Констанс Сэйерс

Дамы тайного цирка

© Гавронская А.В., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Моим леди:

Барбаре Гатри Сэйерс

Голди Сэйерс

Нессе Гатри

и Лоре Битти Фуллер

Цирк – ревнивая стерва. В самом деле, это ещё мягко сказано. Это прожорливая карга, которая высасывает твои жизненные силы, как вампир – кровь… Всё это – цирк, и тем не менее я люблю его больше всего на свете.

Генри Ринглинг Норт

Пролог

Керриган Фоллз, штат Вирджиния

9 октября 1974 года

«Бьюик» наполовину стоял на дороге, наполовину съехал в кювет, блестящий корпус сливался с кромешной темнотой ночи.

Он ударил по тормозам, едва не врезавшись в заднее крыло чужой машины. Господи. Кому и на кой чёрт понадобилось оставлять машину здесь?

Автомобиль казался знакомым. Он напряг мозги, пытаясь припомнить, где прежде его видел.

Обеспокоенный тем, что кто-то мог пострадать, он вышел на дорогу, предусмотрительно оставив в своей машине мигающий правый поворотник, чтобы её заметил любой, кто поедет по этому безлюдному участку. Невзирая на полнолуние, тень густого леса шатром накрывала дорогу – даже осенью, когда листва уже редела. Группы ровных берёзовых стволов белели в темноте, как длинные палочки мела. Из-за берёз сияла луна, и он слегка приободрился.

Он заглянул в машину через открытое окно – переднее сиденье пустовало. АрСи-Кола расплескалась на кожаную обивку, как будто водитель держал бутылку в руках, когда машина резко остановилась. Радио вопило на полную мощность. Несчастный придурок, видимо, просто пошёл в лес облегчиться.

– Привет? – Его голос разнёсся дальше, чем

он ожидал, и он вдруг осознал, как пустынна эта дорога.

Всеобщая неподвижность сбивала с толку. В такой час лес должен гудеть от ночной жизни, но эта ночь была зловеще тихой. Он повернул обратно. Надо будет из дома позвонить в полицию старику Арчеру, рассказать о находке.

– Привет? Есть тут кто-нибудь?

На границе леса он заметил какое-то движение.

У него участился пульс, и он поспешил обратно в безопасность своей машины, с огромным облегчением поставил ногу на пол, чтобы забраться внутрь и уехать прочь. Но вместе с тем его внимание привлекло нечто, плавно, по-кошачьи, скользящее между деревьями. В этих краях водились кошки, маленькие, но достаточно зловредные, чтобы досаждать фермерам. Он следил глазами за движением чего-то похожего на тень – и вдруг оно замерло.

Там, где остановилась эта штука, на обочине дороги возникла непонятная куча. Он осторожными шажками обогнул багажник, всё ещё под защитой машины. Что там такое? Ворох листьев? Господи, только бы не тело.

Ещё шаг ближе. Ещё чуть-чуть.

Воздух вышибло у него из груди, когда он понял – слишком поздно, что же перед ним. Оно было быстрым, очень быстрым, и на мгновение – его последнее мгновение – показалось странно знакомым.

Когда всё закончилось, лес снова сделался неподвижным, и только два радио в машинах в унисон играли песню «The Air That I Breathe».

Часть 1

Свадьба, которой не случилось

Глава 1

Керриган Фоллз, штат Вирджиния

8 октября 2004 года

Не то платье, поняла Лара. Совершенно не то.

Платье было серовато-бежевое, цвета старой кости. По приталенному лифу ветвился сложный спиральный узор из платинового бисера. От середины бедра начиналась длинная шифоновая юбка, подметающая пол эффектным пятифутовым шлейфом. Поправив наряд, Лара бросила хмурый взгляд в зеркало. Да, это платье – сплошное разочарование.

Фактически она впервые осталась с платьем один на один. Мать не стояла у неё за спиной, не расправляла ткань, ничего не говорила специальным многообещающим голосом. Вокруг не суетились свадебные распорядители и портнихи с воодушевляющими общими фразами о том, как великолепно она будет выглядеть.

В этом платье? Не будет.

Лара склонила голову к одному плечу, затем к другому – в надежде, что какой-нибудь ракурс ей всё-таки понравится. Ей вспомнилась небольшая стопка фотографий, которые она в детстве вырезала из свадебных журналов. Они с подругами рады были даже прошлогодним потрёпанным номерам «Современной невесты» из зон ожидания в парикмахерских, куда их матери ходили на завивку, осветление и окрашивание. Когда никто не видел, девочки прятали старые журналы в портфели, а позже разглядывали у себя в комнатах, и каждая вырывала страницы со своими любимыми моделями платьев из шёлка, тафты и фатина. Лара хранила некоторые страницы годами, и из них сложился упрощённый образ вот этого платья, которое сейчас отражалось в зеркале. Она вздохнула. Никакое платье не оправдало бы таких завышенных ожиданий. Но это было слишком взрослым, слишком старомодным: больше исторический костюм, чем свадебный наряд.

Лара обернулась, напряжённо прислушиваясь, не возвращается ли мать на второй этаж. В коридоре было тихо. Она улыбнулась. Рассматривая своё отражение, она начала желать, чтобы юбка платья стала менее облегающей в бёдрах, а шлейф – более пышным. Подёргав его, она сконцентрировалась изо всех сил, и ткань поддалась и распустилась, как раскрывающийся цветок в замедленной съёмке, складки взлетали и опадали, укладываясь перед ней.

– Вот сюда, – сказала она, и ткань повиновалась. – Чуть меньше. – Ткань взвихрилась, как живая, шелестя и перемещаясь, чтобы угодить ей. – Превосходно. – Лара повернулась, глядя, как уменьшается шлейф, пока она не приказала: – Стой.

Она покружилась перед зеркалом, любуясь разлетающейся юбкой. Дальше настало время заняться цветом.

– Чуть светлее, ближе к слоновой кости, меньше платины.

Серебристые тона платья потеплели до мягкого оттенка слоновой кости, как телеэкран, корректирующий яркость.

– Гораздо лучше. – Она прикинула, стоит ли оставлять в октябре открытый лиф без рукавов. – Может быть, рукава?

Платье заколебалось, как будто заклокотало, не понимая, что делать.

– Кружевные рукава, – уточнила она.

Платье немедленно повиновалось, как почтительный портной, и вдоль её руки соткался затейливый кружевной узор, словно края сшивали вместе поющие птички из диснеевских мультфильмов.

– Лара Барнс, что ты делаешь?!

Позади неё стояла мать, уперев руку в бедро; в другой она держала искусной работы колье из двадцати нитей жемчуга. В центре сияла большая бриллиантовая вставка в викторианском стиле.

– Мне оно не нравилось! – воскликнула Лара, защищаясь. Она погладила новую юбку, как послушного питомца, давая платью понять, что с изменениями закончено.

– Тогда иди в магазин и купи другое. Ты не можешь просто заколдовать платье, Лара!

– Ну очевидно же, что могу! – Брови Лары взлетели от возмущения, она повернулась лицом к матери. – Нам не понадобилось его менять, у меня получилось лучше.

– Рукава вообще не подходят. – Одри Барнс нахмурилась и провела пятернёй по пшеничного цвета коротким волосам. – Развернись, – скомандовала она, сопровождая свои слова вращением кисти. – Ты будешь нервничать на церемонии, и чары спадут. Попомни мои слова. Это опасная затея.

– Ты же можешь поддержать его целым, если моё заклинание пропадёт.

– Вот мне больше беспокоиться не о чем.

Мать Лары была блестящей заклинательницей, пусть даже ненавидела пользоваться магией. Она отдала колье дочери и занялась заколдованным свадебным нарядом: провела ладонями по кружевным рукавам, и под её прикосновением они превратились в струящийся шифон. В отличие от Лары матери не приходилось говорить платью, что делать, оно подчинялось её мыслям. Одри вернула платиновому бисеру первоначальный цвет, но потом передумала и заменила его целиком мягким вышитым узором.

