакт с людьми по обе стороны реки.

Я услышал собственный голос, задающий последний вопрос, словно торговец, пытающийся найти выгоду до последнего:

– Что с набегами?

Мегара вздохнула. Лазаре, упершийся мозолистыми руками в стол, словно собираясь подняться, остановился:

– А что с набегами?

Удивительно сложно противостоять этому владельцу паба.

– Это может повредить вашим долгосрочным планам.

Лазаре помрачнел, будто я неудачно пошутил.

– Не будет никаких планов, если люди не будут есть, Ли, – ответила за него Мегара тихо.

Джестер, повелитель улиц, фыркнул, словно был твердо убежден, что перед ним человек, который ни дня в жизни не голодал. Что было, конечно, ошибочно, но я все равно удержал себя от ответа.

Конечно, я был согласен, но все не так просто.

Лазаре бросил взгляд на окно, затянутое темными шторами.

– Может, остальное обсудим в другой раз? Город голодает, а у нас есть хлеб, чтобы накормить их.

То, что происходило в течение следующего часа, казалось странным искажением моих ежедневных обязанностей стражника.

Мешки с хлебом, испеченным из украденной муки, ждали в подвале вместе с корзиной, набитой зелеными платками. Лазаре назвал улицы, и члены группировки Отверженных распределили их между собой, а затем взяли по мешку и шарфу для сокрытия лица. Раздавались радостные крики, и Отверженные с нетерпением дожидались момента, когда отправятся в город, чтобы оставить хлебные дары на ступенях ничего не подозревающих бедняков. В отличие от раздачи продовольственных карточек, которой обычно занимались стражники, здесь присутствовало нечто благородное, поступок, которым можно гордиться, а не чувствовать себя виноватым.

Но мне не давал покоя другой вопрос: хлеб, испеченный из краденого зерна, получит лишь тот, кому повезло, что их улицы находятся в нескольких минутах ходьбы от «Мизантропа», что они всего-навсего живут по соседству с тем, кто осмелился ограбить городское зернохранилище. Металлическое расслоение было несправедливым, но и это бессистемное продовольственное перераспределение тоже…

Проследив, как Отверженные один за другим исчезали в ночи, мы с Кором вернулись по темным улицам во Дворец.

– Мегара не скажет тебе этого, – заговорил Кор тихим голосом, чтобы не потревожить спящий город. – Она ни с кем не говорит об этом. Но ее мать была арестована Комитетом по Перевоспитанию, когда ей было… восемь? Девять? Она провела около года в Подземелье. Мегару воспитывал Лазаре. И даже после, потому что, если верить слухам, ее мать так и не смогла… оправиться.

Значит, не только у меня были личные претензии к режиму Атрея. В Подземелье располагалась штаб-квартира Министерства Информации и типография «Народной газеты», там же Комитет по Перевоспитанию содержал политических заключенных.

– За что была арестована ее мать?

Кор покачал головой:

– Этого мне неизвестно.

Над нашими головами ярко светили звезды, а свежий зимний воздух пощипывал лица.

– Я думаю, они действительно верят в то, что делают, – сказал Кор.

Я услышал отчаяние в его голосе, желание верить вместе с ними. Но у меня не хватило духу сказать, что Атрей тоже верит в то, что делает.

* * *

Со дня Праздника Четвертого Ордена в моем почтовом ящике скопились ворохи приглашений от Доры на вечеринки на Яникуле, которые я даже не просматривал. Я начал открывать конверты, отвечать на них, принимать каждое приглашение на званый ужин или вечеринку, на которые звали меня представители золотого сословия. Начал подписываться на все визиты для поддержания боевого духа горожан, которые Министерство Пропаганды могли мне предложить. И начал писать статьи для листовок Отверженных, чтобы передавать их Мегаре Роупер между уроками.

Я говорил себе, что если у меня было лицо, за которым люди наблюдают, и голос, к которому они прислушиваются, то я должен их использовать. Я не должен позволить талантам моего отца пропасть почем зря. Я буду использовать их, чтобы искоренить свойственное ему аристократическое высокомерие, сорняками которого порос весь этот режим, и бороться за справедливость, о которую вытирала ноги моя семья, а теперь и Атрей.

Я убеждал себя, что могу применять таланты отца, не становясь при этом похожим на него.

В день выхода первой статьи Энни нашла меня в трапезной за завтраком. Она села напротив меня и сложила руки на столе. Прошло больше недели с похорон погибших стражников. Больше недели с тех пор, как мы проснулись в одной постели, а потом перестали разговаривать. Я взглянул мимо нее на Пауэра, исподтишка наблюдающего за нами и наполняющего миску четырьмя положенными ему черпаками каши – полный паек золотых. Мы с Энни полностью перешли на пайки для железного сословия. И она, и Пауэр были одеты в огнеупорные костюмы, как будто только что вернулись с ночного дежурства. У Энни залегли темные круги под глазами.

Последние несколько ночных дежурств она проводила с Пауэром.

Она положила последнюю листовку Отверженных на стол между нами. Я впервые увидел напечатанную статью, и один только вид ее вызвал во мне трепет триумфа, который, я знал, Энни заметила на моем лице.

– Появился новый рупор Отверженных, – сообщила Энни. – Называет себя Сыном Революции и выступает за восстановление Народного Собрания.

Я отправил в рот ложку каши.

– И что ты об этом думаешь?

Энни перекрестила пальцы.

– Я думаю, что деятельность Отверженных незаконна. Думаю, что мне нужно готовиться к войне с Новым Питосом. У меня нет времени на обсуждение статей.

Я открыл было рот, чтобы поспорить с ней, но вместо этого из него вылетело нечто иное:

– Тогда начни тренироваться со мной.

Тренируйся. Готовься к следующему разу. Потому что я не хотел, чтобы случилось, как в прошлый раз, когда я оказался не готов и все полетело к чертям. Если я собирался предпринимать какие-то действия, то не было никаких причин, по которым я не мог действовать на обоих фронтах. И в городе, и на войне.

Энни тяжело вздохнула, словно ожидала чего-то другого и не знала, как справиться с разочарованием.

– Хорошо.

Как бы мы ни притворялись, что нам была безразлична предстоящая тренировка, драконы нас раскусили. Пэллор и Аэла пришли в восторг, осознав, что мы задумали. Их крылья подрагивали, зимний воздух наполнился паром от их дыхания, когда мы встретились в небе над Орлиным Гнездом. Их восторг немного утихомирила холодность Энни, с которой она задала мне вопрос, пока мы парили в воздушных потоках:

– Появление Народного Собрания будет означать отмену металлической системы?

Значит, она действительно читала статью.

– А тебе не кажется, что… может, ее следует отменить?..

За последние несколько недель я настолько уверился в этом, что меня даже удивило, когда Энни нахмурилась:

– Я не знаю. Люди рождаются с разным уровнем интеллекта и способностей, не так ли?

– Дамокл сказал, что мы все одинаково достойны…

Энни поморщилась:

– То, что написал какой-то старый философ, не делает это правдой жизни. В противном случае… что бы тогда с нами случилось? Мы попали сюда благодаря результатам металлического теста.

Она жестом обвела нас, драконов, на которых мы восседали, арену внизу и дворцовый комплекс. Из-за снега, покрывающего землю, сверху это все напоминало перевернутый глазированный торт. Я с неожиданным удивлением понял, насколько по-разному мы должны были воспринимать металлический тест: я думал о нем как о быстром возвращении назад – на свое законное место, но для Энни это была возможность получить то, чего она никогда бы не добилась иным путем.

– Мы бы по-прежнему оставались стражниками. И у нас все так же были бы драконы.

Энни медленно поглаживала бок Аэлы.

– Я не знаю, насколько далеко могут завести подобные идеи, – сказала она.

Дамианская философия привела к тому, что они полностью избавились от своих драконов. Это то, чем они славились, помимо своих собраний, равных избирательных прав и передовых технологий противовоздушной обороны.

Я развел руками. Пэллор дернулся подо мной от внезапно налетевшего ветра, нетерпеливо ожидая начала тренировки.

– Ты не думаешь, что что-то должно измениться? Люди получают неравные доли продовольствия.

– Люди всегда получали неравные доли продовольствия. – Энни опустила поводья, обеими руками потирая лицо. Ее щеки раскраснелись от холода, а дыхание вырывалось изо рта паром. – Дело в том, что я не уверена, что именно Отверженные должны менять систему.

– Может быть, они на правильном пути.

– Может быть, – допустила Энни. – А может, они просто продолжают усложнять мне жизнь. – Она говорила так удрученно, что у меня не нашлось ответа на это.

Меня пока не внесли в списки наблюдателей за распределением продовольственных карточек. Мы не обсуждали мотивацию Энни, хотя она и так была мне понятна: Энни больше не доверяла мне в вопросах поддержания порядка после того, что случилось в Лицее. Но это означало, что вся забота о народных волнениях ложилась на ее плечи.

– Я собираюсь работать над проблемой изнутри, – сказал я. – Поговорить с Дорой, поговорить с Консультативным Советом Золотых…

Даже для моих ушей это прозвучало слишком уж идеалистично. Особенно когда я вспомнил ответ Мегары: «Не будет долгосрочных целей, если люди не будут есть».

– Ты собираешься поговорить с Атреем? – поинтересовалась Энни.

Мне это даже в голову не пришло.

– Мне нечего сказать Атрею.

Между нами воцарилась тишина. Почему она думает, что человек, который желал мне смерти, который объявил Отверженных вне закона, будет тем, с кем я захочу поделиться своими планами? Энни прищурилась, упираясь взглядом в рогатую голову Аэлы. Впервые я подумал о том, что существовал еще один неприятный вариант развития событий.

– А ты собираешься поговорить с Атреем?

Я считал молчание Энни дружеским, но впервые мне пришло в голову, что если она действительно против идей Отверженных, то вполне могла посчитать, что обязана подчиниться приказу Министерства доносить на врагов Революции. Атрей, по всей вероятности, найдет информацию о составе группировки Отверженных очень интересной, а Министерство Информации – еще более интересной.

Если Энни захочет, то может упрятать меня в камеру Подземелья за эту статью.

Лицо Энни исказилось, как будто сама мысль причиняла ей боль.

– Надеюсь, мне не придется.

Услышав ее ответ, я резко натянул поводья Пэллора, ветер врезался мне в спину, а мой дракон удивленно фыркнул. Энни опустила забрало.

– Мы должны прекратить этот разговор. Давайте тренироваться. – Ее голос прозвучал приглушенно.

Думаю, мы оба обрадовались, что разговор окончен.

В столь холодную погоду драконы не были способны изрыгать пламя, потому нельзя было подниматься над ареной слишком высоко, чтобы их лапы не обледенели, но ни один из драконов, казалось, не выражал недовольства. Я не находился в воздухе со времен новопитианской экспедиции и ни с кем не тренировался после дуэли с Джулией. Но, несмотря на то что я рад был снова подняться в небо, я чувствовал напряжение, сильнее сжимая коленями бока Пэллора.

«Ты должен это преодолеть. Ты не будешь оставаться в стороне, когда мы встретимся с ними в следующий раз».

Все шло хорошо, даже лучше, чем ожидалось, в течение первых нескольких схваток. Мы изрядно вспотели, драконы разогрелись и были готовы к контактному бою. И когда Пэллор нанес удар, Энни заворчала от боли.

И вдруг это произошло снова. Как и во время спарринга с Криссой, словно темное облако пепла заслонило мой взгляд, я внезапно услышал ее. Воспоминание ворвалось в Пэллора в яростном переливе эмоций, и мы оба впали в ступор.

Голос Энни возвратил меня к реальности:

– Хочешь остановиться?

Я ощущал, как все внутри меня сжимается, ужас от воспоминаний кажется невыносимым, а ненависть к самому себе едкой горечью поднимается к горлу, вызывая тошноту. Но я заставил себя думать о Максе, Орле, Даке. Об Иксионе, заставляющем Энни смотреть, как гибнет ее друг.

– Нет.

Мы развернулись, позволив драконам перезарядиться, и снова бросились друг на друга. Мы остановились только тогда, когда зазвонили колокола. Полдень. Через час у нас обоих начинались занятия.

– Повторим завтра, – заключила Энни, и я не мог понять, предлагает она это как друг или приказывает как командир, но в любом случае это был не вопрос, так что я не мог ей отказать.

И с каждым днем мне становилось легче.

Однако нам не становится проще разговаривать друг с другом. Я чувствовал тяжесть на сердце, передавая свои статьи Мегаре Роупер на галерке лекционных залов, когда оборачивался и видел, что Энни смотрит на нас. И мне нелегко было наблюдать, как она ходит на занятия в компании Пауэра, почти каждую ночь дежуря вместе с ним.

Я вспоминал, что еще совсем недавно просыпался рядом с ней и обнимал ее.

Но раньше мы, бывало, тоже не разговаривали с Энни во время тренировок, потому что нам нечего было сказать друг другу. В те годы мы молчали, храня секреты друг друга. И сейчас мы попали в схожую ситуацию.

«Она не станет говорить. Она сказала, что не будет…»

Но я знал, что это не совсем правда. Она сказала, что надеется, что ей не придется говорить.

Кор пригласил меня к себе домой в середине зимы. Энни он не позвал. Полгода назад Дак приглашал ее домой на праздник Летнего Солнцестояния, и она с радостью отправилась к нему. Я застал ее плачущей в пустом классе, а когда спросил, все ли с ней в порядке, она ответила, что ничего страшного не случилось. Когда навещал Криссу в лазарете и она поинтересовалась городскими новостями, я обнаружил, что не могу говорить ни об Отверженных, ни об Энни.

Я произносил речи на собраниях по поддержанию боевого духа, сочинял демократические манифесты под псевдонимом и проводил вечер за вечером на холме Яникула, попивая приветственное вино и изучая настроения, царящие в патрицианских кругах, как температуру воды. «Я лично не читал об этом, но слыхивал, что недавно Отверженные выпустили несколько интересных статей, – рассказывали они друг другу. – Они блестяще написаны».

Когда при упоминании Сына Революции на меня обращались многозначительные взгляды, я просто кивал в ответ, предоставляя им возможность ломать голову над этой тайной. Когда я попросил Дору Митрайдс об аудиенции перед следующим заседанием Консультативного Совета Золотых, она ответила, что посмотрит, что можно сделать. И когда шагал по улицам своего города, направляясь на собрания по поддержанию боевого духа, которому меня обучил этот режим, я вглядывался в лица, смотрел на металлические браслеты на запястьях людей и, трепеща от нарастающей уверенности, думал: «Довольно».

Потому я буду поднимать моральный дух граждан так, как от меня ожидал режим. Но однажды я произнесу речь другого рода, и народ будет готов к ней.

Мне просто хотелось, чтобы я не чувствовал себя так, будто действовал за спиной Энни, двигаясь к своей цели.

За три дня до праздничных каникул Зимнего Солнцестояния Кор подошел ко мне после уроков с листовкой, о выпуске которой я не знал. Карта города с заголовком «Зернохранилища Каллиполиса».

– Ты дал?..

Его лицо покрывала мертвенная бледность.

– Мегара попросила, – ответил он. – Но я понятия не имел, что они планировали сделать с этой информацией…

Он так же хорошо, как и я, знал, что, в отличие от моих размышлений об идеальных формах правления, эта листовка предвещала решительные действия. В духе Мегары и Джестера.

Набеги, бунты, насилие.

«Послание от Дочери Саутсайда, – гласила листовка. – Народ заслуживает знать».

ЭННИ

Мне не снились ночные кошмары с самого детства. Теперь же мне не давал покоя сон, от которого я не могла избавиться, который настигал меня каждую ночь, если я не посещала на дюнах Гриффа, и который вряд ли можно было назвать кошмаром, но я каждый раз просыпалась с ощущением, будто у меня вырвали сердце.

Во сне я просматривала списки отрядов, которые первыми будут атаковать противника, и обнаруживала, что все-таки записала Дака в отряд Ли. Но внезапно понимала, какая же я глупая, ведь Дак не пошел в атаку. Он был жив. Дак стоял прямо за углом, прямо там…

Я просыпалась с такой всепоглощающей надеждой, что меня прошибал пот. А после, хотя я этого не заслуживала, хотя я – последний человек, который этого заслуживал, тянулась под подушку и касалась кусочка кирасы Дака, думая, сколько же недель, месяцев или лет мне понадобится, чтобы забыть его лицо, как я забыла лицо своей матери.

Много лет назад я узнала, что нужно делать, чтобы кошмары не будили других. Зарывать звуки, которые не можешь остановить, в подушку, пока от недостатка воздуха не закружится голова и не высохнут слезы. Этот старый трюк был похож на давнего друга. Горе походило на давнего друга. Друга, который приходит ко мне и душит меня по ночам.

В один из таких моментов проделывания старого трюка я услышала чужие всхлипывания, доносящиеся с кровати в соседнем ряду.

Алекса была на ночном дежурстве, Крисса по-прежнему находилась в лазарете. Единственная стражница, оставшаяся в женском общежитии, – Дейдра, и я не думала, что, если зажгу лампу и подойду к ней, она захочет меня видеть.

Я – командир, ответственный за ту миссию. Из-за меня Макс проявил милосердие к питианскому наезднику-простолюдину, разорвавшему его на части.

Но когда мне удалось разбудить ее от кошмара, она свернулась калачиком в моих объятиях и заплакала.

– Прости, что разбудила тебя, – прохрипела она.

Прежде чем освоила тот трюк с подушкой, я тоже так говорила. Обнимая ее, я чувствовала, как на меня накатывает прилив сострадания, которое не выразить словами.

У меня хватит сил, чтобы вытереть собственные слезы и утешить кого-то еще.

В день, когда Отверженные обнародовали карту городских зернохранилищ, я находилась в Чипсайде и вместе с Пауэром следила за распределением пайков. Мы стояли плечом к плечу, наблюдая, как очередь огибает площадь, утрамбовывая недавно выпавший снег в коричневую кашицу. Наши драконы, плотно прижав крылья к телу, чтобы сохранить тепло, сгрудились на насесте, установленном в центре площади.

Я не могла вспомнить, когда пришло осознание того, что в паре с Пауэром проще нести дежурство на земле, а также в те ночи, когда встречалась с Гриффом. Просто в какой-то момент общение с ним стало менее утомительным, чем с кем-то другим. Каждую ночь я просыпалась от кошмаров о Даке, мчалась с учебы, которая теперь давалась мне с огромным трудом, едва успевая на тренировку с Ли, которая всегда проходила в напряженном молчании. После этого во время воздушного патрулирования я отслеживала сообщения с северного побережья на предмет движения из Бассилеи и несла дежурство в городе, охваченном волнениями, подогреваемыми публикациями Отверженных. Это напряжение не проходит даром, и потому было гораздо легче иметь такого партнера, как Пауэр, который способен хранить мои секреты.

Какую выгоду из этого извлекал Пауэр, я не знала, потому что он выглядел таким же измотанным, как и я, но никогда не жаловался. Он приспособился к нашей новой жизни и реагировал на все со своей неизменной иронией.

– Итак, – начал он, как будто мы прогуливались по парку, а не стояли на краю площади под пристальными взглядами голодных горожан. – Какие у тебя планы на праздник Зимнего Солнцестояния?

Мои планы заключались в том, чтобы как можно меньше времени думать о Даке. Или о его доме, куда меня не пригласили. Или о Ли, который будет там вместе с Кором. Мой желудок заурчал, потому что пайки все время урезали, а порции сокращали. Я не ела со вчерашнего вечера.

– Иду на тот спектакль в Яникульский театр.

В знак признания тяжелого положения Каллиполиса этой зимой традиционный пир во Дворце по случаю празднования Зимнего Солнцестояния был заменен торжественным открытием зимнего сезона спектаклей, посвященных событиям Революции. Были приглашены все чиновники Министерств и старшеклассники Лицея. Будут подаваться напитки, но на этот раз без закусок. Они хорошо усвоили урок последнего налета на Лицей.

Пауэр закатил глаза:

– Не считается, потому что это обязательное мероприятие для стражников.

Я уступила:

– Пойду в библиотеку. Мне нужно почитать о Сиротской ночи, чтобы подробно рассказать Гаресону.

– Самый жалкий способ провести праздник Зимнего Солнцестояния, который я когда-либо слышал, Антигона.

В последние дни на вежливость Пауэра можно было рассчитывать примерно в половине случаев. На остальную половину у меня просто не оставалось сил. В любом случае эта история стара как мир. Пауэр смеялся над моим сиротским происхождения, сколько я себя помню.

Над нами на насесте Итер пытался освободить себе место. Раздался треск крыльев и писк, когда Аэла отпихнула его. Пауэр, нахмурившись, посмотрел на них, а я вдруг почувствовала, что улыбаюсь. Совсем чуть-чуть.

Хорошая девочка.

– Карточки украли. Клянусь, их украли, прошу вас…

Из дальнего конца очереди из распределительной будки до нас долетели громкие голоса. Меня пронзило знакомое ощущение ужаса, смешанное с адреналином.

– Простите, мадам. Если мы уже вычеркнули вас из списка на неделю, то…

– У меня дети. Прошу…

Нынешней зимой подобные ситуации происходили все чаще и чаще, всполохи недовольства звучали все громче, подогреваемые речами и листовками Отверженных, вместе с лозунгами, которые они писали на стенах, взывая к справедливости. Охранник, стоящий лицом к лицу с женщиной в будке, выглядел озадаченным. Его взгляд устремился в нашу с Пауэром сторону. Взгляды всех железных, которые слышали перепалку, переместились на плачущую женщину.

В такие моменты моей основной задачей было сделать так, чтобы произошедшее послужило уроком на будущее каждому. Говорила ли женщина правду или нет – не главное. Важно только то, чтобы площадь, наводненная людьми, не увидела, как кто-то получает вторую продовольственную карточку в ответ на свои претензии.

Я кивнула подбородком в сторону охранника, а затем сказала вполголоса Пауэру:

– Проследи за ней, а когда отойдете от площади, дай незаметно вторую карточку. Будь осторожен…

– Я видела, как ты это сделала.

Я подняла глаза. Женщина, получив отпор от стражника, прошла мимо нас с пустыми руками. На мгновение я подумала, что она имела в виду то, что я только что сказала Пауэру, может, даже хотела поблагодарить нас, но затем увидела ярость в ее глазах. Ее голос сорвался на крик, пока она не отрывала от меня глаз.

– Видела, как ты сказала ему «нет», стерва.

– Успокойся, Сью, иди своей дорогой, тут ведь драконы неподалеку… – отозвался один из мужчин, стоящих в очереди.

Глаза женщины сверкали, словно бриллианты, а изо рта разлеталась слюна.

– И каково это – смотреть, как мы умоляем о крохах, когда ваши животы набиты серебряными и золотыми пайками? Мы все одинаково достойны!

– Ей не нужны проблемы, – сказал человек в очереди. – Иди домой, Сьюзан.

Женщина отвернулась от меня, изрыгая проклятия. Пауэр взглянул на меня, желая убедиться, что я не отменю приказ. Я кивнула, и он последовал за ней, доставая из кармана запасную продовольственную карточку. Я осталась на площади, под испытующими взглядами друзей Сьюзан в очереди, пока в моей голове крутились слова дурацкого протеста, который я хотела ей высказать: мое брюхо набито такими же пайками железных, как у нее, благодаря плакату, который Рок вывесил в трапезной.

По грязной площади пролетел клочок бумаги, ударившись о мой сапог. Я прижала его каблуком и прочитала последние новости от Отверженных: «Зернохранилища Каллиполиса».

Мой желудок, и так ссохшийся от голода, скукожился еще сильнее.

Когда Пауэр вернулся, на его лице не было ни капли привычной насмешки.

– Ты в порядке?

Я неуверенно кивнула. Протянула ему листовку. И посмотрев на нее, Пауэр разразился проклятиями.

– Это угроза национальной безопасности, – вскипел он. – Достаточно какому-нибудь триархистски настроенному дураку переправить одну из этих листовок на север…

Это и мне приходило в голову.

– Чем сегодня занимаются Ли и Кор? – громко поинтересовался он.

Я обхватила себя руками, почувствовав головокружение.

– Не надо.

– Ли проводит еще одно собрание по поддержанию боевого духа? Вдохновляет голодающих каллиполийцев своей пламенной риторикой?

На самом деле именно этим Ли и занимался в нескольких кварталах от нас. После нашего возвращения из питианской экспедиции он согласился снова проводить эти собрания. Он говорил о военных усилиях, говорил о том, что нужно затянуть потуже пояса ради Каллиполиса, говорил о нашем светлом будущем.

Но не говорил на темы, о которых писал под псевдонимом Сын Революции. Но тот же настрой, тот же оптимизм и видение будущего пронизывали его речи насквозь.

Я сказала ему, что у меня не было времени на обсуждение статей. Но после, прочитав ее, я увидела в ней Ли. Не того разъяренного, измученного парнишку, что вернулся с поединка, а того, кого знала всю свою жизнь. Кто любил глубоко, мыслил ясно, облекал свою любовь и взгляды в моральные принципы, вокруг которых строил жизнь. Он был способен разглядеть за мелочами нечто большее и благородное, даже если это потребует жертв.

Я узнала его глас, читая статью, увидела скрывающееся за идеями о равенстве, честной власти и демократии его знакомое горячее сердце, – любовь к тому, кого любить тяжело, способность разглядеть индивидуальность там, где раньше это казалось невозможным.

Это был тот Ли, которого я любила. Ли, который смог полюбить меня. Хотя мне в детстве пытались внушить, что такие, как я, недостойны любви.

Я читала его статью, думая, кто я такая, со всеми моими суждениями наместника, чтобы стоять на пути такой прекрасной надежды?

Я дала Пауэру единственный ответ, который он сможет понять:

– Может быть, людям не помешает немного вдохновения. Сейчас не так много поводов для радости.

Пауэр искривил губы, посмотрев на меня:

– Тебе нравится политика кнута и пряника?

Я расправила плечи, засунув руки в карманы униформы.

Нет. Мне не нравилась политика кнута. Но я знала, что у меня это хорошо получалось.

И когда у меня случались моменты просветления, я не обижалась на Ли за то, что он стоит по другую сторону баррикад, хотя когда-то мы собирались шагать навстречу будущему вместе. Я не винила его за то, что в нем сияло вдохновение, заставляющее его устремлять взгляд к звездам, в то время как мой взгляд не отрывался от горизонта и земли. В такие моменты я знала, что этот Ли, который порой усложнял мою работу, тот же прежний Ли, которого я всегда считала достойным человеком.

Это случалось в светлые моменты жизни. Но сейчас не один из них.

Пауэр бросил последний взгляд на листовку, а затем смял ее.

Еще один лист пронесся по площади мимо нас.

– Энни, пришло время начать с этим разбираться.

– Что? – глухо спросила я, хотя, конечно же, знала ответ.

Они повсюду, поняла я, пока осматривалась вокруг: листовки разлетались по площади, погрязая в грязном снегу. Никто из железных не смел прикасаться к ним в присутствии стражников, но они с любопытством разглядывали листовки, и я знала, что, как бы тщательно городская стража ни прочесывала город, стараясь конфисковать каждую из них, этого будет недостаточно.

«Разве аналитических статей недостаточно? – хотелось мне спросить Ли. – Почему ты заставляешь меня выбирать?»

Но его здесь не было, чтобы ответить на мой вопрос.

– Донести на них, – сказал Пауэр. – По крайней мере, на нее. Они должны найти эту типографию и закрыть ее.

Городская стража искала нелегальную типографию Отверженных на протяжении нескольких недель. Безрезультатно.

Я посмотрела на листовку. На послание от Дочери Саутсайда.

Вспомнила, как у меня все сжалось внутри, когда Мегара уселась рядом с Ли и улыбнулась мне.

Мне казалось, что я никогда не испытывала к ней такой неприязни, как в тот момент. Но ревность и горечь вовсе не значили, что я хотела, чтобы ее допрашивали или пытали, а именно это и случится, если я донесу на нее в Министерство.

– Мы не знаем…

– Мы знаем достаточно.

Я понимала, что в этой ситуации нельзя было положиться на Пауэра как на доверенное лицо. Идеализм Ли порой утомлял, но прагматизм Пауэра частенько настораживал. Как будто я смотрела на открывающуюся передо мной дорогу и мне она совсем не нравилась.

И сейчас я старалась не захлебнуться своим недовольством, спасаясь мыслями о предстоящей встрече с Гриффом.

С Гриффом меня не посещали мысли, что я неправильно выполняла свою работу. Я учила его читать и размышлять о Революции, мне не нужно было метаться между добром и злом, пытаясь сделать выбор, а после я возвращалась домой, согретая мыслью, что поступила совершенно правильно.

Я просто это знала.

Драконы тоже знали. Однажды ночью мы увидели, как Аэла ухватилась зубами за намордник Спаркера. Он был настолько больше, что ей пришлось привстать на задние лапы, чтобы дотянуться до него. Она осторожно грызла намордник, словно кость. Спаркер сидел совершенно неподвижно.

Она пыталась снять с него намордник.

Грифф застыл, и его лицо исказилось от такой боли, что мне стало трудно на него смотреть.

Когда я перевела взгляд на Аэлу, мне пришла в голову одна мысль: она могла бы его снять.

– Она могла бы расплавить металл своим пламенем. А затем перекусить.

Грифф сглотнул. Его зрачки расширились, а на его лице застыла неведомая мне раньше тоска.

Здесь, в дюнах и вдали от воды, было достаточно тепло для того, чтобы Аэла могла изрыгнуть пламя. Она сделала пробный вдох, выпустив из своей пасти свечение.

Но Грифф закрыл глаза и покачал головой. Почесал челюсть, словно старался отогнать навязчивую мысль.

– Я не могу. У нас… у нас будут неприятности.

Я услышала проскочившее в его голосе разочарование. Я присвистнула, приказывая Аэле перестать. Спаркер расстроенно заскулил. Грифф пробормотал его имя, и Спаркер подполз к нему, изо всех сил прижимаясь к хозяину.

– Не сегодня, милый.

Он принялся почесывать подбородок Спаркера под намордником, наполовину отвернувшись от меня, словно пытаясь сохранить в тайне свои чувства.

Я наблюдала за ним, погрузившись в размышления. Я по-прежнему разрабатывала план повторения Сиротской ночи, но сейчас поняла, что здесь нужно предпринять кое-что еще.

– Когда принесу драхтаназию, мы заставим Аэлу сломать намордник Спаркера. И по возвращении он освободит от намордников остальных драконов оруженосцев. Мы отравим их драконов и освободим ваших.

Грифф склонился над Спаркером, почесывая ему живот, пока дракон катался по песку.

– Есть риск, что кто-то из драконорожденных заметит, что Спаркер без намордника, – ответил он. – Лучше, если вы с Аэлой прилетите и сделаете все сами. Ты немного говоришь на норише, не так ли? Моя племянница будет в восторге, если вы придете. Да и большинство норчианцев, если честно, обрадовались бы.

– Мне? Почему?

Грифф фыркнул:

– Шутишь? Нам пришлось запретить детям играть в тебя.

– Но я… – Я сглотнула, не в силах произнести то, что закралось мне в голову. – В тех укреплениях, по которым мы стреляли, были норчианцы.

Грифф сморщился:

– Любой, у кого есть хоть капля ума, знает, кто в этом виноват. Суть в том, что ты – легенда.

Я настолько привыкла к ежедневным плевкам и оскорблениям со стороны каллиполийцев, за распределением продовольствия которых мне было поручено следить, что сначала мне показалось, что он шутит.

Когда я осознала, что это не так, мои глаза начало щипать.

Грифф заметил это.

– Прости, я не думал, что тебя это расстроит.

– Нет. Дело не в этом. В Каллиполисе я не в почете у народа.

Глаза Гриффа округлись:

– Но ты объединяешь в себе все то, что обещала Революция!

Его волнение было так велико, а слова так сильно напоминали послания прессы из Министерства Пропаганды, что я начала смеяться. Затем мои мысли возвратились к женщине, преследующей меня на продуваемой ветрами площади, к Отверженным и их листовкам, к карте наших зернохранилищ, изображенной на потрепанной бумаге. Меню потенциального насилия, напечатанное моими друзьями. Пауэр, сжимающий листовку в кулаке. «Мы должны что-то делать».

– Возможно, когда-то так и было. Теперь я в ответе за принуждение и насилие.

21

Товарищ по оружию

ГРИФФ

Мне следовало знать, я должен был понимать, что это не продлится вечно, но проблема заключалась в том, что счастье приводит к расстройству памяти. Ты не можешь вспомнить, что было раньше, и не можешь представить, что будет после. Как в один из солнечных дней, выдавшихся между неделями проливных дождей, посмотрев на безоблачное небо, трудно поверить, что солнце снова исчезнет.

Я вырос, зная о зиме как о времени, когда голод становился безжалостным, леденящий холод проникал до самых костей, а каждый раз, когда близкий человек кашлял, ты молился, чтобы недомогание не переросло в лихорадку.

Но этой зимой, казалось, все шло как должно.

По утрам я прислуживал Иксиону, а в редких случаях тренировался в воздухе, потому что холодный ветер и снег по большей части делали спарринги с драконами невозможными. Я смотрел на бумаги, которые он небрежно подсовывал мне и посылал вручить кому-нибудь, наблюдая, как неизвестные ранее символы превращались в буквы, которые я теперь знал, буквы – в звуки, звуки – в слова. Но пока еще недостаточно быстро. Но скоро. Скоро у меня появится информация, которая будет полезна Антигоне. Иксион часто писал бассилеанской принцессе, и ответы приходили столь быстро, как позволяли торговые корабли, прибывающие к нам из Васка.

Я пытался подобрать слова, чтобы рассказать об этом остальным. Агге, дедушке и, что самое главное, другим наездникам смирения. Но всякий раз, когда я собирался рассказать им, безумие происходящего – встречи с Антигоной в глухой ночи, ключ Спаркера, нагревающийся в моей ладони, – не позволяло мне раскрыть рта.

Я не знал, как им сказать. А представляя, как мы восстаем против собственных хозяев, я думал о Дело.

Эта мысль до такой степени не давала мне покоя, что каждый раз, когда Антигона приходила в дюны и извинялась за то, что еще не нашла драхтаназию, я чувствовал облегчение. Потому что все это: ночи, проведенные с Антигоной, секреты, которые тяжким грузом оседали на моей душе, – ничто по сравнению с ощущением счастья, охватывающим меня, когда я тайком пробирался к нему.

Отчасти это напоминало мне то, что происходило между нами с Джулией: тихие прогулки по темным коридорам, прерывистое дыхание, когда я переступал порог, повисшая тишина. Кровать, такая огромная и мягкая, что в ней можно было утонуть, согретая телом возлюбленного; одеяла, мерцающие в отблесках пламени камина.

Но все остальное – совершенно другое. Когда мы находились рядом, я не мог насытиться наслаждением, которое Дело дарил мне, и хотел все больше и больше. Он с такой щедростью отдавал мне себя, в то время как Джулия умела лишь брать. Я чувствовал, как с каждым прикосновением, поцелуем и вздохом заново учусь понимать, что такое настоящая любовь.

Абсурдность ситуации состояла в том, что он считал, что это не так.

– Я не знаю… так ли она…

– Она была другой.

Существовало столько всего, что мы могли обсудить друг с другом. Мы всегда шептались, как будто каменные стены слышали нас: о воспоминаниях, которые нужно было вспомнить, о словах, которые всегда умалчивались, о мыслях, которые мы долгие годы держали в себе. Об учебе, Иксионе и даже о Джулии.

– Ты помнишь день, когда она победила Иксиона в турнире за звание Первого Наездника?

– Я никогда этого не забуду. Какое у него было лицо!

Я усмехнулся при одной только мысли об этом, хотя в темноте Дело этого не видел.

– Я скучаю по ней, – признался он.

Воспоминания извивались вокруг меня: Джулия – друг, Джулия – любовница, Джулия – лидер, которая ничего не боялась и никого не слушала, если только этого не хотелось ей самой.

– Я тоже по ней скучаю.

Когда разговор зашел о том долгожданном для всех драконорожденных дне, когда Каллиполис наконец-то будет отвоеван, мы говорили об этом, как и прежде. Говорили о том, чего ждем больше всего.

– Я с нетерпением жду возвращения в Летний Дворец Небесных Рыб, – заявил Дело. – Там красиво. И никогда не бывает так холодно, как здесь, на юге. Я отвезу тебя туда. А чего хочешь ты?

Это казалось таким странным – с такой легкостью переключаться между переплетающимися друг с другом видениями будущего, нашими с Антигоной ночными обсуждениями свержения драконорожденных Нового Питоса и тем, о чем мы с Дело мечтали еще в детстве, слушая рассказы старших.

– Моя семья будет вознаграждена, – машинально ответил я.

Я говорил это, не задумываясь. Но в ответ Дело судорожно сглотнул и замолк.

Потому что единственное, о чем мы не говорили, никогда даже не заикались, – это ночь, когда Дело спас Гарета и Бекку и дал мне ключ от цепи Спаркера. Он никогда не спрашивал, что я с ним делал. А я никогда ему не рассказывал.

Хотя иногда мне хотелось рассказать ему. Не о заговоре, не об Антигоне. А о том невероятном чуде, что я научился читать. Я не знал, как усердно учится Дело, пока не стал проводить в его покоях много времени. Его стол был завален книгами и старыми свитками из коллекции Радамантуса, и часто, проснувшись, я заставал его за работой.

– Что ты читаешь? – спросил я.

– О, не знал, что ты не спишь. Это просто древняя поэзия, – сказал он осторожно, с нарочитым безразличием, и забрался обратно в постель ко мне. Но чуть позже, когда он отошел в уборную, я соскользнул с кровати и снова посмотрел на раскрытую книгу. Читать вслух мне все еще было трудно, но постепенно я расшифровал параграф:

И пусть в одной урне покоится прах наш,

Мой товарищ по оружию, мой друг, любовь моя,

Чтобы даже наши кости лежали вместе во веки веков,

Когда ты отправишься следом за мной из этого мира в иной.

Когда я осознал смысл слов, у меня сжалось горло. Дело читал это в одиночестве. Думая, что я сплю.

– Это из «Аврелианского цикла», – сообщил Дело, застывший позади меня. – Об Уриэле и его возлюбленной.

Он вышел из уборной и наблюдал за мной, вытирая полотенцем лицо.

– Я не знал о ней.

Дело кивнул. Отбросил полотенце на пол, взял книгу и присел рядом со мной на кровать. Он начал читать вслух тот же параграф, который я только что так старательно читал про себя. Слушая его, я ощущал, как сжимается сердце, словно ему не хватает места в груди. Его голос сорвался на слове «возлюбленная».

– Что с ними случилось? – поинтересовался я, а мой охрипший голос выдал все мои чувства. – Они жили долго и счастливо?

Дело передернул плечом и повернулся, чтобы убрать книгу в сторону. Он аккуратно положил закладку между страницами.

– Нет. Но их похоронили вместе.

– И много ли хорошего им обоим это принесло, – сказал я, не задумываясь.

Дело удивленно засмеялся.

– Это всего лишь поэма, Грифф, – произнес он.

Но было что-то такое в его голосе, нечто глубоко затаенное, какая-то скрытая печаль, и я понял, что для него это не просто поэма.

– Он был простолюдином?

Я не знал, почему задал этот вопрос. И когда Дело замешкался с ответом, я пожалел, что спросил.

– Нет. Он был Повелителем драконов. Еще до того, как аврелианцам пришлось бежать из Ауреоса. Эти двое летали вместе, вместе сражались. И любили друг друга.

«И любили друг друга».

Но они оба были драконорожденными.

И хотя я абсолютно не вписывался в эту картину, Дело все еще смотрел на меня. Его голос все еще срывался на слове «возлюбленный». Он по-прежнему читал эти стихи посреди ночи, когда мы лежали рядом.

Слова вертелись на кончике моего языка: «Я тоже могу читать стихи. Я учусь. Позволь мне разделить с тобой каждое мгновение, как делали те влюбленные».

Но инстинкт самосохранения подсказывал мне, что лучше промолчать. Дело бросил вызов собственному миру, чтобы отдать мне ключ; совершил рискованный поступок и, балансируя на краю пропасти, протянул руку, потому что у него не хватило мужества перепрыгнуть. Этой протянутой руки было достаточно, чтобы изменить все. Но я все еще думал о том, что лучше не просить большего.

Дело был готов помочь мне. Но он не готов взглянуть в лицо тому, чем все это закончится для его и моего народов. И как бы я ни мечтал поделиться с ним своим видением будущего, как бы ни представлял в своих грезах, что он сможет увидеть, что жизнь станет не только удивительной, но и восторжествует справедливость, если мой народ обретет свободу, а его повелители будут свергнуты, но я понимал, что это всего лишь мечтания влюбленного глупца.

Так что, возможно, я тоже не был готов открыться.