– Вот так, – сказала она. – Нужно что-то плотное по контрасту с рукавами.

На выходе получилось платье цвета слоновой кости с рукавами того же цвета, платиновой отделкой на лифе и пышной юбкой в пол.

– Так гораздо романтичнее, – заключила Одри.

Лара оглядела изменения в зеркале и осталась довольна.

– Тебе нужно чаще зачаровывать платья, матушка!

Одри бросила на дочь сердитый взгляд, забрала у неё из рук украшение и надела ей на шею.

Лара в восхищении потрогала колье.

– Где ты прятала эту побрякушку?

– Оно принадлежало Сесиль, – сказала Одри. То есть прабабушке Лары.

Колье действительно выглядело знакомым.

– Ты носила его раньше?

– Нет, – ответила мать, любовно глядя на свои изменения в платье, поправляя его здесь и там и лёгкими прикосновениями меняя оттенок и фасон. – Но ты его видела. Бабушка в нём на портрете.

Лара сотни раз проходила по коридору мимо портрета Сесиль Кабо, но никогда не задерживалась, чтобы рассмотреть его внимательнее. Она попыталась припомнить колье.

– Она унаследовала его от матери.

– Я не знала. – Лара потрогала изящные жемчужные нити, удивляясь, почему ни разу не находила его в детстве, когда рылась в материнской шкатулке с украшениями.

– Говорят, она была знаменитостью. – Одри улыбнулась и покружила Лару за руку. – Ты в нём прекрасно выглядишь. И мне нравятся изменения в платье, но так рисковать нельзя. Тебя могут поймать.

– Но я в своей комнате. Кому меня ловить, кроме тебя?

– Нельзя подвергать себя риску из-за магии, Лара. Тебя не поймут. Представь, что будет, если это платье расколдуется посреди твоей свадебной клятвы?

– Ты имеешь в виду, что Тодд не поймёт. – Лара скрестила на груди руки.

– Послушай, – сказала Одри тоном убеждения, – некоторые тайны следует строго хранить даже от Тодда. И это – одна из них.

Лара знала: мать всегда хотела, чтобы они были «нормальными». Они же, напротив, принадлежали к фамилии Кабо – знаменитой и странной цирковой семье, которая раньше владела Цирком Марго. Семьи циркачей редко бывают нормальными. В детстве Одри каждое лето выступала с лошадьми, стала выдающейся наездницей, но терпеть не могла выступать на публику и ясно дала понять, что не желает больше участвовать в семейном деле. Вместо этого молодая девушка забрала из своего номера лошадей породы Липпитт Морган и занялась их разведением, и вскоре фермы Кабо превратились в одно из самых успешных коневодческих хозяйств на юге. Из-за конкуренции с телевидением для Цирка Марго наступили тяжёлые времена, и он закрылся в начале 1970-х, когда посетителей стало намного меньше.

А ещё были эти странные способности – простые «корректировки», которые могли делать и мать, и дочь. Одри так рассердилась, когда её не по годам развитая дочь использовала чары в школе на глазах у других детей, что в наказание заколдовала все двери и окна в доме, и Лара провела выходные под домашним арестом.

Лара повернулась к Одри спиной.

– Расстегнёшь? Мне надо съездить к Тодду.

– Сейчас? – Одри снова упёрла руки в боки. – Десять вечера. Не задерживайся надолго, это плохая примета.

Лара закатила глаза, собрала платье, которое вернулось к своему первоначальному виду, и повесила на вешалку. Они с Тоддом поддались бабушкиным сказкам Одри и согласились провести ночь перед свадьбой отдельно. Лара сегодня вернётся на фермы Кабо к матери, а Тодд будет ночевать в их квартире.

Одри Барнс обладала всеми привлекательными свойствами блондинки из фильмов Хичкока, но также разделяла все мифы и романтические убеждения викторианской героини. Она назвала Лару в честь персонажа из «Доктора Живаго» – фильм они исправно пересматривали каждый год с коробкой платочков. Завтра на свадьбе Лара будет танцевать с отцом под кавер Аль Мартино «Somewhere My Love»[1], и мать наверняка будет утирать слёзы где-то рядом со свадебным тортом.

Её джип выбирался по извилистой дороге от ферм Кабо на автомагистраль, и Лара вспомнила разочарованный взгляд матери, когда они с Тоддом объявили о помолвке. Её жених не очень-то нравился Одри. Она пыталась отговорить их от свадьбы, убеждая подождать до весны. Лара знала: мать надеется, что время сможет что-то изменить. Но Тодд был Лариной первой любовью, её первым во всех смыслах. Они знали друг друга с пятнадцати лет.

Одри содействовала тому, чтобы они учились в разных колледжах, оплатила дочери семестр учёбы в Европе и даже смирилась с Лариными годичными гастролями вместе с группой отца – всё что угодно, лишь бы охладились их отношения с Тоддом. Тодд также уехал в колледж, отучился два курса, затем вернулся домой и основал мастерскую по реставрации ретроавтомобилей.

Когда они были в разлуке или расставались на время, другие парни интересовали Лару, только если были похожи на Тодда. Судя по коллекции двойников Лары, с которыми встречался Тодд во время их размолвок, он чувствовал то же самое. Химия или магия – какое-то необъяснимое притяжение всегда приводило их друг к другу.

Лара не сомневалась: если бы Одри была моложе, она потеряла бы голову именно от такого романтического типажа плохого парня, как Тодд. Фактически мать выбрала свою версию Тодда когда-то в 1974-м, когда вышла замуж за Лариного отца, Джейсона Барнса.

Лара свернула на подъездную дорожку. Дом гудел деятельным ожиданием, фонари освещали дорогу до приоткрытой сейчас входной двери. Родственники из дальней дали вроде Одессы и Толедо занимали ручки диванчика и декоративные стулья со спинкой. Звенели тарелки, люди сталкивались друг с другом над грязной посудой и кружками с кофе без кофеина. Лара задумалась, почему её дом, в отличие от этого, не был полностью забит роднёй.

Она заметила Тодда через зал: он выходил из задней двери с пакетами льда в руках. Проходя мимо, он тоже заметил Лару и улыбнулся. Его длинные, до подбородка, волнистые волосы в течение вечера начали виться кудрями.

– Лара, почему ты не заставила его подстричься? – спросила у неё тётя Тильда, парикмахерша откуда-то из Огайо. Лара заговорщически подняла брови. Как будто кто-то мог заставить Тодда сделать что-нибудь против его воли.

Передав лёд, Тодд чмокнул тётю в щёку.

– О, тебе не нравятся мои волосы?

Лара увидела, что пожилая женщина инстинктивно одёрнула кофту, когда Тодд перевёл на неё взгляд.

Тётя потянула на себя один локон и пристально его осмотрела. У Тодда были блестящие каштановые волосы. Лара приметила несколько седых волосков, серебрящихся на свету, как мишура. Будь Тодд более зациклен на своей внешности, он бы покрасился перед церемонией. Тётя Тильда громко вздохнула и пригладила непослушную прядь, по-видимому, согласившись, что Тодду идёт его причёска.

– Ну…

Тодд был не просто интересной внешности – он был настоящим красавцем. Как в Джеймсе Дине в расцвете красоты, в нём ощущалась трагическая чувственность, так пьянящая женщин. Всех женщин. Судя по всему, даже родственниц.

– Мне скоро придётся уйти. – Лара умостилась на диванном сиденье рядом с ним. В последнее время он носил футболки с длинным рукавом – даже в свои почти двадцать девять он всё ещё беспокоился о том, что его мать не выносит вида татуировок, украшавших вычурными завитушками оба его предплечья.

Через час Лара начала подниматься с диванчика.

– Я тебя провожу, – сказал Тодд.

– Отпусти её, Тодд, – поддразнила их соседняя пара тётушек. – Почти полночь. Плохая примета – видеть невесту до церемонии в день свадьбы.

Над ними ритмично вращались верхние вентиляторы под навесом крыльца, и от волн прохладного воздуха Лару бросало в дрожь.

– В таком случае я удостоверюсь, что отправил её в 11.59, – он прошёл в дверь. – Сколько раз тебе звонила мать?

– Дважды за последние десять минут. – Лара нарочито медленно пошла через двор к своему джипу. Она посмотрела вверх на небо и подумала: запомнить бы, что стоит так делать чаще – звёзды казались больше, как будто светили ярче специально для неё.

– Прежде чем ты уйдёшь, мне нужно кое-что тебе показать.

Лара обернулась кругом: Тодд двинулся спиной вперёд, уводя её к гаражу своего отчима. Её завораживало, что он шагал уверенно и ни разу не посмотрел вниз. Она бы споткнулась о неровность на асфальте или корень дерева, потянула бы лодыжку – но не Тодд. Он был одним из самых уверенных в себе людей, которых она знала: довольным собой со всеми своими недостатками, а потому великодушным к другим. Ему нечего было доказывать за чужой счёт.

– Я думал, что всё будет готово до свадьбы, но не успел доделать в срок.

Он открыл дверь и включил свет – загудела неисправная лампа. Лара увидела перед собой грузовик-пикап на подъёмнике, приподнятый под таким углом, будто он собирался взмыть в воздух. Пикап покрывал гладкий слой матовой серой грунтовки, словно его вылепили из глины. Лара охнула.

Она была неравнодушна к старинным пикапам – такие вышивают на декоративных зимних подушках в качестве рождественского украшения или выставляют у заведений, чтобы придать им старомодный вид. В её детстве у них во дворе среди потрёпанного циркового оборудования стоял старый фургон, точно такой, как этот. В одну из генеральных перестановок Одри его вывезли и сдали в металлолом, но контуры сухой травы под ним остались на несколько лет, как шрам.

– Это «Шевроле» 1948 года.

– «Шевроле-3100» 1948 года производства, пятиоконная кабина, рядный шестицилиндровый двигатель, ручная коробка передач. Я знаю, тебе такое нравится. – Он обошёл пикап кругом и показал на пол за кузовом. Примерно в десяти футах от машины Лара разглядела пыльную груду бурого металла, выглядящую как выброшенные механические потроха.

– Погоди, сейчас покажу, что я приготовил для этой малышки. Пойдём со мной. – Тодд провёл Лару вокруг пикапа к верстаку, закатал рукава и откинул назад волосы, полностью сконцентрировавшись на своих чертежах и заметках, разложенных повсюду. Он опёрся на верстак и начал просматривать фото и эскизы.

Вылетев из колледжа – его исключили с инженерного факультета в Вирджинском политехническом, Тодд вернулся в Керриган Фоллз и прихоти ради открыл мастерскую по реставрации ретроавтомобилей в партнёрстве с человеком по имени Пол Шерман, владельцем старого гаража. В последние два года специалисты-реставраторы «Ретроавтомобилей Шермана и Саттона» стали самыми востребованными на всём Восточном побережье, в основном благодаря известности Тодда как эксперта по реставрации высокомощностных машин-маслкаров: «Шевроле Корвет», «Камаро», «GTO», «Шевель» и «Мустанг». Лара и подумать не могла, что подростковая страсть Тодда ковыряться в автомобильных двигателях превратится в его дело жизни, не говоря уже о том, что оно окажется столь прибыльным.

– Вот, видишь, – Тодд указал на фотографию того же самого «Шевроле» без передних фар и с облупленными пятнами краски, – все крылья проржавели.

Лара видела на фото, что весь пикап, когда Тодд его нашёл, покрывал слой бурой ржавчины. Тодда так увлекал процесс превращения этой головоломки из металла в произведение искусства и так расстраивали какие-то отдельные детали, что он будто сразу ушёл в себя: руки сложены на груди, массивная челюсть подрагивает.

Хотя предполагалось, что Лара должна рассматривать выложенные перед ней фотографии пикапа на разных стадиях разрушения, вместо этого она изучала лицо Тодда. Его длинный нос мог бы выглядеть несколько женственным, если бы не изящная горбинка. Когда он входил в помещение, люди прекращали разговаривать и разглядывали его, гадая, не знаменитость ли это – возможно, кинозвезда, вернувшаяся в отпуск в родной город. Чем Тодд Саттон был прекрасен, по мнению Лары, – что ему было плевать на свою популярность, он мог потратить уйму времени на переделку «Шевроле-пикапа» 1948 года в качестве подарка для невесты. Тодд не обращал внимания, какое впечатление производит на людей, – а если иногда и обращал, для него это не играло роли.

– Где ты его нашёл?

– О, это исключительная вещь. – Он чертовски обаятельно улыбнулся, просияв карими глазами, и вытащил из папки фотографию пикапа с выцветшей корпоративной символикой сбоку. – Узнаёшь?

Лара взяла фотографию из его рук – и задохнулась. На старом чёрно-белом кадре знакомый логотип в солнечном свете выглядел почти засвеченным. Лара почувствовала укол ностальгии. Это был их старый пикап. Цирка Марго.

Старый пикап в фирменных цветах их цирка когда-то возил команду из двух человек по восемнадцати городкам, чтобы они развешивали афиши на каждом телеграфном столбе, сарае и любой местной лавочке, которая согласится, – чаще всего соглашались рынки и аптеки. Этот «Шевроле» много лет стоял среди ржавеющего брошенного циркового реквизита и прицепов рядом с Лариным домом, сквозь его пол прорастала трава и плети вьющихся растений, как будто земля заявляла на него свои права.

– Так вот, я проезжал мимо запасников старого парка аттракционов в Калпепере и увидел с дороги эту машину. Её спрятали за древними кабинками с американских горок. Я не знал, что это тот самый старый пикап с твоего участка, пока не начал его чистить и не увидел полустёртый знак. Надпись была очень знакомая, так что я пошёл в историческое общество поискать какие-то старые фото с ним среди памятных вещей из Цирка Марго. И конечно, нашёл целую пачку.

Блондинка позировала для фото, привалившись к переднему бамперу. Её ногам в коротких шортах позавидовала бы даже Бетти Грейбл[2]. Обернувшись посмотреть на пикап, Лара погладила изгиб крыла. Эта машина принадлежала её семье.

– Я надеялся, что это будет мой свадебный подарок, но к нему, прямо скажем, паскуднейше сложно найти детали, поэтому, боюсь, вовремя он готов не будет.

Он неестественно громко рассмеялся, и Лара склонила голову набок и присмотрелась к нему. Он что, нервничал? Тодд никогда не демонстрировал нервозность. Но сейчас он искал взглядом её лицо, пытался прочесть в нём что-то, убедиться, что она оценила его подарок.

Лара притянула его к себе и пылко поцеловала, затем прошептала ему на ухо:

– Никто в жизни не делал для меня ничего настолько продуманного. Мне очень нравится.

Тодд посмотрел на неё сверху вниз и прижался лбом к её лбу.

– Лара, мы же оба знаем, что я не всегда был таким внимательным.

Это правда было так. На протяжении всей их истории случалось много ошибок, других девушек, а после, когда они стали старше, – женщин. Хотя Лара списывала это на молодость, она захлопывала перед ним двери, швыряла в него прекрасными букетами роз, рвала записки с извинениями и плоды его жалких попыток сочинять стихи. Из мести она ходила на свидания и, к своему удивлению, даже ненадолго влюбилась в одного из таких партнёров, но всегда возвращалась именно к этому человеку.

– Что, трусишь перед свадьбой? – Лара склонила голову, немного подшучивая над ним.

Тодд не прикасался к ней, и почему-то это лишь придавало его словам серьёзности и честности. Он не старался её очаровать.

– Мне жаль, что мне пришлось вырасти, чтобы… жаль, что мы встретились с тобой не сейчас, а тогда.