Поэтому, вместо того чтобы сказать ему правду, я притянул его ближе, и Дело отложил книгу в сторону.

Следующим вечером у нашего костра Антигона открыла новую книгу.

– Это «Революционный манифест Атрея Атанатоса», – поведала она. – Я думаю, ты готов его прочитать.

Я проговаривал слова, по одному мучительному слогу за раз, пока перед моими глазами не возникло целое предложение.

«Слишком долго драконы угнетали наш народ».

По позвоночнику расползся холодок. От этих слов. От того, что я их вообще читал. Сидящая рядом со мной Антигона, казалось, затаила дыхание.

«Слишком долго мы были рабами под гнетом Повелителей драконов. Слишком долго Триархи пировали, в то время как ее народ голодал».

«Нужен новый порядок. Нужен новый мир. А старый должен умереть».

Я представлял, как чувствовал себя Дело, нежась в моих объятиях; думал о словах, которые он читал мне дрожащим голосом:

«Мой товарищ по оружию, мой друг, любовь моя…»

– Энни, расскажи мне, что случилось во время Кровавого месяца.

– Тебе не рассказали? – В ее голосе прозвучало удивление.

– Я хочу услышать твою версию.

– Повелители драконов были разлучены со своими драконами. Драконы были отравлены. А члены Трех Семейств были истреблены до последнего мужчины, женщины и ребенка.

Эта версия ничем не отличалась от той, что я слышал. Но когда она произнесла эти слова, в ее голосе слышалось скорее тихое благоговение, а не ужас, от которого перехватывало дыхание. Для нее это было началом, а не концом.

Началом, которое она представляла для моего народа.

Я снова опустил взгляд на «Революционный Манифест», думая о Дело, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Я закрыл книгу узурпатора и отдал ей.

– Мне пора возвращаться.

* * *

Я летел, прорываясь сквозь ночь, пока слова прокручивались в моей голове снова и снова: «Истреблены до последнего мужчины, женщины и ребенка». Вернувшись в Крепость, я надел на Спаркера цепь, но не отправился сразу домой, а начал петлять по коридорам, которые вели в покои Небесных Рыб.

Впервые в жизни я забыл сначала прижать ухо к двери.

И впервые в жизни, когда она отворилась, Дело оказался не один.

С ним находились его брат и сестра, которые сидели за столом с чашками чая, разглядывая что-то похожее на карту. Этело смеялся над словами Феми. Увидев меня, они тут же замолчали.

– Грифф? – безучастно произнес Дело.

Густые черные волосы Феми, обычно убранные в косы, рассыпались по плечам. Она постукивала пальцем по виску и, прищурившись, разглядывала меня, а затем обернулась к Этело. Они были близнецами – стройные, более долговязые копии Дело, младше нас на три года.

– Я же тебе говорила, – сказала Феми Этело.

Этело был отвергнутым, претендент, не принятый драконами, но, несмотря на это, он обожал шутить над собой и над другими. Он восхищенно присвистнул, и Дело поднялся из-за стола.

– Мы долгие годы ждали этого, брат. – Он приподнял чашку с чаем, словно собирался произнести тост, и отвесил низкий поклон: – Сердечно поздравляю вас обоих.

– Убирайтесь! – прикрикнул Дело.

Феми взяла Этело за руку.

– О, уже уходим. Оставляем вас…

Заливаясь смехом, она вытащила своего брата-близнеца из комнаты, и эхо от их хохота звонко разносилось по коридору. На мгновение мы оба застыли на месте. Дело первым пришел в себя:

– Наверное, мне стоит пойти за ними. Попросить их не…

Рассказывать. Но с Этело и Феми это было практически невозможно. Они все разбалтывают Роксане, а Роксана – всем остальным.

– Да.

– Я сейчас вернусь…

Он ушел. Я подошел к столу и посмотрел на карту. Нет, не на карту. На план города – Каллиполиса. С обозначением некоторых зданий. Заголовок был написан каллийскими буквами, но Дело сделал перевод каждого слова на драконий язык, и я прочитал слова, выведенные его почерком:

«Зернохранилища Каллиполиса».

Я пристально вгляделся в лист бумаги. Дверь позади меня со скрипом открылась, и я резко вскрикнул.

– Они просто невыносимы. – Дело поморщился, а затем посмотрел прямо мимо меня на чертеж, который я изучал.

– Что это? – спросила я.

– Информация. О Каллиполисе. Отец попросил нас спланировать воздушный удар.

– По этим местам?

Дело кивнул.

– Что это такое?

Он заколебался:

– Оружейные арсеналы.

Я бросил на него задумчивый взгляд. А затем, вместо того чтобы держать рот на замке, заговорил:

– Нет, это не так.

Дело взглянул на меня. Я указал на слово «зернохранилище». Дело, посмотрев на слово, перевел взгляд на меня.

– Понятно, – ответил он. Только и всего. И затем начал сворачивать план. Его лицо внезапно осунулось. И, прежде чем отвернуться от меня, он добавил: – Ты по-прежнему в огнеупорном костюме. Близнецы заметили.

* * *

На следующий день после разговора с Дело Иксион заставил меня прислуживать на частной вечеринке, которую он устраивал вместе с другими драконорожденными наездниками. Узнав, что вечеринка проходила в его покоях, я ощутил тревогу, но лишь переступив порог комнаты и обнаружив, что здесь не было других оруженосцев, я понял суть испытания. Иксион возлежал на кушетке напротив Роксаны, Роуда и нескольких юных полуаврелианцев, а Дело, Феми и Этело сидели у огня со своими кузенами – полукровками из рода Небесных Рыб. В углу комнаты на скрипке играл один из местных менестрелей, чей лоб уже блестел от пота.

Драконорожденные передавали друг другу листок бумаги. Я осознал, что это и был повод для праздника. Письмо с печатью Бассилеи в виде китового плавника.

Я почувствовал, как мое внимание фокусируется на нем, словно луч света.

Информация для Антигоны. Здесь, в этой самой комнате, из рук в руки передавалась важная информация, а увлеченные новостями гости даже не требовали, чтобы я наполнял бокалы.

– Гаресон, иди-ка сюда.

Я медленно подошел к кушетке Иксиона. Когда я преклонил колено, Иксион захватил мои волосы в кулак и потянул вниз. Хотел, чтобы я опустился на колени. Я уперся ладонью в ковер, чтобы удержать равновесие. Медленно дышал через рот, пока мое лицо находилось в футе от пола.

Я сразу же подумал о Феми и Этело, которые заметили мой огнеупорный костюм. Он делал это, потому что они все поняли. Ему уже донесли. Я был на пути к тому, чтобы меня сбросили с дракона.

– Джулия рассказывала, что ты хорош в двух вещах, Грифф, – заявил Иксион. – Одна из них – умение летать. Хочешь угадать, какая была вторая?

Роксана звонко хихикнула.

В голову прокралось понимание. Я мог бы попытаться отгадать ответ, но в этом не было необходимости: Джулия сама говорила мне, в каких двух вещах, по ее мнению, я был хорош, однако я и не подозревал, что она делится этим с другими.

А потом пожалел, что близнецы не разболтали о моем огнеупорном костюме, потому что быть сброшенным иногда казалось лучшим исходом, чем терпеть унижения.

Как так вышло, что даже из могилы Джулия способна была заставить меня испытывать стыд?

«Я скучаю по ней». Каким же дураком я был, скучая по ней. С тем же успехом собака могла скучать по своему хозяину, потому что он просто кормил ее.

Я всегда это знал. И мне не требовалось слушать наши постельные разговоры, разглашаемые Иксионом на публике в качестве доказательств этого. Я всегда знал, чем она была для меня, а я – для нее.

Я продолжил молчать, и Иксион дернул сильнее. Мой лоб коснулся пола.

– Иксион, дракона ради, – отозвалась Феми.

И это значило, что Дело был слишком напуган, чтобы что-то сказать.

– Я спросил тебя, что она говорила, Грифф.

Я ответил ему, прижимаясь лицом к ковру, а затем по настоянию Иксиона повторил свои слова на родном языке. Я услышал нориш так, как слышат его они – грубо и непристойно. Оглушительное фырканье Роуда рассекло воздух.

Я ненавидел этих людей за то, что они приучили меня стыдиться собственного языка.

– Я было решил, – продолжил Иксион, – что ты будешь скорбеть куда дольше, прежде чем прыгнешь в постель другого драконорожденного, чтобы согреться, но ты, видимо, просто не смог устоять.

Я ждал, считая вдохи, что случится дальше, но на счет «три» Иксион отпустил мои волосы.

– Чего ты ждешь? – подначивал он. – Наливай вино гостям.

* * *

Я пытался – правда, безуспешно – читать письмо Фрейды, пока разливал вино по бокалам. Оно слишком часто переходило из рук в руки, а почерк так сильно был не похож на почерк Антигоны, что я едва улавливал смысл слов.

И, кроме того, я с трудом сдерживал дрожь в руках.

Дело сидел как затаившийся заяц, опустив взгляд, даже когда я наливал ему вино. Когда он одним из первых собрался уходить, Роксана громко и пьяно пожелала ему спокойной ночи, и в ответ он отвесил сдержанный поклон. А после его ухода ее смех превратился в истерику. Она пролила вино и потребовала меня вытереть его.

Это продолжалось в течение нескольких часов. Ночь медленно перетекала в утро, снаружи уже слышались крики чаек, когда Иксион и Роуд, последние из оставшихся гостей, наконец-то упившись вдрызг, упали замертво. И только тогда я, словно влекомый невидимой силой, на негнущихся ногах отправился к покоям Дело. Я едва успел постучать, как он открыл дверь и, пробормотав мое имя, втащил меня внутрь.

– Прости нас, – пробормотал он. – Прости меня.

Я не спросил его за что. Не сказал, что он должен был что-то сделать, когда Иксион прижал мое лицо к ковру. Но когда прижался к его губам, мой поцелуй был полон жестокой страсти. Как будто я хотел, чтобы он почувствовал всю мою боль.

Дело позволил. Позволил мне сделать это. А потом еще крепче обнял меня.

– Грифф, – прошептал он, прижимаясь щекой к моей щеке, на которых я почувствовал влагу. – Обещай мне… что бы ты ни планировал, что бы ни случилось с нами в конце… не дай им навредить Феми и Этело.

«Что бы ты ни планировал».

Я мог отрицать это. На долю секунды я подумал поступить именно так.

Но правда казалась столь драгоценной редкостью, что мне хотелось лелеять ее, наслаждаться ее близостью, как он наслаждался моей.

– Не позволю.

– И Гефира…

Гефира. Его небесная рыбка. Партнер Спаркера по спаррингу.

Я поцеловал его, потому что не мог ничего обещать ему, и он сдержал рыдания.

Он и не подумал просить пощады для себя.

* * *

На следующий день после вечеринки Иксиона я направился к Брэну, где застал вместе с ним Фионну. Не просто в его компании, а с ним: одной рукой он обнимал ее, пока они сидели у маленького очага вместе с бабушкой, матерью и братьями. Они поднялись, увидев меня, и длинная ручища Брэна снова обхватила ее за талию, спустившись с высоты его роста.

– Я должен вам кое-что рассказать.

– Нам тоже есть что сказать, – улыбаясь, отозвалась Фионна. – Давай выйдем.

Семья Брэна проживала на окраине деревни клана Туррет, недалеко от карьеров. Мы пробрались по сугробам вниз, к бухте, где маяк пронзал светом самый длинный полуостров, и остановились среди укутанных снегом скал, глядя на карстовые колонны Туррета и Нага, а чуть дальше, за поворотом, виднелась полусонная фигура Кнолла. В детстве, когда мы только начинали обучение, мы вместе приходили сюда и тайком вылавливали хозяйских устриц; тогда же нас перестало волновать наше разное клановое происхождение, потому что, став оруженосцами, мы создали свой собственный клан.

– О чем ты хотел рассказать? – спросила Фионна.

– Вы первые.

Брэн взглянул на Фионну и, когда она кивнула в ответ, перевел взгляд на меня.

– Фионна ждет ребенка, – ответил он.

Я смотрел на нее, наблюдая, как на ее улыбающемся лице одновременно отражается множество чувств: страх вперемешку с гордостью, радостью и надеждой. И хотя я мог придумать дюжину причин, почему это не просто плохая, а самая ужасная новость на свете, я почувствовал, что улыбаюсь, потому что сердце наполнилось неподдельной радостью, которую даже страх не мог заглушить.

– Они знают?

– Нет. – В сорвавшемся с губ смешке Брэна послышалось отчаяние. – И даже если скажем, что ребенок от другого, мы не уверены…

Позволят ли наезднице оставить ребенка.

– Поздравляю, – сказал я Фионне.

Она улыбнулась мне, одной рукой держась за живот, а другой сжимая ладонь Брэна.

Эта улыбка, подумал я, могла бы растопить тысячу сердец, если бы только Повелители драконов увидели ее.

На мгновение я увидел невидимые нити, связывающие нас вместе подобно цепям: Фионну с ребенком, Брэна и Фионну, Брэна и Фионну с их семьями, меня с Аггой, Аггу с Беккой и Гаретом, наши семьи друг с другом, связанные между собой этим островом и самым слабым нашим местом – любовью к близким.

Но это только закалило нас. И пусть соперничество, которое они использовали для разобщения наших кланов, разобьется вдребезги. Меня, происходящего из клана Наг, Брэна из клана Туррет, Фионны из Кнолла и остальных оруженосцев из других кланов будет объединять то, что мы – наездники драконов и истинные норчианцы.

– Я встречался с Первой Наездницей Каллиполиса, – сообщил я.

– Ты? – переспросил Брэн, а в его голосе послышалась крайняя степень оскорбительного недоверия. – Хитрый сукин сын!

Моя улыбка стала только шире.

– Как? – спросила Фионна.

Я потянулся к горловине своей рубашки, откуда вытащил цепочку с ключом от цепи Спаркера. Их глаза округлились.

– Где ты его взял?

– Дело дал.

Фионна бросила на Брэна взгляд, похожий на тот, которым Феми обменялась с Этело две ночи назад.

– Грифф и его драконорожденный, – произнесла она.

После вечеринки Иксиона мне наскучило выслушивать замечания о моих наклонностях.

– Это другое.

Фионна тронула меня за плечо. Насмешка испарилась из ее голоса.

– Я знаю.

Мгновение я смотрел на прибой, чувствуя ее руку на своем плече и воспоминания, которые она хранила. Годы унижений, ожогов и страха.

Больше этого не будет.

Я накрыл ее руку своей.

– План, – заговорил я, – заключается в том, чтобы отравить драконов Триархов и сломать намордники наших драконов. Но если у вас на подходе ребенок, о котором следует беспокоиться, я пойму, если вы не захотите рисковать.

Но Брэн улыбнулся так широко, что кажется, что ему больно.

– Шутишь? Риск того стоит.

Фионна кивнула:

– Оруженосцы с тобой, Грифф.

В тот же вечер я встретился с Антигоной сюр Аэла. Слова буквально рвались из меня. Это была наша последняя встреча перед праздником Зимнего Солнцестояния на дюнах, припорошенных снегом. Как только я соскользнул со спины Спаркера, он устремился ко мне и к Аэле, замерев на месте, когда она начала принюхиваться к нему своими маленькими дымящимися ноздрями.

– У меня есть информация для тебя. Ваши зернохранилища. Они знают, где они находятся. Именно по ним планируется нанести удар, как только сойдут снега.

Антигона медленно выдохнула.

– Листовка Отверженных, – прошептала она, словно о чем-то догадалась.

– Что?

– Ничего. Спасибо.

Драконы начали кружить вокруг друг друга, продолжая шумно сопеть и оставляя на песке от своего ритуального приветствия отпечатки когтей. Каждый раз, когда маленькая Аэла наскакивала на него, Спаркер утихал. Идеальный джентльмен.

Идеальный джентльмен, который заслуживал того, чтобы наконец-то разжать челюсти.

– Я сказал другим оруженосцам, – выпалил я.

Глаза Антигоны от удивления распахнулись. Мой голос от волнения дрожал.

– Мы готовы. Как только ты достанешь яд, мы все сделаем.

Антигона сглотнула и кивнула.

– Я достану к нашей следующей встрече, – сообщила она.

22

Яникульский театр

ЭННИ

Я не видела доказательств того, что украденное Мегарой зерно нашло более достойные рты, чем те, за которыми я ежедневно следила во время распределения продовольствия. Но все же иногда задумывалась, каково это – мчаться из Лицея с этими телегами, радуясь добыче, которой можно было накормить бедных. Ли и Кор, вероятно, чувствовали нечто подобное, пробираясь в ночи на свои тайные собрания и строча листовки, в которых смело описывали свои представления о лучшем мире.

Должно быть, это приносило такое же удовлетворение, как и обучение Гриффа чтению, планируя восстание, которое приведет к освобождению его народа. Как будто знаешь врага в лицо.

Я не могла винить Отверженных за то, что они хотели, чтобы все было просто.

Но когда Грифф принес мне весть о том, что карта наших зернохранилищ находилась в руках Нового Питоса, я вспомнила, что все было действительно просто. Но не так, как представляла себе Мегара Роупер.

Вот о чем я размышляла, когда Атрей Атанатос созвал собрание, чтобы выступить на совместном саммите Консультативного Совета Золотых в Яникуле, на котором присутствовали все высокопоставленные чиновники Министерства Внутреннего Дворца. Собрание проходило в тронном зале Дворца, в канун Зимнего Солнцестояния.

– Дамокл, которого некоторые называют отцом-основателем философии, однажды написал, что все одинаково достойны… – начал он свою речь.

Стоя спиной к стражникам, расположившимся на помосте, Атрей не заметил, как Ли и Кор вздрагивают. Его голос звучал неспешно, тихо, тот же спокойный тон, каким говорил на небольших семинарах, разносился по сводчатому тронному залу. Зрители, признав лозунг Отверженных, застыли на месте, за исключением Миранды Хейн, Министра Пропаганды. Она сидела в первом ряду, ее немигающий взгляд был устремлен на Первого Защитника, а губы едва заметно шевелились, как будто слова этой речи были ей знакомы.

– Благородно, – признал Атрей. – Но мы не должны забывать о последствиях этих благородных чувств. Идеология Дамокла ввергла Дамианский полуостров в хаос. Без сильного руководства или драконов, необходимых для защиты, по прихоти легко манипулируемого Народного Собрания они стали уязвимы и были разделены тогда, когда им требовался единый фронт. Вера в то, что мы все одинаково достойны, едва не погубила Дамос во время Второй Бассилеанской войны.

Ли неестественно передернул плечами.

– Мы собрались здесь не просто так, – продолжал Атрей. – Они здесь потому, что их сочли достойными благодаря системе, открытой каждому гражданину.

Ли отвернулся от Атрея, обводя взглядом зал: забрызганное каплями дождя витражное стекло над тремя каменными арками позади Атрея, из которых при прежнем режиме открывался вид на Огненную Пасть, откуда можно было поприветствовать драконов Триархов; революционные знамена, свисающие со сводчатого потолка; одно-единственное кресло для Первого Защитника, заменившее тройной трон, который я видела на гобеленах, а Ли, вероятно, видел своими глазами.

Ли помнил разных людей, побывавших в этом зале, разные знамена, разные речи. Возможно, именно поэтому очередная усмешка растянулась на его губах, когда он остановил взгляд на Атрее.

– Если ваши заслуги идут вразрез с идеями равноправия, провозглашенными Дамоклом, – сказал Атрей, но теперь его голос приобрел твердость, более подходящую для объявления войны, – я напоминаю вам, что до тех пор, пока вы служите этому правительству и этой Революции, это та реальность, в которой вы живете, и та ответственность, которую несете.

Он показал листовку Отверженных, ту самую, о которой Грифф Гаресон рассказал мне в дюнах во время нашей последней встречи. Ту самую, в которой было указано местонахождение наших зернохранилищ.

– То, что начиналось как занимательное интеллектуальное развлечение, превратилось в кризис национальной безопасности. Я призываю всех, у кого есть информация об Отверженных или о данной утечке информации, не подвергать свою страну опасности. Выполняйте свой долг.

Наши с Ли взгляды встретились.

Я подала рапорт сразу после того, как Атрей объявил перерыв.

Ли, Кор, Мегара.

Три имени. Три возможности. Один шанс для выбора. Я посмотрела на образец отчета, мой желудок сжался, а сердце бешено заколотилось, хотя я продолжала уверять себя, что выбор, который я делаю, продиктован не личными предубеждениями, а моими обязанностями Командующей Воздушным Флотом Каллиполиса.

Я передала отчет в Министерство Информации по пути в Оборонное крыло.

Сегодняшнее представление в Яникульском театре станет последним обязательным визитом для стражников перед праздником Зимнего Солнцестояния, а после высшим чинам предоставлялся отпуск, но исключительно в черте города. И поскольку мне некуда было отправиться, я провела вторую половину дня, убеждая генерала Холмса в том, что стражникам необходимо взять с собой в отпуск драконов и что городские зернохранилища должны быть эвакуированы.

Холмс не спешил соглашаться с последним предложением.

– Это сверхурочная работа для городской стражи, а им сейчас лучше побыть дома со своими семьями. Мы уже удвоили охрану…

– Даже в удвоенном количестве они не смогут защитить зернохранилища от воздушных ударов, сэр. Вы слышали речь Защитника сегодня утром. Он беспокоится, что карта Отверженных попала в руки питианцев.

Благодаря аккуратно подстриженной бороде лицо Холмса выглядело непроницаемым. Указав в сторону залитого дождем окна, выходящего на Огненную Пасть, я добавила:

– Идет дождь. Снег тает. Если потеплеет, мы окажемся под их огневым ударом.

– Антигона… – начал Холмс, но затем замолчал. После сражения на Новом Питосе, когда он припомнил мне мое происхождение в присутствии подчиненных, едва ли признав удачно выполненную миссию, он старался вести себя осторожно в моем присутствии. Поначалу собираясь отказать мне, он вдруг передумал. – Я посмотрю, что можно сделать.

Я покидала кабинет Холмса с легким чувством удовлетворения.

Я одной из последних появилась в большом приемном зале Яникульского театра. Украшенный гирляндами и остролистом, освещенный канделябрами со свечами в форме вспышек драконьего огня, праздничный зал так и манил к себе, хотя я с бешено колотящимся сердцем дожидалась момента, когда Министерство Информации откликнется на наводку.

Стиснув пальцами бокал глинтвейна, я наблюдала за толпящимися гостями: за Ли, который в центре зала погрузился в беседу с Дорой Митрайдс и ее компанией патрициев; за Кором, оставшимся в стороне, попивающим вино и смеющимся над чем-то вместе с Мегарой Роупер, на которой было надето платье бледно-зеленого цвета. За Пауэром в окружении своей привычной компании девушек из золотого сословия. Он поднял глаза, уставившись на меня своим пристальным взглядом, и я чувствовала его на своей коже, даже после того как он перевел внимание на подругу.

У каждого выхода стояли гвардейцы Защитника, облаченные в пунцовые, словно ягоды остролиста, мантии.

– Привет.

Крисса взяла меня за руку. Спустя месяц реабилитации ее выписали из лазарета, и теперь она пусть и стояла, опираясь на костыль, но выглядела так, словно это не обычный костыль, а скипетр. Ее яркое платье отливало золотом, вторя ее волосам. Я почувствовала облегчение и легкое удивление при виде ее открытой улыбки. Это из-за меня ее просьбу об отпуске в Харбортауне на праздник Зимнего Солнцестояния отклонили.

– Мне жаль, Крисса. Мы сейчас в состоянии повышенной боевой готовности из-за теплой погоды…

Крисса пожала плечом, по-прежнему широко улыбаясь.

– Ничего страшного. Я уверена, что мы отлично проведем время у Кора.

Моя улыбка потухла, и Крисса заметила:

– Ты не идешь?

– Меня не пригласили.

Потому что я была виновата в том, что Дак мертв. Потому что Ли с Кором вступили в нелегальную группу протестующих, которая публиковала карикатуры, очерняющие меня. Потому что я только что подала рапорт, который уничтожит то, что осталось от нашей дружбы. Что бы она сказала, если бы я объяснилась? На лбу Криссы пролегла морщинка, когда она перевела взгляд на двух молодых людей в другом конце зала, словно что-то обдумывая. Затем улыбнулась мне и взглянула на мое платье.

– Тебе идет этот цвет.

Мы были в платьях, одолженных Министерством Пропаганды. Я выбрала красное.

Революционный красный.

Я смотрела, как она хромает дальше, присоединяясь к Кору, Мегаре и Ли, который с хмурым видом наконец-то отдалился от Доры. Мегара обернулась к Криссе, которая одарила ее своей классической лучезарной улыбкой, когда они познакомились. Мегара улыбнулась в ответ, словно цветок, раскрывающийся навстречу солнцу. У меня все сжалось внутри.

Конечно, Крисса всегда дружила с Кором и Ли, а не со мной.

Интересно, следит ли стража Защитника за Мегарой?

– Вам впервые предстоит увидеть постановку древнейшей трагедии?

Атрей, Первый Защитник, поприветствовал меня одной из своих загадочных улыбок, когда до нас донесся первый звонок и распахнулись двери в театральный зал. Я отогнала от себя чувство вины за то, что в последний раз наслаждалась его вниманием. Если я предавала Ли, просто разговаривая с Первым Защитником, то предательство, которое я совершила, подав сегодня рапорт в Министерство Информации, не шло ни в какое сравнение с этим.

Знал ли Атрей, что я натворила?

– Я вообще впервые смотрю спектакль, – ответила я.

Мы двигались вперед вместе с золотыми, которые потихоньку начали заполнять зал.

– Самое время для такого замечательного знатока драконьего языка, как вы. Думаю, вы найдете, – Атрей отступил в сторону, позволяя мне войти в зал первой, – много интересного в этой пьесе. – В дверях положил руку мне на плечо и притихшим голосом добавил: – Каллиполис благодарит вас за службу.

ЛИ

– Мой дорогой мальчик, – пропела Дора Митрайдс на приеме перед театральным представлением в канун Зимнего Солнцестояния. – Думаю, нам придется отложить твое знакомство с моими друзьями из Консультативного Совета Золотых. Многие из них не оценили недавно появившуюся информацию Отверженных о зернохранилищах. После утренней речи Защитника мы чувствуем, что следует вести себя более… осторожно. – Ее голос был тверд, как сверкающие в свете канделябров бусины ее ожерелья. Когда я начал говорить, что не имею никакого отношения к этой листовке Отверженных, в ее взгляде проскользнуло нетерпение. – Но вы же дружите с теми, кто связан, не так ли?

В хриплом голосе послышалось неодобрение, и у меня внутри все перевернулось. Это ощущение не давало покоя с тех пор, как Атрей выступил сегодня утром в тронном зале.

Какая наглость с его стороны – стоять на помосте, где когда-то стоял мой дядя, и читать лекции о том, кто достоин…

Дора улыбнулась мне.

– Будь осторожен, дорогой, – сказала она.

Когда она ушла от меня прочь, ко мне подобралась Мегара.

– Конечно, – заговорила она, наблюдая, как Дора заговаривает с деканом Ортосом, и совсем не выглядя огорченной, – золотые теряют интерес.

Я посмотрел на нее. Платье Мегары – единственное в своем роде, не длинное, не вечернее и не сшитое на заказ. Но, конечно же, зеленое.

– Как именно я должен завоевывать их расположение, если ты разглашаешь государственные тайны? Атрей применяет жесткие меры.

Мегара сделала глоток игристого вина и отбросила общепринятое дворцовое произношение, словно пальто:

– Я бы так не переживала. Есть масса способов заменить Атрея. Это можно сделать как с золотыми, так и без них.

Если следовать конституции, то нет никаких способов, но у меня внезапно возникло подозрение, что Мегара не собиралась действовать в рамках закона.

– Лазаре и Тейран говорили иначе.

Мегара фыркнула:

– Возможно, ты слушал недостаточно внимательно. Если ты не заметил, люди в этом городе голодают. Нам, вероятно, придется пойти на радикальные меры в самое ближайшее время. Желательно до того, как твоя девушка поймает нас.

Она кивнула на фигуру в огненно-красном платье, стоящую на противоположной стороне комнаты, и я узнал в ней Энни. Она выглядела как огненный призрак.

И разговаривала с Атреем.

Я собирался спросить, что Мегара имела в виду, говоря о радикальных мерах в самое ближайшее время, как вдруг услышал собственный голос:

– Она не моя девушка.

Атрей с видом озабоченного профессора, внимательного и отеческого, наклонился ближе, чтобы расслышать ответ Энни на свой вопрос. Такой взгляд, помнится, я когда-то жаждал увидеть у Атрея, еще не представляя, что он хочет моей смерти и пускает пыль в глаза.

Энни отвечала на его внимание со знакомой мне теплотой, с сияющей искренней улыбкой на лице. Она казалась немного ошеломленной и совсем забыла о бокале, который сжимала в руке.

«Ты собираешься поговорить с Атреем?»

«Надеюсь, мне не придется».

Как только я вспомнил наш разговор, мне захотелось пнуть что-нибудь изо всех сил.

Кор присоединился ко мне, выглядя так, будто его против воли запихнули в парадную форму, и даже волосы протестовали. Из-за неудачной укладки и щетины, которую он забыл сбрить, он смотрелся весьма неряшливо. Круг замкнула Крисса, одетая в ослепительное золотое платье, которое я старательно пытался не рассматривать. Она вопросительно улыбнулась Мегаре:

– Мне кажется, мы не знакомы.

Кор с легкой запинкой представил их друг другу:

– Мегара Роупер, Крисса сюр Федра. Ли, отойдем на пару слов.

Он схватил меня за плечо и оттащил в сторону. Позади нас Крисса разразилась пленительным смехом над тем, что сказала Мегара. У меня было всего полсекунды, чтобы удивиться, почему Крисса посчитала нужным устраивать подобное представление, но тут Кор повернулся ко мне. Его голос понизился до сурового шепота:

– Я нашел кое-что в седельной сумке Энни.

– Ты рылся в ее вещах?

– Мегара попросила. После сегодняшней речи Атрея. Она хотела найти способ заставить Энни замолчать. Ли, посмотри.

Раздался еще один звонок, и гости поторопились в зал, но Кор потянул меня за собой в полумрак галереи. Он протянул мне потрепанную тетрадь, из которой сыпалось нечто похожее на песок.

Мне потребовалось одно мгновение, чтобы понять, на что я смотрел. Блокнот был заполнен записями Энни на драконьем языке. Поначалу я подумал, что это грамматические упражнения из наших первых школьных дней. Затем я увидел имена, выведенные ее аккуратным почерком. Другая, более нетвердая и неуверенная рука дублировала текст за ней.

Грифф Гаресон

Агга

Гарет

Бекка

Дело Небесная Рыба

– Она общалась с питианцами, – догадался я.

Вот чем она занималась во время ночных дежурств с Пауэром.

– И не просто с каким-то питианцем, – сказал Кор, называя имя Гриффа Гаресона. – Это оруженосец Иксиона. Тот, кто удерживал ее, когда Дак упал. Она встречалась с человеком, который помог убить Дака. – Голос Кора дрогнул при упоминании имени брата. – Это выглядит чертовски подозрительно, и меня тошнит от этого. Знаю, Мегара говорила использовать эту информацию против нее, как рычаг давления, если она попытается донести на нас…

Но в его голосе слышался страх, как будто сама мысль о шантаже не укладывалась у него в голове.

Я тоже чувствовал это. Я забрал у него блокнот.

– Дай мне поговорить с Энни.

Капельдинеры дождались, пока войдут все желающие, и только после этого закрыли двери. Энни и Атрей уже находились в зале, а Мегара и Крисса, держась за руки, пробирались внутрь, по-прежнему разговаривая и радостно смеясь. Я подумал о том, что куда меньше, чем допрашивать Энни, мне хотелось сидеть в зале и смотреть древнюю трагедию на драконьем языке, которая успела наскучить мне еще в детстве.

– Граждане, боюсь, у нас плохие новости.

Лотус с серьезным и напыщенным видом подошел к Кору:

– Только что услышал от своего отца и декана Ортоса. Похоже, Комитет Цензуры внес изменения в пьесу.

Судя по его тону, я ожидал, что он скажет, что кто-то умер.

Кор сжал переносицу:

– Не могу поверить. Да, какая трагедия, Лотус.

– В том-то и дело, – отозвался Лотус. – Уже нет!

ЭННИ

Драконий язык, на котором актеры читали свои реплики, был старым, таким же древним, как в «Аврелианском цикле», но их игра – очень выразительна: они четко выговаривали из-под масок слова, поэтому то, что я не успела понять на драконьем языке, улавливала по их игре. Мое место находилось рядом с Ли, в первом ряду, среди стражников Восьмого Ордена и рангом выше. Пьеса называлась «Водопад огня в Ауреосе», и в конце первого акта хор повернулся к исполнительнице главной роли и запел:

– У тебя доброе сердце для столь леденящих душу деяний.

Я, прикоснувшись к своему лицу, почувствовала слезы.

Но после этого история внезапно поменялась. Эту трагедию я читала раньше: в переводе на уроках литературы в младших классах, а позже – на языке оригинала. Я не помнила ее детально, но точно знала, что заканчивалась она иначе.

Не веселыми песнями, фальшивой победой добра над злом и счастливым браком между двумя романтическими героями. Даже драконий язык изменился, стал больше похожим на язык простолюдинов.

– Справедливость означает, что каждый получает то, что заслуживает! – ликовал хор.

В этот момент я осознала, что пьеса была пересмотрена Комитетом Цензуры.

Она закончилась словами:

– Счастливы те, чья жизнь не знает вкуса печали.

Занавес опустился, и редкие хлопки пронеслись по залу, а затем, словно зрители о чем-то вспомнили, аплодисменты стали оглушительными, восторженными. Мы с Ли бросили друг на друга короткие взгляды, прежде чем поднялись вместе с остальным аплодирующим залом. Актеры поклонились, приподняв маски. Как только они удалились со сцены, мы с Ли опустились на свои места в ожидании, пока освободятся ряды.

– Ну у меня остались другие воспоминания об этой пьесе, – заметил Ли. Неудачная концовка, похоже, вывела его из оцепенения, настроив на мрачный юмор.

Я напряглась, пытаясь вспомнить пьесу, которую мы изучали в классе много лет назад.

– Насколько я помню, в трагедии старый король оказался ужасным человеком и убил ее жениха, поэтому она убила его, а потом покончила с собой?

– Да. Полагаю, такой вариант посчитали слишком пессимистичным.

Я услышала, как Митт Хартли, председатель Комитета Цензуры, сидевший в нескольких рядах от нас, хвастливо рассказывал об изменениях в пьесе, ожидая, когда можно будет выйти из зала:

– Эта пьеса создает более подходящее настроение, не правда ли?

К его голосу присоединились другие громкие возгласы одобрения, но до меня долетало и недовольное бормотание некоторых представителей элиты. Я заметила декана Ортоса и Ло Тейрана, горячо спорящих на драконьем языке у противоположного прохода.

– Полная версия, – начал Ли, прочищая горло, чтобы заговорить на родном языке, – гласит…

Счастливы те, чья жизнь не знавала печали;

Но если дом сотрясала погибель,

Печаль постигала и детей их.

Он сделал паузу на слове «дети», и я почувствовала, как собственные воспоминания укололи меня.

С внезапным порывом нежности я потянулась взять его за руку.

И нашла в ней свою тетрадь.

Блокнот, в котором я занималась драконьим языком с Гриффом, который еще сегодня утром лежал в моей сумке среди других книг в моем кабинете.

Кто-то рылся в моих вещах.

И хотя я должна была ощутить гнев, на меня накатило только облегчение. Теперь я наконец-то могла все рассказать Ли.

ЛИ

Золотые поднялись и покинули театр, оставив нас одних в центре первого ряда с тетрадью между нами. Кислый привкус от фальшивой концовки пьесы постепенно покинул меня.

Мы наконец-то разговаривали. И мне даже не пришлось спрашивать.

– Гаресон пришел ко мне в ту же ночь после смерти Дака, чтобы попросить прощения. – Голос Энни хрипел, пока она пыталась все объяснить. – И предложить помощь. Я учила его читать, чтобы он мог передавать мне информацию.

– Так вот с кем ты встречалась во время ночных дежурств с Пауэром?

– Да.

От этого разговора мне полегчало. Все равно что сделать столь необходимый глоток воздуха после долгой задержки дыхания. Может, если мы будем говорить достаточно долго, то сможем обсудить все то, что скопилось после похорон Дака. Включая Мегару и Отверженных. Может быть, я смогу убедить ее раз и навсегда не сообщать ничего Атрею…

Энни на мгновение возвела глаза вверх, к позолоченному потолку. Она схватилась за деревянный подлокотник между нами, а затем выпрямилась и посмотрела на меня:

– Я хотела поговорить с тобой об этом потому, что Грифф не просто передает мне информацию. Я тоже помогаю ему кое-что провернуть.

Она выглядела напряженной, словно признание вызывает у нее беспокойство. Хотя, насколько я могу судить, это была вполне очевидная стратегия.

– Восстание?

Энни кивнула. Закрыла глаза и потерла переносицу.

– Мы думали использовать драхтаназию.

Внезапно я понял, почему в последнее время она казалась такой замкнутой.

Энни планировала еще одну Сиротскую ночь.

Восстание, когда вы лишаете своих правителей поддержки, а затем убиваете.

Бесспорная стратегия.

И так типично для Энни, которая всегда готова пойти на любые жертвы.

– Ах.

Облегчение, которое я испытал от того, что могу говорить свободно, быстро улетучилось. Как она могла говорить об этом со мной? Конечно, ужаса одной трагедии без поддельного счастливого конца мне вполне хватило. А теперь она хочет повторить ее?

– Дело в том, – продолжила Энни, бросив короткий взгляд в мою сторону, а затем снова отводя глаза, – что я не могу понять, где они взяли драхтаназию. Я знаю, что драконорожденным приходилось вычищать ее на протяжении многих поколений, и в литературе говорится о семейных тайниках, но я не знаю, где они могут находиться сейчас…

– Ты надеялась, что я знаю, где искать.

Энни кивнула:

– Ты знаешь?

Она наконец-то посмотрела на меня и увиденное в моих глазах заставило ее побледнеть.

Энни открыла рот, и на долю секунды я, охваченный каким-то пламенным бесстрастием, подумал о том, что Энни хочет извиниться, потому что она правильно поступала, скрывая все от меня, потому что мне ненавистна мысль о повторении таких зверств, как Сиротская ночь, которые напрямую коснулись моих родственников. Но в этот момент в другом конца зала раздался голос:

– Ли!

Кор пробирался через зал, расталкивая локтями выходящих гостей, прокладывая себе путь сквозь толпу к тому месту, где сидели мы.

– Ли, – выдохнул он, побледнев. – Мегара ушла.

ЭННИ

Вспомнить, что я могу доверять Ли, оказалось самым приятным ощущением. Чувствовать его руку в своей и рассказывать ему все. Это заставило меня задуматься о том, что даже причины поданного в Министерство Информации отчета будет несложно объяснить ему. Может быть, еще было не поздно достичь понимания – полного понимания ситуации.

Но когда я произнесла «драхтаназия» и увидела, как на его лице зарождается ледяная ярость, я поняла, что не смогу достучаться до него. Гул голосов золотых, выходящих из зала, стал приглушенным, когда я повысила голос.

Но тут у прохода рядом с нами остановился Кор, схватившись за одно из сидений, и я наконец-то услышала, что именно он кричал.

«Мегара ушла».

Я поднялась на ноги. Головокружение нахлынуло на меня с такой силой, что я уперлась рукой в кресло, чтобы удержать себя от падения, пока голоса сливались в моих ушах в один сплошной гул, а мой собственный голос стал неестественно громким.

Они сделали это во время представления.

– Ее увели.

Ли тоже встал на ноги. Его безумная улыбка померкла.

Лицо Кора исказилось.

– Что значит увели? – прорычал Ли.

Этот вопрос был бессмысленным, потому что мы все знали, что значит увели. Каждый из нас работал в Министерстве Информации, в Комитете по Перевоспитанию, в Подземелье. Каждый из нас знал, как это работает. Я дала ненужный ответ:

– Ее забрали в Министерство Информации для допроса.

Мы даже могли представить, как это случилось бы. Мегару бы постучали по плечу во время представления. Вывели бы в фойе, успокоили, если бы она сопротивлялась, и сопроводили бы к карете, которая доставила бы ее в Подземелье, не привлекая лишнего внимания.

Аресты золотых проводились наиболее незаметно.

Кор не собирался скрывать свои чувства. Выходящие из театра люди обернулись, чтобы взглянуть на разворачивающееся зрелище; я заметила Криссу в сверкающем платье, которая наблюдала за нами с дальнего конца прохода, опираясь на свой костыль. Пауэр пробирался к нам, словно горный кот, через толпу, не отрывая от меня взгляда.

– Допрашивать о чем? – потребовал ответа Кор.

– О краденом зерне. О нелегальном печатном станке…

– По какому обвинению? – вопил Кор.

Я так крепко вцепилась в спинку стула, что костяшки пальцев побелели.

– Нарушение общественного порядка под именем Дочери Саутсайда. Подстрекательство. Разглашение государственной тайны.

– Тогда обвините и меня! – выкрикнул Кор.

Ли, казалось, пришел в себя. Он, как и я, заметил среди уходящих сотрудников Министерства Информации и стоящих на выходе гвардейцев Защитника. Он схватил Кора за шею и прижал ладонь к его подбородку.

– Хватит! – зарычал он.

– Я не могу предъявить тебе обвинение, – сказала я Кору, чувствуя, как кровь приливает к лицу. – Хотя и должна. Вы нужны мне. Вы будете нужны, когда придут питианцы, потому что кто-то дал им карту наших зернохранилищ, и они придут за ними.

Ли по-прежнему сжимал шею Кора, глаза которого буквально вылезали из орбит.

– Да, верно, Кор. Именно этим я и занималась с Гриффом Гаресоном. Собираю информацию о другой стороне. Поскольку вы были достаточно любезны, чтобы предварительно порыться в моей сумке, я уверена, что вам было интересно. Я помогала своей стране выиграть войну. Это больше, чем вы можете сказать о себе сейчас.

Я подняла свой блокнот. Ли отпустил Кора, и тот обмяк, потирая рукой лицо.

Из толпы вырвался посыльный Министерства и торопливо приближался к нам с озабоченным видом и с зажатой в руках запиской. Кор посмотрел на меня, широко раскрыв глаза. Ли избегала моего взгляда.

– Идите домой, – сказала я им, ощущая горечь от своих слов. – И наслаждайтесь праздником Зимнего Солнцестояния.

Я смотрела на их удаляющиеся спины горящими от слез глазами. В конце зала к ним присоединилась Крисса. Они вместе покинули театр.

Оставив меня с внезапным, ужасным чувством одиночества.

Мне пришлось дважды перечитать записку, вложенную в мою руку, чтобы понять смысл.

Пауэр подошел ко мне, увидев, что я смеюсь.

В своем рапорте я указала, что хотела бы лично допросить Мегару. Единственный способ избавить ее от более жестких пыток, которым ее обязательно подвергли бы в Подземелье.

– Мне разрешили допросить Мегару, – сообщила я, перестав наконец-то смеяться. – Завтра.

В праздник Зимнего Солнцестояния. Потому что в Министерстве отметили тот факт, что я не просила об отпуске. По какой-то причине именно от этого мне захотелось беспомощно сжаться в комок.

Пауэр вырвал у меня послание с несвойственной ему мягкостью.

– Но перед этим, – сказал он, – ты приедешь ко мне домой на праздник Зимнего Солнцестояния.

23

Небесные сироты

ГРИФФ

В канун праздника Зимнего Солнцестояния я запечатал и отнес письмо Иксиона на последний торговый корабль, отплывающий из порта. В этот раз разобрать его почерк не составило труда, нежели в том письме, которое я видел на вечеринке, и мне не пришлось бороться со стыдом и гневом, чтобы расшифровать это послание полностью.

Моя дражайшая принцесса Фрейда!

Отрадно знать, что вы тоже видите, как близки наши интересы. Мы предложим натиск, а вы – успокоение. Но для начала – стимул. Не встретиться ли нам лично для дальнейшего обсуждения?

Вечно ваш, пылко влюбленный,

Иксион сюр Нитер Грозовой Бич, сын Кретона.

Наследник Триархов Западного Каллиполиса.

Следующий визит к Антигоне должен был состояться через неделю, сразу после Нового года. Если повезет, она узнает об этом письме прежде, чем оно доберется до Васка.

Потому я был уверен, что она найдет его интересным.

После обеда я заканчивал работу в логове драконов. Сегодня вечером я буду прислуживать на пиру и, если повезет, смогу принести домой немного угощений для малышей, а завтра мы совершим паломничество в честь Зимнего Солнцестояния по воде и пройдем по винтовой лестнице вдоль гривы Наг к ее святилищу. Я пребывал в предвкушении, и даже разгребание навоза Нитера не казалось таким противным, как обычно.

Шум шагов, эхом отскакивающийся от каменных стен коридора, заставил меня выпрямиться, по спине стекал пот. С тех пор как древний род драконов искоренился, аврелианцы были одержимы манией преследования и потому топили зимой в логовах печи, чтобы помочь флоту пережить зиму. Я поджидал Иксиона или, если очень повезет, подарок богов на день Зимнего Солнцестояния в виде Дело, но появилась Феми, его сестра. Ее волосы были специально заплетены для праздника, но она еще не переоделась в вечернее платье. Увидев меня, она замерла, схватившись за бок.

– Грифф, слава драконам, я надеялась, что ты будешь здесь…

– Вы в порядке, госпожа?

– Я в порядке, просто… отец.

Мой желудок сжался. Я ничего не имел против Феми, пусть они с Этело и сплетничали с Роксаной, она не была одной из тех, кто смеялся на вечеринке, когда Иксион ткнул меня лицом в ковер. Она была вполне терпимой. Но Нестор – совсем другое дело. Он ненавидел наездников смирения почти так же сильно, как Иксион, хотя его методы усложнения нашей жизни были более тонкими. Вроде «учись или сгоришь». Что было довольно увлекательно, пока оруженосцы не овладели драконьим языком.

Зачем я понадобился Нестору?

– Я еще не закончил уборку в логове, госпожа.

– Грифф, прошу. Я не хочу, чтобы кто-то еще видел.

Я бросил тележку и без особого оптимизма последовал за ней, не зная, удосужится ли она объяснить Скалли, куда я отправился, придется ли мне вернуться, чтобы закончить уборку в логове после праздника, и урежут ли зарплату за мое отсутствие.

Феми была молодой, легкомысленной, но не злопамятной, и, признаюсь, мне было любопытно узнать, что случилось с Нестором.

– Ваш покорный слуга польщен доверием госпожи Феми, – объявил я, пока мы поднимались по извилистой каменной лестнице.

Феми вздернула нос:

– Я доверяю не тебе, а своему брату.

Я удивился тому, как меня до глубины души тронуло то, что она оскорбила меня через него.

Она повернулась ко мне, остановившись на верхней площадке лестницы, и ткнула наманикюренным пальцем мне в грудь:

– И раз уж мы заговорили об этом. Я сожгу тебя дотла, если ты хоть раз причинишь ему вред.

Еще больше расчувствовавшись, я низко поклонился. Она бросила на меня презрительный взгляд, способный расплавить стекло.

Мы вошли в арсенал Небесных Рыб, и я в ту же секунду все понял.

В комнате разило алкоголем, а Нестор, вдрызг пьяный, ссутулился в углу и косо смотрел на нас, рядом с ним на столе стояла полупустая бутылка бассилеанского виски и видавшие виды доспехи, которые, вероятно, служили ему еще до Революции.

Я слышал, как Дело упоминал об этом, но никогда собственными глазами не видел, чтобы его отец страдал от горя.

– Где Дело? – потребовал ответа Нестор.

– Я приведу его, отец.

Нестор и Феми говорили неестественно громко, как будто хотели заглушить что-то еще.

Она обернулась ко мне и понизила голос:

– Останешься с ним, пока я поищу?..

– Разве не вы должны остаться с ним?

– Нет, – отозвался Нестор, указывая на меня: – Он остается.

Отлично.

Феми, коротко поблагодарив, поспешно покинула покои отца.

– Садись, – приказал Нестор.

Он уселся за рабочий стол, которым обычно пользовались оруженосцы, чистящие доспехи повелителей драконов. Повинуясь выработавшемуся за годы службы инстинкту, что меня не должны застать без дела, я и в присутствии Нестора потянулся за тряпкой и мастикой.

Старые доспехи действительно нуждались в полировке. Казалось, что со времен Революции никто не занимался ими как следует. Я осторожно придвинул его нагрудник к себе и начал отшлифовывать.

– Она не любила лодки, – сказал Нестор.

Я замер, догадываясь, о ком он говорит, потому что Дело тоже раньше упоминал о лодках.

Мать Дело не любила лодки. Вот почему, когда Летний Дворец Небесных Рыб был захвачен, а младший Повелитель драконов и его дети пропустили зачистку, отправившись на рыбалку в Медее, она не сбежала с ними.

– Рыбалка, никакой рыбалки нет, лодки не в моем вкусе, ты ведь меня знаешь. Кто выходит за Небесную Рыбу, если тебе не нравятся лодки? Элана обожала праздник Зимнего Солнцестояния.

Нестор схватил бутылку за горлышко и вливал в себя содержимое, словно воду. Я подумал о том, входит ли в мои обязанности мешать ему накачиваться алкоголем. Но это не стоило избиения за то, что я посмел прикоснуться к драконорожденному. Потому что даже в пьяном угаре Нестор, несомненно, одолел бы меня в рукопашной схватке.

– Я почувствовал это, – продолжал он, – когда потерял ее.

– Вашу жену?

Слезы текли по щекам Нестора.

– Моего дракона.

По моей спине струйками сползал пот, который неожиданно стал обжигающе холодным.

– Просто… пустота. – Нестор указал на затылок, словно ощущал пустоту в голове. – А потом понял, что потерял и Элану. Потерял всех.

Паника сладкой и едкой волной накатила на меня, когда я начал вспоминать о том, что планировал с Антигоной, в чем признался Брэну и Фионне.

Дело. Милый Дело, я не мог поступить так с Дело…

– Не всех, мой господин! – хрипло воскликнул я.

Пустой взгляд Нестора сосредоточился на мне, пока я сидел напротив него и полировал его ржавую кирасу негнущимися пальцами. До него, казалось, начало доходить, кто я такой, что делаю и что говорю. Он впервые узнал меня.

– Ты, – прохрипел он.

Поскольку он был пьян и мы находились в комнате одни, я, уверенный в том, что он этого не вспомнит, посмотрел ему в глаза:

– Я.

Нестор моргнул в ответ. Затем наклонился вперед, с трудом удерживая мой взгляд:

– Ты делаешь его мягким.

– Я… что?

Но мое бешено колотящееся сердце подсказало мне, о чем шла речь.

– Мягким, как его мать. Слишком мягкосердечным. Слабым…

– Он не слабый.

Нестор посмотрел на меня. На секунду я задумался, что один из глупейших способов заработать побои – противоречить пьяному Повелителю драконов. Затем, к моему полному удивлению, он заворчал в знак согласия:

– Да. Не слабый.

– Отец?

Я резко подпрыгнул. В арсенал вошел Дело, а Феми следовала за ним по нотам. Он повернулся к ней и пробормотал «иди», положив руку ей на плечо и мягко выпроваживая из комнаты, словно пытался оградить от чего-то неприличного. И когда снова обернулся к нам, я понял, что он не мог смотреть на меня.

Я вскочил на ноги. Это было вторжением в ту часть жизни, которую Дело держал в тайне от меня даже после того, как разделил со мной постель. Не могло быть случайностью то, что в течение многих лет я ненавидел Нестора, но у меня ни разу не было повода пожалеть его. Дело не хотел, чтобы его отца видели в столь унизительном состоянии.

– Я просто… пойду…

Но Нестор схватил меня за руку, не позволяя уйти. Другой рукой он нащупывал оконную задвижку.

– Почувствуйте этот ветерок, – сказал он нам.

Дело помог ему открыть окно, сжав губы в тонкую линию. Он не оборачивался ко мне.

– Оттепель, – продолжал Нестор. – Погода, благоприятная для драконьего пламени.

– Да, отец.

– Завтра, – сообщил Нестор Дело, все еще сжимая мою руку. – Мы сделаем это завтра.

Дело посмотрел на отца и покорно сжал руку. Он забрал бутылку со стола.

– Завтра праздник Зимнего Солнцестояния, отец.

Нестор отбросил мою руку и обхватил лицо Дело ладонями, притягивая сына к себе.

– Именно, – прошептал он, словно делился секретом. – Вот почему это идеальное время для удара.

Его глаза сверкнули. Дело взглянул в них и замер. А затем издал огорченный возглас:

– Отец, не кажется ли тебе, что мы зашли слишком далеко? Не лучше ли просто отдохнуть…

Нестор ткнул пальцем в свои старые доспехи, качая головой:

– Нет. Мы так близко.

– Это безумная мечта, отец…

– Это единственное, что у нас осталось.

Нестор поцеловал Дело в лоб, и тот закрыл глаза, его лицо исказилось от боли, а плечи вздрогнули. Я впервые увидел, как Нестор проявил свою любовь по отношению к Дело.

Я отступил, кланяясь на ходу, когда Дело отвернулся, чтобы обнять отца, и, не дыша, выскользнул за дверь, осторожно прикрыв ее за собой. Феми стояла в коридоре, втиснув голову в плечи и прислушиваясь к разговору. Казалось, она готова была заплакать, и на мгновение я подумал о том, чтобы положить руку ей на плечо и утешить.

– Я не хочу наносить воздушный удар в день Зимнего Солнцестояния, – прошептала она.

Она выглядела так, будто дулась из-за уродливого платья, а не из-за перспективы бомбардировки ничего не подозревающих мирных жителей в день семейного праздника. Моя жалость тут же испарилась.

– Каллиполис хочет этого не меньше вас.

24

Мегара Роупер

ЭННИ

Я проснулась в день Зимнего Солнцестояния в чужой комнате, залитой ослепительным солнечным светом. На белых простынях на широком матрасе, с белоснежным балдахином над головой и солнечным светом, струящимся сквозь белые шторы. В этом белом царстве единственное цветное пятно – веточка зимнего остролиста на камине и картина на стене напротив кровати, на которой была изображена пара небесных рыбок, пересекающих открытое море. «Подарено в знак благодарности семье Гесперидис Триархами под Арктуром», – гласила надпись на драконьем языке на маленькой золотой табличке.

Постепенно я вспомнила, как здесь оказалась: спектакль, арест Мегары, Ли, Кор и Крисса, уходящие на свой праздник, и я, застывшая на месте. Приступ отчаяния и одиночества, который заставил меня без раздумий согласиться на приглашение Пауэра – явиться в дом юноши, который ежедневно издевался надо мной на протяжении всего детства. Я находилась в доме Пауэра, а Аэла с Итером расположились в саду Пауэра.

И сегодня в день Зимнего Солнцестояния мне придется допрашивать Мегару Роупер в Подземелье.

Я достала свою форму, которую оставила сложенной на прикроватной тумбочке, и натянула ее на себя.

По пути в ванную я столкнулась с Пауэром, вышагивающим в нижнем белье и с примятым подушкой лицом. Я с детства росла в обстановке, когда все без стеснения переодевались друг перед другом в арсенале. И потому не было никакого оправдания обжигающему румянцу, заливающему сейчас кожу под воротником моей формы.

– Как спалось, командир? – спросил он, зевая.

Утром я обнаружила, что дверь моей спальни была заперта изнутри. Видимо, прошлой ночью я приняла все меры предосторожности, о которых даже не помнила. Но после его вопроса я вдруг осознала более странный факт. Я выспалась. Впервые за несколько недель мне не снилось в кошмарах, как Дак попадает в список другого отряда. Насколько я помнила, мне вообще ничего не снилось.

Мы застали родителей Пауэра внизу, на застекленной террасе с видом на прекрасный сад. Они потягивали кофе и просматривали газеты, а на столе перед ними находилось столько еды, сколько я не видела на одном столе за последние месяцы. Я могла только представить то количество продовольственных карточек, которые потребовалось бы, чтобы обеспечить эту трапезу: бекон и яйца, печенье и пирожные, ягоды и топленые сливки. Внезапно я почувствовала вкус собственной слюны.

– Проголодались, дорогие?

Я готовилась сделать то, что должна была, – есть медленно, презентабельно, но в этот момент на еду набросился Пауэр, забыв о всяких приличиях. Впервые я обратила внимание на то, что он ел так же, как и я. Словно не видел ничего другого, кроме своей тарелки.

Поэтому я тоже накинулась на еду.

Никто из нас не разговаривал до тех пор, пока тарелки не опустели. Когда я в конце концов подняла глаза, увидела, что мистер Гесперидис с большим увлечением читает «Золотую газету», а миссис Гесперидис похлопывает Пауэра по руке:

– Рада, что ты вернулся, дорогой Пэрри. И рада видеть тебя, Энни.

Я улыбнулась ей в ответ, и в голове закрутились мысли, которые я не могла остановить.

Каково это – оказаться здесь, а не в приюте? В роскошных комнатах, где даже босые ноги мягко ступали по толстым коврам, с изобилием еды, а главное – с любовью? Чтобы, проснувшись от ночных кошмаров, увидел, как кто-то вроде миссис Гесперидис утешает тебя?

Это могло бы многое изменить.

Следующие два часа я жила, казалось, во сне вне времени. Где-то за пределами этого дома, этих огромных матовых окон и высоких потолков меня ожидала моя настоящая жизнь. Обязанности стражницы, Первой Наездницы. Я должна была посетить Мегару Роупер в Подземелье, а после встретиться с Ли и Кором. Эвакуировать зернохранилища и подготовиться к нападению.

Но пока я могла позволить себе побродить по другой жизни, пробуя ее на ощупь, словно касаясь кончиками пальцев клавиш открытого рояля.

После завтрака Пауэр устроил мне экскурсию по поместью, сыто отрыгивая. Мы посетили драконов, которые устроили в саду настоящий хаос, резвясь и радуясь хорошей погоде, а садовник Гесперидисов тем временем полыхал от гнева на краю лужайки. Мы поднялись по парадной лестнице, а затем по нескольким более узким, чтобы добраться до комнаты на самом верхнем этаже, которую Пауэр называет своей.

– Мое логово. Сейчас используется главным образом для соблазнения женщин.

Я сложила руки на груди. Пауэр закатил глаза и, пожав плечами, распахнул дверь на балкон.

– Или нет.

Я старалась держаться от Пауэра подальше, стоя рядом с заграждением, обеспокоенная тем, что покраснела от смущения. С его балкона просматривался весь город. Здесь было достаточно тепло, чтобы с комфортом стоять на ветерке в одной лишь униформе, но Пауэр слегка подрагивал в своей нижней рубашке. Стояло позднее утро, на сером небе плотной дымкой сгустились слоистые облака, заслоняющие вершину Крепости и отбрасывающие тень на Яникул.

Я, набравшись смелости, задала вопрос:

– Сколько тебе было лет, когда…

Взгляд Пауэра устремился на горизонт.

– Около трех.

– А до этого?

– Не помню. – Он ответил слишком быстро и отрывисто, словно ограждал свое прошлое не только от меня, но и от себя самого. Из наших прежних разговоров я помнила, что его мать, экономка в семье Гесперидисов, скончалась в богадельне, а отца он никогда не знал. Каким бы ни было его прежнее положение, ему приходилось голодать.

И все же, когда я представила себе детство, в котором миссис Гесперидис накладывает тебе еду на тарелку по утрам, я могла считать Пауэра счастливчиком.

Под нами распростерся город – дымящийся и сверкающий от испаряющегося дождя, слишком тихий и неподвижный для праздника Зимнего Солнцестояния. Пауэр, вытянув палец, указал на окраину города, на большие квадратные крыши Фабричного района. Там находилось Подземелье, в котором была заключена Мегара Роупер.

Скоро придет время допросить Дочь Саутсайда.

– Итак… в Министерстве тебе дали указания? – спросил Пауэр.

– Они ясно дали понять, чего хотят.

Пауэр оскалился в свирепой ухмылке:

– По крайней мере, ты будешь делать это на сытый желудок.

ЛИ

Мы во дворе Дворца, двенадцатилетний Аргус Аврелианец согнулся пополам, пока его снова и снова рвет. Он зовет своего отца. Зовет своего дракона. «Я не чувствую ее», – шепчет он. Мой брат Лаэртес говорит: «Отправляйся за помощью». Солдаты, которые должны были помочь, смеются…

Утром в день Зимнего Солнцестояния я проснулся от толчка. Я находился в комнате для мальчиков в доме Саттеров, где лежал на верхней койке двухъярусной кровати – рядом с окном, из которого открывался вид на городские крыши, – и под лоскутным одеялом, недостаточно длинным, чтобы прикрыть пальцы ног. Я смотрел на паутину, свисающую с потолка, и вспоминал прошлую ночь. Тошнота, оставшаяся после кошмара, смешалась с вспышками ярости на Энни: на ее просьбу о содействии в планировании еще одной Сиротской ночи, словно не она просила меня о помощи в злодеянии. На то, как спокойно она призналась в том, что донесла на Мегару.

Меня охватило чувство вины, граничащее с ужасом, потому что последняя листовка Отверженных превратилась в карту зернохранилищ, попавшую во вражеские руки. Не для того я занимал сторону Мегары. Но проблема заключалась в том, что авиаудары были риском с самого начала войны. Но друг, попавший в плен и подвергающийся пыткам со стороны правительства, на которое я работал, – это что-то новенькое.

Над головой заскрипела крыша, на которой пошевелился дракон. Нам приказали взять их с собой в отпуск, потому что в городе была объявлена повышенная боеготовность. Наши драконы гнездились на крыше Саттеров.

Кор спал на кровати напротив меня, а его младший брат Грег свернулся калачиком рядом с ним, потому что, по словам их матери, Грег не мог спать один с момента похорон. В комнате находилось три кровати, но сыновей осталось только двое. Мне не нужно было даже спрашивать, в чьей кровати я спал.

За завтраком разговаривали в основном мы с Криссой. Миссис Саттер списала свой насморк и слезящиеся глаза на дождливую погоду, но я не думал, что в это кто-то поверил. В конце концов, даже у Криссы исчерпались темы для светской беседы, а я вздохнул с облегчением, когда Грег попросил разрешения выйти, и семья вышла из-за стола, оставив Кора и Криссу допивать чай и убирать посуду.

За последние недели мы впервые остались вместе, и это напомнило мне совещание эскадрона, за исключением того, что сегодня мы говорили об Отверженных, нелегальном печатном станке, о Мегаре и Энни, сообщая Криссе все, чего она не знала.

Чем больше она узнавала, тем сильнее хмурилась:

– Ну и дела.

– Правда? – Кор пылал от злости. – Не могу поверить, что она сделала это…

Крисса издала нечленораздельный звук.

– Кто? – переспросила она. – Энни или Мегара?

Кор бросил сердитый взгляд на нее.

– Ты в порядке, Ли? – поинтересовалась Крисса.

Я кивнул, выныривая из своей задумчивости, и рассказал им о том, что они еще не знали:

– Энни хочет устроить Сиротскую ночь на Новом Питосе. Она спрашивала, не знаю ли я, где можно найти драхтаназию.

Кор присвистнул:

– Так вот чем они занимались с Гаресоном?

Я снова кивнул.

– Ты знаешь, где она может найти драхтаназию? – аккуратно спросила Крисса.

Я уклончиво пожал плечами, желая, чтобы она перестала так на меня смотреть. Я не желал участвовать в этом. В Сиротской ночи. Я никому, даже Энни, ни черта не должен, когда дело касалось Кровавого месяца.

– Ты когда-нибудь видела, как кто-то теряет своего дракона, Крисса?

Крисса откинулась на спинку кресла, совсем немного, и ее лицо побледнело.

– Нет.

– Мы должны проведать их, – отозвался Кор, посмотрев наверх.

Крисса поставила костыль и, ухватившись за руку Кора, встала, таща раненую ногу по ступенькам пожарной лестницы Саттеров на крышу. Перед нами предстали свернувшиеся калачиком на черепице три дракона, нежась в неожиданном тепле, словно кошки на солнечных лучах. Небо по-прежнему было затянуло тучами, но крыши после вчерашнего дождя высохли, а наши доспехи и огнеупорные костюмы, сложенные рядом с драконами, блестели в дневном свете. Крисса опустилась на колени, чтобы осмотреть бок Федры, которая, как и Крисса, еще не окончательно поправилась.

Сзади нас раздался оглушительный шум, который я совсем не ожидал услышать, и поначалу даже не узнал этот звук. Детское хихиканье. Грег и Мерина через люк заглянули на крышу, с любопытством разглядывая драконов. Кор с тревогой обернулся:

– Я говорил вам двоим держаться подальше от крыши…

Крисса положила ладонь на руку Кора.

– Если вы будете очень осторожны, – сказала она детям, – я покажу вам, как погладить Федру.

Дети на цыпочках прошли вперед, и Федра приподняла голову.

Кор слегка улыбнулся, глядя, как они чешут небесную рыбку под подбородком. Затем посмотрел поверх зубчатых крыш города в сторону Фабричного района и заговорил со мной вполголоса. Крисса, весело наставляющая детей, не слышала нас.

– Вчера вечером я говорил с Вэлом Лазаре. Он сказал, что мы должны штурмовать Подземелье. Трех драконов будет достаточно.

Так вот что Мегара имела в виду, говоря о радикальных мерах.

Захватив Подземелье, мы не только освободим Мегару и других политических заключенных, но также получим контроль над «Народной газетой» – главным печатным рупором города. Это могло бы послужить неплохим началом для последующего захвата Внутреннего Дворца и Первого Защитника.

Это также превратилось бы в открытое восстание.

«Есть масса способов заменить Атрея».

В условиях, когда город голодает, золотые теряют интерес к происходящему, а Дочь Саутсайда схвачена, возможно, пришло время решиться на это?

ЭННИ

Пролетая низко над городом, направляясь в Подземелье, я окончательно убедилась в том, что народ разгневан: слухи об аресте Мегары распространились, а граффити, которые городская стража уже начала счищать со стен, гласили: «Свободу Дочери Саутсайда». С фонарных столбов и веток свисали зеленые шарфы. Стражники у зернохранилищ наблюдали за горожанами, которые собрались перед ними после листовок Отверженных, потому что в праздник Зимнего Солнцестояния им просто нечем было заняться. Некоторые, но не все, зернохранилища удалось эвакуировать еще ночью.

Каллиполис словно готовился вспыхнуть.

Я оставила Аэлу у возвышающихся кирпичных стен Подземелья, на которых не было опознавательных знаков. Внутри откинула мантию, чтобы предъявить эмблему стражников – золотые и серебряные круги, переплетенные на моей груди, – и горн Первого Наездника по центру. Я была в полном боевом облачении. Элиас Вульф, Министр Информации, лично спустился поприветствовать меня. Он слыл революционером из поколения Атрея. У него была поредевшая шевелюра, кожа – настолько бледная, что казалась светящейся, а улыбка не отображалась в его глазах. И хотя мы встречались на городских дежурствах, я впервые пришла в Подземелье как действующее должностное лицо.

– Миранда Хейн настояла, чтобы именно ты начала расследование, – сообщил мне Вульф, пока мы спускались под землю, где находились совместные с Комитетом по Перевоспитанию камеры временного содержания. – Не понимаю, почему она решила, что в этом есть необходимость. Мои методы весьма эффективны.

Я не стала спрашивать, какие методы он бы использовал.

Камера Мегары располагалась на одном уровне с городской канализацией, и здесь витал соответствующий запах.

Я подняла руку, чтобы прикрыть нос и рот. В полумраке коридора, освещенном одним-единственным факелом, который был далеко впереди, я видела лишь силуэт Мегары.

– Антигона. Пришла позлорадствовать?

– Я бы хотела поговорить с ней в освещенной комнате со стульями и столом. И с отоплением.

Десять минут спустя я сидела напротив Мегары в комнате для допросов. Охранник расположился в углу, положив руку на рукоять сабли. При виде его я повернулась к Вульфу:

– Я хочу поговорить с ней наедине.

– Представь, что его здесь нет, – сказал Вульф, пренебрежительно махнув рукой на охранника, а затем вышел из комнаты. Охранник остался.

Значит, за мной будут следить по приказу вышестоящего лица. Кого? Вульфа? Миранды Хейн, генерала Холмса? Самого Атрея?

Требовалось это для оценки моей работы или моей лояльности – не ясно.

– Похоже, ты на испытательном сроке, – заметила Мегара.

Ее длинные локоны были коротко и неаккуратно выбриты, кое-где виднелись клочья темных волос, как у плохо остриженной овцы. От нее исходил запах канализации. Тем не менее она казалась вполне жизнерадостной.

Я положила свой шлем на стол между нами.

– Я собираюсь задать тебе несколько вопросов. Если не соизволишь ответить, вместо меня их станут задавать другие. И их методы допроса будут более суровыми…

Мегара разразилась смехом, который оборвал мою заранее заготовленную речь.

– Тебе не нужно рассказывать мне, что здесь происходит, Антигона.

Гнев вспыхнул внутри меня, и какие-либо слова отошли на второй план.

– Тогда знай, что даже если ты не заговоришь, даже если они не убьют тебя, ты будешь оставаться здесь, пока город не забудет твое имя.

Мегара улыбнулась:

– А может, мой арест станет той искрой, которая подожжет сухой хворост.

Уверенность, звучащая в ее словах, наполнила меня странной яростью.

– Почему ты так решительно настроена поджечь этот город?

Мегара склонилась вперед:

– А почему ты так решительно настроена сохранить его? – Она вытянула вперед руки ладонями вверх, и в ярком свете лампы я увидела ее натертые наручниками запястья. – Я не единственная, кого они собираются вздернуть. Настанет и твоя очередь. Ты действительно хочешь, чтобы тебя повесили? Стрелять в простых людей, допрашивать заключенных девушек, говорить вдовам, что они не могут получить вторую продовольственную карточку из-за результатов теста? Подумай об этом.

Запах, исходящий от нее, от этой тюрьмы, слишком резко ударил мне в ноздри.

– Я бы предпочла, чтобы меня повесили за сохранение порядка, а не за его разрушение.

Улыбка Мегары расползалась на ее лице, подобно трещине.

– Жаль, – сказала она. – Мой путь веселее.

«Веселее».

Я попыталась вспомнить, когда в последний раз смотрела на свою медаль стражника и чувствовала за нее гордость.

Я сжала в кулаках бумагу, которую держала под столом.

– Так вот почему ты занимаешься этим? Потому что это весело?

Лицо Мегары исказилось гневом:

– Нет. Я делаю это потому, что страна заслуживает лучшего. Потому что мой отец истек кровью на улицах во время резни в Саутсайде. Потому что моя мать была арестована за то, что осмелилась сказать правду.

– Режим никогда не мешал говорить правду о массовых убийствах при Триархах, – огрызнулась я.

Мегара прыснула слюной в ответ.

– Резня в Саутсайде была не до Революции. Это случилось после.

Я пристально посмотрела на нее. Стражник позади нее стоял неподвижно и невозмутимо, словно статуя.

– Я никогда об этом не слышала.

Мегара усмехнулась:

– Конечно же, ты не слышала. Об этом официально не сообщалось. Это случилось после того, как Атрей распустил Народное Собрание и ввел институт стражников. Продемократические фракции взбунтовались, городской страже приказали положить этому конец, что они и сделали. По старинке.

– Это не…

Я остановила себя прежде, чем успела сказать «возможно», потому что такое действительно было возможно. Министерство Пропаганды полностью контролировало выдачу информации и способно было полностью скрыть правду, дискредитировать доказательства и арестовать любого, кто пытался говорить об этом.

– Моя мать исчезла после того, как начала предавать огласке то, что случилось, – продолжила Мегара. – Через год ее выпустили, превратив сначала в тень. Что, я полагаю, случится и с Ричардом Тиндейлом, когда это место расправится с ним. Как моя мать, как я, он исчез без суда и следствия, потому что Комитет по Перевоспитанию работает в условиях строжайшей секретности.

В ее глазах полыхал огонь, когда она уставилась на меня, как будто знала, что только я виновата в том, что его забрали. Я наконец-то поняла ее точку зрения. Мегару не волновала вина Тиндейла или ее отсутствие. Мегару беспокоила легкость, с которой мой рапорт заставил его исчезнуть.

Все это выглядело настолько реальным, что вызывает беспокойство.

Зубастая ухмылка Мегары расширилась:

– Вот что бывает, когда нет свободы прессы, Энни.

Она, не спрашивая разрешения и с легкой снисходительностью, назвала меня коротким именем, что привело меня в чувство.

Даже если заговор Мегары и можно было чем-то оправдать, это не меняло того факта, что Отверженные раскрыли государственную тайну нашим врагам и что нелегальный печатный станок – угроза национальной безопасности. А если не выясню я, то Министерство Информации найдет другой способ разговорить ее и добиться ответов.

Покончи с этим, отпусти ее, а потом ищи ответы.

Сделай все, что нужно.

– Тебе будет стыдно, если твоя семья пострадает еще больше.

Я протянула через стол лист бумаги.

Она посмотрела на список имен, моргнула, а затем побледнела:

– Вы не посмеете.

– Если Министерство так спокойно скрывает своих жертв, почему бы ему не пополнить список? Ты сама сказала. Я с остервенением стреляла по гражданским. Почему я должна сделать исключение сейчас? Лекс, Катарина, Вэл Лазаре…

– Ты этого не сделаешь, не можешь…

Она была права: по закону я ничего из этого сделать не могла, но в ее глазах я увидела, что она не уверена в этом.

– Хочешь знать, каково это – смотреть?

Глаза Мегары распахнулись так, что стали видны белки. Я протянула руку за голову и схватила себя за волосы:

– Меня держали вот так. Сначала ты слышишь крики, но крики стихают, когда они начинают задыхаться…

Мегара вскочила со своего места так резко, что ее стул отлетел назад. Охранник шагнул вперед и дернул ее назад, когда она бросилась ко мне через стол.

– Ты животное. Грязная, ужасная, бессердечная тварь…

– Да. Я такая.

Мегара рыдала от ярости. Я ждала, но, когда не последовало никаких оскорблений, продолжила:

– Скажи мне, где найти украденное зерно.

Она облокотилась на руки держащего ее охранника и подняла голову. Ее глаза блестели, а зубы были ощерены.

– В желудках тех, кто в нем нуждался.

От морального превосходства, звучащего в ее голосе, мне захотелось что-нибудь разбить.

– Печатный станок?

– Мерзко, – вздохнула Мегара.

Да. Мерзко. Я чувствовала это. Отвратительное чувство собственного удовлетворения, пока ожидала ее признания, зная, что она попалась на крючок.

И мне осталось только использовать в качестве оружия воспоминания о том, как горела моя семья.

– Печатным станком, – выдохнула Мегара, – заведует Ло Тейран.

На секунду мне показалось, что я ослышалась.

– Ло Тейран? Поэт?

Каллиполийский поэт-лауреат. Отец Лотуса. Чей особняк в Яникуле был достаточно велик, чтобы разместить в нем печатный станок и не подвергаться обыскам городской стражи.

Кор, Ли. А теперь Лотус?

– Тот самый, – ответила Мегара.

Внезапно пол под нами задрожал.

Охранник Мегары впервые открыл рот:

– Это сигнал тревоги.

Он расслабил свою хватку на руке Мегары.

Мы находились слишком глубоко под землей, чтобы расслышать звон колоколов, но вибрация от их звона отбивала ритм под нашими ногами. Выбивая послания, которые знал каждый каллиполиец.

Драконы. Нападение. В укрытие.

Питианцы. Пришли по картам зернохранилищ, подоспели на запах предательства, добравшись до наших домов в день Зимнего Солнцестояния.

Люди погибнут из-за идиотизма этой девчонки.

Потянувшись за шлемом, я услышала голос Мегары. Безмятежная улыбка расплылась по ее лицу.

– Знаешь ли ты, – сказала она, – что бункеров на всех не хватит?

Я натянула шлем на голову, едва услышав ее голос.

– Что?

Блаженное выражение лица Мегары стало совсем безумным.

– Они еще не закончили строительство бункеров. Их не хватает. Я делала доклад об этом для своей стажировки в «Золотой газете» прямо перед…

Но у меня не было времени на разглагольствования Мегары. Я, пройдя мимо нее, выбежала в коридор и помчалась к Аэле.

ЛИ

На крыше дома Саттеров дети тесно обступили небесную рыбку Криссы, трепеща от возбуждения, пытаясь погладить дракона и умиляясь переливающейся на свету перламутровой чешуе Федры. Миссис Саттер и Ана забрались на самый верх пожарной лестницы, чтобы понаблюдать за происходящим. Ана обнимала мать, на морщинистом лице которой расплылась улыбка.

– Мама, иди погладь ее!

– О, я не…

Но Ана, смеясь, потянула мать вперед.

– Не каждый день у нас на крыше появляются три дракона.

То чувство, которое мне всегда дарил этот дом, наконец-то вернулось, когда семья Кора собралась вокруг небесной рыбки Криссы. Я ощутил боль от нахлынувших воспоминаний, от нехватки того, что у нас когда-то было. Семья, смех, дом.

Я вспоминал его, пробовал на вкус, когда над городом прогремел сигнал тревоги.

Драконы. В укрытие. Нападение.

И в один момент все эти мрачные предположения, которые я делал сегодня утром, показались мне отвратительными. Обдумывая вероятность того, что мои собственные действия увеличили риск воздушных ударов. Если существовал хоть малейший шанс, что я подвергал опасности свой город, своих друзей, этих детей своей миссией по восстановлению справедливости, которая на деле представляла собой тонко завуалированную вендетту против Атрея…

Энни оказалась права. Подземелье, Отверженные – ничто из этого не имело значения, когда на подходе вражеский флот.

Война, которая имела значение, – это воздушная война.

Миссис Саттер зажала рот руками, а пронзительные крики Грега и Мерины звучали в унисон с колоколами. Драконы подскочили, а Ана выпрямилась, молча посмотрев на Кора.

– В ближайший бункер, – сказал он.

Ана кивнула. Она схватила мать за руку и повела ее вместе с младшими братом и сестрой по пожарной лестнице, а через мгновение они исчезли. Мы остались на крыше Саттеров с тремя беспокойно вышагивающими драконами.

Крисса бросила нам с Кором огнеупорные костюмы, и мы начали торопливо переодеваться.

25

Нападение в День Зимнего Солнцестояния

ЭННИ

Выскочив из Подземелья, я бросилась к Аэле, и под какофонию тревожных сигналов мы взлетели в небо. Низкие, ребристые клочья слоистых облаков расстилались над горизонтом, подобно растрепанным листьям. По всему городу наш флот поднимался в воздух: я заметила Пауэра сюр Итера среди патрицианских наездников, летящих со стороны Яникула; Ли, Кора и Криссы, которые вылетали от дома Саттеров в районе Хаймаркета.

Небо заполнилось каллиполийской флотилией.

Мой жгучий страх утих, когда мир уменьшился под янтарными крыльями Аэлы. Вот где я была готова ко всему – в седле. И поскольку стражники смогли взять своих драконов с собой в отпуск, остальные наездники тоже были готовы. При виде Лотуса сюр Иустус, промелькнувшего на воздушных потоках над Яникулом, я внезапно повиновалась голосу разума, подсказывающему мне, что делать.

– Лотус!

– Да? – отозвался он.

– Они знают.

Иустус на мгновение застыл в воздухе. Лотус поднес перчатку к забралу.

– Спасибо, – сказал он.

Я вернулась к кружащему скоплению наездников. Крисса сюр Федра, Кор сюр Маурана и Ли сюр Пэллор находились в центре всего, ожидающие приказов для своих эскадрилий. Я на мгновение задумалась о том, как они провели праздник Зимнего Солнцестояния у Саттеров, но от этой мысли пришлось отмахнуться. Смотреть на эту троицу, когда у нас опущены забрала, казалось гораздо проще.

– Я хочу, чтобы аврелианцы и небесные рыбы направились вперед, полетели над Ферришской равниной. Мы будем удерживать их над фермерскими землями столько, сколько сможем. Эскадрилья грозовиков остается в резерве над городом.

Когда Крисса и Кор улетели со своими эскадронами, Ли сюр Пэллор подлетел к Аэле.

– Тебе нужен напарник? – спросил он.

Я подняла шлем, чтобы посмотреть на него. Под нами раскинулся город, облака скользили у нас над головами, и мой взгляд не отрывался от линии горизонта, а сердце колотилось в такт сердцебиению Аэлы. И все, что происходило между нами с Ли сюр Пэллором, отодвинулось на второй план. Если Ли готов сражаться, я готова его принять.

Но у меня имелись условия:

– Мне нужен Иксион.

Ли приподнял забрало, сверкнув чем-то похожим на улыбку.

– Тогда я возьму Гриффа.

Интересно, ждал ли он, что я попрошу быть с ним помягче? Как в прошлый раз, когда все мои милосердные планы пошли прахом.

Я не стану этого делать. Грифф был способен о себе позаботиться.

Я опустила забрало. Ли сюр Пэллор перешел на позицию партнера – надо мной и чуть позади, предоставляя мне вести нас вперед.