Лара рассмеялась, он – нет. Осмотревшись по сторонам – фотографии, припасённый для неё продуманный подарок, она поняла, что перемены, постигшие Тодда в последние несколько лет, были столь постепенными, что она их упустила. Он в полный рост прислонился к верстаку и, скрестив руки, посмотрел ей в лицо.

– Я из тех, кому нужно было дорасти до любви. Не до того, чтобы полюбить тебя, я всегда тебя любил, только не знал, как нужно. Ты получала что-то вроде попыток создать шедевр от человека, который вообще не умеет рисовать. Я произносил громкие слова, но мы оба знаем: часто они были пусты. Временами мне помогало сформироваться даже твоё отсутствие. Но ведь так и должно быть, да? И присутствие, и отсутствие человека. В совокупности. И в результате теперь я испытываю гораздо более глубокое чувство. Любовь. Мою любовь к тебе.

Между ними повисло напряжённое молчание. Лара понимала, что он не ждёт ответа. Так много было в их общей истории: и хорошего, и плохого – тем не менее комнату наполняли непроизнесённые слова. Лара встретилась с ним взглядом. Она видела, каким был его свадебный подарок – предложением гораздо большей части его личности, чем, по сути, предполагал брак. Каждый дюйм этой машины был обработан и отшлифован его руками – его творение для неё.

Он взял её за руку. Их губы встретились. Тодд прекрасно целовался – неторопливо и размеренно, а Лара точно знала, как прижаться к нему, чтобы между ними вовсе не осталось расстояния. Он обхватил её лицо руками, и поцелуи стали более глубокими, настойчивыми. Когда их объятия распались, Тодд поймал прядь её волос и принялся накручивать на палец.

– Уже почти полночь. – Лара совершенно не хотела уходить.

– О чёрт, никогда такого не было, – поддразнил Тодд. Он повернулся к идеально загрунтованному пикапу.

– Вот такого цвета будет в готовом виде. – Он снова отвёл её за руку посмотреть образец – фирменный тёмно-красный цвет Цирка Марго, напоминающий спелое яблоко сорта Рэд Делишес.

Лара легко могла представить, что проведёт так всю жизнь. С улыбкой она помечтала, как было бы хорошо сегодня просто вернуться в свою квартиру и свою кровать. К возвращению из Греции после медового месяца они даже присмотрели себе дом: величественный, в викторианском стиле, с башенкой и круговой верандой.

– Мне правда пора.

Прежде чем Тодд выключил свет, Лара обернулась на пикап.

– Мы увидимся завтра? – мимоходом пошутила она, когда уже открыла дверь гаража и ступила на дорожку.

– Ничто не сможет мне помешать.

Глава 2

Керриган Фоллз, штат Вирджиния

9 октября 2004 года (пятнадцать часов спустя)

Колокола в церкви зазвонили одновременно с первым громовым раскатом обещанной прогнозом грозы, и на долину обрушился ливень. По погоде в последние недели можно было предположить, что и сегодня будет ясный и солнечный день, но в последний час над Керриган Фоллз нависло неестественное воспалённо-пурпурное небо.

Плохая примета? Знамение, быть может? Что за ерунда. Лара выбросила эту мысль из головы. Со своего наблюдательного поста в кабинете на верхнем этаже она смотрела на классический белый кабриолет «Мерседес», припаркованный на холостом ходу у ступеней. Дождь пропитал лавандовые бумажные гирлянды на багажнике, и поток дешёвой краски стекал с бампера в лужу грязи. Лара откусила случайный заусенец на идеальном во всех прочих отношениях маникюре и проследила, как гости оскальзываются на булыжниках, перепрыгивают появившиеся лужи и скачут по ступенькам в своей лучшей выходной обуви, спасаясь от ливня.

Заколдованное платье в комплекте с жемчужным колье выглядело прекрасно. Непослушные светлые волосы Лары собрали в изящный низкий пучок. Она сняла новые туфли, ругая себя, что заранее их не разносила, но потом решила, что может зачаровать и их тоже – кожа немного растянется по её приказу.

Было около половины пятого. Уже вот-вот должна была начаться её свадьба, однако до сих пор никто не пришёл за ней. Странно. Лара осмотрелась. Куда все ушли? Она вытянула шею, чтобы увидеть их. Где же её мать? Где подружки невесты, Карен и Бетси?

В пяти милях отсюда в самом центре Пьемонта, края виноградников, на винодельне Шамберлен группа наёмных работников готовила приём. Длинные столы с нарядными дамасскими скатертями, подсвечниками из посеребрённого стекла и изящно составленными букетами гортензий ожидали полторы сотни гостей, которые сейчас этажом ниже сидели на скамьях и пролистывали молитвенники. Буквально через пару часов эти гости будут танцевать под музыку ирландской группы на площадке с видом на виноградники. К обеду им подадут сырные тарелки с сырами из разных стран – манчего, копчёный гауда, голубые сыры с плесенью, а затем рёбрышки, креветки с чесночным соусом и, наконец, комбинированное горячее – филе-миньон и лосось, запечённый в травах, с картофелем по-испански. Около восьми разрежут свадебный торт, причудливое голубое с золотом произведение кондитерского искусства: три белых миндальных коржа, покрытых сливочной глазурью с лёгкой ноткой экстракта миндаля. Друзья и семьи новобрачных будут пить местные вина из винограда, вызревшего во время влажных летних сезонов штата Вирджиния: острое Каберне Фран, терпкое Неббиоло, нежное Вионье – из хрустальных бокалов от Сасаки, высоких, на круглых ножках.

Лара спланировала каждую деталь. Мысленно она уже хлопотала о мелочах на приёме, ей необходимо было приступить к делу, начать двигаться. Не так давно деятельная активность вокруг неё почти полностью схлынула, и наступило зловещее затишье, грохот грозы послужил долгожданной передышкой от этой тишины. Уже час как Лара была одета и готова к выходу, фотограф запечатлел все этапы подготовки: её волосы, макияж и, наконец, платье.

Она приподняла подол юбки и, как в «Унесённых ветром», сбегала к залу. Не найдя там никого, она вернулась было к окну, но услышала слабый шёпот и повернулась: в коридоре Фред Саттон, владелец городского похоронного бюро и приёмный отец Тодда, о чём-то тихо говорил с её матерью.

Наконец-то. Что-то началось.

Голоса звучали то громче, то тише. Лара снова направила внимание на окно, уверенная, что, какие бы вопросы ни решали эти двое, её это не касается.

Краем глаза она заметила, как Фред, который уже возвращался вниз, остановился и решительно прошёл к ней. Половицы подрагивали от его тяжёлых шагов. Он с такой силой взял Лару за плечи своими мощными руками, что чуть не поднял её над полом. Этот внезапный порыв так поразил её, что она шагнула назад, чуть не перевернув стоявший за ней детский столик в виде полумесяца. Фред наклонился и прошептал ей в ухо, касаясь губами бриллиантовой серьги, взятой напрокат для свадьбы:

– Не волнуйся. Мы его отыщем.

Она ослышалась? Лара осторожно произнесла:

– Он что, не здесь?..

Фред опустил взгляд на свои сияющие, как зеркало, туфли из проката.

– Не совсем.

Как понять «не совсем»? Она взглянула на мать за разъяснением. Одри, кажется, воспринимала эту информацию как новость об автокатастрофе.

– Он собрался помыть машину и ещё не вернулся, когда мы уезжали в церковь, – сказал Фред, будто оправдываясь. – Никто не подумал, что с ним что-то не так.

Сильнее всего на Лару подействовали слова «не так». Да, кое-что, по её ощущениям, было чудовищно не так.

– Когда вы его видели в последний раз?

– Около полудня. – Фред сверился с часами, как будто в них каким-то образом содержался ответ.