Однако одну вещь я все же не учла: ветер дул в пользу питианцев. Нашему флоту потребуется вдвое больше сил, чтобы сдерживать противника против дующего с севера ветра. Солнце уже опустилось к горизонту, заливая края облаков золотом, и когда мы проносились над Ферришской равниной, я устремила свой взор на север. Аэла заметила их первой. Она напряглась, и я ощутила ее волнение, вспыхнувшее подобно огню, когда я последовала за ее взглядом. Питианский флот в полном составе перескакивал с облака на облако, как скачущие по воде камни.

Они по-прежнему едва просматривались на горизонте, но как только заметили нас, сразу же нырнули вниз, зарываясь в толщу слоистых облаков.

Я затрубила в горн, призывая наездников подниматься выше, чтобы мы могли воспользоваться преимуществом высоты.

– Трубите в рог, когда они прорвутся.

Приказ разлетелся по рядам небесных рыб и аврелианцев. Мы поднялись настолько высоко, насколько позволил нам зимний холод. Под нами раскинулись бесплодные равнины, покрытые сугробами снега, с виднеющимися тут и там игрушечными деревеньками. Их звонкие колокола, оглашающие тревогу, гулким эхом прокатывались по ветру и пульсировали в моих ушах. Я чувствовала, как холод просачивался сквозь огнеупорный костюм, щипая пальцы, а пар от дыхания затуманивал края моего забрала…

И тут в разрыве между двумя большими облаками под нами появились питианцы. Драконьи крылья сияли в тусклых лучах заходящего солнца, длинные хвосты небесных рыб мелькали то тут, то там, а огромные черные крылья грозовиков застилали землю внизу.

Я указала на них сжатым кулаком, и каллиполийский флот обрушился на них, стреляя на ходу.

Мне потребовалось всего мгновение, чтобы найти тех, кто нам нужен: Иксиона сюр Нитер и его партнера Гриффа сюр Спаркер.

Мы словно прорвались сквозь воздушную стену, чтобы добраться до Иксиона, уклоняясь от пар, ведущих бой по обе стороны от нас, и полные решимости вступить с ним в схватку прежде, чем он приблизится к нашему городу. Мы устремились к Иксиону, сбивая его с курса и заталкивая в низкую гряду облаков. Белизна обступила меня со всех сторон.

И краем глаза я увидела, как Ли бросился на Гриффа.

ЛИ

Когда наш флот возвратился с Нового Питоса, я не мог понять, как кто-то смог сдержать Энни. Я всю свою жизнь провел, тренируясь с ней, и знал, что, если Антигона сюр Аэла хочет проскочить мимо тебя, она это сделает. Тот факт, что ее удержал наездник, чей дракон, если верить слухам, был в наморднике, делал это еще более странным.

Но когда мы с Пэллором столкнулись с Гриффом Гаресоном и его грозовиком над Ферришской равниной, я наконец-то понял, в чем дело.

Они были словно кирпичная стена. Они мчались на нас, не боясь ни драконьего огня, ни когтей, ни клыков, словно намордник делал их отчаяние еще более смертоносным. Грозовик сражался как одичавший пес весом с медведя.

И ветер был им на руку.

Каждый раз, когда Пэллор стрелял, они уклонялись. Каждый раз, когда нападали они, нас отбрасывало назад.

На юг. В сторону города.

Огонь – наше первое и лучшее оружие, но когда мы сражались с Гриффом и его грозовиком, в ход шли лишь когти и клыки, а Пэллор снова и снова пытался отделаться от них.

В конце концов, над крылом грозовика открылся просвет. Мы выстрелили.

Грифф заворчал от боли. Его грозовик завыл.

Глаза снова заволокла знакомая тьма, и я вскинул голову, чтобы избавиться от нее. «Только не сейчас». Только не этот чертов огненный шок… Но я не мог думать ни о чем другом.

Раненое крыло Пэллора прижималось к боку, отчего мы начали терять высоту.

Пробиваясь сквозь облака, я больше не понимал, где мы и что находится под нами, пока слоистые облака вокруг нас светились насыщенным красным в лучах заходящего солнца…

Внезапно из ниоткуда появилась затерянная в облаках Небесная площадь Крепости.

Два дракона ударились о камни. В ноге, придавленной весом Пэллора, вспыхнула невыносимая боль, и он, почувствовав ее, попытался привстать, чтобы уменьшить давление, пока я судорожно перерезал дрожащими пальцами ремни, с помощью которых мои ноги были привязаны к стременам… На нас упала тень огромного черного грозовика.

Я был совершенно беспомощен, прижат к земле и вот-вот буду заживо загрызен бульдожьим оруженосцем Иксиона…

Я наблюдал, как острый клинок вонзился в кожаную полоску ремня. Пэллор застонал и сместил свой вес, складывая крылья и облегчая боль в моей ноге. Снова мелькнуло лезвие кинжала.

Рука в доспехах, грубая и почерневшая от копоти, схватила меня за грудь и потянула вверх. Я выскользнул из седла и, свалившись на землю рядом с Пэллором, отполз по камням в укрытие ближайшей полуразрушенной арки.

Грифф Гаресон стащил меня с моего дракона. Мы остались на вершине карстовой колонны Крепости абсолютно одни, окутанные туманом, под карнизом разрушенной колонны старой Небесной площади.

Он снял шлем, и я увидел вьющиеся волосы и ярко-голубые глаза, выделяющиеся на загорелом лице. На его белоснежных питианских доспехах, перепачканных пеплом, не было эмблемы Дома. Он, прищурившись, посмотрел на небо. Нас полностью окутали облака, а сквозь туман проглядывались лишь редкие отблески драконьего огня, сопровождаемые отдаленными криками и ревами горна.

Гаресон выдохнул сквозь стиснутые губы и присел на корточки передо мной.

Пэллор вскинула голову. Зарычал, приподняв морду, выставил в стороны крылья и поджал хвост. В нескольких ярдах раздалось ответное рычание, гораздо более грозное и громкое. Грозовик Гаресона почувствовал угрозу для своего наездника.

Впервые я отчетливо рассмотрел намордник. Вблизи он выглядел еще более ужасно. Он обтягивал его голову вокруг рогов, сжимая челюсти…

– Я не причиню ему вреда, – сказал Гаресон Пэллору. И через плечо добавил: – А ты успокойся.

Рычание грозовика стихло.

Гаресон принялся расстегивать доспехи на моей раздробленной ноге. Ловко, быстро, как будто привык снимать доспехи с других людей.

– Вы – Лео. Тот, кто убил Джулию.

Он говорил на драконьем языке практически без акцента. Подобно слуге, который с самого детства прислуживал своим хозяевам. Его манера речи, очевидно, ставшая привычкой, – это обращение слуги к господину.

Его пальцы освобождали одну пластину за другой. Он прижал большой палец к моему колену, ища ответную реакцию. Когда нашел ее, тут же потянулся к защитному щитку, пробитому вдоль моего плеча. Его пальцы были мокрыми и красными. Он нетерпеливо оттолкнул мои неловкие пальцы, оттянул горловину моего огнеупорного и надавил.

Я услышал, как обращаюсь к нему, используя неформальное «ты»:

– Ты знал ее?

Его лицо омрачилось:

– Да. Я знал ее.

Грифф произнес слово «знал» с такой яростью, от который волосы у меня на затылке встали дыбом. Он, нахмурившись, провел пальцами по темным кудрям. Он осторожно протер мою кожу, а затем снова надавил.

– Я рад, что вы убили ее, – пробормотал он столь тихо, что я не расслышал бы, если бы он не наклонился к моему уху.

Гриффу никогда не понять, что ответственность за этот выбор уже несколько месяцев не давала мне покоя, что именно из-за этого у меня потемнело в глазах и мы упали. Из-за страха, что ужасный выбор мог быть неправильным.

Он и представить себе не мог, какой вес возымели его слова.

Конечно, он был рад, что она мертва.

Джулия вещала об идеалах, которые она считала абсурдными, и о крепостных крестьянах, которыми владела. Я достаточно насмотрелся на ошибки моего отца, чтобы не соглашаться с ней, хотя у нас с Джулией и были расхождения в принципах.

Для Гриффа Гаресона это было больше, чем вопрос принципа.

Конечно, конечно, конечно.

Голос Гаресона остался низким, хотя и набрал силу:

– Я собираюсь заняться остальными. Иксионом, Роудом, всеми. Сначала драконы получат драхтаназию. Антигона достанет мне немного.

Слушая Гаресона, который ухаживал за мной с такой проворностью, приобретенной годами тренировок, необходимых, чтобы приносить пользу своему господину, я почувствовал, как сжалось мое сердце. Хотя еще совсем недавно я в ужасе отпрянул от Энни при упоминании о драхтаназии, сейчас я слышал в этом нечто иное.

Я услышал в голосе Гриффа отчаянную надежду народа, который поколение за поколением страдал от рук драконорожденных.

А следующие его слова заставили печаль расцвести в моей груди:

– Я собираюсь пощадить Дело сюр Гефира. Он… не такой, как они. Больше похож на вас.

Он застегнул мой огнеупорный костюм, не отводя от него глаз.

Я помнил Дело как очень доброго, необычайно задумчивого и неохотно идущего на насилие юношу. В то время как остальные дразнили Лаэртеса за то, что драконы отвергли его, Дело их останавливал.

Я выпрямился, борясь с головокружением, усилившимся от резкого движения, с болью, которая с удвоенной силой сдавила мое плечо. И мне вдруг стало важно, чтобы Гаресон понял то, что я собирался ему сказать:

– Грифф, ты выпустишь на свободу то, что не сможешь контролировать. Может статься, что выбор будет уже невозможным. Даже Атрей признает, что Дворцовый день вышел из-под контроля. Ты должен быть готов к этому.

Гаресон покачал головой. Его руки, покрасневшие от моей крови, сжались в кулаки. Он потянулся за спину, щелкнув пальцами своему огромному грозовику, который подошел к нему и присел рядом, нависая над ним:

– Я буду контролировать это.

В его голосе прозвучала резкость, не допускающая дальнейших споров.

Да и стоило ли заставлять его сомневаться в себе? Это то, что он должен был сделать.

Так же как я должен был убить Джулию.

Гаресон поставил сапог в стремя, собираясь запрыгнуть на своего дракона, и обернулся ко мне:

– Антигона уже нашла яд? Будет ли он у нее к нашей следующей встрече?

Изнеможение накатило на меня волной. Возможно, от потери крови. Или от осознания того, что мне необходимо было сделать. Я оперся на пятки, прижимаясь спиной к кирпичу.

– Когда вы встречаетесь в следующий раз?

– В конце недели. В новом году.

– Я позабочусь об этом.

ЭННИ

Пока я не столкнулась сегодня с Иксионом, я не представляла, каково это – ненавидеть кого-то с необузданной яростью, желать стереть его с лица земли. Желать, чтобы его сожгли.

Ублюдка, который отнял у меня Дака.

Я не уловила того момента, когда моя ярость обратилась яростью Аэлы, когда мы слились воедино. Я осознала лишь всепоглощающее желание, которое было намного больше меня, которое бушующим пламенем охватывало меня изнутри. Желание испепелить этого юношу. Полет Иксиона и Нитера казался довольно хаотичным, но не настолько, чтобы мы не могли их предсказать, – на каждую их попытку отвязаться от нас мы лишь теснее прижимались к ним. Мы затерялись в сплошной белизне облаков, и не было ничего, кроме Иксиона, Нитера, Аэлы и меня.

Нитер прижался к Аэле и не отпускал ее. Аэла пыталась освободиться, но он был слишком громаден, а его когти глубоко вонзались в ее тело, не отпуская свою жертву. И тогда она начала кусаться. Грифф сообщил мне имя дракона Иксиона, я видела шрамы от клыков Нитера на руках Гриффа, и теперь Аэла яростно цеплялась за бок Нитера, словно стремилась отомстить.

– В чем дело, Антигона, у твоего маленького крестьянского дракончика проблемы с пламенем?

Мы проигнорировали его, решив приберечь наш огонь на тот случай, когда он нам понадобится. Это то, в чем мы были хороши.

А пока мы будем кромсать их зубами.

Я вцепилась в седло Аэлы посреди белесых облаков, с трудом понимая, когда мы оказались боком, вверх ногами, снова боком, пока она всеми силами пыталась освободиться от хватки Нитера, пока мы взлетали и падали вместе с их беспорядочно бьющимися крыльями.

Но затем так же внезапно, как и появилось, облако рассеялось.

Мир бросился нам навстречу. И я поняла, что в нашей безумной борьбе мы позволили отбросить себя на юг. Мы больше не парили над Ферришской равниной. Прямо под нами раскинулся город.

И воздушный бой тоже. Остальные наездники были отброшены назад, как и я. Орудия на башнях Крепости были скрыты туманом, закрывающим обзор, но те, что находились на аврелианских стенах, могли стрелять. Там, зажатые между пушечными выстрелами и всполохами драконьего огня, мои наездники сцепились с наездниками Иксиона, как множество пищащих птиц. Резервные запасы грозовиков Кора развернулись, чтобы помочь Криссе с ее небесными рыбами и аврелианцами, и пары наездников, петляя между неуклюже летящими в тумане ядрами наших пушек, прикрывали друг друга, когда огонь одного из них иссякал. Однако моя задача – схватить Иксиона.

Я чувствовала каждый укол когтей и клыков Нитера, впивающихся в крылья Аэлы, а от ее пронзительных воплей стискивала зубы, словно ее боль передавалась мне. Но она продолжала кусать его в ответ, дожидаясь, когда он устанет настолько, чтобы мы могли нанести удар.

Но Нитер был крупнее и первым отыскал наше слабое место.

Его длинная шея обвилась вокруг плеча Аэлы, а его морда таращилась прямо на меня. Я посмотрела в его сузившиеся черные глазки, обрамленные странными серебристыми перьями.

Я была открыта для удара. Полностью. Он мог выстрелить прямо в упор.

Клыки Нитера обнажились, когда он сделал вдох. Я пригнулась, дергая поводья, и Аэла шарахнулась в сторону, резко уходя в штопор и лишая Нитера равновесия. Заряд описал дугу, и жар опалил мой шлем и бок, отчего на мгновение у меня закружилась голова… А потом я поняла, что что-то было не так. Мне было больно, но не сильно.

Я получила заряд не огнем. Всего лишь пеплом.

Иксион пнул Нитера в бок. И поскольку драконы по-прежнему сжимали друг друга, силу удара почувствовала даже Аэла, по цепочке передавая ее мне.

– Ну же…

Грозовик кашлянул, и на этот раз пламя действительно вспыхнуло. Но слабо. Этого едва ли хватило, чтобы причинить мне вред.

В моих ушах эхом отдавался вопрос Иксиона, прозвучавший несколько минут назад: «В чем дело, Антигона, у твоего маленького крестьянского дракончика проблемы с огнем?»

И я тут же осознала, что в тот единственный раз, когда Иксион сюр Нитер убил на моих глазах, это было сделано не огнем, а всего лишь клыками, прокусившими упряжь Дака.

Не у Аэлы наблюдались проблемы с огнем, а у Нитера.

Почему Грифф никогда не упоминал об этом?

Потому что Грифф мог и не заметить. На тренировках и на турнирах драконы с пламенем состязались с драконами без пламени. Аэла чувствовала страх Нитера. Я чувствовала его.

И у нас все было в порядке с огнем.

Аэла вырвалась наконец из когтей Нитера, вырвалась из его хватки и хлопнула крыльями по воздуху, чтобы выпрямиться. Она сделала вдох, но Иксион тем временем хрипло рассмеялся:

– Посмотри вниз.

Я опустила взгляд и замерла.

Каллиполис был охвачен пламенем.

Пожары вспыхивали в Фабричном районе. Горел Саутсайд. Ученый ряд…

Питианцы прорвали нашу оборону. Даже сейчас их наездники на драконах в намордниках сдерживали моих, обеспечивая прикрытие, пока их грозовики мчались вниз. Каллиполийские наездники подавали сигналы бедствия в свои горны, звук которых практически не был слышен с такой высоты, но резервы уже были задействованы в сражении, а других не предвидится. С аврелианских стен стреляли пушки, но на смену отступающим питианцам появлялись новые. Их невозможно было удержать. Как я не могла удержать Иксиона.

Не все зернохранилища, на которые они нацелились, были заполнены зерном – большая его часть была перевезена ночью, но пожары распространялись все дальше. Огонь охватывал соломенные крыши и деревянные рамы соседних домов.

Даже если зерно удалось спасти, человеческие жизни было уже не спасти.

И на мгновение застыв в нерешительности, я потеряла возможность нанести удар. К нам приближался Грифф сюр Спаркер, распластав крылья, словно огромные черные паруса, защищая Иксиона сюр Нитер от нашего огня.

Должно быть, они избавились от Ли.

– Где вы были? – завопил Иксион.

– Проводил время с предателем, мой господин! – Голос Гриффа звучал приглушенно.

Аэла с возмущенным воплем врезала Спаркеру в бок. На дюнах они успели подружиться. Но Спаркер не двинулся с места. Образовал стену между нами и Нитером, на которую Аэла бросилась с нарастающим раздражением.

– Ты его прикончил? – спросил Иксион.

– Нет, но хорошенько потрепал, оставив для вас, сир!

Значит, Ли больше не в состоянии сражаться. Ранен ли он?

Иксион разразился смехом. Он поднес горн к губам и затрубил в него. Питианский флот, парящий под нами, разлетелся в разные стороны. Внизу бушевали пожары.

– Знаешь, почему я отзываю своих наездников, Антигона? – поинтересовался он. – Я хочу, чтобы каллиполийцы остались в живых, чтобы преклонить передо мной колени, когда я с триумфом вернусь назад.

Мир передо мной начал расплываться, затуманиваться, когда мои глаза наполнились слезами ярости.

– Я убью тебя.

Никогда не говорила ничего подобного раньше. Ни когда Леон Грозовой Бич сжег мой дом вместе с моей семьей, ни когда хулиганы не позволяли мне спокойно жить в приюте, ни когда Аэла встала на дыбы на арене. Я никогда не говорила ничего подобного раньше, но теперь произношу словно клятву.

Грифф застыл в седле, а крылья Спаркера, похожие на раскрытый шатер, опустились.

Иксион лишь рассмеялся в ответ.

– Похоже, ты нужна своим крестьянам, – сказал он. – Удачи в их прокорме.

Он потянул Нитера за поводья, а затем снова затрубил в свой горн. Его флот поднялся, один за другим зарываясь в облачный покров и исчезая вдали. Иксион и Грифф улетели последними.

– До следующего раза, – пробормотал Грифф.

И как только он удалился прочь, я поняла, что он имел в виду. Это прозвучало как закодированное послание.

Мы с Аэлой остались в одиночестве, глядя на пылающие пожары, пожирающие город, словно раковые опухоли.

Несколько мгновений спустя к нам присоединился Ли сюр Пэллор, возникая из облачного покрова. Одно его плечо было неестественно приподнято, а Пэллор хрипло дышал. Ли приподнял забрало, глядя вслед удаляющемуся питианскому флоту, а затем оглянулся на меня. По его покрытому копотью лицу стекали струйки пота, доспехи были испачканы на плече чем-то напоминающим кровь, но он достаточно уверенно сидел в седле.

Я с трудом перевела дыхание. По крайней мере, Ли был в порядке. Или пытался держаться.

– Какие будут указания, командующая? – спросил он.

Меня слишком потрясло случившееся, чтобы задумываться о том, как странно слышать об указаниях от Ли сюр Пэллора, сына Леона. Но, услышав свое звание, я пришла в чувство. Командующая. Как мой партнер, как мой Альтернус, он предлагал защищать город, пока я веду эскадру за Иксионом, и мне так сильно хотелось этого, что Аэла вздрогнула подо мной при манящей мысли о смерти Иксиона.

Но на мне лежала ответственность за нечто большее, чем собственная месть. Внизу гибли люди. Погоня за питианцами потребует участия наездников из группы реагирования, которая сейчас нужна была для тушения пожаров, и преследовать их в таких густых облаках, как эти, было бы глупо. Я смотрела сквозь слоистые облака на горящий внизу город и приняла решение. Аэла порывалась броситься в преследование, но я крепче сжала поводья, разворачивая нас к земле.

В другой раз. Мы покончим с ним в другой раз.

– Оцепить периметр, – приказала я Ли и поднесла к губам горн, наигрывая отбой.

ГРИФФ

Ожоги, оставленные драконом Лео Грозового Бича, начали изматывать меня, пока мы возвращались на Новый Питос. Этот маленький белый аврелианец, возможно, и не производил устрашающего впечатления, но огонь у него был мощный. Когда мы спустились к Башням Моряка и прошли мимо первых карстовых колонн наших кланов, мне показалось, что от боли у меня начались галлюцинации: на колонне клана Торнроуз сидел дракон размером с кита и с крыльями, похожими на паруса.

Голиафан. Из Бассилеи. Чьи крылья, бьющие по воздуху, создавали сильный ветер.

Я видел их только на гобеленах.

Вдоль валов, рядом со знаменами Великого Повелителя и Триархов, колыхался флаг, на котором красовалась эмблема Бассилеи с изображением кита. Спаркер тяжело и неловко приземлился на балюстраду Крепости, и я неуклюжими пальцами стащил с себя сапоги. Только через мгновение я заметил, что вокруг нас сновали слуги.

– Она здесь, – сообщил Иксиону один из них.

А потом заголосили трубы, и драконорожденные, которых я никогда в жизни не видел в состоянии повиновения, упали на колени.

Я тоже с трудом опустился на колени.

Я услышал ее голос по другую сторону от опущенных крыльев Спаркера. Отчетливо выделяющийся гортанный акцент, когда она говорила на драконьем языке, не походил ни на один из тех, что я слышал ранее.

– С возвращением, лорд Иксион.

Фрейда.

– Ваше Высочество. Какой приятный сюрприз. Вы… предвосхитили мое приглашение.

– Я подумала, что пришло время. А это, должно быть, и есть тот оруженосец, о котором я так много слышала.

Я не сводил глаз с земли, но краем глаза все же заметил струящуюся по камням белоснежную мантию из натурального меха, которая остановилась передо мной и Спаркером. Его хвост метался туда-сюда по земле, грудь вздымалась. Спаркер так сильно тосковал по своему логову, что я почувствовал это.

– Взгляни на меня, холоп.

Я слегка приподнял голову. У Фрейды была светлая кожа и тонкие черты лица, а шелковистые каштановые волосы собраны в длинную косу, спускающуюся по спине. Она была старше нас с Иксионом на год или два, ее круглое лицо наполнилось участием, а в глазах, обрамленных густыми ресницами, застыло любопытство, что противоречило ее холодному тону.

Позади нее крылья голиафана закрывали горизонт.

– В моей стране, – сказала она, – рабу никогда не позволили бы оседлать дракона.

26

Водопад огня

ЭННИ

Единственный раз, когда наш флот проводил эвакуацию, – это была эвакуация Голодного Валуна этой осенью, но на малонаселенном острове проживала лишь горстка жителей. Мне тогда идти не позволили, поскольку Ли решил, что я не гожусь для участия в эвакуации, потому что в детстве стала свидетельницей пожара, когда меня заставили смотреть, как гибнут в огне мои близкие.

Но сегодня у меня не было вышестоящего начальника, который мог бы освободить меня от службы.

Группы реагирования уже оцепили периметр, в котором бушевали пожары. Широкие проспекты и каменная кладка улиц Ученого Ряда пострадали меньше всего, и здесь уже пожары начали затихать; в районе Хаймаркета вовсю работали насосы, качающие воду с ближайших берегов реки Фер; но пожар в Фабричном районе перекинулся на Чипсайд. А Чипсайд, с его соломенными крышами и узкими улочками, полыхал. Глядя на этот город с высоты драконьего полета, я заметила, что картина пожаров имитировала карты бедности, которые я наблюдала на обходах Министерства, сколько себя помнила. Бедные районы, классово неблагополучные районы были окрашены в самый яркий красный цвет.

Спустившись ниже, я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.

Я вытеснила из головы нахлынувшие воспоминания. Вокруг меня наездники разбивались на пары, чтобы начать эвакуацию. Ли присоединился к Кору сюр Маурана на другом конце Хаймаркета; Лотус и Рок по очереди ныряли в огонь и выныривали из него в Фабричном районе. К нам подлетел Пауэр сюр Итер, огромные крылья грозовика которого закрывали вид на пожары в Чипсайде.

– Ты можешь пересидеть это время, – сказал он.

Но от его предложения моя ослабевающая решимость лишь окрепла.

К черту жалость.

– Проследи за мной.

Даже не взглянув на него, я нырнула вниз.

Мы с Аэлой спустились в двухэтажный жилой дом в Чипсайде, крыша которого была объята пламенем. Мы приземлились на содрогающемся втором этаже. Жар казался всепоглощающим, а пламя не позволяло мне что-либо рассмотреть. На мгновение, когда я прижалась к спине Аэлы и попыталась отдышаться, мной овладела одна мысль: «Вот как они умерли».

Нет. Сегодня я не была тем ребенком. Сегодня дракон был у меня. И я буду использовать его, чтобы спасать людей.

Я спустилась на землю и со всей силой дунула в горн, издавая призывный звук сквозь дым. В ответ я услышала лишь треск, но Аэла покачала головой, сфокусировав на чем-то глаза, и я проследила за ее взглядом, – хотя сейчас, возможно, я видела именно ее глазами, потому что мысли об отце, братьях и сестрах затопили меня без остатка, а всплеск эмоций стал таким сильным, что мы превратились с ней в одно целое.

Я последовала за ее взглядом и, спотыкаясь, пробиралась сквозь огонь, пока наконец-то не обнаружила сгорбившиеся, застывшие фигуры в углу сотрясаемой пожаром комнаты. Они находились без сознания. Я взяла ребенка на руки, закинула руку женщины себе на плечо и начала пятиться назад. Сквозь горящее пламя появился силуэт Аэлы, которая тут же прилегла на живот, чтобы я могла посадить женщину ей на спину. Я взобралась на дракона, прижимая к себе ребенка и одной рукой держась за седло Аэлы. Я всеми силами старалась удержаться на ее спине со своей ношей, пока она отталкивалась от пола, рассекая крыльями воздух, чтобы поднять нас.

Мы приземлились на улице за периметром, где уже поджидали команды быстрого реагирования с насосами, водой и медиками. Я передала женщину и ребенка в руки санитаров, а затем снова взмыла в воздух, не дожидаясь ответа, живы они или мертвы.

Я занималась этим, не оглядываясь, а иначе вообще ничего не смогу сделать.

Кружащий над пожаром Пауэр вновь закричал:

– Ты в порядке?

– Я в порядке. Иди.

Мы с Аэлой остались парить над огнем, пока они с Итером скользнули внутрь, и к тому времени, когда снова наступила моя очередь, жар от огня высушил мои слезы. Мы продолжили сменять друг друга, то заходя в горящие здания, то вылетая из них, пока солнце и пожары не утихли.

– Энни, – сказал наконец Пауэр, – давай сделаем перерыв.

– Мы должны продолжать искать…

– Пожары утихли, они открывают бункеры. Тебе нужно поесть.

Мы подлетели к берегу реки, задыхаясь от пепла. В этой части города, недалеко от Фабричного района, река обычно была замусорена даже в пригожий день, а грязные берега были пустынны. Я сняла шлем и брызнула водой на лицо, пропитанной сажей. Позади нас от истлевающего пожарища в сумеречное небо вздымался дым. Я собиралась снова подняться в воздух, но, оказавшись на земле, вдруг обнаружила, что ноги меня не держат. Я рухнула прямо в грязь и, зажав голову коленями, разразилась рыданиями.

– Вот.

Пауэр сунул мне в руку полупустую флягу, и, даже не думая отказываться, я тут же осушила ее. Но не смогла остановить текущие по щекам слезы.

– Энни. Посмотри на меня. – Его ладонь сжала мое плечо так сильно, что я ощутила ее тяжесть. – Мы только что спасли людей.

Я провела ладонями по лицу.

Он был прав. Сегодня я не была тупицей. Не стреляла в протестующих и не отказывала в продовольственных карточках тем, кто хотел их получить. Я защищала свой народ.

В детстве я дала клятву, что всегда буду защищать его, искренне веря в это, и сегодня так и случилось.

Эта мысль была подобна прохладному ветерку, освежающему, как море, который успокаивал мое сердце, разум и душу. И хотя это могло показаться странным, но очень помогло мне подготовиться к тому, что поджидало меня дальше.

Перед нами приземлился Рок на своем грозовике с поднятым забрало, из-под которого выглядывало его посеревшее лицо.

– Энни, – говорил он. – Бункеры…

И тут его голос оборвался.

ЛИ

Мы не сразу поняли, что случилось.

После того как мы с Гриффом разделились на вершине Крепости, я так сосредоточился на своей цели, что даже когда мы с Кором стояли посреди пожарища и смотрели на улицы, я не понимал, что у меня перед глазами.

Мы находились в руинах Хаймаркета, в самом сердце догорающего пожара, на прогалине, где в углублении располагался вход в подземный комплекс, воздух в который поступал через щели в брусчатке. Общественный бункер. А вокруг нас – море неподвижного черного пепла, который то тут, то там образовывал фигуры, едва напоминающие… тела.

Тела лежали повсюду.

Даже сквозь воздушный фильтр моего шлема я чувствовал запах обугленной плоти.

Кора начала бить дрожь, и его ноги подкосились. Маурана, сидящая вместе с Пэллором на уцелевшей перекладине сигнальной вышки, фыркнула и затопала лапами по насесту:

– Почему они не…

Почему они не в безопасности, не живы, не закрыты внутри этого бункера? Я протолкнулся мимо Кора и спустился по наклонному входу к закрытой кованой двери.

Я ударил по ней молотком, и металл зазвенел, как от удара в барабан.

– Эвакуация, открывайте!

По ту сторону меня встретила лишь тишина. Позади меня Кор испустил шипящий вздох:

– Ли, это железные.

Я обернулся:

– Что?

– Мертвые… у них у всех железные браслеты.

Металлическая дверь заскрипела, когда внутри повернулся засов, а затем распахнулась. Я оказался лицом к лицу с несколькими членами городской стражи. Позади них стояли гражданские, лица которых были скрыты тенью. Кто-то внутри прошептал: «Это Ли сюр Пэллор!» Но вместо того чтобы отойти в сторону, чтобы освободить им выход, я протиснулся между стражниками и шагнул в темноту.

– Покажите свои браслеты. Все.

Все подняли запястья, на которых в тусклом свете достаточно ярко сверкали браслеты, чтобы я увидел: золото, бронза и, в случае городской стражи, серебро.

В бункере оставалось полно свободного места.

– На выход, – сказал я гражданским.

Они начали просачиваться мимо. Одна из женщин скользнула пальцами по моим доспехам, и я бросил на нее короткий взгляд прежде, чем узнал ее: миссис Саттер, мать Кора. Я был в ее доме сегодня утром. Он находился неподалеку, всего в нескольких кварталах отсюда, и она, должно быть, укрылась здесь со своей семьей: мужем, Грегом и Мериной. Бронзовая семья нашла спасение от огня… Но затем я понял, что Аны, принадлежащей к железному сословию, с ними не было.

Глаза миссис Саттер – дикие и налитые кровью, а ее взгляд перескакивал с меня на охранников. Мистер Саттер, стоящий рядом с ней, онемел от ужаса, а его невидящие глаза уставились в пустоту, пока он удерживал Грега за руку.

– Верни нам правосудие, Ли… – прошептала миссис Саттер.

Семья Саттеров прошла мимо меня, и я оглянулся на серебряных, в чьи обязанности входило наблюдение за этим бункером, на членов гарнизона городской стражи Хаймаркета, которые стояли на посту с момента моего появления. Кулаки были подняты в революционном приветствии, а руки лежали на рукоятках сабель.

Хорошо, что Пэллор остался снаружи, потому что, если бы моя ярость выплеснулась на него в этот момент, эти солдаты были бы мертвы.

– Кто главный?

Один из них выступил вперед; он был всего на несколько лет старше меня, а над его губой проглядывали редкие усы.

– Сэр.

– Почему железных не пустили в бункер?

Но прежде чем он успел ответить, снаружи раздался душераздирающий рев. Через открытую дверь, с площади снаружи. Разрывая тишину, он все нарастал и нарастал. Низкий, злобный и такой знакомый.

Потому что я держал того человека, который издавал тот же звук всего несколько недель назад.

Кор, выкрикивающий имя своей сестры так, словно хотел, чтобы небо разверзлось и ответило ему.

«Ана».

Охранник сглотнул, и пот выступил на его прыщавом лбу.

Его пальцы сжались вокруг рукояти сабли.

– Мы выполняли приказ.

ЭННИ

На берегу захламленной реки, стоя в грязи рядом с Пауэром, Рок втиснул железный браслет в мою ладонь. С него хлопьями слетал пепел. Он, рыдая, сделал доклад, пухлыми ладонями закрывая лицо и дергая за светлые волосы.

Мегара оказалась права насчет бункеров. Их было построено недостаточно, чтобы удовлетворить потребности населения города. Каллиполийское Министерство решило проблему нехватки своим фирменным способом: отдало предпочтение тем жизням, которые имели хоть какую-то ценность для государства. Другими словами, на основании результатов металлического теста.

Это выглядело по-разному, в зависимости от района, бункера или конкретного гарнизона, отвечающего за исполнение приказов. В более богатых районах, таких как Ученый Ряд и Яникульские холмы, слуги допускались в бункеры в последнюю очередь, если их вообще туда пускали. В районах среднего класса, в Хаймаркете и Саутсайде, граждан просили формировать отдельные очереди на основе их браслетов и пропускали в порядке очередности. В беднейших районах, Чипсайде и Фабричном районе, самой большой проблемой стало то, что бункеров вообще не хватало.

Для раздельных очередей в кварталах со средним достатком все обернулось самым ужасным образом. Когда начался пожар, железных и даже бронзовых не пускали в бункеры, заставляя ждать, пока внутрь не войдут золотые, а иногда, если солдаты начинали паниковать, этих людей и вовсе не запускали. Самое ужасное во всем этом то, что в некоторых бункерах имелись свободные места, в то время как снаружи лежали мертвые тела низших классов.

– Охранники просили показывать браслеты, – сообщил Рок, и его нагорный акцент вернулся, когда он потерял контроль над собой. – Все обучены показывать их, с тех пор как запустили продовольственную программу, так что, конечно, они просто… – Я посмотрела на железный браслет, лежащий на моей раскрытой ладони. – Не знаю, почему взял его. Подумал, что мне нужны… доказательства.

Я догадалась, о чем он умолчал, потому что сама об этом подумала. Доказательства на случай, если этот режим попытается скрыть свои злодеяния. Нам всем было известно, что они скрывали информацию и манипулировали ею, как им вздумается. Мы знали об этом столько же времени, сколько работали в Министерстве Пропаганды, но столкнулись с последствиями только сегодня: когда Мегара рассказала мне о резне, о которой я никогда не слышала, совершенной режимом, которому я служила. А вот теперь это.

– Где остальные?

Рок протер глаза, еще сильнее пачкая лицо пеплом.

– Лотос отправился с Кором, сказал, что они собираются захватить Подземелье? Они работают с Отверженными, Энни. Ли тоже, я думаю.

– Я знаю.

Но меня это больше не волновало.

Я запуталась в мелочах. В сплетениях достоинств и недостатков, можно ли считать Отверженных героями или они уже стали террористами, похитившими зерно и слившими врагу государственную тайну. Но ничего из этого не имело значения по сравнению с тем, что произошло.

В конце концов, в самом главном вопросе Отверженные были правы.

Вот преступление, которое имело значение.

«Мы все одинаково достойны».

Почему только сейчас, столкнувшись с этим, я поняла?

ЛИ

Кор, его мать, отец, брат и сестра столпились возле бункера, окружив неподвижное тело. Мистер Саттер склонился, чтобы обнять свою мертвую дочь, а миссис Саттер отвернула лица своих младших детей. Кор, обхватив себя руками, раскачивался взад-вперед и плакал.

Мне казалось неприличным подходить к ним, когда у них такое горе.

Но когда я коснулся плеча Кора, он резко подскочил на ноги. Его покрытое пятнами лицо исказилось, слова судорожно рвались наружу:

– Они разлучили их. Эти ублюдки, они сказали ей ждать…

Я схватил его за плечи. Существовало два способа пережить такие муки: ждать или действовать. И если я угадал правильно, мы с Кором оба хотели последнего.

– Подземелье, Кор.

Налитые кровью глаза Кора распахнулись.

– Мы захватим его, освободим Мегару, возьмем под контроль «Народную газету» и расскажем всему миру, что произошло сегодня.

Наши драконы приземлились по обе стороны от нас, и я смутно осознал, что случился внезапный всплеск эмоций, что мы говорили, словно сквозь толщу воды, как будто опьянели. Пэллор и Маурана озверели от нашей ярости.

– Да, – отозвался Кор. – Да.

Я потянулся к поводьям Пэллора, и мое дыхание слилось с его дымными выдохами.

– Найди Лотуса, – сказал я. – Я скоро вернусь.

– Куда ты…

– Сначала мне нужно кое-что сделать.

То, что должен был сделать еще несколько месяцев назад.

ЭННИ

Я оставила Пауэра и Рока на берегу реки, поручив им встретиться со мной в Обители, как только они закончат с эвакуацией и сообщат о произошедшем другим стражникам.

Воздух над городом был плотным и серым от дыма, вздымающегося от сгоревших зданий, а маска внутри моего шлема настолько пропиталась им, что я продолжала кашлять, даже опустив ее на лицо. Добравшись до Внутреннего Дворца, мы с Аэлой спустились в Огненную Пасть и начали кружить по окрестностям, заглядывая в окна, пока я наконец-то не нашла горшки с растениями, принадлежащие Миранде Хейн.

Окна Министра Пропаганды напоминали арки, залитые золотым светом. Мы с Аэлой приземлились на балкон, где когда-то сидел дракон Повелителя, и постучали в дверь. Когда нам не ответили, Аэла выстрелила. Я почувствовала ее огонь, как свой собственный.

Стекло на двери треснуло. Я ударила кулаком по стеклу и, разбив его, потянулась внутрь за ручкой. Я вошла в ее кабинет как раз в тот момент, когда из коридора ворвалась сама Миранда.

– Антигона, что…

– Закрой дверь.

Широко распахнутые глаза Миранды скользнули мимо меня к дракону, чей силуэт виднелся на насесте перед ее кабинетом, и она захлопнула дверь своего кабинета. Повелители драконов построили эти насесты, чтобы вызывать драконов из Огненной Пасти, и этим удобным приспособлением я воспользовалась сегодня впервые.

Я стояла по ту сторону стола, где обычно сидела Хейн, и даже не предложила ей занять свое место. Вместо этого я положила железный браслет, испачканный сажей, на стол перед ней. Миранда взглянула на него, а затем снова посмотрела на меня.

– Вы знали, что городской страже было приказано заполнять бункеры в зависимости от сословия?

Миранда медленно выдохнула. Она подалась вперед, к креслу, в котором частенько сидела я, и рухнула в него.

– Я этого не делала, – прошептала она.

– Я вам не верю.

Миранда потерла глаза, которые покраснели от наворачивающихся слез.

– Я к этому непричастна, хотя меня и не удивляет это. Строительство бункеров продвигалось слишком медленно, и золотые беспокоились. Скольким было отказано…

– Слишком многим.

Она наклонилась вперед, подперев голову руками.

– А как насчет резни в Саутсайде? – спросила я.

Миранда едва слышно усмехнулась, потупив глаза в пол.

– Ты сегодня в ударе, Антигона. Добралась до разоблачений должностных преступлений, – пробормотала она. – Да. Об этом я знаю. Городская стража получила приказ восстановить порядок и сделала это с излишним рвением. Когда мы объявили о прекращении боевых действий, было уже слишком поздно.

– И потом вы помогли это скрыть?

Миранда говорила так, словно ее мучил насморк:

– Я Министр Пропаганды. Я… делала то, что требовалось.

Любимое выражение Первого Защитника. Обязанность стражников.

С тех пор как узнала ее поближе, я считала Миранду Хейн своей союзницей, несмотря на тот департамент, который она возглавляла. Она стала человеком, которому я могла доверять, как никому другому, – гораздо больше, чем многим чиновникам Министерства, работающим на Атрея.

У нее был один шанс объясниться.

– Почему?

– О, Энни… Ты должна понимать.

Миранда подняла голову, ее глаза блестели. Словно в них светились воспоминания.

– Вначале все было великолепно. Я была их Мегарой. – Ее голос стал ровным, безжизненным, и она прикрыла глаза. – Но удержать власть гораздо сложнее, чем завоевать ее. Приходится идти на жертвы. Ты продолжаешь жертвовать, пока не осознаешь, что в жертву принесла саму себя.

Лицо Миранды было залито лучами заходящего солнца, в золотистом свечении которых четко выделялись морщинки, тонкими линиями разбегающиеся от ее глаз и рта.

Она выглядела такой печальной, что мне едва не захотелось ее пожалеть.

Вот только железный браслет человека, которого мы не спасли, тяжким грузом лежал на моей ладони. Вот только мы считали себя лучше их, что оказалось наглой ложью.

Металлический тест не стал достойным ответом бесчеловечности Повелителей драконов. Это всего лишь очередная его разновидность. И я отрицала это, потому что система была выгодна мне.

Я больше не желала в этом участвовать.

– Стоило ли оно того? – потребовала я ответа. – Приносить себя в жертву? Делать то, что нужно?

Какое удовольствие принесли мне эти слова, сказанные с усмешкой. Я чувствовала Аэлу, восседающую на балконе позади меня, напряженную от моего гнева, полную желания выстрелить.

Грустная улыбка искривила губы Миранды, как будто моя ярость заставила ее испытывать гордость.

– Для меня, – ответила она, – так и было.

Она протянула руку, чтобы коснуться железного браслета, лежащего на столе. На ее пальцах остался пепел. Миранда подняла их, чтобы внимательно осмотреть в лучах солнца. Затем перевела взгляд на меня:

– Но ты можешь быть лучше.

У меня защипало в глазах. Сейчас мне казалось, что было уже слишком поздно.

– Как?

Рот Миранды сложился в странную, невеселую улыбку:

– Перестань делать то, что нужно. Начни спрашивать себя, что необходимо.

Она указала на окно, и я обернулась. Там виднелась полоска неба – голубая на фоне краснеющего заката, к которой рвалась струя черного дыма, быстро заполняющая пространство на другой стороне Огненной Пасти.

Дом Первого Защитника был объят пламенем.

– Начни с этого, – сказала Хейн.

ЛИ

Каретный дом – одно из немногих зданий дворцового комплекса, построенных из дерева. Они легко возгорались. Я стоял рядом с Пэллором, наблюдая, как распространялось пламя, чувствуя запах серы и ощущая жар на своем лице и огнеупорном костюме. Я смотрел, как лопается стекло, облезает краска, чернеют бревна.

Пэллор откинул голову назад и с ревом устремил пламя в затянутое дымом небо.

Я не отрывал взгляда от входной двери, ожидая, что она вот-вот распахнется. Ожидая его.

Это нужно было сделать еще тогда, когда я вернулся после дуэли с Джулией. Забыть о благородных идеалах и возвышенных речах, о мести, скрытой за тостами с игристым вином. Этот человек заслуживал справедливой драконьей кары.

– Выходи, ублюдок!

Позади меня раздался холодный голос:

– Больше походило бы на Леона, если бы ты запер дверь.

Атрей Атанатос наблюдал за тем, как горит его дом из другого конца сада.

Пэллор мгновенно настиг его. Его клыки впились в горловину туники Атрея, и он перетащил его через стену, прижав к земле. Атрей тяжело задышал, ударившись о землю. Пэллор склонился над ним и издал долгое медленное шипение, обжигающее дыханием.

– Мой отец был не единственный, кто бросил горящих крестьян на произвол судьбы, – сообщил я.

Атрей не двигался с места, не отводя взгляда, смотрел в глаза моего дракона. Но я чувствовал то же, что ощущал Пэллор: страх.

Мне понравился этот вкус.

И тогда я начал произносить слова, которые копились во мне со дня смерти Джулии:

– Всю свою жизнь я говорил себе, что ты лучше. Что этот режим лучше. Что все остальное не имеет значения: ни то, что ты убил их, ни то, что я сбежал, ни даже то, что ты хотел убить и меня. – Мой голос дрожал, словно от отвращения. – Но в итоге я зря потратил время, потому что ты ничем не лучше. И этот режим не лучше. Богатые по-прежнему жиреют, а бедные по-прежнему горят, разница лишь в том, что у тебя хватает наглости говорить о справедливости!

Атрей хрипло усмехнулся, и его грудь уперлась в морду Пэллора.

– Кому-то всегда приходится умирать без нужды. Ты осуждаешь меня за то, что я выбирал тех, кто достоен выжить?

Пэллор снова зашипел, и Атрей вздрогнул от боли. Мой ответ прозвучал так громко, что эхом разнесся по двору, перекрывая треск пламени.

– Единственные люди, которые заслужили сегодня смерти, стояли у дверей бункеров и не пускали других.

Атрей протянул руку, хватаясь за морду Пэллора. Ноздри дракона раздулись.

– О, Ли, – выдохнул Атрей. – У тебя всегда было слишком доброе сердце. Это вредит твоему большому уму.

Я почувствовал, как он прикоснулся к нам. Ощутил его нежность. Почти отцовскую. Еще год назад мне бы хотелось этого.

Теперь же меня переполняло отвращение к нему.

Гвардия Защитника собиралась по краям двора, образуя линию вокруг сада Каретного дома. Арбалеты были направлены на меня, на Пэллора. Атрей поднял руку, приказывая им не стрелять. Затем он заговорил со мной на драконьем языке:

– Думаешь, меня впервые вот так прижимает к земле дракон, а мне приходится объясняться перед разъяренным Повелителем? Сделай это, Ли. Стань тем, кем я боялся увидеть тебя с того момента, как узнал, кто ты.

На мгновение прежний страх всколыхнулся во мне, хотя я понимал, что он намеренно разжигал его.

В отсветах горящего Каретного дома, во дворе Защитника, приземлился второй дракон. Энни соскользнула на землю рядом с Аэлой, уставившись на меня, ее залитое слезами лицо осунулось.

Я посмотрел на нее в ожидании, что она остановит меня.

Ее глаза были подобны сияющим звездам. Она вскинула голову.

Делай свой выбор.

И именно ее взгляд позволил мне разглядеть страх, преследовавший меня на протяжении всей жизни. И окончательно понять его.

Чушь.

Я не такой, как мой отец. Никогда не был таким, как мой отец. Но и таким, как этот человек, я становиться не собирался.

– Ты извратил понятие справедливости, – сказал я Атрею на драконьем языке. – Лучшее будущее, которое ты обещал этому городу, – ложь. Ты потерпел неудачу. Ты больше не заслуживаешь власти, которую узурпировал.

Я сжал руку в кулак, и Пэллор поднял голову. Грудь Атрея начала вздыматься.

– Я заберу у тебя город, – продолжил я говорить человеку, лежащему в грязи у моих ног. – Но не как узурпатор и не как мстительный наследник.

Небо распростерлось надо мной, и хотя я стоял на земле, уже чувствовал, как мчусь на спине дракона.

– Я отберу у тебя власть, когда ты, стоя на коленях, выберешь меня своим преемником, потому что твой народ хочет этого и твоей головы. Я милосердно дарую тебе смерть, как это случилось с моим отцом.

Пламя бушующего пожара отражалось в глазах Энни, когда она кивнула мне.

Я вскочил на спину Пэллора, и только тогда Атанатос встал на четвереньки.

– Мы захватим Подземелье, – сообщил я Энни.

– Хорошо, – отозвалась она.

– Ты с нами?

Энни взглянула на меня, на Защитника у наших ног, на раскинувшийся за нами город. И затем покачала головой:

– Думаю… Я нужна здесь, – ответила она.

– Здесь?

– Здесь, – повторила она.

«Мы должны были сделать это вместе», – едва ли не закричал я.

Но она выглядела такой целеустремленной, с расправленными плечами, каштановыми волосами, растрепанными ветром, с сидящим у ее ног драконом, что мне показалось, словно она, как и я, только что осознала нечто важное.

Печаль пронзила меня, подобно облаку, заслоняющему слепящее солнце.

Но я слишком стремился двигаться вперед, чтобы задавать вопросы тем, кто остался позади.

В наступающих сумерках мы с Пэллором пробрались по дымящемуся небу к Фабричному району, где в центре по-прежнему дымящегося города возвышалось Подземелье.

На его крыше уже развевалось зеленое знамя Отверженных, а на фоне темного неба виднелись силуэты двух драконов. Вокруг возводились баррикады.

27

То, что необходимо

ЭННИ

В какой-то момент, глядя, как крылья Ли сюр Пэллора исчезали на горизонте, я подумывала сесть на Аэлу и последовать за ним. Но по причинам, недостижимым для моего разума, я понимала, что если Миранда была права и мое призвание заключалась в том, чтобы делать не то, что должно, а то, что необходимо, то прямо сейчас мне нужно быть здесь. По эту сторону дворцовой стены.

Я подошла к Атрею. Он задыхался, поскольку его все еще переполнял ужас перед драконом. Неприятно наблюдать, как Защитник, обычно такой спокойный и уравновешенный, сгибался пополам, задыхаясь от бессилия.

– Вы в порядке, сэр?

Он схватил меня за плечо, чтобы опереться, а затем поднял голову. Он округлившимися глазами посмотрел на меня, словно только сейчас осознал, как много значила моя помощь.

– Антигона?

Я не спросила, чему он удивлялся. Я провела его к ближайшему входу во Внутренний Дворец, где капитан охраны усадил Защитника на скамью рядом с лестницей. Я передала охраннику запасную канистру с охлаждающей жидкостью.

– Слава драконам…

Генерал Холмс с багровым лицом появился в дверях:

– Что, черт возьми, это было?

– Ты пропустил самое интересное, Амос, – пробормотал Атрей, пока капитан наносил охлаждающую жидкость ему на грудь.

– По всему городу веселье. – Холмс взмахнул листком бумаги: сообщение от городской стражи. – Отверженные захватили Подземелье. С помощью двух предателей-стражников. Кора сюр Маурана и Лотуса сюр Иустус.

– Добавь к этому списку Ли сюр Пэллора, – проворчал Атрей.

Холмс исторгнул проклятия.

– Я пошлю с остальными Антигону, чтобы отбить Подземелье, но в свете всего происходящего…

Он не услышал меня, когда я заговорила. Мне пришлось повторять свои слова дважды. Наконец-то он взглянул на меня, словно вспоминая, что я находилась здесь.

– Простите?

– Я не стану отбивать Подземелье.

Холмс уставился на меня. Атрей, чья голова была откинута к потолку, пока капитан занимался охлаждающей жидкостью, снова усмехнулся.

– Это приказ! – рявкнул Холмс. – Вы не можете оспаривать приказы.

– Я только что это сделала.

Лицо Холмса побагровело.

– Отлично. Вы понижены в звании. Мы пошлем любого другого стражника, который справится с вашей работой…

– Тогда этому стражнику придется иметь дело со мной. На баррикадах. Где я присоединюсь к Ли и Кору, если мои услуги здесь больше не требуются.

Холмс не отрывал от меня взгляда. А затем взорвался таким громким криком, что капитан стражи подскочил на месте.

– Это абсурд. Сначала Ли сюр Пэллор, а теперь и вы? Ваша работа – выполнять приказы. Я согласен, что это никогда не было вашей сильной стороной…

– Моя работа – думать. Моя работа – вести этот город к справедливости. Сэр.

В саду снаружи зарычала Аэла. Холмса так поразило мое открытое неповиновение, что он тут же закрыл рот. Я услышала странный звук и, обернувшись, увидела усмехающегося Атрея.

– Не воспринимай дерзость Антигоны на свой счет. Она цитирует меня. – Атрей сделал паузу, и наши глаза встретились. – Ты видела отчеты Отверженных, Антигона. Ты бы хотела, чтобы они контролировали государственную газету?

Я смотрела на этих двух людей, думая о том, кто из них издал приказ о допуске в бункер, исходя из принадлежности к определенному сословию, а кто его одобрил.

– Если бы «Народная газета» захотела обнародовать злодеяния, которые совершили сегодня наши солдаты, вы бы ей позволили?

Холмс даже не обратил внимание на слово «злодеяния».

– Конечно, нет, – огрызнулся он. – Это бы дестабилизировало ситуацию.

Я вздернула подбородок, не сводя глаз с лица Атрея.

– Я так и думала, – ответила, копируя тон Холмса.

Я покинула лестничную площадку с сияющей эмблемой Первого Наездника на моей груди.

Мои тело ломило от усталости, когда я вечером возвращалась в Обитель, думая о том, кого встречу там. Кто не присоединился к Ли и Кору на баррикадах. Кто вернулся, чтобы следовать моим приказам.

Но они все вернулись.

В комнате стояла темнота, и только огонь полыхал в их глазах, устремленных на меня. Здесь были все, кто вернулся из воздушного боя, серьезно не пострадав. Рок со своими друзьями-простолюдинами, Пауэр и Дарий с привычной патрицианской свитой. Дейдра и Алекса, стоящие бок о бок.

И Крисса.

– Ты здесь? – удивленно спросила я.

Я думала, что Крисса отправится с Кором, Ли и Лотусом. Но она сидела в кресле у камина, положив руки на подлокотники. Услышав мой вопрос, откинула в сторону копну золотистых волос и поджала губы:

– Неусыпная бдительность не в моем стиле.

Рок, сидящий рядом с ней с мрачным лицом, кивнул:

– Куда вы, туда и я, командующая.

Он сказал это с такой непринужденностью, хотя я знала, что все это было напускным: Лотуса с нами не было, а он – самый близкий друг Рока.

– Так каков план? – поинтересовался Пауэр.

К горлу подкатил ком.

Мы остались в меньшинстве, поэтому смысла идти в зал собраний не было. Я могла подвести итоги здесь. Я застыла на месте, чувствуя, как слабый прилив адреналина наполняет меня силами. Несколько месяцев назад я боялась произносить речь перед своими сверстниками. Но сейчас мне даже представить это сложно.

– Сегодня нынешний режим обагрил себя кровью.

Ни одного удивленного взгляда, лишь мрачные кивки. Мои наездники побывали на местах пожара. Видели, слышали, что случилось.

– Но они скоро ответят за свои злодеяния. И мы тоже ответим. Теперь Отверженные контролируют «Народную газету» и Подземелье, им помогают Ли сюр Пэллор и Кор. Газета, которую они выпустят завтра, будет призывать к переменам, а это, соответственно, приведет к беспорядкам. К таким бунтам, которые городская стража обычно подавляет. – Я подняла руку и сжала ее в кулак. – Я не хочу повторения Дворцового дня, не хочу, чтобы Дворец был разгромлен. Но я хочу, чтобы власти сели за стол переговоров. Чтобы они ответили за содеянное.

Я прижала вторую ладонь к кулаку, словно щит.

– А пока этого не случилось, наша основная задача – обеспечить безопасность гражданам Каллиполиса.

ЛИ

Отверженные базировались в редакции «Народной газеты» на втором этаже Подземелья. Столы прежних сотрудников были убраны, бумаги бесцеремонно свалены на пол, все лампы в комнате зажжены, и с наступлением ночи комната наполнилась людьми. Я нашел Мегару, скрючившуюся на скамейке в углу комнаты и обнимавшую Кора. Она прижалась своей стриженой головой к его, что-то бормоча ему на дамианском. При моем приближении она подняла глаза.

– От меня воняет, – предупредила она.

Я сел рядом с ними.

– От меня тоже. Как тюрьма?

Мегара усмехнулась. Ее пальцы, загрязненные под ногтями, выписывали круги по шее Кора, над воротником его кирасы. Он понуро опустил голову, словно потерял желание смотреть на этот мир.

Я все еще находился в доспехах, которые мне внезапно захотелось сбросить с себя, но я потянулся к Кору. Он едва среагировал на мое прикосновение, пока я расстегивал пряжки, скрепляющие его кирасу, понемногу ослабляя ее. Несколько мгновений Мегара наблюдала за мной, а затем начала помогать мне пальцами. Пластина за пластиной мы снимали с него доспехи и складывали их в кучу рядом с нами, в то время Кор не отрывал взгляда от своих коленей.

Он мог думать только об одном. Я заколебался, а затем предложил то утешение, которое, помнится, хотелось бы услышать в детстве самому:

– Это произошло быстро, Кор. Она почти не страдала.

Его лицо исказилось.

Мегара снова обняла его, зарываясь лицом в его плечо.

Я стянул свои доспехи последним. Энергия, которая скопилась во мне, пока я противостоял Атрею, быстро угасла. Каждая пластина словно весила вдвое больше, чем обычно. Покончив с доспехами, я сжал дрожащее плечо Кора и прислонился к стене. Мои глаза закрылись.

А когда снова открыл их, увидел перед собой Ричарда Тиндейла в тюремной робе. От него воняло канализацией, как и от Мегары.

– Мои студенты, – протянул он, улыбаясь нам троим.

Я застыл на месте, размышляя о том, что последний раз видел его, когда он пытался заставить меня связаться с моей семьей на Новом Питосе. А потом Энни на него донесла. И в том, как он сейчас выглядел – исхудавший, осунувшийся, почти налысо обритый, – виноваты только мы.

Но он не смотрел на меня.

– Мегара. Ты сделала это.

Мегара вскочила на ноги при виде своего наставника.

– Профессор!

Она обняла его, и он обхватил ее исхудавшей рукой. Затем отступил назад и указал сначала на ее остриженную голову, после – на свою:

– Из нас вышла отличная парочка.

Мегара разразилась смехом, сменившимся тут же слезами.

Мы оставили Кора спать на скамейке, когда Вэл Лазаре позвал всех на первое собрание. В кабинете со стеклянными стенами, который раньше принадлежал главному редактору «Народной газеты», он приступил к обсуждению нашей позиции, а также подсчету наших рядов, куда входили Ричард Тиндейл и Тейраны, которые прибыли вместе с Лотусом, прихватив с собой чемоданы. Профессор поэзии и поэт-лауреат встретились с дружелюбием старых школьных товарищей, которыми, как я подозреваю, они и являлись.

– Они что, не кормили тебя, ублюдки? – вопрошал Ло Тейран, сжимая тощую руку Тиндейла, когда Тиндейл кричал в ответ:

– Ты должен был быть там со мной, хитрый пес!

Когда началось совещание у Лазаре, я впервые осознал, что Лотус, Кор и я – единственные стражники, присоединившиеся к Отверженным.

– Остальные, должно быть, остались с Энни.

– С Энни? – повторил Лотус, сбитый с толку.

Помедлив и уже не чувствуя себя столь уверенным в своем решении, как тогда, когда стоял перед горящим Каретным домом, я впервые поведал о своей схватке с Атреем и расставанием с Антигоной сюр Аэла.

Вэл Лазаре заворчал:

– Было бы проще прикончить его, парень.

Он был прав, но причины, по которым я не сделал этого, казались теперь довольно глупыми. Теперь, когда я находился в нескольких милях от Дворца, в укреплении, которое охраняли лишь три дракона и команда почти безоружных Отверженных, к моему удивлению, Ричард Тиндейл встал на мою защиту:

– Нет, если нам нужна легальность, – сказал он. – Но Антигона может создать проблемы.

– Почему? – поинтересовался я.

– Потому что это захват власти, – заявил Ло Тейран, кивая Тиндейлу. – Она будет следующей в очереди на престол, если мы попытаемся заставить Атанатоса уйти в отставку.

– Она осталась во Дворце не для того, чтобы захватить власть, – усмехнулся я.

Эта идея казалась настолько смехотворной, что я не знал, с чего начать объяснение. Даже если не совсем понимал причины, по которым она решила остаться с Атреем, но точно не по такой примитивной причине, как амбиции.

Ричард Тиндейл и Ло Тейран обменялись взглядами, но Лазаре заговорил первым:

– Народу нужен лишь один человек, к которому он сможет обратиться, когда отвернется от Атрея, – сообщил он. – Нельзя допустить появления нескольких претендентов, если мы хотим избежать гражданской войны. Должен быть только один маяк, который светит достаточно ярко. Ты понимаешь, кто должен стать этим маяком?

Лазаре не знал об обещаниях, которые я дал Атрею, когда сегодня вступил с ним в схватку. Я посмотрел сквозь стекло на Кора, скорчившегося вместе со своей семьей на скамейке в главном офисе редакции, оцепеневшей от горя. Его сестра погибла, потому что наш город, его руководство бросили ее на произвол судьбы.

– Да. Я понимаю.

Время для сомнений в моей собственной непригодности к руководству прошло. Настало время сделать шаг вперед и использовать таланты, которыми наградил меня отец. Голос, лицо, речь – все, что потребуется, чтобы избавить этот город от Атрея.

– Но Энни – не то, против чего мы выступаем, – сообщил я. – Она, вероятно, будет сочувствовать нам. Она не в оппозиции.

Мегара, которая наблюдала за мной, положив подбородок на руку, впервые вставила слово:

– Говорила ли тебе Антигона, что она навещала меня, когда я была здесь, в заточении?

Тиндейл перевел на нее взгляд, в котором застыл вопрос. Когда я покачал головой, она широко улыбнулась:

– Тогда, возможно, есть кое-что, чего ты о ней не знаешь.

Предчувствие охладило меня, как сквозняк.

Ло Тейран посмотрел в узкую прорезь окна, слушая звон полночного колокола.

– До восхода солнца осталось шесть часов. Пора готовить завтрашние новости и планировать маршруты протестных шествий. Если ты не возражаешь, Вэл, я бы хотел начать раздавать задания.

Завтрашняя газета впервые в истории будет доставлена с драконьей спины. Мы писали до раннего утра. С некоторой опаской я разбудил Кора, спрашивая, хочет ли он писать главную статью: разоблачение того, что случилось сегодня. Лицо Кора окаменело.

– Поможешь мне?

Я сидел рядом с ним, детально прорабатывая статью, строчка за строчкой, как мы занимались этим в детстве, готовясь к занятиям по риторике. Никто из нас не обращал внимания на паузы, которые делал Кор, когда у него перехватывало дыхание, когда заканчивались слова, когда предложения, которые он с трудом нащупывал в себе и выдавал сквозь стиснутые зубы, заставляли его плакать. Его рука слишком сильно дрожала, слезы размазывали чернила по бумаге, а он сам не в состоянии был держать ручку. Поэтому я держал ее за него.

После того как помог Кору с его работой, я написал свою. Мой огнеупорный костюм болтался на талии, плечо и нога пульсировали от боли, но я больше не чувствовал усталости.

Я ощущал себя живым. Живым и наполненным яростью. Накануне второй Революции, когда Подземелье захвачено, а на крыше ждут наши драконы, мне казалось, что слова, выходящие из-под моего пера, способны изменить мир.

К утру все статьи были написаны, и следующие несколько часов ушли на то, чтобы отпечатать их на большом печатном станке в соседней комнате. Ло Тейран руководил процессом с помощью Мегары, набравшейся опыта после стажировки в «Золотой газете». Когда первые листы выскочили из печати, испуская пар, раздались возгласы ликования. Новый заголовок гласил:

«Народная газета»: отныне свободная газета Каллиполиса.

Мы со свертками в руках взбежали по лестнице на крышу, где нас поджидали драконы. Взобравшись на их спины, не утруждая себя доспехами и подбадриваемые толпящимися на крышах Отверженными, мы бросились в ночь.

Газеты разлетались по залитым лунным светом площадям и проспектам, словно опавшие листья.

После этого усталость волной накатила на меня. Когда мы возвратились на крышу, я даже не добрался до лестницы. Расседлал Пэллора и сполз на землю рядом с ним. Рядом с зелеными знаменами Отверженных, установленных на равных расстояниях друг от друга, стояли дозорные, но ранним утром их голоса затихли.

– Знаю. Снова крыша. Но скоро ты вернешься в свое гнездо, Пэл.

Пэллор фыркнул, как будто искренне в этом сомневался. Он свернулся вокруг меня, расправив крыло и сложив его надо мной. Его чешуя была горячей, и когда он накрыл меня своим крылом, я оказался в подобии теплого шатра. Я повернулся на бок, обхватывая пульсирующее плечо, и посмотрел на кусок ночного неба, проглядывающего между его крылом и хохолком. Несколько мгновений звезды кружились перед моими глазами, как будто я все еще летел.

Завтра Сыном Революции станет Ли сюр Пэллор, о котором услышит весь Каллиполис.

Когда я погружался в сон, в мои мысли ворвались мысли Пэллора, в которых я увидел Аэлу.

А потом я отключился.

Когда я проснулся, сквозь прорезь его крыла лился солнечный свет.

Пэллор сложил крыло, когда я пошевелился, и сел, жмурясь от света. Солнце взошло. На крыше Подземелья стояла тишина, но я знал, что за его пределами город, должно быть, бурлил. Солнечный свет означал, что газеты уже были найдены. Значит, скоро начнутся протесты. Значит, что на подступах к Подземелью уже собиралась городская стража, а Отверженные готовились сражаться на баррикадах.

Я все еще находился в своем огнеупорном костюме. Рука занемела ниже раны, а нога болела. Я так проголодался, что мой желудок напоминал огромную опустевшую пещеру. Но я не знал, когда в следующий раз смогу поесть, и вместо этого потянулся за экземпляром «Народной газеты».

И тут я увидел, что написала Мегара.

ЭННИ

Мой план – переждать протесты. Поддерживать порядок в городе, пока они идут своим чередом, а после я как представитель законных правоохранительных органов помогу заключить сделку с Ли от имени Отверженных.

Я полагала, что мой план был близок к плану Отверженных, пока не прочитала их первую выпущенную газету.

Копии были сброшены с драконов на дворцовые площади ранним утром, еще до рассвета. Оставшиеся стражники читали их в трапезной за скудными порциями каши. При всем моем голоде, когда я приступила к чтению, у меня пропал аппетит.

На первой полосе находилось две статьи. Одна, написанная Ли сюр Пэллором, требовала немедленной отставки Атрея, прекращения классово-металлической системы и восстановления Народного Собрания. Статья подписана: «Ли сюр Пэллор, Сын Революции».

Во второй статье Кор сюр Маурана рассказывал о том, как умерла его сестра.

Я услышала свой судорожный вдох, словно из моих легких выбили весь воздух.

Простоватый стиль Кора был знаком мне по тысячам домашних заданий, прочитанных вслух в классе: «Мою сестру, Ану Саттер, попросили подождать у бункера из-за ее железного браслета на запястье. Она никогда хорошо не училась в школе».

Ана, которая всегда была так добра ко мне, которая никогда не придавала значения разному положению…

Бедная семья Саттеров, потерявшая Дака, а теперь еще и…

– Энни, что?..

Голос Криссы. Комната, которая внезапно потемнела у меня перед глазами, вновь приобрела цвета, но я видела все словно через рифленое стекло. Стражники, сидящие за моим столом, обернулись ко мне.

Когда Крисса взяла у меня газету и увидела заголовок, тут же зажала ладонью рот.

– О, Кор, – вздохнула она. – О нет!

Рядом с Криссой Пауэр пробормотал ругательство, выплюнув свой чай.

Он бросил взгляд на статью, которая следовала за статьей Кора. Когда я перевернула газету, он попытался накрыть ее ладонью. Я отпихнула его руку в сторону. На второй полосе располагалась статья, написанная Мегарой Роупер, под заголовком: «Антигона сюр Аэла: непригодна для службы?»

Это подрыв авторитета.

Я читала с оцепенелой отстраненностью, зрение все еще было затуманено после статьи Кора, и мне казалось, что статья написана о ком-то другом. Она начала с описания допроса в Подземелье. Мои собственные слова бросались на меня прямо со страницы: «Знаешь, каково это – смотреть?» Далее она описала мое печально известное строгое соблюдение поборов, распределение пайков и мою готовность стрелять в гражданских лиц, единственным преступлением которых была кража зерна. Ричард Тиндейл, профессор, на которого я донесла ранее, прокомментировал это: «К сожалению, не редко случается, что жертвы насилия впоследствии сами проявляют склонность к насилию. Стоит задаться одним вопросом, а нет ли у Антигоны сюр Аэла психологических проблем после той невообразимой травмы, которую она пережила в детстве?»

Но Мегара не остановилась на этом. Она также приплела слухи о моей романтической связи с Ли сюр Пэллором, сыном моего Повелителя драконов, косвенно ссылаясь на грязную историю, связывающую Грозовых Бичей с крепостными. То, что Ли – сын Повелителя драконов, упоминалось, чтобы подчеркнуть тот факт, что Ли доказал свою преданность Революции в смертельной схватке с родственницей. Параграф закончился упоминанием того, что я получила звание Первой Наездницы по рекомендации Ли.

В конце Мегара намекнула, что я неуравновешенная, жестокая и достаточно амбициозная, чтобы воспользоваться текущей политической ситуацией для того, чтобы подняться еще выше.

Я прочла статью без особых эмоций и потому удивилась, когда, подняв глаза, увидела, как Рок нервно щелкает костяшками пальцев, а Крисса вытирает слезы, после чего с яростью произносит:

– Это мерзко.

– Это правда, – услышала я собственный голос.

Читать о всех своих преступлениях – все равно что поднять большой камень и смотреть на червей, извивающихся на бурой траве под ним. Я делала эти вещи, и все они были ужасны. Разве я лучше тех охранников, выполнявших приказ, из-за которого Ана Саттер оказалась снаружи бункера, а ее семья заперта внутри; когда я стреляла по гражданским, несмотря на их крики, и говорила себе, что это было необходимо? Те охранники и я – каждый из нас делал то, что требовалось.

– Это неправда. Ты не пробиралась наверх через постель, – выпалила Крисса.

Это то, чем она потрясена? Я едва не расхохоталась.

– Я пародировала Леона Грозового Бича, чтобы выудить из нее информацию. Если Мегара ведет грязную игру, то и я вела себя не лучше.

Кажется, даже у Криссы не нашлось на это ответа.

– Ты спала с ним? – спросил Пауэр.

Я начала качать головой, когда Крисса положила ладонь на мою руку:

– Это не наше дело.

Но, услышав слегка натянутый голос Криссы, я вспомнила ее историю с Ли и поняла, что она просто не хочет обсуждать этот вопрос, чтобы поддержать меня. Я сжала ее руку в ответ.

Пауэр закатил глаза к потолку и пробормотал что-то вроде «как типично».

Рок хрустнул костяшками пальцев:

– Крисса права. Это клевета. Отверженным должно быть стыдно.

Остальные кивнули, и я была бы благодарна им за поддержку, если бы не внезапная мысль, которая заставила меня почувствовать себя хуже.

– Думаете, Ли это позволил?

Между бровями Криссы залегла складка:

– Как вы расстались после Каретного дома?

– Я не…

Я не знала. Я не объяснила Ли, почему решила остаться с Атреем, вместо того чтобы последовать за ним на баррикады, потому что причина казалась очевидной: я нужна была ему для вторжения здесь. Но в ретроспективе мой выбор остаться могли с легкостью принять за нечто более зловещее, более расчетливое или амбициозное…

А поскольку Кор оплакивал свою сестру, а Ли находился по ту сторону баррикад, у меня не было возможности все разъяснить.

Слезы подступили к глазам, но Крисса, казалось, поняла меня, потому что ободряюще стиснула мою руку и вскинула голову:

– Им больно. Этот город страдает. Те, кто обижен, обижают других. Мы должны быть выше этого.

Протесты начались тем же утром. И не только на Народной площади. На каждой площади, в каждом районе, кроме Яникула и Ученого Ряда, куда протестующим вход был воспрещен. Даже за аврелианскими стенами протестовали каллиполийцы, стремящиеся попасть внутрь. Из Дворца доносились крики.

Я почувствовала знакомое напряжение в животе, нарастающее желание выйти и сделать свою работу, когда вместе с остальными стражниками я начала одеваться, чтобы встретить толпу. В этот момент в арсенал, запыхавшись, вбежал посыльный с запиской:

– Для Первой Наездницы.

«В сложившейся ситуации Министерство считает, что Антигоне сюр Аэла лучше не покидать Дворец».

Письмо было не подписано, ведомство – не указано, что заставило меня гадать, кто его прислал. Миранда Хейн? Генерал Холмс? Сам Первый Защитник? Убедились ли Холмс и Атрей в своей правоте, увидев, что та самая свобода, которую я отстаивала для прессы, была использована против меня?

Глядя на напряженные лица вокруг меня в арсенале, я вспомнила крики гражданских, слова Мегары, описывающие мои действия, и то, что сказала Миранда:

«Перестань делать, что должно. Начни спрашивать себя, что необходимо».

Я опустила взгляд на записку в своей руке и смяла ее в кулаке.

К черту Холмса и Атрея. Озлобленность граждан, которых я защищала, не будет в новинку, я месяцами приучала себя к ней. Я смогу выдержать и дольше.

У меня был город, который я должна была охранять.

– С этого момента мы обливаем драконов водой, – сообщила я окружившим меня стражникам. – Никаких боевых выстрелов по протестующим. Мы следим за гражданскими и городской стражей.

Наездники переглянулись, их бледные лица блестели от пота. Дарий начал было говорить, но я добавила:

– Все, у кого имеются проблемы с этим, могут остаться здесь.

Я достала седло Аэлы и свой шлем.

28

Агга

ГРИФФ

У меня было всего два дня отпуска, чтобы прийти в себя после воздушного удара. Вернувшись на службу, я узнал, что визит принцессы Фрейды на Новый Питос сопровождался любопытными изменениями: наездники смирения больше не тренировались с флотом.

Вместо этого драконорожденные начали тренироваться с голиафаном Фрейды.

От меня по-прежнему ожидалось, что я буду служить Иксиону и работать в логове драконов. Голиафан, которого тоже нужно было кормить, требовал в два раза больше рыбы, чем весь наш флот, вместе взятый, а корм приходилось возить по узкой тропинке в бухту, находящуюся у подножия Крепости, где она гнездилась. Она спала, если не летала, охотясь в близлежащих водах, потому что ей не хватало нашего корма, но даже в этом случае никто из оруженосцев не хотел задерживаться в компании дракона, чьи глаза были размером с человеческую голову.

Когда я пришел в покои Иксиона впервые после краткосрочного отпуска, то увидел ковры и стол, заваленные широкими листами, исписанными каллийским шрифтом. Я ничего не мог разобрать в них.

– Что это, мой господин?

Но Иксион был слишком встревожен, чтобы отмахнуться от меня.

– Это газеты из Каллиполиса.

Я решил попытать счастье ради Антигоны. В конце концов, у меня неплохо получалось испытывать удачу.

– А откуда у нас эти газеты, мой господин?

Но это было слишком даже для Иксиона.

– Ты собираешься делать свою работу или и дальше задавать глупые вопросы?

Что ж, попробовать стоило. Я оставил его читать дальше.

Мой следующий визит к Антигоне был запланирован на следующий день после Нового года, меньше чем через неделю. Я молился всем святыням, чтобы они с Лео Грозовым Бичом выполнили свое обещание достать мне драхтаназию. Я чувствовал, как скопленная для них информация давит меня, словно полный живот еды: норчианские наездники, которых лишили неба, газеты из Каллиполиса, разбросанные по столу Иксиона, прибывшие сюда Фрейда и голиафан, маячащий в нашем небе. Я не мог представить себе, какие ветра перемен нас ждали впереди, но знал одно: что бы ни принесло нам будущее, ни моему народу, ни оруженосцам не стоило ждать ничего хорошего.

Сама Фрейда вела себя весьма загадочно, хотя остров во всем пытался ей угождать. И поскольку большая часть Крепости была разрушена во время нападения Каллиполиса, устраивать новогоднее пиршество оказалось непростым занятием. Поначалу его собирались устроить в одном из небольших особняков полуаврелианцев, который не сгорел. Но присутствие Фрейды требовало роскошного приема.

Поэтому Радамантус предложил крестьянам Норчии сделать новогодний подарок для гостящей у нас принцессы.

Согласно обычаям, мы платили десятину, которая шла на столы наших господ в праздник Зимнего Солнцестояния, а они, в свою очередь, предлагали нам подношения на Новый год. Так что подарок – это неплохой способ сказать, что в этом году нас обложили двойным налогом. Агга сообщила мне эту новость, сидя на ступеньках на заднем дворе и в поте лица вычищая ведро моллюсков, которых собирала последние несколько дней вместе с детьми на отмелях. Они должны были стать нашим новогодним ужином, а теперь она готовила их для наших господ.

– Как думаешь, этого хватит? – спросила она.

Я присел рядом с ней.

– Достаточно, чтобы Фрейда накормила устрицами собак Радамантуса. Каждый норчианец занимается этим.

Я достаточно прислуживал на пиршествах наших господ, чтобы знать, как будет потрачено крестьянское подношение.

Прошлой ночью выпал снег, завалив переулок сугробом, в котором сцепились в потасовке деревенские дети. До нас долетел визг, и Агга сразу же подняла голову, узнавая голоса малышей. Они мчались к нам, крича друг на друга.

– Скажите ему, – выкрикнула Бекка, которая добралась до нас первой, плача от досады, – что ей есть дело!

– Да нет ей никакого дела, – настаивал Гарет.

Агга отбросила свой нож для чистки устриц и притянула детей к себе.

– Кому нет дела?

– Они говорят, – заговорила Бекка, указывая через плечо на нескольких мальчишек чуть старше ее и Гарета, – что Антигоне нет дела до норчианцев. Но это неправда. Она пыталась спасти нас…

– Тогда почему она стреляла в нас? – спросил Гарет.

Бекка побагровела:

– Ты ничего не знаешь об этом, ничего!

Она вырвалась из объятий матери и умчалась по переулку, не обращая внимания на крик Агги. Гарет закатил глаза.

– Девчонки, – сказал он мне, поднимая руки в пораженческом жесте, больше подходящем подростку, чем шестилетнему мальчишке, а затем потопал обратно к друзьям.

– Откуда он научился этому жесту? – поинтересовался я у Агги.

Она вытащила еще одну устрицу.

– От тебя.

Я подумал об этом с некоторым удовлетворением.

– Они все еще говорят об Антигоне?

Агга кивнула:

– Думаю, они слышат это от родителей. Я уже махнула на это рукой.

Ей и не нужно было ничего делать теперь, когда маневр Иксиона оказался достаточно эффективным, чтобы заставить половину норчианцев прийти к выводу, который только что сделал Гарет.

– Агга, что, если Бекка… права?

Агга замерла, зажав нож между створками устрицы. Она взглянула на меня.

– Грифф, – прошептала она, как будто была не уверена, что хочет слышать то, что я собирался сказать.

Но она должна была услышать. Я уже рассказал оруженосцам, что с нетерпением ожидал встречи с Антигоной после Нового года. Мне надоело чистить устрицы для чужого пира, пока мои близкие голодали.

Агга должна была знать.

Я забрал устрицу и нож из рук Агги.

– Агга, что, если в следующем году нам не придется отдавать наш улов господину для его пиршеств?

Она испуганно рассмеялась:

– О чем ты говоришь?

– Что, если бы мы могли оставить его себе, оставить себя всё? Не будет ни господ, ни десятины.

– Грифф, что…

Я говорил как сумасшедший. Видел, что мои слова расстраивали ее, но не мог остановиться. Это была невероятно прекрасная мечта, и она тоже должна была представить ее.

– Что, если у нас снова будет Норчия, а не Новый Питос. Что, если мы положим конец шахтам, уродующим наши карстовые колонны, и сорвем флаг завоевателя…

– Остановись.

Раздался грохот, когда она подскочила на ноги. Ведро с моллюсками опрокинулась, отправив устрицы и моллюски биться о ступеньки.

Агга прижала руки к лицу, а в ее глазах сверкнули слезы.

– Скажи мне, что ты задумал, – прошептала она.

Я так долго хранил от нее секреты, мечтал рассказать ей обо всем, но не решался и не был готов к тому, что это произойдет вот так. Я попытался утешить ее, но слезы все равно стекали по ее щекам. После того как рассказал ей все: и про ключ Спаркера, и про Антигону на дюнах, и про драконий яд, который скоро будет у нас, – она сказала:

– Из-за этой фантазии погибнут мои дети.

– Агга…

Я потянулся к ней, но она оттолкнула меня назад, к нашей растрескавшейся от старости двери. Я с глухим ударом врезался в нее.

– Ты совсем не подумал о Гарете и Бекке? Твои слова после смерти Имона, когда ты обещал позаботиться о нас, совсем ничего не значат?

– Я забочусь о вас. Я делаю это ради них. Ради тебя…

Глаза Агги вспыхнули:

– Не надо говорить, что это ради меня, потому что тебе никогда не приходилось прощаться с детьми, не зная, увидишь ли ты их снова!

Она отшатнулась от меня, и я рухнул на землю. Потому что воспоминание о том, как Агга на коленях целует малышей, прежде чем Иксион уведет их, внезапно обожгло меня болью.

Может, мне и не приходилось прощаться с детьми. Но мне приходилось смотреть, как это делала она.

Агга опустилась на ступеньку, уткнувшись лицом в колени. Ее голос был похож на пьяное, приглушенное бормотание:

– Я не могу этого вынести. Только не снова.

Мир вокруг меня помутнел. Я присел рядом с ней:

– Вот почему мы должны пойти на это. Чтобы тебе не пришлось переживать это вновь.

Она раскачивалась взад-вперед, обхватив руками колени.

– Ты не можешь просто положиться на Дело? Он был добр к нам. Оберегал нас…

У меня еще сильнее расплылось перед глазами. Он был добр к нам. Как никто другой. Но это ничего не меняло.