Ничего такого просто не могло произойти в Кериган Фоллз. Лара мысленно порылась в памяти, стараясь припомнить, что плохого последний раз случалось в её городе. Умирали старики, но обычно тихо, в своей постели. За всё время её жизни не было ни одной аварии, ни одного пожара в жилом доме. И определённо никто не похищал прохожих на улице. Обычно люди появлялись на собственных свадьбах.

– Где его смокинг? – Лицо Лары запылало, ей понемногу пережимало горло. Она представила взятый напрокат смокинг, разложенный на двуспальной детской кровати Тодда.

– Перед нашим уходом он ещё лежал на кровати. – Фред встретился с ней взглядом. – Мы его принесли… На случай…

– На какой случай? – перебила Лара. В целом свой ответ она получила. К глазам внезапно подступила горячая волна слёз. Букет плотно упакованных белых калл в руке показался ей нелепой бутафорией. Она опустила руку и незаметно уронила его на пол. Если Тодд Саттон оставил смокинг на кровати, то, насколько она понимала, он не собирался приходить на их свадьбу. Но почему? Когда они виделись накануне ночью, он вёл себя совершенно иначе. Она никогда не была в нём так уверена. Лара обхватила руками живот – её затошнило. Её одурачили? Тодд и раньше, бывало, её подводил, но настолько… Настолько – никогда.

– В барах проверяли? – хмыкнула Одри.

Она была предвзята, но Лара знала: мать защищает её. В какой-то момент, если Тодд правда не появится, Одри потребуется начать подробный учёт его проступков.

Но он должен появиться. Тодд бы не бросил меня вот так.

Фред опустил голову.

– Да, – сказал он каркающим голосом. – Проверяли везде. Попросили Бена Арчера узнать, не было ли каких аварий – не было. Он даже обзвонил больницы в Мэдисоне и округе Ориндж. Ничего.

Бен Арчер? Если Фред настолько отчаялся, что подключил к делу начальника полиции, то, поняла Лара, всё куда более серьёзно, чем он старается показать. Потрясённый, полный раскаяния, Фред как будто стал меньше ростом.

– Видимо, он просто опаздывает. – Лара оптимистично улыбнулась. Тодд просто опаздывает, вот и всё. Но откуда он опаздывает? У Тодда было много недостатков, но его нельзя было обвинить в непунктуальности. На самом деле за все их годы вместе она не могла припомнить ни одного раза, чтобы ей пришлось его ждать.

До настоящего момента.

– Да, видимо, так. – Фред напряжённо улыбнулся. Прядь его волос, зачёсанная, чтобы скрыть плешь, обвисла на блестящий от пота лоб. Он поднял палец. – Дайте-ка я проверю внизу ещё разок. – Он пошёл к лестнице и обернулся с видом любезного официанта. – Я подумал, что лучше тебе об этом знать.

О нет. Лара видела его таким прежде. Фред примерял на себя отрепетированную манеру поведения, которую демонстрировал, когда распоряжался похоронами и организовывал горе – чужое горе. Это было его работой – сводить беспорядочные тяготы утраты к аккуратному, хорошо исполненному ритуалу. Теперь пришла её очередь. Осторожно подбирая слова, он начал готовить её к худшему.

– Который час? – спросила Одри.

– Четыре сорок, – сказал Фред, не глядя на часы.

– Раз его всё ещё нет, я прошу тебя сообщить всем, что свадьба откладывается, – приказала Одри. – Откладывается, – подчеркнула она. – Пока мы не выясним, что произошло.

Ларин отец, Джейсон Барнс, стоял в дверях, ожидая сигнала, чтобы повести Лару по проходу. Теперь он слушал разговор и дёргал, чтобы ослабить, свой галстук-бабочку – и в итоге оторвал совсем. Джейсон, будучи музыкантом, обычно не носил ни галстуков, ни смокингов.

– Давайте ещё немножко его подождём. Он появится. – Он улыбнулся Ларе.

Таков был Джейсон, вечный оптимист, Кандид с гитарой «Фендер».

Как и всегда, Одри с раздражённым видом проигнорировала реплику бывшего мужа и снова обратилась к приёмному отцу Тодда:

– У тебя десять минут, Фред. Не больше. Я не допущу, чтобы моя дочь ждала его здесь дольше этого времени.

Лара подошла к матери. У Одри было чутьё в отношении многих вещей, её способности не ограничивались заколдованными платьями и включающимся светом. Мать могла чувствовать сердца людей – что было у них на сердце – по-настоящему, не внешний притворный лоск. Если кто и мог знать, был сейчас Тодд Саттон на пути к церкви или в соседнем штате, то только Одри.

– Ты что-нибудь видишь?

Мать лишь покачала головой.

– Ничего.

Но Лара знала, что та лжёт. Почему?

– Что ты от меня скрываешь?

– Ничего! – повторила мать, чуть не перейдя на крик. – Лара, я ничего не вижу.

– Ничего? – Лара демонстративно опустила взгляд на своё платье. – Неужели, матушка?

– Я не вижу его, Лара. – Вид у Одри был поникший. – Прости.

Невозможно. Ларина мать могла увидеть что угодно. Всякий проступок Тодда Одри чуяла по нему, как собака.

– Что это значит?

– Я не знаю. – Теперь Одри говорила совсем тихо.

Что-то переменилось в Ларе от этих слов – «Я не знаю». Всё это место для неё омрачилось. Она попыталась сделать глубокий вдох, но проклятый корсет не позволял дышать полной грудью. Лара схватилась за лиф, но тот не шелохнулся. Она сосредоточилась и принялась зачаровывать молнию, чувствуя, как расслабляются рёбра, освобождаясь от плотной ткани. Но тут она увидела Карен Джексон, подружку невесты, в платье из лавандовой тафты – та застыла в дверном проёме, разинув рот, ведь у неё на глазах свадебный наряд её подруги как будто расстёгивал сам себя невидимыми руками.

Ноги у Лары подкосились, она наткнулась на стоящую у стены фигурку Младенца Иисуса в колыбельке и потеряла равновесие. Карен потянула её к себе и усадила в учительское кресло, единственное – нормального размера. Лара начала выдёргивать веточки гипсофилы из причёски Карен: сначала только те, что падали слишком близко к её тёмно-карим глазам, потом ещё несколько около уха.

– Да на хрен эти гипсофилы! – наконец воскликнула Карен и дёргаными движениями повытаскивала оставшиеся веточки.

По какой-то причине этот абсурдный жест показался Ларе очень смешным. Такая нелепая ситуация, правда нелепейшая. Она низко наклонилась, практически опустила голову между коленей, чтобы не упасть в обморок. Надо было взять себя в руки.

– Что мне делать?

Карен была её лучшей подругой с утренней группы в детском садике. В детстве они вместе сидели на крошечных стульчиках в этой самой комнате. Карен присела перед ней на корточки и заглянула ей в глаза.

– Честно, не знаю. Но мы со всем разберёмся.

– Как он мог?..

Карен лишь покачала головой.

Через несколько минут Фред прокрался наверх и шёпотом, но достаточно громко, чтобы и Ларе было слышно, сказал её матери:

– Кажется, он не придёт.

– Нужно увести её отсюда. – Одри взяла Лару за руку. – Немедленно.

Лара с матерью шаг за шагом преодолели лестницу в вестибюль, её отец шёл за ними, отставая на две ступеньки. Первый раз в жизни Ларе пришлось опереться на перила. Дверь церкви открылась. Сердце Лары заколотилось в надежде, что это Тодд – но вместо него влетел шафер Чет Ладлоу с побагровевшим лицом. Первым делом Лара подумала, что он кошмарно подстригся для церемонии, и фотографии тоже будут кошмарные. Но тут она вспомнила – и у неё скрутило желудок. Свадебные фотографии. Сколько ещё таких моментов ожидает её в будущем – жестоких напоминаний о том, что не случилось сегодня. Вот-вот её мир поделится на «до» и «после».

Чет Ладлоу, похоже, не ожидал встретить такое скопление людей в вестибюле. Он повернулся к Ларе.

– Я искал его последние полчаса, клянусь.

– Ну и? – жёстко спросила Карен.

Чет порывисто мотнул головой.

– Нигде не могу его найти.

Лара не сомневалась, что он говорит правду. Она кивнула и толкнула створки готических деревянных двойных дверей с такой силой, какой не подозревала в себе раньше. Снаружи, по жестокой иронии, из-за лёгкого облачка выглядывало солнце. Услышав шаги на тротуаре внизу, Лара взглянула туда и увидела Бена Арчера, начальника полиции Керриган Фоллз. Он запыхался, форма у него на груди поднималась и опадала, как будто он изо всех сил торопился добежать.

В эту минуту глубочайшего личного унижения Лара надеялась избежать встречи с кем бы то ни было, не говоря уже о совершенно незнакомом человеке, но их взгляды встретились, и она ясно поняла, что Бен Арчер тоже не сообщит ей ничего нового.

Свадьбы сегодня не будет.

Глава 3

Керриган Фоллз, штат Вирджиния

10 октября 2004 года

Бен Арчер не сразу различил, что за звук он слышит, пока гудящий в виброрежиме мобильник не соскользнул с прикроватного столика на деревянный пол, треща, как заводная игрушка. А, так вот что его разбудило.

Он пошарил под кроватью, но не успел вовремя вытащить телефон – уже включилась голосовая почта. Чёрт. Звонил Дойл Хаггинс, его помощник. Бен терпеть не мог эти новые мобильные телефоны: практически невыносимо круглые сутки быть на связи с Дойлом.

Он перезвонил.

– Вообще-то шесть утра, Дойл. – Бен был дома один, но всё равно говорил тихо.

– Знаю. Подумал, вам стоит узнать сразу. Около часа назад нашли машину – машину Тодда Саттона.

Бен почувствовал комок в горле.

– Ты уверен?

– Ещё как, – сказал Дойл. – Это точно его машина.

– А сам Саттон?

Вчера Бен несколько часов разыскивал беглого жениха.

– Пока никаких следов, но я ищу.

– Где ты?

– А в этом и фигня, – Дойл как будто побаивался это произнести. – Я стою посреди Уиклоу-бенд.

Бен резко выдохнул.

– Скоро буду.

Он выбрался из тёплой постели и быстро оделся. Выпил кофе в круглосутке «7–11» и выехал из города через Шумхольдтский мост, откуда открывался потрясающий вид на Керриган Фоллз с высоты ста футов.

Городок Керриган Фоллз, находящийся в семидесяти минутах пути от Вашингтона, округ Колумбия, получил своё название в честь бурной и извилистой реки Керриган, которая текла на юг ещё шестьдесят миль. Известная своим каменистым дном и лесоповалами, перегораживающими ущелья, как завал соломинок «Пикси Стикс», река Керриган бежала вдоль Голубого хребта, громада гор возвышалась на горизонте над крошечными очертаниями города.

Керриган Фоллз окружала густая сырая зелень холмов сельской Вирджинии, края вина и лошадей: старые конные заводы и новые виноградники. В последние десять лет в эту местность стали стекаться туристы – их привлекал старомодный центр. Они скупали старые фермы и открывали антикварные магазины и книжные лавки под ретро. После войны в лучшие дни Керриган Фоллз в городе находилась фабрика «Пряной Коричневой Горчицы Золтана» и известный (или печально известный, в зависимости от конкретной истории) Цирк Марго. В прошлом году случился заметный сдвиг. Знаменитый шеф-повар из округа Колумбия открыл ресторан, который получил мишленовскую звезду. Прежние работники фабрики по производству горчицы сейчас держали номера с завтраком в беспорядочно отстроенных домиках в викторианском стиле, с заборчиками из штакетника и качелями на веранде.

Сам центр города выглядел точь-в-точь как декорации к фильму сороковых: навесы, здания из шлифованного камня, государственный театр, большие каменные церкви на углах улиц и кропотливо и самоотверженно отреставрированные дома-«викторианцы». В театре «Орфей» в субботу перед Рождеством до сих пор показывали фильм «Это замечательная жизнь», и зал всегда был переполнен. Странная, неестественная безупречность.

У Бена был собственный дом-«викторианец», где он всё ещё числился владельцем, хотя не жил в нём. По их соглашению о расторжении брака предполагалось, что Марла выкупит его половину, но она не проявляла ни малейшей заинтересованности. Тогда он принялся останавливаться перед домами с табличкой «ПРОДАЁТСЯ» и определять по фото, где агенты по торговле недвижимостью выглядят достаточно алчными. Любому нанятому ими агенту пришлось бы лавировать между его стремлением наконец продать дом и стойким нежеланием Марлы этим заниматься. Он взглянул на пассажирское сиденье, где лежал список номеров агентов по недвижимости вместе с маленьким стилизованным рисунком его дома: тёмные штрихи декоративных решёток, неровная крона миртового дерева, украшающая фасад.

По правде говоря, городок действительно был чересчур идеальным. Здесь ничего не случалось: ни перестрелок, ни ограблений, ни даже мелких краж. Бен Арчер был едва ли не посмешищем на любом собрании полицейских или на съезде Содружества Штата Вирджиния. В «Вашингтон Пост» написали статью о «феномене Керриган Фоллз» в прошлом году в разделе «Стиль». (Почему «Стиль»?) Если покопаться в архивах, что Бен делал много раз, то последнее убийство в черте города было в 1935 году. Обычные убийства, самоубийства и столкновения машин на шоссе происходили в соседних округах, но никогда не пересекали границу, словно избегая причинять неприятности округу Керриган. Но всё же было одно дело…

Это «одно дело» нынешним утром не выходило у Бена Арчера из головы.

Сразу за мостом машина Бена приблизилась к крутому повороту дороги – это и был Уиклоу-бенд. За поворотом начиналась полоса деревьев, которая вела к странному участку земли, соответственно носившему название Уиклоу-форест, лес Уиклоу. Ночью, особенно летом, за густой сенью высоких деревьев сложно было увидеть луну. Даже сейчас в лесу оставалось много ярко-жёлтых и красных листьев.

Бен подъехал сзади к патрульной машине Дойла. Стоило ему сделать шаг из машины, как он наступил в глубокую шоколадно-коричневую лужу грязи.

– Вот дерьмо!

Дойл Хаггинс махнул на землю.

– Зря я вам не сказал здесь не парковаться.

Помощник опирался на свой «Крузер». Дойла Хаггинса – шесть футов два дюйма ростом, мускулистого, с глазами навыкате – никто никогда не назвал бы привлекательным. Он указал рукой на машину:

– Команда газовой службы нашла сегодня утром.

Вот она. Белый, с тёмно-синими полосами по центру, «Мустанг» Тодда Саттона стоял, накренившись, наполовину на дороге, наполовину в кювете. Бен искал эту машину сегодня до двух ночи, пока наконец не сдался и не рухнул спать. Господи, страшно было звонить Ларе Барнс с такими новостями. Уже пошли слухи, что на этой машине Тодд сбежал вчера со своей свадьбы, но то, что её нашли здесь брошенной, меняло дело.

– Эти долбаные газовщики чуть в неё не врезались. Документы Саттона в бардачке.

Дойл что-то писал, как будто на самом деле пытался делать заметки.

– А сам Саттон? – Бен наклонился посмотреть, что там строчит Дойл, предполагая, что это список покупок.

Дойл покачал головой.

– Никаких следов.

– Обзвони больницы. Посмотри, не показывался ли он там. Я позвоню его родителям.

– Кто-то должен сказать Ларе Барнс.

– Я займусь, – огрызнулся Бен.

– Ясно. – Дойл сплюнул на землю. – Красивое авто. – Он слегка хрипел. Поскрипывая ботинками, он подошёл к Бену и встал за ним. – Водитель газовщиков сказал, оно 1977 года. Он в таких штуках разбирается.