– Этого недостаточно. Ты знаешь, что нет, Агга. В любом случае… это он дал мне ключ от Спаркера.

Агга выдохнула в колени:

– Значит, он еще более жалкий дурак, чем мы.

– Он не такой.

– Будет.

Я не знал, что ответить.

– А другие оруженосцы? – спросила Агга.

– Они знают.

Дрожь пробежала по ее костлявым плечам. Я сжал ее плечо.

– А драконий яд?

– Она достанет его. К нашей следующей встрече, – сказал я со всей уверенностью, на которую только был способен, и еще раз взмолился святыням, чтобы Антигона выполнила свое обещание, чтобы Лео Грозовой Бич достал необходимое, как и обещал мне. Что их помощь придет до того, как пробьет наш час.

На нас упала тень, и я поднял голову, увидев крылья проплывающего над нами голиафана Фрейды, который огибал остров и за которым следовали питианские драконы, словно множество маленьких воробьев за ястребом.

И среди них не было ни единого наездника смирения.

Агга тоже взглянула наверх, сжав плечи при виде этого зрелища, и внезапно мне пришло в голову, что, глядя на этих чудовищ с земли, ты чувствуешь себя всего лишь их мишенью.

Затем она протянула руку и коснулась моих пальцев. Она обхватила руками колени, как будто хотела с их помощью унять дрожь. Когда она снова посмотрела мне в глаза, ее лицо сияло.

– По правде говоря, – пробормотала она, вытирая потертым рукавом нос, – я давно ждала этого разговора.

Я поразился этому заявлению.

– С тех пор, как той ночью пришел Дело?

Агга покачала головой, устало улыбнувшись, и одарила меня своим особым взглядом. Словно все еще видела перед собой мальчишку, который слишком часто дурачится и дерется.

– Я ждала этого с тех пор, как тебе дали дракона.

29

Бунтовщики из бункера

ЛИ

Прошло несколько часов с момента доставки первого бесплатного номера «Народной газеты» и полдня с тех пор, как питианцы напали на наш город и погибла Ана Саттер. Через час Отверженные собирались выйти на марш протеста против режима Атрея. Мы с Кором и Мегарой планировали присоединиться к ним, но пока занимались только тем, что стояли в тюремной камере на первом этаже Подземелья, занятого Отверженными, и кричали друг на друга.

Утром я ворвался к ним, не обращая внимания на то, что они еще были не одеты, и размахивая газетой, где под рассказом Кора о гибели сестры, который я помогал писать прошлой ночью, была напечатана грязная статейка Мегары, разоблачающая Энни. В камере, которую они переоборудовали под спальню, находилась одна койка с кучей одеял с печатями Министерства и крошечное окошко, через которое в помещение проникали солнечные лучи.

Полагаю, никому из них не хотелось, чтобы я узнал о том, что они провели ночь вместе, но я был слишком зол, чтобы беспокоиться об их чувствах.

– Я не написала ни слова лжи, – зарычала Мегара.

Она скрючилась на койке, завернувшись в одеяло. Кор в одном нижнем белье вскочил на ноги, словно намереваясь встать между нами. Он выглядел разъяренным, хотя скорее из-за того, что я ворвался в комнату, чем из-за моих слов, но меня это не волновало. То, что Кор и Мегара нашли утешение друг в друге, меня не касалось.

– Это не имеет отношения к Энни. Все это несправедливо…

– Внимательнее присмотрись к своей девушке, Ли! – закричал Кор. – Потому что все это ее рук дело. И тебе это прекрасно известно. Она донесла на Мегару, на Тиндейла, открыла огонь по гражданским, угрожала семье Мегары…

Измученного Кора, у которого вчера не было сил даже на разговоры, сменил совершенно другой человек. И было в нем что-то безумное.

Тот факт, что в его словах была доля правды, только заставил меня еще больше злиться. Я схватил в руки газету и постучал кулаком по абзацу, сгорая от желания взять раскаленную кочергу, чтобы выжечь его из статьи.

– Она не какая-то крепостная, которую я насилую в поле!

Мегара фыркнула:

– Твои слова. Не мои.

Мне хотелось схватить ее за эту бритую голову и встряхнуть.

– Найди более подходящую цель, – ответил я сквозь стиснутые зубы. – Энни служила режиму, возглавляемому Атреем. Я понимаю, что вы оба злитесь…

Кор взорвался:

– Не указывай мне, что делать, Ли. Не веди себя так, будто только ты имеешь право на горе из-за того, что с тобой случилось в детстве. – Он взмахнул рукой, дав мне понять, что он говорил о пытках и убийстве. – Потому что, если ты не заметил, моих близких тоже убили!

Его голос сломался. Мегара оглянулась на меня:

– Если ты ударишь его, клянусь драконом…

– Я не собирался.

На несколько мгновений между нами воцарилась тишина, и лишь наше тяжелое дыхание эхом отражалось от каменных стен. Кор выглядел смущенным, как будто удивился тому, что только что сорвалось с его губ. Мегара вытащила полоску зеленой ткани, затерявшуюся среди постельного белья, и повязала вокруг своей бритой головы. Она снова стала Дочерью Саутсайда.

– Мы можем надеяться только на то, – сказала она, обернувшись, – что ей будет слишком стыдно показываться на людях. Одной проблемой будет меньше.

Но что бы там Мегара ни думала об Энни, в этом случае она точно просчиталась. Оскорбления в статье никогда не напугают Антигону сюр Аэла.

В этом я не сомневался.

Эта статья не стала ее главной проблемой. Но, возможно, станет причиной того, что, когда придет время наших переговоров с Дворцом, Энни не будет руководствоваться голосом разума.

ЭННИ

Я ясно дала понять капитану городской стражи, что ни в коем случае нельзя применять смертоносное оружие против протестующих: ни сабли, ни стрелы, ни взрывчатку. Но я не могла отдавать подобные приказы самим протестующим. Как бы мы ни пытались остановить их, кое-где начались грабежи и погромы, наносящие еще больший ущерб городу, и без того разрушенному воздушными ударами. Зернохранилища, спасенные от огня, теперь разграблялись горожанами. Бунтовщики выдирали булыжники из тротуаров, чтобы швырять их в городскую стражу, и насильно срывали металлические браслеты с граждан, которые все еще носили их. Я не ждала разрешения Первого Защитника, самолично приказывая страже прекратить настаивать на обязательном ношении браслетов.

На мне была надета мантия, скрывающая мое звание, но поскольку я одна из четырех женщин-стражников, меня узнавали. Снова и снова доносилось до меня оскорбление, которое я уже слышала раньше: стерва-командующая.

Но к нему добавилось новое.

Шлюха Повелителя драконов.

Между нами с Аэлой не происходил всплеск эмоций.

Стражники пытались усмирить протестующих выстрелами пепла, заранее окатив драконов водой. Небольшие размеры и беззлобный нрав драконов-аврелианцев делали их наиболее подходящими для патрулирования городов. Они выполняли основную часть работы, их поддерживали небесные рыбки, а также грозовики, пока у них еще хватало сил сдерживать злость. Каждый должен был подчиняться приказу – немедленно подниматься в воздух, если вдруг произойдет всплеск эмоций. Я ощущала отголоски страха и разочарования Аэлы, пульсирующие во мне, словно второй пульс. Но пока я сохраняла спокойствие, она тоже оставалась спокойной.

А вот протестующие – нет. Их ярость была столь безудержной, что я беспокоилась не только о зернохранилищах Яникула и Внутреннего Дворца, но и о том, как бы не начались массовые кровопролития.

Мы блокировали мосты на верхний берег и готовились их перекрыть.

Крики доносились с другого берега реки, с узких мест на мостах, где городская стража и гвардейцы противостояли протестующим, стремящимся прорваться с нижнего берега. Зеленые банданы и шарфы усеивали толпу, некоторые лица были закрыты, но остальные к тому времени уже осмелились показать себя. На тех, кто потряхивал перед нами своими кулаками, не было видно ни одного металлического браслета.

На другом берегу реки перед входом на мост Хаймаркета приземлились два дракона: белый аврелианец и серебристо-серый грозовик. Ли сюр Пэллор и Кор сюр Маурана. Дочь Саутсайда сидела за спиной Кора, а ее зеленый шарф, повязанный вокруг головы, виднелся даже на расстоянии.

Когда они спустились в толпу протестующих, их встретили аплодисментами.

Ли сюр Пэллор в сверкающих доспехах снял шлем и поднял руку. Его слова разнеслись по реке:

– Все одинаково достойны. Ана Саттер была достойна.

И после того как аплодисменты стихли, раздалась другая, громко скандируемая фраза, которую вбросила в толпу Дочь Саутсайда:

– Ли сюр Пэллор, Сын Революции.

Мы, сидя верхом на драконах, возвышались над толпой, поэтому, когда Ли обернулся и посмотрел через темные воды реки Фер, я знала, что в этот момент он видит меня. Я застыла на месте, в сотый раз задаваясь вопросом, одобрил ли он статью Мегары. Считает ли он, что я непригодна для службы.

Ли отвернулся и продолжил свою речь. Кор и Мегара ни разу не взглянули в мою сторону.

Мы продолжали держать оборону.

На второй день бунтовщики начали выламывать руки людям, которые не сняли браслеты.

Они ломали руки золотым.

А затем выламывали руки тем, кого считали золотыми.

Вернувшись в Обитель, Пауэр с моего разрешения начал просматривать мою почту. Он не рассказывал мне о содержимом писем, которые находил среди официальной корреспонденции и тут же сжигал.

Но я догадывалась.

ЛИ

В конце третьего дня я застал Вэла Лазаре, Ло Тейрана и Ричарда Тиндейла в застекленном кабинете, расположенном рядом с отделом новостей, который раньше принадлежал главному редактору «Народной газеты». Старое название было перечеркнуто, а на его месте виднелось вырезанное перочинным ножом слово, которое лидеры Отверженных выбрали для себя: «Правление».

– Когда мы начнем переговоры? – поинтересовался я.

Я чувствовал праведный гнев людей, когда они снимали свои браслеты, радость, когда они скандировали: «Мы все одинаково достойны». Но я также видел и сломанные руки. Стража в панике начинала доставать сабли, а не дубинки. Зернохранилища на нижнем берегу были разграблены там, где городская стража, отступившая на верхний берег, не могла их остановить. Но, несмотря на то что зерно раздали беднякам, хлеба больше не стало.

Сколько еще выдержит город, прежде чем мы сядем за стол переговоров с Внутренним Дворцом?

Они, отвернувшись от меня, изучали карту города.

– Всему свое время, – сухо откликнулся Тейран.

– Ждешь не дождешься своего часа, да? – пошутил Лазаре.

Я отвернулся, слишком расстроенный, чтобы ответить, и Тиндейл выкрикнул мне вслед:

– Ты хорошо справляешься, Ли. Я знал, что в тебе это есть.

После освобождения он ни разу не упоминал о наших разговорах в прошлом семестре, которые закончились доносом Энни, обвинившей его в мятеже, поэтому я впервые услышал нечто на то, что он когда-то сказал мне в пустой аудитории. «Я знал, что в тебе это есть». Ссылался на мое происхождение, на превосходство крови, на вечный зов Триархов?

Мне казалось, что Тиндейл забудет о своих прежних идеалах, связавшись с группой радикальных демократов.

– Это другое, – сказал я ему.

Тиндейл с улыбкой кивнул в ответ. Я, взволнованный, вышел из кабинета.

Снаружи, в редакции, появился Джестер, повелитель улиц из Чипсайда, с бочонком эля и новым мешком хлеба.

– Пожертвовано добрыми людьми из Каллиполиса, – объявил он залу, и хотя слово «пожертвование» вряд ли здесь было уместно, но мне слишком сильно хотелось есть, чтобы размышлять над его речами, когда он сунул мне горбушку хлеба.

Первая нормальная еда за день вызвала в комнате восторг. Поднимались тосты за Дочь Саутсайда, за Сына Революции. Кто-то выкрикнул «стерва-командующая», и я обернулся на него. Кор сидел за столами вдоль стены, прихлебывая эль и смеясь над тем, что говорила Мегара. После смерти Аны его бросало от угрюмого молчания к яростной энергии.

– Ты не напечатала худшего. Вы не поверите, чем она еще занималась. Встречалась с… – заговорил он.

Он собирался сплетничать о тайной операции Энни с Гриффом Гаресоном. В два шага я оказался у их стола и, обхватив Кора сзади за шею, прижал друга к столу.

– Заткнись.

– Дракона ради, Ли…

Я отпустил Кора, и он выпрямился, потирая шею.

– Ты ужасно взвинчен, – заметила Мегара.

Пиршество в комнате не утихало, но тем не менее я с отчаянно бьющимся сердцем оглянулся, чтобы понять, кто еще мог нас услышать.

– Сколько дней осталось до Нового года? – спросил я.

Три. Это значило, что через четыре дня Грифф Гаресон встретится с Энни с надеждой, что она достанет драхтаназию. Но она, насколько мне известно, до сих пор не знала, где ее искать.

А город тем временем раскалывался на части, и никто из лидеров Отверженных, казалось, не собирался положить этому конец.

Мне нужно было поговорить с Энни.

После наступления ночи я поднялся на крышу, где Пэллор гнездился вместе с двумя другими драконами, и оседлал его. Мы в считаные минуты взмыли городом, затерявшись в ночной темноте, а четверть часа спустя приземлились во дворе Обители.

Слетаем туда и обратно. И никому не стоит об этом знать.

В кабинете Первой Наездницы я застал Пауэра, просматривающего почту Энни. В очаге рядом с ее столом горел огонь. Когда я вошел, он поднял глаза, демонстрируя свою классическую усмешку:

– А вот и наш всеми любимый лидер повстанцев.

У меня не было настроения шутить с Пауэром:

– Почему ты вечно вламываешься в этот офис?

Пауэр притворно потянулся.

– Похоже, на этот раз врываешься ты. Я здесь по приглашению. Разбираюсь с письмами недоброжелателей. Твоя подружка неплохо подорвала ее авторитет.

И хотя я чувствовал то же самое, его тон и тот факт, что об этом говорит Пауэр, заставили меня спорить.

– Энни много чего натворила.

Пауэр фыркнул:

– Тогда зачем явился сюда? Защищать Роупер?

– Я хотел поговорить с Энни.

Мне нужно было сказать, что я не имею никакого отношения к этой статье. Нужно было выяснить, существует ли хоть малейший шанс на то, что она встанет на мою сторону, чтобы помочь утихомирить бурю, которая, боюсь, выходит из-под контроля. Но Пауэр не заслуживал ни одного из этих признаний.

Он поднес письмо к носу.

– Она ушла. Решила выгулять Аэлу. Хочешь послушать, что они пишут? Вот, например: «Иди раздвинь ноги для какого-нибудь другого Повелителя драконов, ты, крестьянская шлю…»

– Хватит.

– Я уверен, что она не захочет с тобой разговаривать, Ли.

– Мне нужно с ней поговорить.

– О чем? Извиниться?

Тон Пауэра прозвучал язвительно. Я не решился признать его правоту и вместо этого сознался в другом:

– Мне нужно поговорить с ней о драхтаназии.

Он должен быть в курсе ее планов, учитывая, что ходил с ней во все ночные патрули, когда она встречалась с Гаресоном.

Пауэр умолк.

– Что?

– Драхтаназия. Грифф, я знаю, где она может достать яд.

Пауэр отбросил письмо в огонь, где остальные уже превратились в пепел.

– Не понимаю, о чем ты. Но я передам, что ты заходил.

Я схватился за дверную ручку. Пауэр торжественно мне отсалютовал:

– Увидимся на баррикадах.

ЭННИ

Протесты продолжались четыре дня, а на пятый, в канун Нового года, выпал снег. Разрушенный город, казалось, притих. «Золотая газета», которая раньше выпускалась только в стенах Лицея и Дворца, теперь являлась единственным средством связи Министерства с крупным городом, и ее экземпляры валялись на улицах вместе с «Народной газетой». Пропаганда Министерства пыталась соперничать с пропагандой Отверженных. Снег заметал газеты, валяющиеся у подножия закопченных руин и в трущобах, где ютились бездомные и голодные граждане. На нижнем берегу, где располагались те зернохранилища, которые сожгли питианцы, а другие разграбили бунтовщики, раздача продовольствия полностью прекратилась.

Раздавать было нечего.

Внутренний Дворец отправил Отверженным первое послание, и я дожидалась их ответа с волнением, которое старалась не показывать, пока Пауэр не находит ответ среди почты, которую сортирует для меня.

– Это от Ли?

Я надеялась, что умело скрывала свое нетерпение. Пауэр, поколебавшись, покачал головой:

– От Правления. Тейран и Лазаре. Они готовы к переговорам.

Почему я постоянно жду вестей от Ли? Самое унизительное, что я продолжаю ждать извинений. Как глупая школьница, которая только и ждет, что неверный любимый вернется к ней.

Я решила больше не спрашивать о нем Пауэра.

Переговоры проходили в центре моста в Хаймаркете, соединяющего Дворец с Народной площадью, за час до наступления сумерек. Мы с Пауэром стояли на страже на верхнем берегу, Ли сюр Пэллор и Кор сюр Маурана охраняли нижний.

Я следила за Ли, чей силуэт вырисовывался на противоположном берегу реки, и пыталась представить, о чем он думал, глядя на меня. Считал ли он, что добивается справедливости, а я ему противостою.

Мне казалось неправильным, ужасным, что прошло уже несколько дней после смерти Аны Саттер, а я так и не смогла выразить свое сочувствие Кору.

Атрей Атанатос и генерал Холмс встретились на середине моста с Вэлом Лазаре и Ло Тейраном.

Беседа длилась не дольше пятнадцати минут. После завершения переговоров Атрей и Холмс вернулись через мост к нам.

– Сэр?

Атрей покачал головой. Холмс зарычал в ответ:

– Уход в отставку, как бы не так! Я предупредил их, что наши войска подходят к реке Фер с юга. А им хоть бы что. Мы разгромим их пушечным огнем в течение недели. Даже если ваши драконы не присоединятся.

Я не предполагала, что переговоры будут проходить в подобном ключе.

– А как насчет других их требований? – спросила я в отчаянии. – Народное Собрание, металлический тест…

Атрей жестом указал на город на нижнем берегу, из которого исходил едва заметный пар на фоне свежевыпавшего снега.

– Неужели эти люди заслуживают собрания, Антигона?

Он показал на дальнюю стену у реки, где виднелись изречения, нарисованные блестящей красной, как кровь, краской: «Вздернуть Атрея и сжечь шлюху Повелителя драконов».

А чуть дальше на стене красовалась надпись: «Да здравствует Сын Революции».

Атрей продолжал:

– Притворщики. Одно только это доказывает, что они заслуживают того металлического класса, который я им присвоил.

Он отвернулся, взмахнув своей огромной черной мантией, и ушел вместе с Холмсом и сопровождающей их гвардией через дворцовые сады. На другом берегу реки Ли сюр Пэллор и Кор сюр Маурана повернулись спиной к мосту и направились за лидерами Отверженных в сторону Хаймаркета.

Я смотрела, как они уходят, не в силах сдвинуться с места.

Все было напрасно. Оскорбления, насилие, голод. Я стояла между этим городом и его правителями, ожидая компромисса, но, как бы я ни поступила, все закончится кровью из-за высокомерия горстки людей.

И все, что я получила взамен, – ненависть моего народа.

У меня перед глазами замелькали черные точки. Я потянулась к опущенной шее Аэлы, чтобы удержаться на ногах, и, когда я пошатнулась, она прижалась ко мне. Своими пышущими ноздрями она коснулась моей ладони в перчатке, от удовольствия расправив хохолок, когда я прижалась лицом к ее морде. В эти дни Аэла была такой же уставшей, как и я, и не меньше меня нуждалась в утешении.

В конце каждого изнурительного дня, когда расседлывала и чистила ее перед сном, я чувствовала, что ей не хватает Пэллора.

– Когда ты в последний раз ела? – поинтересовался Пауэр. Спешившись, он подошел ко мне.

Я поняла, что не могу вспомнить.

– В Обители нет…

Как и в городе, к нам снова подступил голод.

Пауэр закатил глаза:

– Только для тех, кто не подготовился.

ЛИ

Мы с Кором сопровождали Тейрана и Лазаре по улицам Хаймаркета, обсуждая то, что случилось во время переговоров. Мы медленно двигались на драконах у них над головами. Те части Хаймаркета, которые не сгорели дотла, были усеяны мусором, оставшимся после многодневных протестов. Я не мог стереть из памяти силуэт Энни по другую сторону берега, чьи волосы светились рыжим в лучах заходящего солнца, лицо было скрыто в тени, а ее мысли – непроницаемая стена.

Тейран нервничал из-за угрозы появления войск, обливаясь потом от страха, в то время как Лазаре пытался успокоить его, выглядя мрачновато-веселым.

– Наплыв солдат только увеличит число ртов, которые Атрей не сможет прокормить, – сообщил он.

Мы с Кором летели в молчании, но мне было интересно, думает ли он о том же, о чем и я.

Заставить Атрея уйти в отставку с помощью протестов не удалось. Когда прибудут войска, переговоров нам не видать. Начнется гражданская война. И мы окажемся на той стороне, у которой было всего три дракона, выступая против пушек и целого воздушного флота другой стороны.

Когда наша компания завернула за угол главной площади Хаймаркета, Кор вдруг резко остановил Маурану. Мне потребовалось мгновение, чтобы понять зачем.

На противоположной стороне площади находится пекарня его семьи.

Точнее, находилась. Саттерам повезло, что во время пожара обрушилась лишь крыша верхнего этажа, но сам магазин остался цел, где они с тех пор и живут.

Сегодня же нижний этаж был разграблен. Стекла витрины разбиты, мебель из пекарни исчезла, обломки которой разбросаны по всей мостовой, припорошенные мукой, словно снежными хлопьями.

Кор, как во сне, спрыгнул с Маураны.

А потом, осознав случившееся, он начал задыхаться, словно прочитал мои мысли. Сколько твоих близких может быть убито за месяц, за неделю, за день? Я не хотел, чтобы Кор узнавал ответ на этот вопрос.

Я соскользнул со спины Пэллора и подскочил к нему:

– Оставайся здесь.

Кор перевел взгляд с ладони, которую я положил ему на грудь, на мое лицо, и когда я повернулся к нему спиной, направившись через площадь к разрушенной пекарне, он не последовал за мной.

Я не дыша пробирался через разбитые комнаты, пока в конце концов не убедился в том, что здесь было пусто.

По возвращении к Кору, который с побелевшим лицом ждал вместе с остальными, я покачал головой:

– Здесь их нет.

Мы обнаружили его семью в Подземелье. Они сидели в редакции новостей, за ними ухаживала Мегара Роупер. У Грега шла кровь из головы, в которую попал брошенный булыжник, а у мистера Саттера было сломано запястье. Мегара, увидев нас, поднялась на ноги, ее лицо было такое же бледное, как и у Кора.

– Кор, – выдохнула она, и ее голос сорвался. – Они в порядке.

Кор бросился перед своей семьей на колени и начал что-то беспорядочно бормотать на своем родном языке, пока его мать пыталась успокоить его. Грег на дамианском языке, который я едва могу понять, описал нападавших. Я услышал, как он сказал «зеленые шарфы».

Кор взглянул на меня, и выражение его лица соответствовало моим мыслям, поэтому я произнес их вслух:

– Это уже слишком.

Ло Тейран, который наблюдал за нами из угла редакции, шагнул вперед.

– Пока никто не начал колебаться, – тихо сказал он, – позвольте напомнить вам, что отступать уже поздно. Единственное, что ждет вас на другой стороне, – это военный трибунал и петля.

– И если Холмс выполнит свою угрозу о пушечном огне, – добавил Лазаре, – нам придется использовать этих драконов не только для охраны.

Кор поднялся на ноги. Его голос повысился, а затем сорвался:

– Три дракона против остального воздушного флота – это самоубийство.

На лице Лазаре застыла непроницаемая маска, словно вылепленная из мрамора.

– Разве ты не понимал, что до этого может дойти?

– Дядя, – умоляюще произнесла Мегара по-дамиански.

Лазаре ударил кулаком по столу и тоже перешел на другой язык:

– Я сдохнуть готов, чтобы уничтожить режим, который погубил мою сестру и твоего отца, оставил тебя без родителей, – прорычал он. – И ты тоже должна быть готова, Мегара. Мы все должны быть готовы умереть.

Последнюю часть он выкрикнул на каллийском, чтобы каждый находящийся в комнате понял. Глаза Лазара наполнились безумием. Мегара посмотрела в сторону, словно отводя взгляд от чего-то неприличного.

Я резко развернулся и покинул помещение.

Самоубийство – это не то, что мне было нужно.

Оказавшись в камере, которую выбрал своей комнатой, я закрыл дверь. Внезапно она напомнила мне то, для чего и предназначалась ранее: тюремную камеру, в которой я был заперт.

К черту мои высокие идеалы. Я должен был убить Атрея, когда представлялся шанс. Это позволило бы избежать большего кровопролития, большей глупости, большего зла. Город голодал. Те, кто требовал справедливости, обращали свое насилие друг на друга. Внутренний Дворец оставался непреклонен, как и Отверженные. А те войска, что пойдут по реке Фер, загонят нас в угол, из которого не будет выхода.

В дверь постучали, и, подняв голову, я увидел стоящего в дверном проеме одного из юных Отверженных, которого я сразу не узнал, чьи золотые волосы были повязаны зеленым шарфом. Когда она приложила палец к губам, я осознал, что знаю ее.

– Крисса?

– Говори тише, – сказала Крисса, – и приведи Кора.

ЭННИ

Я дошла до предела, когда город, протесты и Отверженные перестали иметь значение, и единственное, о чем я могла думать, – это еда. После неудачных переговоров Атрея с Отверженными на мосту у Хаймаркета мы с Пауэром вместе вернулись в Обитель, и он отвел меня в мужское общежитие. Там было пустынно, кровати заправлены, на столах чисто. Я не могла даже вспомнить, когда госпожа Мортман в последний раз проводила инспекцию, но привычки было трудно искоренить. Пауэр подвел меня к своему столу и, опустившись на колени на пол рядом с ним, открыл самый нижний ящик. Оттуда исходил прогорклый запах. Я поднесла рукав к носу.

В ящике была сложена дюжина-другая краденых трапезных мисок, чье содержимое уже начало портиться.

В течение нескольких месяцев я осуждала нежелание Пауэра отказываться от золотого пайка, но теперь поняла, что все было совсем не так. Он ел так же мало, как и я.

А остальное прятал здесь.

Я опустилась на пол рядом с ним, как будто мы сидели у костра.

– Это не так уж плохо, если соскрести плесень, – пробормотал Пауэр, стараясь не смотреть на меня.

Он передал мне миску каши, усеянную черно-зелеными пятнами, и, словно мы собрались на официальном ужине, галантно протянул мне ложку. Вторую взял для себя.

Я опустила взгляд в миску, чувствуя, как меня охватывает знакомое ощущение – словно я слишком сильно нагнулась над берегом и смотрела на свое отражение в темной воде. Я слишком хорошо помнила, как водяной червяк извивается в моей ладони.

А потом мир перевернулся, и я запихнула в рот протухшую кашу. Я была настолько голодной, что она показалась мне вкусной.

– Я делал так в детстве, – объяснил Пауэр, жуя. – Пока мама не узнала и не оборудовала в моей комнате буфет. Ешь медленнее, а то стошнит.

Я сделала глубокий вдох, вытирая губы тыльной стороной ладони.

– Мы с Ли тоже делали запасы. Собирались бежать на Новый Питос, и я должна была изображать его служанку…

Пауэр фыркнул:

– Какая чушь!

Да, так оно и было. Почти такая же чушь, как слышать, как тебя называют шлюхой Повелителя драконов, а на другом берегу славят Сына Революции.

Мы ели до тех пор, пока не остались лишь куски, покрытые мохнатой плесенью. А затем откинулись назад, прислоняясь к кровати Пауэра и тяжело дыша.

– С Новым годом, – сказал Пауэр, чокаясь со мной своей миской с остатками, покрытыми плесенью.

Новый год. Сегодня Новый год. Я совсем забыла.

– Мне семнадцать, – сказала я.

– Ты родилась в Новый год?

Нет. Просто я происходила из той семьи, которая не разбиралась в календарях и отмечала дни рождения по праздникам, а не по дате появления на свет, но у меня не было настроения рассказывать об этом Пауэру, чтобы после выслушивать его насмешки, поэтому я просто кивнула в ответ.

– С днем рождения, – прошептал Пауэр, протягивая мне испорченную картофелину.

Я посмотрела на нее. И тут же вспомнила, что еще означал Новый год.

Завтра вечером мы должны были встретиться с Гриффом.

– Я все еще не знаю, как отравить драконов. – Я подтянула колени к груди, чувствуя приближение неминуемого провала. – Город разваливается на части, все голодают, а теперь мне придется сказать Гриффу Гаресону, что я не могу ему помочь…

Пауэр застыл рядом со мной. А затем положил руку мне на плечо, касаясь меня так, что я почти не ощущала его ладонь, пока не посмотрела в его глаза.

– Энни, есть… кое-что, что я должен тебе сказать.

ЛИ

Крисса осталась ждать в камере, когда я ушел за Кором.

Увидев ее, он тут же бросился к ней и сжал ее в объятиях. Они впервые увидели друг друга после воздушного удара, после того как Кор потерял сестру. Крисса и Кор обычно не демонстрировали физических проявлений симпатии, но привязанность, рожденная годами совместных учений, всегда давала о себе знать. Командиры эскадрилий всегда были вместе с самых первых дней, когда только учились руководить.

– Я так… устал, – наконец сказал Кор, бессильно опустив плечи.

– Знаю.

Тюремная койка заскрипела, когда Крисса опустилась на нее, потянув за собой за руку Кора. Она была в штатском, а на ее плечи накинута длинная мантия без опознавательных знаков. Когда под ее ногами захрустела бумага, она посмотрела вниз и, увидев статью Мегары об Энни, поморщилась.

Раздался скрип двери, и мы обернулись, увидев стоящую на пороге Мегару. Ее налитые кровью глаза метались между Криссой, сидящей рядом с Кором, статьей, примятой сапогом Криссы, и мной. Но прежде чем я успел ответить, Крисса улыбнулась ей.

– Мегара, – протянула она, жестом приглашая ее войти. – Я так рада видеть тебя снова.

Мегара прошла внутрь, и, как только села на койку рядом с Криссой, я закрыл дверь.

На мгновение воцарилась тишина. Мегара сидела неподвижно, неестественно высоко вскинув плечи. А затем Крисса перекинула копну светлых волос на плечо и взглянула на меня:

– Тебе нужно провести переговоры с Первой Наездницей.

Никогда раньше не слышал, чтобы Крисса называла Энни по званию. Я прислонился к двери, сложив руки на груди, чтобы никто не вошел в комнату без приглашения. Камера была такой маленькой, что наши колени практически соприкасались друг с другом.

– Ничего не получится. Энни только и делала, что боролась с Отверженными с самого начала…

Крисса закатила глаза к потолку.

– Позвольте мне кое-что объяснить вашей троице. – Она наклонилась, достала из-под сапога газету и положила на колени. – Главная причина, по которой эти тиражи вообще смогли выйти в свет, заключается в том, что Энни не пошла на поводу у Атрея и Холмса в ночь захвата и отказалась отбивать у Отверженных Подземелье. Этим отказом она поставила под угрозу свое звание и свою дальнейшую службу. Она также следила за тем, чтобы протестующие Отверженные не погибли от рук городских стражей.

Ну конечно!

А это значило, что Отверженные не просто делали пакости Энни.

Они пакостили ей, пока она защищала их.

Неудивительно, что она не хотела со мной разговаривать.

Я услышал, как Мегара сглатывает.

– Что она сказала, когда увидела мою статью?

Улыбка Криссы померкла.

– Она сказала, что это правда.

Мегара хрипло выдохнула, как будто Крисса только что сняла огромный камень с ее души. Я не мог сказать, облегчение это или удовлетворение. Крисса положила газету на колени Мегары и добавила:

– Слишком великодушно с ее стороны, учитывая, сколько лжи там было понаписано. Вы слышали, как ее называют на улицах?

Кор прижал большой палец к складке между бровями. Мы слышали. Видели, как это пишут на городских стенах. Мегара стиснула край газеты, а затем дотронулась ладонью своей бритой головы, ведь в Подземелье она оказалась благодаря доносу Энни.

– Может быть, она заслужила.

В стальном голосе Криссы появилась нетерпеливость.

– Может быть. А может, она научилась на своих ошибках, как тебе следовало бы учиться на своих. Или ты забыла, что из-за утечки информации, которая произошла из-за тебя, на нас напали питианцы.

Мегара сжалась:

– Я пыталась поступить правильно.

Крисса поморщилась от отвращения, ей определенно был неприятен оправдывающийся тон Мегары.

– Да, – ответила она, – мы все пытаемся. – Крисса обернулась ко мне: – Я знаю, что умение договариваться никогда не было вашей сильной стороной с Энни, но сейчас это просто абсурд.

Я развел руками:

– Я пытался. Я ходил к ней недавно…

Кор приобнял Мегару за плечи, и, услышав эту новость, оба удивленно обернулись ко мне. Крисса склонила голову набок:

– Что? Когда?

– Пауэр сказал, что она не хочет со мной разговаривать. Я не виню ее… Крисса, клянусь, я не знал, что мы собираемся опубликовать такую статью…

Крисса посмотрела на меня округлившимися глазами. Затем наклонилась вперед и хлопнула меня по лбу:

– Идиот. Послушал Пауэра? Почему ты не пришел ко мне!

И теперь мне все стало ясно. Я потер лоб.

Кор переводил взгляд между нами, а затем дрожащими губами усмехнулся, словно вспомнил, как это делается.

– Мне этого так не хватало, – сказал он.

Крисса нетерпеливо хмыкнула.

– Поднимайся, – потребовала она, – и надевай мантию. Эти беспорядки продолжаются слишком долго.

ЭННИ

– Энни, я должен тебе кое-что сказать, – сказал Пауэр.

Мы сидели бок о бок у подножия его кровати. Пауэр уставился в потолок, как будто то, что он собирался сказать, было бы легче произнести, не будь меня здесь.

– Ли приходил. Несколько дней назад. Он сказал, что знает что-то о драхтаназии. Я сказал ему, что ты не хочешь его видеть.

Я поставила пустую миску на пол, ощущая, как сердце едва не выпрыгивает из груди.

– Зачем ты это сделал?

Пауэр провел ладонью по слегка отросшим волосам.

– Потому что в последнее время он относится к тебе как полный кретин!

Я знала, что он говорил абсолютную правду, но мой гнев от этого меньше не стал. За несколько кратких мгновений я пережила отчаяние, ярость, а теперь меня охватило нечто совершенно неясное. Впервые за несколько дней я увидела свет на горизонте. Почувствовала, что смогу очиститься от чего-то мерзостного.

Я поднялась на ноги:

– Это не тебе было решать.

Пауэр повысил голос:

– Да ладно, но ведь я говорю об этом сейчас, не так ли?

Я издала жуткий смешок. Он желал получить одобрение за то, что он – раскаявшийся лжец?

При звуке моего смеха лицо Пауэра исказилось:

– Энни, неужели ты не видишь? Ты можешь быть сильной и без него.

Я поняла, к чему он клонит.

– С твоей помощью?

Пауэр сжал кулаки:

– Ну иногда мне действительно кажется, что тебе нужно об этом напоминать!

Когда мы только начинали вместе тренироваться, Пауэр заставлял меня совершать перелив эмоций, ликуя от того, как моя ярость становилась яростью Аэлы. Моя необузданность и сила всегда казались ему прекрасными, да и в моей жизни и правда был период, когда я нуждалась в его поддержке.

Но сейчас мне этого не требовалось. Вот что я осознала с внезапной ясностью, пока его самонадеянные и оскорбительные слова звучали в моих ушах.

Мне не нужна был поддержка Пауэра, чтобы быть сильной. Я не нуждалась ни в чьей поддержке, чтобы быть сильной. Дело не в силе. Проблема в том, как ее использовать.

Мне не нужен был Пауэр, чтобы подбадривать меня. Или Ли, чтобы сдерживать.

Но если выбирать из них двоих, я точно знала, какую движущую силу предпочту, чтобы сбалансировать свою собственную.

– К чему привели дурацкие идеалы Ли, – продолжил Пауэр, – кроме как подорвали твой авторитет? Вся эта ложь в газете…

– Ли этого не одобрял.

Я поняла это, стоило Пауэру рассказать о его приходе. Теперь я была в этом абсолютно уверена.

Потому что я знала Ли.

Ли, который взял самоотвод и назначил меня своей преемницей, потому что верил в меня. Ли, который обнял меня после похорон Дака и сказал, что я отлично справляюсь с работой. Ли, который тренировался со мной, несмотря на огневой шок, – настолько он был полон решимости помочь мне выиграть эту войну.

Некоторые вещи не требовали доказательств. Некоторые вещи ты просто знаешь.

Ли верил в мою доброту, как я верила в его.

Пауэр лишь усмехнулся, словно перед ним влюбленная школьница.

– Ты не можешь знать, одобрил он или нет…

Но с меня хватит. Хватит сомневаться, хватит продираться сквозь грязь, хватит того, что меня тащат постоянно вниз и подстрекают. Союз с Пауэром приносил свои плоды. Он помогал мне справиться с одиночеством, пока я стыдливо опускала глаза, чтобы не потерять самообладания при виде собственных запятнанных кровью рук.

Но теперь хватит. Я была готова посмотреть вверх, посмотреть на звезды, и я готова была сделать это с Ли.

– Я знаю только то, – сказала я Пауэру, – что ты солгал.

– Ради тебя! – закричал он, и его голос сорвался. – Потому что ты мне небезразлична!

Он тоже вскочил на ноги и, подняв руку, взмахнул ею:

– Мне бы хотелось, чтобы ты… раскрыла свои глаза. Я был рядом, когда ты встречалась с питианцем, стоял с тобой плечом к плечу на баррикадах, противостоя бунтовщикам; я сжигал присланные тебе письма ненависти, когда Отверженные очерняли твое имя. Да, может, я и не хороший человек, неблагороден, но я прикрываю твою спину и прикрывал ее все это чертово время!

Его грудь вздымалась, и я поняла, что эти слова стоили ему огромных усилий. Исчез привычный сарказм, а без него его голос звучал напряженно и нервно. Даже если его слова казались мне не слишком убедительными, Пауэр говорил правду. И вне зависимости от его дрянного характера, Пауэр изо всех сил старался быть хорошим для меня.

Он понуро опустил плечи, посмотрев на меня:

– Но ты все равно возвращаешься к нему.

Ярость утихла, сменившись отчаянием.

– Это не выбор между тобой и им, Пауэр…

Его лицо исказилось от боли.

– Может, так и есть. Для меня, – прищурившись, ответил он.

И наконец-то я все осознала.

О, Пауэр! У него все-таки было сердце, которое он решил открыть для меня, а я его разбиваю.

– Но… не для тебя, – заключил он.

Я покачала головой, ощутив ком в горле:

– Нет.

Даже если искренность в его голосе заставила меня захотеть на краткий миг, чтобы все было именно так.

В комнате внезапно стало так тихо, что я услышала, как сквозь стекло доносятся жалобные крики чаек. Увидела, как пылинки клубятся над пустыми мисками с остатками испорченной каши.

Затем Пауэр презрительно усмехнулся:

– Отлично. Беги к своему господину, как послушная маленькая крепостная, которой ты так и осталась.

Когда его голос приобрел привычные саркастичные нотки, чувство вины, на мгновение обрушившееся на меня, исчезло. Я сделала глубокий вдох и высказалась, подводя итог:

– Ты – высокомерный, наглый ублюдок, который считает, что может манипулировать другими людьми.

Пауэр искривил губы, будто ждал подобного ответа, и низко поклонился, передразнивая правила вежливости, принятые при старом режиме.

– Миледи.

Я резко хлопнула дверью, выходя из мужского общежития.

Оказавшись в коридоре, я застыла на месте, сжимая кулаки и тяжело дыша. Меня переполняли безумные и неконтролируемые эмоции, половина чувств которых, как я догадалась, принадлежала не мне.

Аэла.

Ее переполнял восторг, столь всепоглощающий, что он долетал ко мне из ее гнезда под землей.

В воздухе витал запах Пэллора.

ЛИ

Мы едва успели приземлиться в Орлином Гнезде, как они нас обнаружили. Энни стремительно вылетела из Обители на арену и поднялась по лестнице на площадку, а Аэла с восторженным визгом вырвалась из логова. Мы с Криссой сюр Федра соскользнули с драконов, и от Энни с Аэлой нас отделяло небольшое пространство припорошенной снегом каменной площадки. На мгновение мы с Энни остановились, глядя друг на друга. Наступили сумерки, и солнце пробивалось сквозь низкую дымку на горизонте, заливая золотым светом заснеженную арену и лицо Энни.