– 76-го, Дойл, – поправил Бен. – «Форд Мустанг Кобра», второе поколение. В «Ангелах Чарли» такую водила Джилл Монро.

– Это, блин, что, девчоночья тачка? – Дойл сердито посмотрел на кузов автомобиля.

– Это классика, Дойл. – Помощник этим утром как будто нарочно его бесил. Бен глянул в сторону белого березняка за Уиклоу-бенд. Там было тихо, даже пугающе тихо, как будто лес затаил дыхание, ожидая, пока они уберутся прочь, чтобы после снова обрести покой.

– Вы искали там в лесу тело?

– Ну, слегка, – отговорился Дойл. – Надо всё-таки начинать масштабные поиски. Нам, наверное, понадобятся волонтёры.

– Ладно. Я позвоню в полицию штата, проверю, пришлют ли нам кого-то, но постарайся собрать команду, чтобы приступить к поискам сейчас. – Бен поднял глаза на поднимающийся за ними пролёт Шумхольдтского моста.

Уиклоу-бенд был из тех мест, которые называют магическими. Даже стоя на этом повороте в одну восьмую мили, Бен ощущал его странное притяжение. Именно поэтому многие люди не ездили здесь, предпочитая трассу между штатами – то есть лишние шесть миль в сторону, только бы не попасть на этот небольшой участок. К концу Второй мировой войны с Уиклоу-бенд открывался подъезд к офису Цирка Марго, но когда цирк в начале семидесятых закрылся, старая дорога заросла, и леса поглотили все следы. От отца Бен знал, что многие богобоязненные обитатели округи в то время ненавидели цирк и в своих приходах выступали с проповедями против него.

Сейчас, осенью, лес служил пристанищем пьяным смельчакам. Дети подбивали друг друга провести всего одну ночь в лесу Уиклоу. Ходили всякие жуткие байки – например, о мужчине, который якобы привязал к дереву двух своих невоспитанных собак до тех пор, пока не заберёт свой грузовик, а утром нашёл только кости. Бен считал, что собак, скорее всего, прикончило переохлаждение и голодные дикие животные, но в первую очередь задавался вопросом, какой урод может привязать своих собак к дереву в лесу. С каждым годом историй об этом месте и идиотских подначек становилось всё больше.

Бен подошёл к машине.

– Не хочешь снять отпечатки пальцев? И посмотреть, нет ли здесь где-нибудь крови или волос? У тебя же должен быть с собой набор, нет? Если нет, у меня в багажнике что-то завалялось.

– А эти, из штата, не взбесятся потом? В смысле, я в жизни не снимал отпечатки пальцев. Мы вообще не снимаем отпечатки пальцев, Бен. Нам незачем было.

Дойл полез в задний карман и извлёк банку табака «Копенгаген». Бену показалось, что он целую вечность отвинчивал крышку.

– Просто следуй инструкции на наборе, – впрочем, Бен совершенно не хотел, чтобы его помощник и тут напортачил. – Ладно, неважно. Просто принеси его сюда, и я сниму эти проклятые отпечатки сам. Надо выделить круг вот отсюда к этому дереву и ещё подальше вон к тому и обыскать его дюйм за дюймом. Высматривай что угодно необычное.

Бен достал пару одноразовых перчаток из багажника и принялся искать внутри «Кобры» ключи от машины. В замке зажигания их не было. Он посмотрел под напольными ковриками. Ничего.

– Дойл, ты находил какие-нибудь ключи?

Помощник возник в пассажирском окне.

– Нет.

– Да ты хотя бы посмотрел? – пробормотал Бен себе под нос и сделал несколько глубоких вдохов, пока обходил багажник «Кобры» глянуть, можно ли открыть его вручную, но вернулся ни с чем.

Он забрался на заднее сиденье и испытал облегчение, не учуяв запаха разложения. Он сейчас был не в том состоянии, чтобы найти труп. Бен подтянул сиденье и тщательно осмотрел изнутри багажник, светя себе фонариком. Там было пусто.

– Я там уже смотрел, – сказал Дойл. – Там ничего нет, шеф.

– Ты мог бы сказать заранее, Дойл.

– Вы не спрашивали. – Он невозмутимо пожал плечами.

На пассажирской стороне у переднего сиденья по полу были разбросаны кассеты «Guns’n’Roses’ и «AC/DC», а на самом сиденье валялась скомканная обёртка из «Бургер Кинга». Бен проверил дату на чеке: «9 октября 2004 года, 11:41». Утро свадьбы.

Бен захлопнул дверь машины и обошёл место со всех сторон. Что он упускает в её местонахождении?

– Почему же именно здесь?

– Ну так это непростой участок дороги, шеф, сами знаете.

Дойл был прав. Другой известный случай – Питер Бомонт, музыкант – пропал без вести в 1974-м. Даже если люди не помнили его имя или ещё не родились, когда это произошло, история Питера Бомонта лежала в основе всех легенд, связанных с Уиклоу-бенд. Он пропал ровно на этом месте, нашли его «Нову»: заведённую, с четвертью бака бензина. По радио громко играла станция «99.7 K-ROCK», и водительская дверь была открыта.

Но Дойл не знал о ещё одном сбивающем с толку обстоятельстве, поскольку о нём не упоминали в газетах. Бен Арчер припомнил день, когда здесь появился коричневый «Шевроле» Питера. Было необыкновенно тёплое для осени утро. Бен увязался вместе с отцом, начальником полиции, и до сих пор мог наглядно представить себе эту машину. Саттонская «Кобра» второго поколения не просто стояла на том же самом месте, но ещё и под тем же самым углом, как будто её так установили нарочно.

Дойл, пока они не вернутся в офис и не вытащат досье Бомонта, также не сможет выделить ещё одну общую деталь, объединяющую этих двоих. Другую брошенную машину – машину Питера Бомонта – нашли здесь 10 октября 1974 года.

Ровно тридцать лет назад, день в день.

Глава 4

Керриган Фоллз, штат Вирджиния

20 июня 1981 года

Они смотрели на неё сверху вниз.

– Я, кажется, испачкался в траве? – Мужчина приподнял колено. – Ты представь себе!

– С тобой этого ни разу не случалось? – Женщина внимательно изучила ткань.

– Где бы я мог? – Мужчина говорил короткими предложениями, словно разговаривал с идиотом.

– Ну мне откуда знать? – Женщина держала над головой зонтик от солнца. Она присела на корточки и коснулась Лариного лица, Лара отражалась в зеркальных стёклах её солнечных очков. – Ты думаешь, она упала в обморок?

– Elle n’est pas morte, – сказал мужчина.

Он не знал, что Лара прекрасно говорила по-французски.

– Я вас понимаю, знаете ли. Я точно не умерла.

Он сверкнул улыбкой.

– О, какая умница.

До того как появились эти двое, Лара стояла в поле и скармливала морковку своему любимому коню. Сегодня мама разрешила называть его Гомесом Аддамсом. Она довольно часто меняла имена лошадей. Вне зависимости от своей клички, конь неизменно громко чавкал, обнажая зубы, и Лару это смешило. Тогда она их и углядела – странного вида пара шла к ней с середины поля.

За городом они выглядели совершенно неуместно. Сначала Лара подумала, что это бывшие артисты из Цирка Марго. Летом они часто ностальгировали по старым временам и навещали её прабабушку. Она пригляделась к ним. Обычно бывшие циркачи не приезжали в сценических костюмах, но с ними никогда не угадаешь, они бывали очень странными. Когда пара подошла ближе, чтобы посмотреть на неё, Лара разобрала, что для артистов Цирка Марго они слишком молоды.

Мужчина был высокий и худощавый, красивый, в белой свободной рубашке и светло-коричневых брюках. Рядом с ним шла блондинка с зонтиком от солнца. Она говорила с лёгким южным акцентом и носила розовый костюм, расшитый блёстками. У неё были длинные ноги, как у танцовщицы из Лас-Вегаса. Лара только недавно видела по телевизору повтор сериала «Старски и Хатч», где герои были в Лас-Вегасе, и эта незнакомка напоминала женщин оттуда. Костюм у неё был необыкновенно красивый, самый красивый, какой Лара когда-либо видела. Двое, кажется, ссорились – Лара расслышала, что женщина повышает голос.