Пэллор и Аэла не разделяли нашего терпения. Они преодолели расстояние несколькими радостными прыжками, а затем начали кружить друг вокруг друга, взметая снег. Пэллор принялся пощипывать рожки за ушами Аэлы, а она игриво кувыркнулась, мурлыча от восторга.

Даже если бы между нами встали все преграды мира, я бы почувствовал удовлетворение Пэллора. И я видел, как чувства Аэлы захлестнули Энни, которая стремилась не выдавать их.

Такое лицо у нее бывает, когда она твердо намерена не плакать.

Я, отбросив свою неуверенность, пересек площадку Орлиного Гнезда и притянул ее в свои объятия. Она поморщилась.

– Прости меня, – сказал я то, что хотел сказать еще со дня смерти Джулии.

Крисса, отвернувшись от нас, распрягала Федру с другой стороны Орлиного Гнезда, пока я крепко обнимал дрожащие плечи Энни.

Снег в лучах закатного солнца походил на крупинки золота. Снег падал на рыжие волосы Энни, на мои руки, на драконов, резвящихся на камнях. Заметив это, Энни протянула открытую ладонь.

– Хорошо, – пробормотала она.

Она отступила от меня и, проведя рукой по глазам, в мгновение ока приняла деловой вид, как будто щелкнули переключателем. Снег припорошил ее веки, нос, губы, и все, что я хотел сделать, – это расцеловать их, но вместо этого заставил себя сосредоточиться на словах. Для меня были важны ее слова, мысли, ясный ум, по которому я скучал даже больше, чем по ее лицу.

– Я хочу предложить компромисс, если ты готов к переговорам, – сказала она. – Нам придется поторопиться, чтобы успеть до того, как войска подойдут к реке Фер. Необходимо съездить в дом Доры Митрайдс, а после встретиться с Отверженными.

– Это будет до или после того, как я принесу тебе драхтаназию?

В мире не существовало ничего прекраснее улыбки Энни.

30

Вторая революция

ГРИФФ

Я присматривал за логовами, возил рыбу в бухту голиафана, прислуживал Иксиону, когда Фрейда обедала в его покоях, и ждал.

Брэн и Фионна рассказали обо всем другим оруженосцам. Логово никогда не считалось местом для долгих разговоров, но теперь оно полностью погрузилось в молчание. Каждый укус клыков, от которого я пытался уклониться, каждый ожог, покрывающийся волдырями на коже, который мне наносил дракон хозяина, – это напоминание о том, что скоро наступит перелом. Каждый раз, когда у Спаркера саднило кожу под намордником, я утешал нас мыслью, что скоро он раздвинет челюсти. И каждый раз, бросая рыбу в кормушку, я думал: «Вот так мы их победим».

Мне стало нехорошо. Но я думал об Агге, думал о малышах, и мое сердце зачерствело.

Вечером с закусками и бутылкой вина я вошел в покои Иксиона, где застал его и Роуда, расположившихся на диванах, между ними на столе были разложены каллиполийские газеты. Они уже изрядно выпили и, жестикулируя, что-то горячо обсуждали.

– Но если они требуют демократии… – невнятно пробормотал Роуд.

Иксион приподнял свой кубок, чтобы я наполнил его.

– Нет ничего, что мы не могли бы использовать в своих интересах.

– Хорошая новость для нас, господа? – беззаботно поинтересовался я, наливая вино. – Каллиполийцы голодают?

– Голодают и бунтуют, – с энтузиазмом подтвердил Роуд.

И бедной Антигоне приходилось с этим справляться. Я увижу ее через два дня.

Иксион снова поднял свой кубок.

– За мою гениальную и бесконечно щедрую суженую, – сказал он.

Я не встречался с Дело после воздушного налета на Каллиполис в середине зимы. Не наедине. Я видел его мельком через двор или в дальнем конце залы. Приходя к его покоям ночью, сталкивался с закрытой дверью.

Я говорил себе, что это к лучшему. Говорил, что мне все равно не стоит видеться с Дело.

Когда встреча с Антигоной была уже не за горами, я испугался, что потеряю решимость.

Мне почти удалось убедить себя в этом, пока на рассвете, в мою утреннюю смену в логовах, я не увидел бледную полоску крыльев на фоне серого неба, кругами спускающуюся вниз, чтобы приземлиться у входа в гнезда небесных рыб. Тогда «решимость» стала всего лишь словом, которое я выбросил из головы.

Я поспешил к ним.

Дело начал неуклюже распрягать Гефиру, и оруженосец во мне воскликнул, что ему не положено заниматься этим, учитывая, как медленно и неповоротливо у него это получалось. Дело обернулся, услышав хруст моих ботинок по гравию. Его лицо было обветрено, как будто он провел ночь верхом на драконе.

– Грифф?

– Где ты был?

Дело потер щеки, словно пытаясь согреть их.

– Выполнял поручение Иксиона.

Только тогда я заметил, что торчит из его седельной сумки. Новые газеты на каллийском.

– Ты летаешь в Каллиполис?

Дело кивнул:

– По очереди. У нас есть информатор в городе, который оставляет их на… – Он осекся.

Я судорожно вздохнул.

У них тоже был свой человек. Это значило, что я не просто бред на цыпочках в темноте. Я мчался в темноте на максимальной скорости. Гонялся за тем, с кем они контактировали, и молился, чтобы они знали меньше, чем мы с Антигоной.

Грусть тенью опустилась на лицо Дело, но затем медленно исчезла. Как будто он только сейчас понял, как неразумно вести со мной этот разговор. Он отвел взгляд.

«Что бы ты ни задумал, обещай мне…»

– Я могу расседлать ее для тебя.

– Все в порядке. Теперь у меня это лучше получается.

Но его голос дал мне понять, что он просто хочет, чтобы я ушел.

Нет. Пока нет. Мы еще не добрались до конца. До того конца, который, как мы оба видели, приближался.

Это то, что я твердил себе, когда делал шаг вперед. Когда протягивал руку, чтобы расстегнуть пряжки седла, пока Дело стоял, прижавшись спиной к крылу Гефиры и замерев между мной и драконом, за которым я когда-то ухаживал.

Даже одной рукой, даже не глядя, я расседлал дракона Дело лучше, чем он сам.

Когда ее седло упало на землю, Гефира вдруг вздернула гребень по всей спине. Я перевел взгляд с ее темных глаз на Дело и все понял.

Я поцеловал его.

Думая только о том, а не в последний ли раз. Последний раз поцеловал его. Последний раз распрягал ее.

Интересно, думал ли он об этом.

Какая-то часть меня надеялась, что он будет тем, кто сдастся первым.

ЭННИ

Благодаря снегопаду протесты прекратились и начались переговоры.

Мы с Ли сидели бок о бок на экстренном совещании с ведущими членами Консультативного Совета Золотых с Яникула в столовой Доры Митрайдс. К этому моменту Ли провел достаточно вечеров со всеми людьми в этой комнате, чтобы знать их по именам. В зернохранилище Яникула было недостаточно зерна, чтобы прокормить целый город, но его могло хватить, чтобы кормить детей, по крайней мере, несколько недель.

Кто самые достойные? Не самые умные, не самые сильные, не самые богатые. Самые молодые.

Наше будущее.

Когда мы предложили это, а золотые, как мы и предполагали, воспротивились, Ли продемонстрировал свою самую очаровательную улыбку:

– Вы знаете, что происходит, когда голодающих в городе больше тех, у кого есть еда?

Когда никто не ответил, Ли продолжил:

– А я знаю.

Он улыбался, пока лица остальных бледнели от ужаса.

Председатель Совета Яникула повернулся ко мне. Его звали Самандер Эшрос, и он, вероятно, даже не помнил, что во время нашей первой встречи на Лицейском балу он похвалил мою чистоплотность, не присущую, по его мнению, горцам.

– Вы бы этого не допустили, – сказал он.

Мы с Ли обменялись взглядами, и я кивнула. Ли наклонился вперед:

– Давайте рассуждать так. Либо у детей Каллиполиса будет зерно, потому что вы его добровольно отдадите, либо же у вас отнимут его их родители. Мы с Антигоной предоставим вам самим выбирать.

– Мы будем голодать, – вступила Дора.

– Мы, естественно, будем голодать, – согласился Ли. – Как и большинство каллиполийцев, которые уже голодают. Однако я надеюсь, что голод не продлится долго. На Дамос отправлен посланник с просьбой о помощи…

– Нам уже давно отказали, – проворчал Самандер. – Несколько месяцев назад.

– На Дамосе ответили, что они оказывают помощь только демократическим странам.

Дора осознала слова Ли первой. Она разразилась недоверчивым смехом.

– Ты заходишь слишком далеко, Лео.

Из всех сидящих за столом только мы с Ли были в форме. Огнеупорные костюмы и доспехи, крылья Четвертого Ордена на наших плечах, медаль Первой Наездницы у меня на груди. Драконы поджидали нас у входа в сад Доры, и всем присутствующим здесь пришлось проходить мимо них, чтобы попасть сюда.

Ли не был похож на человека, которому могли указывать, как далеко он готов зайти.

– Посланник, – продолжил Ли, будто и не слышал Дору, – сообщит Дамосу, что Каллиполис восстановил Народное Собрание. Что каждый гражданин будет иметь право голоса на собрании. Что в нашу конституцию будут внесены поправки с равными правами для всех граждан. И что металлический тест и законы о браслетах отменены.

Его монолог вызвал бурю негодования. Ли с невозмутимым видом наблюдал за ними, пока возгласы не утихли. Наконец Дора заговорила:

– Металлический тест был придуман на благо народа.

Я впервые вступила в разговор:

– Разве во благо этих людей оставили снаружи, чтобы они сгорели в пожаре?

Несколько золотых побледнели. Эшрос взмахнул рукой, скривившись:

– Классический, но прискорбный случай неправильного управления…

– Которому поспособствовали и извлекли выгоду люди в этой комнате.

Мы с Ли позволили молчанию затянуться. Золотые вокруг нас заерзали в своих креслах, их лица либо омрачились от чувства вины, либо стали совершенно пустыми.

Даже они испытывали дискомфорт при мысли о том, что случилось в праздник Зимнего Солнцестояния.

– Уверяю вас, собрание создаст больше проблем, чем решит, – сообщила Дора.

Но даже в ее недовольном тоне я услышала, что она готова пойти на уступки.

– Возможно, – согласился Ли. – Но мы будем решать проблемы по мере их поступления.

– Атрей никогда этого не позволит, – пробормотал Самандер.

Я положила ладонь на руку Ли. Мой голос прозвучал уверенно и четко. Но почему бы и нет? Эти люди меня не пугали.

– Да. Он также не проявил никакого интереса к отставке. Вот почему мы должны обойти его и сделать так, чтобы Народное Собрание выбрало преемника Защитника.

– Нет никакого преемника Защитника, – огрызнулся Самандер. – Его выбирает Консультативный Совет Золотых… – Он умолк, когда до него вдруг дошло.

Золотые посмотрели друг на друга, а затем их взгляды начинали оценивающе метаться между мной и Ли. Я не смотрела на него, но ощущала бешеное биение его пульса, когда наши руки соприкоснулись. Ожидание. Никто, похоже, не хотел говорить первым.

Дора, поджав губы, то ли в улыбке, то ли от недовольства, повернулась к нам.

– Вы ужасно молоды, – сказала она. – Я думала, это произойдет немного позже…

– Мне восемнадцать, – сообщил Ли. – Антигоне семнадцать. Мы не моложе, чем многие Триархи при своем восхождении, и мы жаждем учиться.

Дора опустилась в кресло, заставил ожерелья на ее золотистой коже звенеть.

– Кто из вас будет выдвигать свою кандидатуру?

Мы с Ли взглянули друг на друга, и я подарила ему улыбку.

– Я, – ответил Ли.

– Мы бы предпочли девушку, – проворчал Самандер.

Ли моргнул. Я медленно обернулась, чтобы посмотреть на председателя Совета Яникула, который кивал и махал рукой, как будто даже объяснения находил утомительными.

– Мы читали освещение волнений в «Золотой газете». Предпочтительнее иметь у руля твердую руку. Никакого вам… радикализма.

Я едва не рассмеялась вслух.

Город расписывал моими сексуальными похождениями стены, но здесь, на Яникуле – в бастионе фанатизма, – мою жесткую позицию, оказывается, ценили, забыв о моем низком происхождении.

Я приняла комплимент.

Но не более того. Поскольку Ли взял самоотвод, отказавшись в мою пользу от звания Первого Наездника, похоже, настало время оказать ответную услугу.

Быть Первой Наездницей – это непростая работа. Но это была моя работа, которую я хорошо выполняла.

– Я польщена, – сказала я Самандеру Эшросу, – но думаю, если бы меня назначили преемником Защитника, на улицах начались бы беспорядки. У меня полно дел в качестве Первой Наездницы. Не волнуйтесь, – я еще раз улыбнулась Ли, – я готова обуздать радикализм Ли сюр Пэллора.

Ли кашлянул в кулак, пытаясь скрыть смех. Он покраснел.

Золотые снова беспокойно заерзали, их взгляды снова метались между нами.

– Вы не оставите нас на минутку? – спросила Дора.

Мы с Ли поднялись и покинули комнату.

Снаружи, на парадной лестнице Доры, мы стояли лицом друг к другу, а Ли оперся на балюстраду. Через дверь до нас доносились приглушенные звуки жаркого спора. Рокочущий голос Самандера сталкивался с голосом Доры.

Я потянулась к Ли, чтобы пригладить черные волосы Грозового Бича и поправить воротник его мундира.

В такие моменты он так напоминал мне своего отца, что у меня кровь стыла в жилах.

Но сейчас это было нашим преимуществом.

– Ты готов?

Ли кивнул.

– Мы сделаем это вместе, – сказал он мне.

– Вместе, – ответила я.

Дверь распахнулась, явив на пороге Дору:

– Лео? Есть некоторые условия, которые мы хотели бы обсудить.

ЛИ

Группа посланников, возглавляемая Криссой, вернется с Дамоса не раньше чем через неделю, и даже если дамианцы согласятся оказать помощь, она прибудет лишь через неделю. Но из-за разрухи после протестов и воздушных ударов это наш лучший вариант.

Совет Яникула и Консультативный Совет Золотых на совместном совещании согласились избрать преемника Защитника, поделиться своим зерном с детьми всего города в знак доброй воли и признать восстановление Народного Собрания.

Внутренний Дворец под давлением участников совещания согласился приостановить действие законов о браслетах до референдума Народного Собрания.

«Народная газета» осталась независимой, тюрьмы Подземелья на время закрылись, а офис Комитета по Перевоспитанию распустился на неопределенный срок.

Отверженные обязались прекратить свои протесты. Войскам, наступающим на Фер, приказали повернуть назад.

Все это произошло за один вечер, когда мы с Энни воссоединились. Следующим утром «Народная газета» объявила, что Сын Революции был назначен преемником Защитника, что он созвал Народное Собрание, заседание которого состоится завтра, а сегодня днем детям Каллиполиса будут раздавать продовольствие на берегах реки Фер. Делегатов от гильдий мельников и пекарей пригласили на верхний берег, чтобы выпечь хлеб для людей, среди которых были и родители Кора. Вдоль мостов через реку Фер были заполнены склады, за которыми следили стражники и их драконы, а семьи со всех районов нижнего берега выстраивались в очереди.

Мы с Энни шли по берегу, а Пэллор и Аэла летели следом за нами.

Горожане, мимо которых мы проходили, тепло приветствовали меня, поздравляя с повышением. Они, казалось, не знали, как обращаться к Энни, которая, шагая в ногу со мной, одаривала каждого улыбкой. Я тоже не знал теперь, когда у нас появилось время для передышки после всех этих собраний, которые, казалось, продолжались уже несколько месяцев, чтобы наверстать упущенное. Мы миновали других стражников, стоящих по берегу реки. Рок и Лотус снова были вместе и оживленно о чем-то спорили, наблюдая за очередями; Кор помогал своей семье выгружать связки хлеба из тележки вместе с Мегарой Роупер. Они помахали нам, и я махнул рукой в ответ, но при виде Мегары Энни заколебалась.

– Я собираюсь написать опровержение ее статьи, – сказал я Энни, пока мы шагали дальше. – Или хотя бы некоторых частей.

Улыбка Энни показалась мне вымученной.

– Каких частей?

– Сама знаешь каких.

Невозможно было понять, покраснела она от холода или со стыда. Ее взгляд устремился на реку, когда она кивнула, откидывая волосы со лба:

– Спасибо.

Мы обошли городских рабочих, оттирающих граффити со стены у реки, но никто из нас даже не посмотрел в их сторону. На мосту Хаймаркета мы остановились, глядя на замерзшую реку Фер.

Дети катались на коньках. Они сбегались с верхнего и нижнего берегов, скользили по льду, вырисовывали петли по прозрачной поверхности. Смех и крики эхом отдавались от замерзшей реки и уносились вверх, как пар от нашего дыхания.

В течение нескольких дней город не слышал звуков детских игр, и меня это успокоило. Энни тоже улыбнулась, услышав счастливые выкрики.

Город наполнился безмятежными звуками, и теперь мы тоже могли свободно улыбаться.

– Я собираюсь встретиться с Гриффом сегодня вечером, – сообщила она.

Она обернулась, чтобы посмотреть на меня, в ее глазах застыл вопрос.

ЭННИ

В сумерках я возвратилась через мост Хаймаркета, когда продовольственные палатки уже закрывались. Саттеры собрались у своей семейной палатки. Миссис Саттер позвала с катка Грега и Мерину, чья траурная черная одежда находилась в полном беспорядке, а мистер Саттер обсуждал с чиновниками Министерства инвентаризацию и продовольственные списки; Мегара Роупер в своем зеленом шарфе, повязанном вокруг бритой головы, помогала Кору седлать Маурану. Завидев меня, Мегара замерла. Кор расправил плечи.

Я обнаружила, что мне трудно смотреть на Мегару, потому сосредоточила свое внимание на Коре. Своими ореховыми глазами и квадратной челюстью он напоминал мне Дака, у которого были такие же густые волнистые волосы, как у Аны. Он был так близко и одновременно недосягаем.

– Есть кое-что, что я давно должна была отдать тебе, – сказала я ему.

Я достала обломок кирасы из нагрудного кармана своей формы, где она ощущалась теплой и безопасной частью меня. Ночью я хранила эту реликвию под подушкой, но днем только здесь она могла оставаться в полной сохранности.

Но Дак – не мой, чтобы держать принадлежавшую ему вещь при себе.

– Грифф Гаресон вернул мне это в ночь нападения. Это должно быть у тебя.

Кор посмотрел на обломок кирасы, и когда узнал ее, его лицо наполнилось такой печалью, какую я никогда не видела до гибели Дака. А теперь он будто бы сроднился с ней.

– Я сожалею, – продолжила я. – О Даке. Об Ане. Я сожалею обо всем, что случилось.

Он кивнул, и его бледное лицо осунулось на глазах, а дыхание участилось. Я собралась уходить.

Он схватил меня за плечо и поцеловал в щеку.

– Мне тоже жаль.

Я удалилась от них, позволив слезам стекать из глаз. Я не услышала, что меня окликнули по имени, пока кто-то не встал передо мной, преграждая путь.

И тут я поняла, что это Мегара Роупер.

Она выглядела смущенной. Переминалась с ноги на ногу, остановившись посреди моста между мной и дальним берегом. Саттеры находились в нескольких ярдах от нас и не могли нас услышать.

Ее лицо перекосилось, словно флаг на ветру.

– Энни, мне нужно с тобой поговорить.

Мои щеки заливали слезы, извинение Кора теплом согревало сердце, а в мыслях крутилась одна мысль: «Я не могу этого сделать». Что бы она ни хотела сказать мне или услышать от меня в ответ. После «Антигоны сюр Аэла непригодна к службе», после «стервы-командующей» и «шлюхи Повелителя драконов» я не могла этого сделать. Может, я и заслужила ненависть Мегары, но, как оказалось, я могла защитить этот город – в независимости от степени их любви ко мне или ненависти, и однажды, возможно, я буду готова загладить свою вину перед этой девушкой, которую обидела я и которая обидела меня. Но сейчас мне по-прежнему было слишком больно.

– Мне нужно идти.

– Энни, мне кажется, что-то происходит…

Я протиснулась мимо нее и ушла.

Вернувшись во Внешний Дворец, я направилась к дворцовому кузнецу и забрала заказ, который сделала прошлой ночью: намордник, сделанный по размеру крупного грозовика, со скрытой застежкой под челюстью. Подделку, которую Грифф сможет использовать после освобождения Спаркера. Затем я отправилась в забытое крыло Внутреннего Дворца, чтобы найти кладовую, которую описал Ли.

Или, скорее, напомнил о ней.

«Помнишь тот случай, – спросил у меня Ли, когда мы, прислонившись к перилам моста Хаймаркета, наблюдали за детьми на льду, – когда мы исследовали Дворец с Даком, а я сбежал?»

Ли всегда неохотно соглашался на наши авантюры, но в тот раз именно он предложил нам свернуть сначала в один коридор, а потом в другой, которые в итоге привели нас к слегка приоткрытой двери.

Когда в тот день мы с Даком толкнули дверь, он не последовал за нами. И стоило нам обернуться, как его и след простыл.

– Ты сбежал, потому что это были старые покои твоей семьи?

– Да. И некоторые наши вещи. Я думал, что хочу увидеть их, но не смог.

Сегодня дверь была закрыта. На ней висела табличка с надписью: «Дворцовая революционная коллекция». Я вставила в замок ключ, позаимствованный у дворцовых служащих, и скользнула внутрь.

Комната, в которую я вернулась, – просторна и наполнена сокровищами, выглядящими сейчас весьма неприглядно. Чаши и канделябры, затянутые паутиной, усеянные толстым слоем пыли мрамор и парча, – все это тускло мерцало в рассеянном свете, проникающем сквозь обшарпанные витражи. Забытые и брошенные, как тот гобелен на втором этаже Лицейского клуба.

Покои семьи Ли превратили в складское помещение.

Оказавшись здесь снова и понимая, в какой комнате стою, я вспомнила голос Дака:

«Ты только посмотри на это, Энни! Взгляни на все это убранство!»

Без Дака, без Ли я пробиралась сквозь роскошные покои, когда-то служившие зимним домом семье Ли, и разыскивала запечатанную амфору с гербом Грозового Бича.

– Их даровали Повелителям драконов, – объяснил Ли сегодня, держа мою руку на перилах моста. – Амфоры с драхтаназией прилагались каждому, после того как дракон делал выбор. Но отцовскую амфору так и не использовали в Сиротскую ночь, потому что публичную казнь Алетеи приберегли для Дворцового дня.

Обезглавливание, которое мы с Ли вместе наблюдали на Народной площади, когда были детьми, спустя год после убийства его семьи. Рука Ли вцепилась в мою, и я крепче сжала ее, вспоминая тот день, как мы оба плакали, но по разным причинам, о которых я узнала немного позднее.

Я отыскала покрытую пылью амфору и провела большим пальцем по рельефному горлышку. Когда мы были здесь в прошлый раз, я не умела читать на драконьем языке, а теперь понимала его, даже не задумываясь.

Драхтаназия для Последнего Упокоения

Подарена Леону сюр Алетея, Грозовому Бичу после церемонии Выбора.

Отец Ли получил это, когда был ребенком. Моложе, чем мы были сейчас.

Амфора размером и весом напоминала обычную вазу, с изогнутыми ручками по обеим сторонам. Она, как и предсказывал Ли, была все еще запечатана.

Пыль взметнулась, забиваясь в рот и ноздри. Тусклый свет лился из высоких окон, озаряя забытое величие, что окружало меня. Я вспомнила, как мы, держась за руки с Даком, с благоговейным восторгом бродили мимо ворохов старинных сокровищ. Воспоминания шелестели вокруг меня, а его детская непосредственная улыбка согревала меня теплом. Он вел меня навстречу приключениям, и сейчас я так явственно видела это, что у меня начало покалывать ладонь.

«Разве это не прекрасно, Энни?»

Сегодня, отдавая кирасу Кору, я чувствовала себя так, словно отказывалась от Дака навсегда. Но стоя здесь и вспоминая слова Дака, я поняла, что это не так. Если мои родители учили меня храбрости, то Дак научил меня видеть. Видеть красоту в мире и любить ее, позволять себе улыбаться. И поэтому я никогда не потеряю его. Даже если, как и в случае с моей матерью, однажды забуду его лицо.

Дак был частью меня.

Я подумала о том, как Кор будто бы распался на части, когда я отдала ему обломок кирасы Дака, словно, вернув ему частицу брата, вручила ключ, который отпирает душу.

Я когда-то тоже чувствовала нечто подобное. Мои пальцы скользнули к ржавой цепочке маминого ожерелья. Я перекатила ее между пальцами, вспоминая клубящиеся во мне чувства, когда мы стояли перед руинами моего дома и Ли вешал цепочку мне на шею.

Как будто малая часть того, что у меня отняли, по-прежнему оставалась со мной.

Но у Ли никогда не имелось вещи, которую можно было бы подержать в руках.

Я снова осмотрела помещение. Перерыла все шкафы и ящики в радиусе шести футов от амфоры, пока не нашла достойное вознаграждение.

Кинжал Повелителя дракона. Он был спрятан в нижнем ящике письменного стола, на рукояти которого красовалось изображение вереска – эмблемы Грозовых Бичей – и выгравированные инициалы: Л. Г. Б.

Я держала его своими дрожащими руками, когда мне пришла в голову одна мысль, что, возможно, именно этот нож был спрятан в ножнах Леона, когда он опустился передо мной на колени в тот день…

И тогда я постаралась унять дрожь в руках.

Солнце село. Грифф появится в дюнах через несколько часов.

Я забрала амфору и нож в Обитель, чтобы подготовиться к нашей последней встрече.

31

Бесплодные Дюны

ГРИФФ

В ночь, когда я должен был встретиться с Антигоной, меня вызвали в покои принцессы Фрейды. Ее разместили в крыле Временного Дворца, которое уцелело во время воздушной атаки каллиполийцев. В ее очаге пылал огонь, который согревал комнату.

Я выразил свое полное почтение, послушно опустившись на колени и прижавшись ладонями к полу, и она велела слугам оставить нас.

Я остался с дочерью Божественного Короля наедине. Единственный звук, который я слышал, – это ее дыхание и мое. Единственное, на что я осмеливался смотреть, – это мои собственные чумазые ногти.

– Правда ли, – спросила она на драконьем языке с едва заметным мягким акцентом, – что твой дракон первым вспыхнул в питианском флоте?

– Да, Ваше Высочество.

– Как неестественно.

Я изучал свои ладони, ожидая продолжения допроса. До меня донесся плеск наливаемой в бокал жидкости, а потом глоток.

– И то, что ты служишь оруженосцем у Иксиона?

– Да, Ваше Высочество.

– Как ты считаешь, Иксион хороший хозяин?

К чему она клонит?

– Иногда с ним нелегко, но многие господа такие.

– А хороший ли из него выйдет муж? – Я медленно выдохнул. – Говори, что думаешь, – приказала она.

У меня не было причин рисковать, говоря этой женщине правду. Не было причин уважать ее. Не было причин любить ее. Мне казалось, что я для нее не больше, чем собака.

Но в этом вопросе я не собирался лгать. Иногда по совести нужно поступать и с собаками, и с враждебными королевами.

– Ему нравится причинять боль людям, Ваше Высочество.

Чашка со звоном опустилась на блюдце.

– Спасибо. На этом все.

Я поднялся на ноги, собираясь покинуть покои, но Фрейда протянула мне письмо. Не запечатанное.

– Сегодня в стеклянном зале был издан указ. Я хочу, чтобы ты передал его капитану стражи Крепости.

Я, взяв конверт, почтительно поклонился:

– Сию минуту, Ваше Высочество.

Как и в случае писем Иксиона, я подошел к столу с письменными приборами, где хранились печати и воск. Медленно, насколько мне позволяла моя дерзость, я положил письмо на стол и начал аккуратно разворачивать его.

Письмо гласило:

«Наездники смирения отслужили свой срок. Взять всех под стражу на рассвете».

Возможно, я должен был удивиться. Но вместо этого у меня создалось впечатление, что этого приказа я ждал всю свою жизнь.

Я сложил письмо и запечатал его. Когда повернулся, чтобы отвесить поклон, я встретился с ее взглядом.

Ее лицо ничего не выражало.

Знает ли она, что я умею читать?

Возможно, это было чем-то вроде помощи от дочери басселианского Божественного Короля крепостному, что казалось маловероятным?

Или, может, она была более жестокой, чем Иксион, раз показывала мне ордер на собственный арест?

Или она была настолько извращена, что прикидывалась, будто не знает, что я умею читать…

Но сейчас не было времени гадать.

Покинув ее покои, я сорвался на бег.

ЛИ

Мы с Энни вместе отправились на Бесплодные Дюны, чтобы дождаться Гриффа: фальшивый намордник и амфора Алетеи были завернуты в одеяло и уложены в седельную сумку вместе с хворостом для костра. Когда я спросил, поедет ли Пауэр, Энни поджала губы.

– Нет, – ответила она. – Не думаю.

Во впадине между двумя дюнами, с защищенной от ветра стороны и свободной от снега, мы сложили поленья, и Аэла разожгла огонь. Здесь, в укрытии недалеко от моря, было достаточно тепло, чтобы Аэла смогла вспыхнуть. Энни бросила на песок одеяло, на который мы сели в ожидании Гриффа, а Аэла и Пэллор свернулись рядом с нами. Энни рассеянно почесала Аэлу за рогами, а после потянулась к седельной сумке, прикрепленной к спине Аэлы.

– У меня есть кое-что для тебя.

Она вытянула руку, и когда я узнал вещь, лежащую на ее ладони, у меня сжалось горло.

– Я нашла его в той комнате возле амфоры. Я хочу, чтобы он был у тебя. Ты вернул мне мамино ожерелье, и я хотела отплатить тебе тем же.

То, что у нее хватило сил сделать вид, что это было равноценно, заставило меня содрогнуться от стыда. Ожерелье принадлежало ее матери, которую моя семья оставила голодать, в то время как это – кинжал человека, что отнял у них все. И не стоило даже забывать о том, как я разочаровывал ее последнее время.

– Энни…

Она, обхватив ладонями мое лицо, притянула меня ближе к себе.

– Я знаю, что тебе было нелегко после поединка с Джулией. После… после приюта. Ты так старался не быть похожим на своего отца, был так прекрасен в этом стремлении, каждый раз отрекаясь от своих корней, когда тебя об этом просили. Я видела, как ты делаешь это, чувствовала всю твою боль, и мне кажется, с тебя хватит этого. – Ее голос окреп, а дыхание участилось. – Когда будешь смотреть на этот кинжал, я хочу, чтобы ты помнил, что он принадлежал отцу, который любил тебя. Чтобы ты помнил, что это я вернула его тебе.

Она нагнулась и вытянула старый нож из моего сапога. Ее лицо, прикрытое волосами, осунулось. Когда я продолжил сидеть неподвижно, сжимая в руке нож, который принадлежал моему отцу, она сама заменила его.

Я наклонился, взял ее ладони в свои и отчаянно сжал.

ГРИФФ

Мы со Спаркером приземлились в переулке за нашим домом. Ночь стояла темная, но Спаркер был еще темнее, и когда Агга вышла на крыльцо нашего дома и увидела его огромный силуэт, она пронзительно вскрикнула, но я тут же зажал ей рот.

– Агга, это Спаркер.

Агга отшатнулась, но я взял ее руку и поднес к Спаркеру, который опустил морду, чтобы обнюхать ее ладонь. Она протянула дрожащие пальцы вверх, чтобы провести по переносице, когда его большие янтарные глаза уставились на нее. Его хвост задергался от интереса и ударился о выступ крыши, сбивая солому. Позади нас медленно открылась дверь, и раздался голос Гарета, выкрикивающего имя Спаркера, но Агга резко захлопнула ее, удерживая сына внутри.

– Почему Спаркер здесь?

– Потому что пришло время.

Агга убрала руку с морды Спаркера и повернулась ко мне, затаив дыхание. Протесты Бекки и Гарета глухо доносились через дверь, в которую они изо всех сил барабанили кулаками.

– Мне нужно, чтобы ты сказала другим оруженосцам, что все кончено. Они придут за нами на рассвете.

Агга зажала рот рукой.

– Но если они собираются арестовать тебя, ты должен бежать, – прошептала она. – Уходи…

– У меня есть план получше.

Я улыбнулся, и Агга понуро опустила плечи, понимая, что я собирался делать.

– Скажи оруженосцам, что я вернусь до рассвета и привезу необходимое. Скажи им, чтобы ждали меня. И еще… есть кое-что, что мне нужно от тебя.

Выслушав меня, она умчалась в дом, и изумленные лица малышей тут же высунулись в приоткрытую дверь, но затем Агга появилась вновь и захлопнула ее под приглушенные крики разочарования. Я запихнул сверток, который она мне вручила, в седельную сумку Спаркера и обернулся, чтобы обнять на прощание сестру. Когда мы отстранились друг от друга, я двумя сложенными пальцами вывел у нее на лбу знак нашего клана, как мы делали раньше, нанося боевую раскраску вайдой. Агга вздохнула:

– Да хранит тебя Наг.

Мы со Спаркером скрылись за Башнями Моряка, когда я услышал позади себя горн. Звук разносился на многие мили вперед над морской гладью.

Поисковая группа. Меня потеряли.

ЛИ

Огромный грозовик Гриффа Гаресона приземлился на песок так жестко, что песок под нами вздрогнул. Он соскочил с его спины, с ходу обращаясь к нам:

– Сегодня. Это должно произойти сегодня. Пожалуйста, заклинаю вас драконами, скажите, что у вас есть…

Энни поднялась на ноги и протянула амфору:

– Вот, мы достали.

– Сколько необходимо на каждого…

Энни посмотрела на меня. Я без колебаний ответил:

– Это весьма сильный яд. Этого должно хватить на весь флот. Необходимо подмешать в корм.

– Да благословят вас святыни! – воскликнул Грифф, беря амфору. – Антигона, Ли, вы должны знать… бассилеанская принцесса там, на Новом Питосе. Со своим голиафаном.

Энни нахмурилась:

– Но на голиафанов претендуют только наследники мужского пола…

Грифф покачал головой, и глаза Энни расширились, когда мы оба поняла: больше нет.

– Нам пора уходить, – сказал Грифф. – Они ищут меня, нам нужно возвращаться…

Энни, вытащив фальшивый намордник, большим пальцем щелкнула защелкой. Ее драконий язык стал более плавным, чем когда я слышал его в последний раз. Она явно много практиковалась. Но акцент остался таким же, как я помнил, – он сохранился за все те годы, что я провел, слушая, как она учит мой родной язык, – прекрасным.

– Но сначала освободим Спаркера.

Грифф ошеломленно взглянул на фальшивый намордник. Позади него размахнулись в стороны крылья Спаркера, закрывая небо, подобно большим черным парусам, а его рогатый хвост оторвался от земли.

Грифф обернулся к нему:

– Ты готов?

Спаркер зарычал от удовольствия.

Аэла выскочила вперед и, проворно поднявшись на дыбы, вцепилась в намордник зубами. Пламя вспыхнуло, становясь все жарче, белее, концентрируясь между ее челюстями. Спаркер заскулил, но не двинулся с места. Грифф затаил дыхание.

– Скажи, если она вдруг сделает ему больно, – попросила Энни. Ее зрачки расширились, пока между ними с Аэлой происходил всплеск эмоций, а руки сжались в кулаки.

Лицо Гриффа искривилось от боли. Он сжал челюсти и сквозь стиснутые зубы произнес:

– Продолжай.

Металл раскалился докрасна. Аэла начала грызть его, растягивать в стороны, когда он накалился и стал мягче.

На лбу Гриффа выступил пот.

Он выкрикнул… и намордник сломался. Раскаленные обломки свалились на песок у их ног.

Аэла отклонилась назад, стуча хвостом по песку.

Спаркер слегка подвигал челюстями, словно проверяя их. А затем выгнул спину и медленно зевнул, так широко распахнув рот, что я удивился. Его облегчение было настолько очевидным, что я практически на себе ощутил его.

И Грифф, который почувствовал это, заплакал.

Спаркер откинул назад свою рогатую голову, открыл пасть и исторгнул пламя в ночное небо. Огненный столб взмыл вверх, и на мгновение, когда вся долина между двумя дюнами озарилась ярким светом, я не мог избавиться от мысли: «Неудивительно, что они надели на него намордник».

Энни, которая, должно быть, подумала о том же, рассмеялась. Хохотала, пока на глазах не выступили слезы.

И тут из темноты раздался новый голос:

– Это выглядело впечатляюще.

На гребне дюны появились силуэты трех драконов. Два аврелианца и грозовик. Голос принадлежал Иксиону.

ГРИФФ

На мгновение мы со Спаркером замерли, уставившись на них.

Иксион, Роуд и Роксана были здесь. Это значило, что мое время вышло.

Я вспомнил, на что был способен Спаркер.

А Иксион находился совсем рядом.

И я, долго не раздумывая, запрыгнул на спину Спаркера, и мы взлетели над дюной.

Мы бросились прямо на него. Спаркер и Нитер покатились по песку. Пламя вырвалось из пасти Спаркера со всей яростью, которую он долгие годы сдерживал в себе.

Я сполз набок, непривязанным болтаясь в седле. Земля вздымалась и ударялась об меня. Какое-то мгновение я лежал совершенно обессиленный.

Я упал со спины Спаркера.

Но Спаркер продолжил свою битву с Нитером без моей помощи.

Свет и звуки борьбы доносились из долины между дюнами, где мы оставили Ли и Антигону, где Род и Роксана наседали на них.

Бледное лицо Иксиона нависло надо мной. Кулак врезался мне в живот. Он тоже выскочил из седла и бросился добивать меня, пока Нитер и Спаркер, словно бешеные псы, схлестнулись на песке…

Каждый раз, как Спаркер стрелял, я чувствовал прилив сил. И мне оставалось только перелить эту силу в кулак и впечатать в лицо Иксиона.

Последний раз мы стреляли так, когда Спаркер впервые вспыхнул, а Иксион находился под нами. Но сегодня здесь не было никого, кто смог бы нас растащить, и никакой намордник больше не остановит нас.

Я удерживал его на спине, нанося удары снова и снова и издавая звуки, похожие на рев дракона. Иксион извивался, тяжело дыша, и я понял, что он тянется к своему кинжалу, пристегнутому к ноге…

Я же потянулся к своему ножу.

Он сверкнул в моем кулаке, и я сжал другой ладонью его шею, но его пальцы вцепились в мою руку, подобно клешням.

В трех ярдах от меня Спаркер прижал к земле Нитера, чьи крылья слабо трепыхались о песок, и клыками впился в яремную вену Нитера.

Я почувствовал вкус крови Нитера у себя во рту. Почувствовал ее сладость. Спаркер посмотрел на меня, ожидая моей команды.

Зрачки Иксиона расширились, и он моргнул, ощущая страх своего дракона.

Задыхаясь, он начал перечислять имена:

– Бекка. Гарет. Агга. Дедушка Грэди…

Моя хватка на его шее ослабела. Кинжал застыл в воздухе.

– Они сбросят всех до единого, если мы не вернемся в Крепость.

Иксион оторвал мою ослабевшую руку от своей шеи и отпихнул меня.

– Отзови их, – задыхаясь, пробормотал он и бросил взгляд на Спаркера и Нитера, на схватку аврелианцев внизу. – Возвращайтесь по собственной воле, и они останутся в живых.

Спаркер, чья слюна напиталась кровью Нитера, застыл в ожидании…

Я заставил свою голову проясниться. Нет. Драконий инстинкт мне сейчас не нужен. Я должен думать ясно.

На спине Спаркера по-прежнему была закреплена седельная сумка, а ее содержимое осталось в целости и сохранности.

Внизу амфора с драхтаназией и фальшивый намордник по-прежнему лежали нетронутыми на песке, забытые во время нашего боя. А до рассвета оставалось несколько часов.

Иксион знал, что я встречался с Антигоной. Знал, что мы сломали намордник Спаркера. Но он не знал всех деталей плана.

Или его возможных вариантов.

Может быть, мое время истекло, но игра еще не закончена.

Я позволил ножу упасть на песок. Щелчком языка призвал к себе Спаркера. Он с рычанием отступил от Нитера, медленно и неохотно. Его разочарование комом стояло у меня в горле.

– Хватит, – сказал я ему.

Иксион фыркнул от смеха.

– Как я и говорил, – заявил он, вытирая кровь под носом и поднимая с земли мой кинжал. – Кусок крестьянского дерьма.

Он поднялся на ноги и закричал:

– Лео! Энни! Ваш дружок закончил драться. Вы бы тоже перестали, если желаете ему добра.

Постепенно приглушенные звуки борьбы стихли. Я нехотя бросил взгляд на долину: Энни смотрела на меня со спины Аэлы, с ее головы сдернули шлем, а в округлившихся глазах застыл страх. Роксана с трудом пыталась подняться на ноги. Лео выпутался из хватки Роуда, а его дракон врезался о раскаленный песок.

– Грифф, – произнесла Антигона с болью в голосе.

– Спасибо за помощь, – отозвался я. – Жаль, что ничего не вышло. Жаль, что ты не познакомилась с моей сестрой…

Иксион, взмахнув мантией, запрыгнул на спину Нитера.

– Никому нет дела до твоей сестры, Гаресон. Просто заткнись и полезай на дракона.

Я молча забрался на спину Спаркера. Когда мои Повелители взлетели, я последовал за ними.

И с другого бока Спаркера, где Иксион не видит, я отцепил седельную сумку со свертком, позволяя ей упасть на песок.

ЛИ

Дракон-аврелианец, с которым я сражался, не сдерживал свою ярость, да и мы тоже.

Я не знал его лично. Знал только то, что он – Роуд Полуаврелианец, сын Радамантуса, один из претендентов на престол Нового Питоса, предполагаемый наследник Триархов-в-Изгнании.

В другом мире это значило бы, что он превосходит меня по рангу, но сейчас свидетельствовало лишь о том, что мы находились во вражеских лагерях. На этот раз, когда огонь Пэллора врезался в противника, туман не затемнил мое зрение. Никакие воспоминания больше не одолевали меня. Я только еще яростнее начал стрелять.

Пока не услышал голос Иксиона, эхом разносящийся по дюнам. Который звал нас.

Мы с Пэллором практически закопались в песок, сражаясь с Роудом и его аврелианцем, пока песок вокруг нас плавился, превращался в светящиеся стеклянные волдыри. Роуд кашлянул, прижимая руку к шлему, и отступил назад.

– Ты ублюдок, предатель своего рода.

Я лишь захохотал в ответ от ярости.

Но мой смех прекратился, когда Грифф взобрался на своего дракона, а Энни срывающимся голосом произнесла его имя.

Казалось, будто она прощалась с ним.

– Его сбросят, – сообщил мне Роуд. – Его семье придется смотреть, и если повезет, это станет наименьшим злом. Он будет сброшен, как и ты, как она.

Его аврелианец оттолкнулся от земли.

Они, словно тени, пронеслись над нами, превращаясь в небольшие точки на фоне звездного неба… И в следующее мгновение седельная сумка с глухим ударом приземлилась на песок у ног Аэлы.

Когда они скрылись на горизонте, мы с Энни спешились. Она опустилась на колени рядом с сумкой и дрожащими пальцами раскрыла ее.

Сперва я не понял, что там лежало. Старые бесцветные тряпки, поношенные, все в заплатах и пятнах, на которые Энни с недоумением смотрела. Но когда она взяла их в руки, до меня дошло, что это было потрепанное женское платье и платок для волос. Я изумленно взглянул на них.

– Это… – Я чуть было не сказал «крестьянская одежда», но вовремя остановил себя. – Рабочая одежда.

И по тому, как вздрогнули плечи Энни, я осознал, что она поняла, что я хотел сказать.

Я не понимал, что происходит, пока она не сказала:

– Я уже много лет не надевала подобное платье.

ЭННИ

Все наконец сложилось воедино, части головоломки встали на свои места, пока я держала в руках платье сестры Гриффа. Амфора лежала у моих ног, Аэла стояла рядом, а еще шарф, чтобы скрыть волосы. Грифф даже не предполагал, что я привезу ему фальшивый намордник. Он думал, что я отправлюсь с ним и сама сломаю намордники драконов оруженосцев, как он предлагал несколько недель назад.

И я все еще могла это сделать.

Сколько времени осталось до рассвета?

Ли не до конца понимал, что будет дальше.

– Неужели ты на полном серьезе предлагаешь…

– У нас был договор. Мы обсуждали это с Гриффом.

– Это безумие. Мы должны вернуться, вызвать подкрепление…

– Нет времени. Когда Холмс услышит о сегодняшней ночи, посчитает ее очередным моим провалом. И не согласится отправить к нам подкрепление.

Я отчаянно пыталась придумать, что еще могло бы нам помочь. Я протянула руку к медали Первой Наездницы на моей груди с изображением горна в серебряных и золотых кольцах и сорвала ее. Вложила в руку Ли.

– Я должна вернуться прежде, чем это понадобится, но если нет… Пауэр сюр Итер займет место Командующего флотом.

У меня промелькнула мысль о ссоре с Пауэром, после которой я с яростью выскочила за дверь, но сейчас ничего из этого не имело значения. Важно было лишь то, что я доверяла Пауэру эту должность, а если все пройдет хорошо, ему не понадобится занимать мое место.

Ли положил медаль в карман, даже не взглянув на нее, и кивнул, соглашаясь с моими словами о назначении Пауэра, как будто едва услышал их. Его пальцы взъерошили волосы.

– Но как ты найдешь… того, кто тебе поможет…

«Жаль, что ты не познакомилась с моей сестрой».

– Я пойду в клан Наг и найду Аггу, дочь Гареса. Сестру Гриффа. Она поможет устроить встречу с оруженосцами.

– Ты ведь не говоришь на норише! – воскликнул Ли.

Я усмехнулась. Вот как далеко все зашло, поняла я. Мы так долго не говорили друг с другом, что Ли даже не знал, какие курсы я проходила. А теперь, когда мы наконец-то начали разговаривать, у нас не было времени обсудить детали.

– Я уже несколько месяцев изучаю нориш в Лицее. – Ли тут же умолк. – Мне нужно переодеться, – сказала я.

Он неподвижно стоя рядом, пока я расстегивала горловину своего огнеупорного костюма. Зимний воздух покусывал мою голую кожу, и я с трудом перевела дух. Ли вышел из оцепенения:

– Под крылом Аэлы будет теплее.

Он был прав. Она создала из своего крыла конус, под которым тепло наших тел слилось воедино и стало уже не так холодно, хотя проникающий внутрь сквозняк все еще жалил кожу.

Но когда под крыло Аэлы забрался Ли, стало еще теплее.

Никогда раньше мы не раздевали друг друга. Помимо того странного вечера перед похоронами, когда вместе сидели в ванной, мы всегда целовались, прикасались и обнимали друг друга одетыми. Но сегодня, когда он дрожащими пальцами потянулся к застежкам моего огнеупорного костюма и начал их расстегивать, я не остановила его.

Я слышала, видела, чувствовала наше дыхание, пока его пальцы скользили по моей коже.

На мгновение мы застыли лицом к лицу, огнеупорный костюм валялся у моих ног.

Затем он натянул платье мне на плечи. Я повернулась к нему спиной, чтобы он мог затянуть шнурки. Ли протянул мне шарф, который я взяла в руки и повязала так, как много лет назад учила меня мама. Пальцы помнили то, что разум совсем позабыл. Одним быстрым движением намотали шарф на мои волосы и завязали его на затылке. Я перекинула один конец через голову и посмотрела на Ли.

Он стоял, глядя на меня, а его лицо было скрыто тенью крыла Аэлы.

– Как я выгляжу?

– Как та, на кого меня учили не обращать внимания.

У меня перехватило дыхание.

– Отлично, – прошептала я.

Он так нежно коснулся моих губ, что я почти не почувствовала поцелуя, лишь дрожь, которая охватила меня от столь легкого прикосновения. Его пальцы потянулись вверх, чтобы заправить выбившуюся прядь волос под платок.

– Я мог бы полететь с тобой, – прошептал он в ответ.

Существовало множество причин, почему это невозможно, начиная с того, что он не знал ни слова на норише, у него не было ничего другого из одежды, кроме формы стражника, а что самое главное, мое лицо, скрытое под крестьянским платком, семья Ли ни за что не узнает, в то время как лицо Ли не укроется ни от кого.

Но я слышала за этими словами страх, понимая, что Ли хотел полететь только потому, что он до смерти боялся за меня.

– Я думаю, – ответила я, – что одному из нас лучше остаться, чтобы позаботиться о Каллиполисе. Завтра будет собрание, которое ты должен провести.

– Вместе с тобой…

– Нет. Это не мой путь. Вот мой путь.

Меня наполнило удивительное ощущение нерушимой свободы и абсолютной ясности, которое пришло с осознанием собственного предназначения. Мы вместе устремимся к звездам. Но это будут разные звезды, а мы будем стоять спина к спине. Я приподнялась на цыпочки, чтобы поцеловать Ли в щеку.

– Постарайся не натворить дел, пока меня не будет.

Ли шумно выдохнул.

– Возвращайся поскорее, – попросил он.

Я сглотнула и едва не разразилась смехом, пытаясь сдержать навернувшиеся на глаза слезы. Мне столько всего хотелось ему сказать. Нам понадобятся недели и даже месяцы, чтобы наверстать упущенное и залечить старые раны. Но придется немного подождать.

– Ты и оглянуться не успеешь, – ответила я.

Ли прислонился своим лбом к моему, и хотя мне хотелось еще раз поцеловать его, я сдержала себя. Прижавшись к нему, я смотрела на него, запоминая его лицо.

И прежде чем я отступила от него, Ли прошептал:

– Сровняй их с землей.

32

Народное Собрание

ГРИФФ

Иксион не вернулся вместе с нами на Новый Питос. Он отделился от нашей группы и полетел назад, как только мы вылетели за пределы Бесплодных Дюн, и вскоре на горизонте появились новые драконы, следующие за ним в направлении Каллиполиса, бесшумно проносясь мимо нас в темноте. Я считал их, пытаясь понять, что происходит.

– Что за дела у Иксиона с полукровками?

Ночной ветер унес смех Роуда.

– Тебе лучше не знать.

В Крепости Спаркеру снова надели намордник, а затем приковали к полу стойла, так туго натянув цепь, что он едва мог приподнять голову.

Я чувствовал его ярость по пути в стеклянный зал, куда меня волокли.

Дело уже находился там, сидя в центре зала. От меня не скрылось то, что, когда меня допрашивали здесь об исчезновении Джулии, он стоял рядом. От воздушных ударов каллиполийцев пострадали громадные стеклянные окна зала, и ветер свистел между досками, которыми их заколотили. Вид того, что Антигона сюр Аэла сотворила с питианским тронным залом, на миг придало мне мужества, чтобы выдержать то, что меня поджидало дальше.

Затем стоящий позади стражник толкнул меня, заставляя опуститься на колени.

Уперев глаза в пол, я смотрел на сапоги драконорожденных, окруживших меня. Фрейды и ее длинного шлейфа видно не было, но здесь присутствовал Великий Повелитель и представители Триархов-в-Изгнании, а из молодого поколения – Роуд и Роксана.

Нога Дело нервно постукивала по полу рядом со мной.

Я смотрел на этот стучащий сапог, размышляя о том, рассказал ли он им о нас.

А после думал, а имело ли это значение.

– Грифф отлично провел ночь, – сообщил Роуд.

Гортанный голос Электры Грозовой Бич был полон тревоги:

– Он не помешал…

– О нет, – мягко отозвался Роуд. – Все идет, как и было запланировано. Иксион по пути встретился с Фрейдой и полукровками. И, к счастью, это ничтожество, кажется, не сказало узурпаторам ничего путного.

Перспектива смертного приговора придала мне дерзости:

– Я рассказал им много чего полезного, спасибо за внимание.

Роуд повысил голос:

– На твоем месте, Грифф, я бы помолчал!

Дело тихо застонал, прижав ладони к лицу, и ради его спокойствия я замолчал. Род продолжил рассказывать собравшимся о моей ночи, пока я изучал свои ладони, прислушиваясь к медленному, размеренному дыханию Дело, стоящего рядом. Мои мысли в панике метались между Иксионом и его таинственным заговором, который шел по плану, то и дело возвращаясь к этому залу, в котором заперто мое тело. Я думал о наказании, которое мне скоро предстоит. Загон, сбрасывание с высоты, пламя? Если они будут особенно мстительны, то меня ждет все и сразу.

Неужели Дело предал меня?

Я заставил себя подумать о свертке, упавшем на песок, и как округлились глаза Антигоны, когда я прощался с ней.

«Она придет».

Когда Роуд закончил свой рассказ, Радамантус заговорил:

– Я не понимаю, как ему это удалось. Как Грифф освободил своего дракона? Драконам смирения положено сидеть на цепи.

Роксана, поднявшись на ноги, подошла ко мне и просунула руку под воротник моей рубашки. Цепочка с ключом Спаркера выскользнула наружу.

– Возможно, при помощи этого.

Звон метала, когда ключ бросили на пол, эхом отскочил от стен.

– У Иксиона все еще есть свой, – сообщила она. – Это дубликат.

– Во дела, – пробормотала Электра Грозовой Бич, как будто стала свидетельницей чего-то непристойного.

– Дело, – практически ласково протянул Роуд, – не объяснишь, что происходит?

Я осмелился поднять глаза. Осунувшееся лицо Дело покрывали морщины, когда он уперся взглядом в свои колени.

– Я дал Гриффу ключ от его дракона.

– Ты разрешал ему встречаться с Первой Наездницей Каллиполиса?

– Нет. Конечно, нет. Я не спрашивал, что он делает с ключом.

Пронзительный голос Электры был полон скептицизма:

– Тогда зачем ты дал ему ключ?

– Если ты не понимаешь, почему я сделал это, – едва слышно ответил Дело дрожащим голосом, – то у меня нет ответа, который бы тебя удовлетворил.

Я поднял голову, чтобы взглянуть на него. Он снова посмотрел на меня. И тогда я понял. Дело ничего им не сказал. Дело поддерживал меня. Даже сейчас.

Я опустил голову, размышляя о том, можно ли испытывать более сильное ликование или еще более всепоглощающую любовь.

Нестор встал на ноги и, подняв руку, указал на сына:

– Все, что ты когда-либо делал и делаешь сейчас, оскверняет память твоей матери и позорит род Небесных Рыб.

Дело прерывисто вздохнул.

– Прости меня, отец, – отозвался он.

Роуд, зевая, широко расставил ноги.

– Может, пора завершить этот фарс и отправить кузена Дело под арест в его покои и сопроводить Гриффа Гаресона в темницу? Если только ты не желаешь, чтобы мы сбросили его прямо сейчас.

– Позже, – решил Радамантус. – Пусть это послужит уроком и для других.

Стоящий рядом со мной Дело закрыл лицо ладонями, сдерживая рвущиеся наружу рыдания.

Я слушал, как он плачет, жалея, что мы не одни. Мне хотелось утешить его.

Хотелось сказать ему, что скоро придет Антигона и принесет драхтаназию, что ее дракон избавит наших драконов от намордников, что эти глупцы даже не догадывались о нашем плане, но я не мог позволить, чтобы с Дело что-то случилось.

Безумная улыбка, улыбка проклятых, расплылась на моем лице.

– Для меня было честью служить вам, – сказал я им напоследок, когда охранник вздернул меня на ноги, и поклонился как можно ниже.

– Уберите его отсюда, – с отвращением прорычала леди Электра.

Последнее, что я увидел, – это вздрагивающие плечи Дело.

ЭННИ

Мы с Аэлой старались не покидать облачной завесы, зарываясь в слоистые облака, пока пересекали залитое лунным светом Северное море, из которого торчали карстовые колонны Башен Моряка.

Уже наступало утро, хотя небо по-прежнему было темным, когда вдали возникли очертания Нового Питоса.

Карты Криссы, помеченные Гриффом во время нашей первой встречи, сообщали, что я приземлилась на самой слабо освещенной части острова, в бухте под выступом скалы, на которой располагался маяк. Как я и рассчитывала, мы оказались на пустынным берегу, где Аэла могла скрыться во тьме зубчатых скал, пока я искала нужных мне людей.

– Спрячься, – сказал я ей.

Аэла недовольно фыркнула, а затем, изогнув хвост, завертелась по песку, готовя себе место для гнезда.

Амфора, спрятанная в мешке на спине, заставляла меня сгибаться под ее тяжестью, когда я отправилась в путь. В ночной тишине мое сердце колотилось так сильно, что отдавалось в ушах. Я пробиралась вдоль береговой линии к скоплению лачуг, которые, как я надеялась, были поселениями клана Наг. То тут, то там сквозь ставни пробивался свет. Я, крадучись, шла по деревенским улочкам, пока не наткнулась на одного крестьянина, который грелся у шипящего в бочке костра. Мой нориш звучал напряженно, но этот язык был близок к каллийскому, и потому мой акцент не привлекал особого внимания:

– Где я могу найти Аггу, дочь Гареса?

Десять минут спустя я стояла в переулке перед домиком размером с сарай. Из трубы поднимался дым, а через щель в кривых ставнях, закрывающих окно, проникал свет.

Я постучала, и дверь открыла молодая женщина с полусонным ребенком на руках.

У женщины было круглое, упрямое лицо Гриффа.

– Агга? – прошептала я.

Глаза женщины округлились. Она смахнула волосы с лица девочки, которую держала на руках, и прошептала ей на ухо:

– Бекка, у меня для тебя сюрприз.

Бекка обернулась и посмотрела на меня.

– Это Антигона? – сонно спросила она.

К горлу внезапно подкатил ком, и я кивнула.

– Привет, Антигона, – сказала Бекка. – Я ведь говорила Гарету, что ты придешь.

И только сейчас, глядя в полусонное лицо племянницы Гриффа, я окончательно поверила в это.

Для этой девочки я не стерва-командующая.

Я – Антигона сюр Аэла, Первая Наездница Каллиполиса. Я – олицетворение Революции.

– Ты была права.

– Где Грифф? – поинтересовалась Агга.

Я сглотнула и покачала головой, внезапно понимая, что нельзя говорить этого при ребенке. Эхо детских воспоминаний пронеслось у меня в голове, когда я подумала о кодовых фразах, которыми обменивались взрослые, которые казались мне тогда древними и мудрыми. Но теперь я поняла, что они были ненамного старше нас с Аггой. Они бросали отчаянный вызов своим господам, желая изменить жизнь к лучшему для таких, как Бекка, как я.

И вот настал наш черед.

– Он со своими Повелителями, – ответила я.

Агга ахнула. Ее пальцы крепко стиснули ночную рубашку дочери, а по телу пробежала дрожь. Затем выражение ее лица ожесточилось.

– Входи, – сказала она.

Она прислонилась к открытой двери, пропуская меня внутрь, и я переступила через порог ее дома. Она закрыла за мной дверь и сообщила:

– Она здесь.

Шесть норчианцев теснились в ее крошечной гостиной, сгрудившись вокруг свечи, стоящей по центру стола, а те, кому не хватило стульев, сидели на полу. Все они, мужчины и женщины, были примерно нашего с Гриффом возраста, с теми же вьющимися волосами, оливковой кожей и яркими проникновенными глазами.

И все они были одеты в огнеупорные костюмы.

Тихие разговоры смолкли, когда они разом обернулись и посмотрели на меня.

– Антигона, – начала Агга, – познакомься с оруженосцами.

– Достала? – спросил один из них. Он без усилий говорил на драконьем языке, как и Грифф.

Я сняла со спины мешок и раскрыла его.

– Достала.

ЛИ

Я вернулся в Обитель еще до рассвета. Дворец был неподвижен и тих, словно застыл в ожидании. В скором времени Народное Собрание пропустит граждан через внешние ворота, и они тысячами будут заходить на арену, где прошлым летом мы состязались в турнирах, а сегодня здесь состоится другая церемония.

В то время как на другом берегу Северного моря Энни намеревалась рискнуть жизнью, полагаясь лишь на амфору и семестр нориша.

Стражники собирались в трапезной, угощаясь теплым элем, который станет сегодняшним завтраком. Я сидел с разложенной передо мной «Народной газетой» и записями для выступления, готовясь к собранию. Благодаря снегу, снизившему риск нападения, и тому, что Народное Собрание отстранило многих наездников от исполнения должностных обязанностей, большинство наездников присутствовали на завтраке.

– Где она?

Пауэр встал напротив меня, одарив своим привычным угрюмым взглядом. Впервые после возвращения с Бесплодных Дюн я вспомнил о приказе Энни назначить его исполняющим обязанности командующего флотом в случае чрезвычайной ситуации, и впервые я сомневался в ее выборе.

Но я больше не стану действовать против нее. Я достал из кармана медаль и медленно придвинул к нему по потертой поверхности деревянного стола.

– Она скоро вернется. А пока мы говорим всем, что она на дежурстве. Но если потребуется, ты станешь исполняющим обязанности Командующего.

Глаза Пауэра округлились, голос притих. Он даже не прикоснулся к медали.

– Ты оставил ее?..

– Она ушла. Успех миссии зависит от ее быстроты и хитрости. Она не нуждалась в моем сопровождении.

Пауэр презрительно усмехнулся:

– Да, держу пари, что нет. Ты не знаешь ни слова на норише.

Я не совсем понимал, к чему он клонит, сопротивляясь желанию напомнить, что мое место здесь. Народное Собрание вот-вот должно было собраться на своем первом заседании, а я как назначенный преемник Защитника должен был при этом присутствовать.

– Просто возьми медаль.

Пауэр подобрал ее, словно рассыпавшуюся мелочь, и засунул в карман своей парадной формы.

– Ли, – окликнула меня Дейдра из-за стола, где она сидела с несколькими аврелианскими наездниками, – ты не видел…

Мы с Пауэром ответили в унисон:

– Она на дежурстве.

Час спустя я натянул свою парадную форму и направился во Внутренний Дворец, в кабинет Защитника, где меня ждал Атрей Атанатос. Мне нужно было сопроводить его на заседание Народного Собрания.

Стража Защитника распахнула двери в его кабинет, шурша малиновыми мантиями, и Атрей, сидя за своим дубовым столом, улыбнулся мне. Слабой, кривой усмешкой. Мы встретились впервые с тех пор, как Консультативный Совет Золотых назначил меня преемником Защитника, а до этого я сжег его дом, пока он наблюдал за этим из-за ограды. Его единственная компания – генерал Холмс.

– А вот и он, – заговорил Холмс, вскакивая на ноги при виде меня, с мрачным неодобрением на лице. – Ну что, идем?

Мы втроем вышли из кабинета, и перед поворотом к нам подошел начальник штаба Холмса:

– Генерал! Можно вас ненадолго?

Холмс отправился вслед за Люцианом Ортосом, оставляя нас с Атреем наедине.

– Итак, я дожил до того дня, когда сын Леона сопровождает меня на заседание Народного Собрания, – сказал Атрей.

– Я уверен, что Леон тоже был бы удивлен.

После всего, что случилось между нами, разговоры о моем отце должны были показаться мне странными. Все эти фразы, которыми мы перебрасывались, звучали спокойно, словно мы подтрунивали друг над другом. И все же в этом не было ничего странного. Складывалось ощущение, что все, что было между нами до этого момента, – прошлое, а впереди нас ждало будущее.

– В каком-то смысле, – продолжил Атрей, когда мы вместе покинули Внутренний Дворец, пробираясь через заснеженные дворцовые сады, а за нами следовала стража Защитника. – Прости меня за это наблюдение, Ли, поскольку, кажется, мне только и осталось что вести наблюдения. Но в каком-то смысле это серьезное доказательство того, что моя система сработала.

– Мы собираемся полностью отказаться от металлического разделения на классы, – сообщил я.

Атрей улыбнулся.

– Ты собираешься полностью отказаться от этой системы, – поправил он. – Разве это не лучшее доказательство того, что мои стражники лучше всех, раз они хотят реформировать систему, наделившую их властью?

Я почувствовал, как меня согревает знакомое тепло, которое раньше охватывало меня от его одобрения. И сегодня, когда это перестало иметь для меня значение, я позволил себе раствориться в этом тепле.

Мы шагали по главной дорожке сада, которая заканчивалась у ворот внешней стены, выходящих на арену, но у лестницы расходимся: Атрей поднялся к дворцовой ложе, а я спустился на каменную площадку Орлиного Гнезда. Снег здесь убрали, а каменные плиты почистили. Над головой в сером небе возвышались карстовые башни Крепости.

Трибуны медленно заполнялись.

Когда я приготовился взойти на вершину Орлиного Гнезда, где собрались стражники, Миранда Хейн, Министр Информации, коснулась моей руки:

– Ли! Я бы хотела с тобой поговорить.

Я последовал за ней в ближайшую смотровую будку, которую инструктор использовал в плохую погоду, чтобы следить за нами из укрытия. Она закрыла за собой дверь, но пол у нас под ногами вибрировал от гула огромной толпы.

– Ли… что-то происходит.

Только сейчас я увидел, насколько потрепанной выглядела Хейн, как будто провела ночь без сна.

– Кто-то, – заговорила она, – собирал информацию для Триархов-в-Изгнании. Газеты, другую информацию. Они встречались с новопитианскими наездниками по ночам на острове Мертвых.

Остров Мертвых, расположенный на дальней стороне Крепости, был самым удачным местом, где приземлившегося дракона никто из города не заметил бы. Я попытался понять, что она имела в виду.

– Вот как они узнали, где находятся наши зернохранилища?..

– Возможно, но сейчас меня волнует не это. Ли, мне повезло, что отчет о наблюдении попал ко мне на стол. Доступ к этому острову закрыт. Ключи от него имеются только у каллиполийских чиновников Министерства по иронии судьбы, а единственная причина, по которой вражеских драконов заметили, – это приказ Антигоны сюр Аэла о строительстве памятника драконорожденным, убитым в Дворцовый день. – Хейн начала презрительно хмуриться, как вдруг осознала, какое отношение я могу иметь к этому проекту, и выражение ее лица тут же изменилось. – Дело в том, что это осуществляется изнутри, и я не знаю кем. Это значит, что Орден Черного Клевера гораздо более вездесущ, чем мы думали.

– Орден?..

Хейн нетерпеливо щелкнула пальцами:

– Это триархистская группировка. Они были более-менее активны в годы после Революции. Мой отдел… не поощряет их обсуждение. Даже внутри отдела. Ты вряд ли слышал, чтобы о них упоминали во время обходов.

Теперь ясно, с кем сотрудничал Ричард Тиндейл в прошлом семестре, когда пытался склонить меня на сторону моей семьи. Но Тиндейл не сотрудник Министерства. Островом Мертвых занимался кто-то другой.

Снаружи раздались аплодисменты, а после сквозь стекло послышался голос глашатая. В толпе нарастало нетерпение.

– Нам обязательно разбираться с этим именно сейчас?

Хейн кивнула, накручивая прядь волос на палец, и, прищурившись, посмотрела в пыльное окно.

– Я думаю, стоит ли нам проводить сегодня Народное Собрание.

После нескольких недель, в течение которых совершенно разные люди толкали меня то в одну, то в другую сторону, желая получить от меня больше, чем я готов был дать, ее слова вызвали у меня лишь раздражение, и я стиснул зубы.

Народное Собрание – то, чего хотел народ Каллиполиса. То, за что мы боролись на улицах, в чем народу отказывалось в течение многих лет. Шанс быть услышанными вне зависимости от того, кем они родились, где живут или как сдали тест.

Я оценил все риски, прислушавшись к мощному гулу за окном.

– Есть какая-то причина, по которой это собрание вызывает особое беспокойство?

– Нет, не совсем, но…

– Тогда я не отменю его. Мы можем обсудить Орден Черного Клевера после.

Я и так достаточно долго шел на уступки. И больше не собирался этого делать.

Миранда шумно выдохнула.

– Хорошо, – согласилась она.

Мы вышли на арену, и воздух буквально взорвался от шума. На валах поблескивали мундиры революционеров, гвардия Защитника собралась под трепещущими красно-черными знаменами, на которых революционный дракон выдыхал четыре огненных кольца. Миранда Хейн оставила меня у подножия лестницы, ведущей в дворцовую ложу, где сидели Атрей и Верховный Совет, как и во времена прошлогодних турниров. Я поднялся на выступающую каменную платформу Орлиного Гнезда.

И только ступив на площадку Орлиного Гнезда, я понял, что происходит.

Других стражников здесь не было.

Они давно должны были прибыть сюда. Планировалось, что они придут пешком, а не на драконах в качестве символического жеста, что сегодня мы все стояли на земле.

Но я был единственным стражником, который присутствовал здесь. В Орлином Гнезде – пусто. Возможно, они опаздывали…

«Но чтобы все разом?»

И тут я обратил внимание на кое-что еще. Арену окружали крепостные валы, граничащие со стенами Внутреннего Дворца; стражники быстро спускались по лестнице, словно привлеченные сигналом тревоги внизу. Какие бы звуки они ни производили, их заглушали тысячи голосов с трибун.

Толпа, приветствующая мое появление криками, скандирующая «Сын Революции», не замечала ничего неладного. Как и Атрей, который подошел к перилам дворцовой ложи и громко провозгласил:

– Я представляю вам Ли сюр Пэллора, стражника Каллиполиса и преемника Защитника, назначенного Консультативным Советом Золотых, обладающего правом по законам Революции созывать Народное Собрание.

И он отступил назад. Я набрал полную грудь воздуха, отрывая взгляд от крепостных валов и пустых скамеек в Орлином Гнезде, где должны были сидеть стражники.

Этот момент я проживу, не отвлекаясь на посторонние мелочи.

Я подошел к краю площадки Орлиного Гнезда, прислушиваясь к ликованию толпы и чувствуя, как оно наполняет меня триумфом.

Да. Так все и начнется.

Я набрал воздух в легкие, как это обычно делал Пэллор, когда готовился выстрелить, и заговорил:

– Мужчины и женщины Каллиполиса, мы собрались здесь сегодня для того, чтобы подарить нашей нации новую надежду. Чтобы вступить в новую эру, в следующую Революцию, где каждый каллиполиец, независимо от рождения или результатов теста, имеет равные права в принятии решений о том, что будет происходить с нашим великим островом. Где каждый каллиполиец одинаково достоин.

Раздались громкие аплодисменты. Я позволил им нарастать, пока они мощной волной не накрыли всю арену.

Ничто в мире не могло сравниться с этим восторгом. В течение всей жизни мысленно представляя себе триумфальное восхождение на арену, я наконец-то понял, что именно этого триумфа мы все так ожидали.

Не в воздухе. На земле. Я поднял руку, требуя тишины.

– Сегодня первостепенной задачей возрожденного Народного Собрания будет обсуждение роли металлического теста и разделения на металлические сословия в жизни общества… – Неодобрительный свист присутствующих здесь представителей железного и бронзового сословий стал прекрасным ответом на мои слова, и я снова поднял руку. – Но прежде чем начнется всенародный референдум, я хотел бы сообщить вам хорошую новость. В самое ближайшее время из-за моря придет помощь от союзников, которые разделяют нашу новую цель…

Я услышал за спиной шаги, гулко отдающиеся от каменных плит площадки. Чья-то рука сжала мое плечо. Я обернулся.

Иксион сюр Нитер стоял рядом со мной в Орлином Гнезде.

Как и я, он был одет в парадную форму, украшенную эмблемой с изображением черного клевера – знаком Триархов-в-Изгнании. Последний раз я видел его так близко еще до Революции. Его продолговатое лицо было гладко выбрито, и в нем проглядывались некоторые черты Джулии и наших отцов, а в жесткой улыбке, холодной словно лед, читалось презрение, которого не было в нашем детстве.

Он прошептал мне на ухо:

– Драконы окружают казармы ваших стражников и все входы в дворцовую ложу. Ворота в логова драконов заперты. Вы не сможете их призвать.

Пока я застыл на месте, думая о том, что мои друзья окружены вражескими драконами и не могут призвать своих, Атрей со своим правительством заперты в дворцовой ложе, в то время как Иксион торжествующе улыбался рядом со мной.

– Дак передает привет, – добавил он.

– Дак?..

Иксион приобнял меня за плечи, словно радуясь встрече с любимым братом.

– Сотрудничай, и никто из них не пострадает.

«Так Дак жив?»

По-прежнему стискивая мое плечо, Иксион обратил свою лучезарную улыбку к взбудораженным каллиполийским зрителям.

– Твоя просьба о помощи была услышана, кузен, – провозгласил он на каллийском, в котором слышался легкий акцент.

Нависающая над нами тень Крепости внезапно сместилась в сторону.

Крылья распустились за ней, как паруса.

Из-за карстовой колонны появился дракон, взмывая в небо и отбрасывая огромную тень над нашими головами. Дракон, который, затаившись, ждал этого момента. Дракон размером с военный корабль.

Голиафан.

– Я прибыл с невероятно щедрым предложением от нашего давнего союзника Бассилеи, – продолжал Иксион. – Уже сейчас от побережья Бассилеи отплывают корабли, любезно предоставленные милосердной принцессой Фрейдой, наследницей Бассилеанской империи, с зерном для голодающих каллиполийцев. Мы должны поблагодарить Ли сюр Пэллора, Сына Революции, за посредничество в этой сделке.

Он взмахнул рукой, делая особый жест в сторону тени огромного дракона, кружащего над головой, на котором виднелась крошечная фигурка женщины в сияющих доспехах.

– Сегодня принцесса Фрейда принесла вам первое подношение.

К боку голиафана был пристегнут мешок размером с лошадь. Закованная в броню принцесса отстегнула мешок, который с глухим стуком упал в Орлиное Гнездо рядом со мной и Иксионом.

Из него посыпался хлеб.

Иксион, нагнувшись, подобрал буханку и бросил ее.

Хлеб медленно полетел по воздуху и упал на трибуну, в руки гражданина, вскочившего, чтобы словить его. Постепенно гул людских голосов изменился. Низкий рокот начал нарастать, охватывая всех граждан.

Всеобщим ликованием.

Я все это время стоял на месте, чувствуя на плече руку кузена, пока в голове пульсировали навязчивые мысли. Стражники окружены в Обители. Правительство заперто в дворцовой ложе. Ворота в драконьи логова заблокированы.

Дак.

Меня словно парализовало, но сердце бешено отбивало ритм.

Иксион слушал восторженные вопли толпы, пока они не начали эхом отдаваться от каменных стен. Затем он, сверкнув глазами, поднял руку, заставив всех замолчать, и снова заговорил, широко улыбаясь:

– Помощь Фрейды прибудет к берегам Каллиполиса в течение дня, – сообщил Иксион. – Единственное, чего хотят бассилеанцы взамен, – это казнь узурпатора, арест тех, кто стоит на его стороне, наказание за несправедливость, которую новый режим совершил, прикрываясь Революцией… и восстановление в правах законных правителей Каллиполиса.

Воцарилась тишина.

Иксион сюр Нитер обвел взглядом Народное Собрание:

– Вынесем вопрос на голосование?

33

Заключенные и их стражники

ГРИФФ

В темнице Крепости воняло мочой и гнилью. В моей камере не было окна, а единственный источник света исходил от зарешеченного проема в двери, выходящего в пустой коридор. Когда мне принесли еду, я с удивлением заметил, что это была молодая женщина, а не один из стражников. С длинными, всклокоченными, неухоженными волосами, почти полностью закрывающими лицо. Но когда свет на мгновение осветил ее профиль, я узнал ее.

– Мабалена?

Она остановилась, держа в руках миску с кашей, а затем протолкнула ее в окошко.

Я не видел ее с того самого дня много лет назад, когда сбросили ее семью, а потом и саму Лену.

Но до этого мы были друзьями.

– Мабалена, пожалуйста, скажи мне, ты что-нибудь слышала…

Какое-то время она просто смотрела на меня. Затем поставила вторую миску рядом с моей.

На другой стороне моей камеры зашевелилась тень, которую я даже не заметил. Фигура поднялась и, взяв у нее хлеб и воду, поблагодарила на драконьем языке с сильным акцентом:

– Спасибо, Лена.

Немного привыкнув к темноте, я попытался разглядеть соседа. Из-под копны волнистых волос на меня смотрел юноша с сильно обожженным лицом.

И тут я вспомнил этот голос.

– Дак?

Юноша улыбнулся, как будто я только что бросил ему вызов.

– Грифф Гаресон, – ответил он.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Примечание автора

Во «Власти огня» я ссылалась на такие классические произведения, как «Республика» Платона и «Энеида» Вергилия. В «Ярости огня» я упомянула еще два произведения. Цитаты из «Аврелианского цикла» были адаптированы из строк последних двух песен «Илиады» Гомера, где между Ахиллом и Патроклом происходит последний разговор, а тело Гектора возвращается его народу. Те строки, которые звучат в «Ярости огня» в Ауреосе, были адаптированы из одноименной трагедии Софокла об Антигоне, которая нарушила приказ похоронить мертвых.

Благодарности

В написании книги «Ярость огня» помогал мой муж, участвуя в многочисленных чтениях и обсуждении классового общества, слушая бесчисленные рассказы о бункерах, от которых просто не мог отделаться, потому что мы сидели вместе на карантине. Спасибо тебе за то, что ты смог сохранить здравомыслие в этот безумный год. Forsan et haec olim meminisse iuvabit[2].

Мой редактор Арианна Льюин уделила мне массу времени и столько необходимой перезагрузки, ясность в решающие минуты и еще немного времени. Мой агент Даниэль Берби прочитал больше набросков и черновиков, чем положено какому-либо агенту, не теряя энтузиазма и поражая своей проницательностью. Команды издательств Putnam Books for Young Readers и Penguin Teen провели эту книгу через весь издательский процесс, чтобы она в конце концов увидела мир: Дженнифер Клонски, Алекс Гарбер, Фелисити Валленс, Лорел Робинсон, Синди Хаул, мудрая Кристи Радвилович и неутомимая Элиза ЛеМассена, Тесса Мейшейд, с неиссякаемым энтузиазмом и идеями в стиле Криссы и Анна Хауслер, которая вылавливала как мои ошибки в хронологии, так и недочеты в ботанике. Я также благодарна Кристин Нельсон и литературному агентству Нельсон, студии «Валпарайзо», в особенности Джеку Паркеру, который столь же прозорливый читатель, сколь и восторженный поклонник; Джеффу Затычке Бишопу, Элис Лоусон из агентства «Герш»; Уэйну Александеру из Alexander, Lawrence, Frumes & Labowitz LLP; Дженни Мейер и Хайди Галл из литературного агентства Дженни Мейер, а за рубежом – издательским командам «Эксмо», «Максим Коньявкьядо», «Эпсилон Яйневи» и «Арктис», особая благодарность Надин Пюшель за ее язвительные замечания к переводу.

«Ярость огня» создавался усилиями многих людей. Кристен Чиккарелли и Бриджет Тайлер проверили фундамент и выровняли стены; Джоанна Хатауэй, Эрин МакДонаф, Элоиз Эндри и Кейтлин Глэдни помогли залатать крышу и вставить окна; Катрина Холл, Фил Дершвиц, Пол Бейкер, Малайна Эванс, Марси Фланаган, Мари Несфилд, Грейс Стоун и Лиззи Кук добавили важные заключительные штрихи. Майкл Джонсон, Риз Эшманн, Фрэнни Биллингсли и все писательское сообщество Чикаго оказывали моральную и творческую поддержку. Благодарю «коллективный разум» Facebook[3] – собрание гениев, которых мне повезло считать своими друзьями. Я обязана (нескольким) добрым душам, которые рекомендовали книгу «Государственный переворот: практическое руководство» Эдварда Люттвака.

И моя последняя благодарность – читателям, которые своими добрыми заметками, сообщениями и комментариями, посещениями мастер-классов и приглашениями в книжный клуб, искусством и даже стихами показали мне, что вы с нетерпением ждете нашего нового книжного дома, который мы строили общими усилиями. Вы дали мне причины улыбаться и продолжать двигаться вперед. Увидимся в последнем акте.

Примечания

1

Sparker – источник искры, вспыхнувший.

2

«Может быть, и это когда-нибудь будет приятно вспомнить» – сделавшийся пословицей стих Вергилия (Энеида I, 203).

3

Деятельность социальной сети Facebook запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности (согласно ст. 4 закона РФ «О средствах массовой информации»).

Content

Розария Мунда
Ярость огня

1 Новый Питос

2 Первый Наездник и Альтерна

3 Тело

4 Похороны

5 Дочь Саутсайда

6 Рукопашная

7 Чай с Защитником

8 Расплата

9 Праздник Четвертого Ордена

10 Дочь Саутсайда

11 Руки Кракена

12 Война, которая важна

13 Алоэ и имбирь

14 Планы битвы

15 Мольба

16 Битва за Новый Питос

17 Потери

18 Остров Мертвых

19 Ночные странствия

20 Секреты между нами

21 Товарищ по оружию

22 Яникульский театр

23 Небесные сироты

24 Мегара Роупер

25 Нападение в День Зимнего Солнцестояния

26 Водопад огня

27 То, что необходимо

28 Агга

29 Бунтовщики из бункера

30 Вторая революция

31 Бесплодные Дюны

32 Народное Собрание

33 Заключенные и их стражники

Примечание автора

Благодарности

Примечания