Следующим логическим умозаключением Лары было, что это какие-то друзья-музыканты её отца. Ударники вечно менялись один за другим. У мужчины были волнистые волосы до плеч, как у звёзд на обложках альбомов в отцовской коллекции пластинок. Но он целенаправленно шёл именно к ней. А почему не по дороге? Когда они подошли ближе, Лара не смогла различить их глаза за одинаковыми круглыми стёклами солнечных очков. Мужчина остановился и склонился к скату холма. Он, кажется, запыхался.

– Вы ищете моего отца? – Лара ладонью заслонила глаза от солнца, чтобы лучше их видеть.

– Нет, глупышка, – улыбнулся он. – Я искал вас, мисс Лара Барнс.

– Лара Марго Барнс, – поправила Лара и сложила руки перед собой, чтобы показать, что говорит серьёзно.

– О, как мило. – Дама повернулась к мужчине. – Ты это слышал?

– Естественно, я это слышал, Марго. Я же стою здесь, как и ты, правда?

Женщина фыркнула достаточно громко, чтобы Гомес Аддамс поднял голову.

Мужчина говорил с французским акцентом, как прабабушка Сесиль. Дама – стопроцентно с южным, как Ларина мама. Странное сочетание. И странная пара.

Когда она осмотрела их обоих, горизонт вдруг изогнулся и пошёл рябью, как мерцающий воздух в сильную жару. Лара яростно заморгала, чтобы убедиться, что ей это не мерещится. Мир начал вращаться, и она обнаружила, что её ноги подгибаются и она сползает на землю, как в тот раз, когда притворялась мёртвой, после того как её застрелили из игрушечного пистолета.

Открыв глаза, она поняла, что лежит на траве и глядит снизу вверх на любопытную парочку.

– Она знает? – Женщина взглянула на своего спутника.

Он ответил с заметным раздражением:

– Конечно, нет.

– Что знаю? – Лара приподнялась на локтях. Она слышала о людях, которые похищают детей, но эти двое были не очень-то похожи на похитителей. Лара сообразила, что сможет легко обогнать женщину, которая в поле зачем-то надела высокие каблуки.

По крайней мере перед глазами у неё больше не плыло, и голова перестала кружиться.

– Что ты особенная. – Он улыбнулся. – Но, естественно, ты это уже знаешь, правда? – Его голос как будто поддразнивал её. – Кое-чья магия только что пробудилась.

О чём он? Какая магия?..

– Помню, как моя магия пробудилась. – Женщина прикрыла глаза, как будто смакуя воспоминание. – Я могла включить радио, не касаясь его. Maman ужасно бесилась. – Она склонила голову, как будто Лара была зверьком, выставленным в зоопарке. – Она тоже прелестный ребёнок. Тебе не кажется, что она похожа на меня?

Мужчина с недовольным видом закрыл глаза.

– Ну почему я беру тебя с собой?

– Потому что я твоя любимица, и ты это знаешь. – Она снова заботливо коснулась щеки Лары. – Она точно та самая.

– О, я не сомневаюсь, что она та самая. – Мужчина напоследок склонился над Ларой. – На сей раз я об этом позаботился. Запомни, дорогая моя девочка. У нас на тебя большие планы, Лара Барнс. Этот мальчик в твоём будущем – он не твоя судьба.

– О, она и не вспомнит. – Женщина коротко брезгливо вздохнула. Её вздёрнутый нос и пухлые губы придавали ей вид кинозвезды. – Она будет думать, что любит его. Мы всегда так думаем.

– Боюсь, что так, – сказал мужчина и стянул солнечные очки – и Лара увидела его глаза. Они были цвета янтаря, и её зацепило что-то странно знакомое. Она не сразу смогла вспомнить. У него были горизонтальные зрачки, как у того козла, которого прошлым летом держали на ферме. Она никогда не понимала, смотрит ли тот козёл на неё, и сейчас чувствовала то же самое – желание обернуться и проверить, на что он уставился.

– Любовь. Проклятие моего существования. – Он с сожалением покачал головой. – И, к несчастью, в генах этой девочки это тоже заложено. – Он бросил взгляд на женщину.

– Я не виновата. – Женщина сидела на корточках на своих высоких каблуках, и они были абсолютно чистыми, ни пятнышка грязи.

Лара задумалась, видит ли их кто-то ещё, помимо лошадей, и осмотрелась. Вокруг тихо покачивалась трава. Вдалеке хлопнула входная дверь.

– Однажды, – сказал мужчина, – я снова найду тебя, Лара Барнс.

Он коснулся кончика её носа, и Лара опять потеряла сознание. Когда она очнулась пару минут спустя, мужчина и женщина уже исчезли.

Глава 5

Керриган Фоллз, штат Вирджиния

10 октября 2004 года

Лара проснулась среди ночи и увидела над своей кроватью мягко развевающуюся занавеску. Когда они вернулись домой из церкви, она выпила таблетку снотворного и милосердно провалилась в сон. Лара посмотрела на часы: 5.52 утра. Она провела без сознания почти двенадцать часов. Всё в день её свадьбы пошло не так, как она планировала. Она выскользнула из постели и прокралась на первый этаж.

Перед тем как отключиться, она смутно слышала, как звонят телефоны и хлопают двери. Она отчасти ожидала, когда проснётся, увидеть у своей кровати Тодда с какой-нибудь безумной байкой о том, как он напился в лесу или упал в колодец. Она оглядела комнату. Ничего, даже записки.

Вообще ничего? Неужели он действительно не приходил?

Лара на цыпочках прошла в столовую и принялась искать хоть какой-нибудь признак того, что он звонил, пока она спала, – хотя бы короткую записку от матери о том, что «этот мальчишка» оставил сообщение. Ничего. В доме стояла тишина. Это было просто немыслимо. Наверняка произошла какая-то ошибка, есть некое логическое объяснение. Она не простит его, не в этот раз, но, по крайней мере, он должен как-то объясниться с ней, раз так нагло обманул её надежды в день их свадьбы. В этой тишине чувствовалась необратимость, как будто Лару все забыли и покинули.

В столовой свадебные подарки в серебристой упаковочной бумаге в беспорядке валялись на столе. Раньше они были сложены аккуратной горкой, и Лара задумалась, с какой целью мать могла их расшвырять. Одри, всё ещё в синем халате, спала в гостиной в кресле с подлокотниками при включенном свете. Перед сном она читала и не потрудилась даже снять плотный слой свадебного макияжа.

Лара осторожно пробралась через коридор, мимо чёрно-белых семейных снимков и фото призовых коней – и портрета прабабушки, стоящей на спине лошади. Проходя мимо него, она обратила внимание на деталь – колье. Она потянулась к собственной шее. На ней ничего не было. Отпечаток колье всё ещё чувствовался на ключицах, Лара не помнила, как снимала его, но очень многие события после того, как она покинула церковь, тонули в тумане. В какой-то момент она, видимо, взаимодействовала с матерью, потому что теперь вместо свадебного платья была одета в длинную хлопковую ночную рубашку без рукавов, как из другой эпохи.

На улице на Лару моментально налетел порыв ветра. Руки покрылись гусиной кожей, и она быстро растёрла предплечья. Она пошла в поле, где подростком столько раз сидела с Тоддом. Усевшись на мягкой траве, она подумала, что в этом есть что-то утешительное – снова оказаться здесь. Как в старые добрые времена.

Обычно мать вставала в пять утра, так что животные беспокойно шевелились, ожидая, когда Одри их покормит. Их выжидающее внимание обратилось к Ларе.

В высокой траве за спиной Ларе померещился шорох. Она неудобно изогнулась, чтобы разглядеть, что там.

– Тодд?

Но там, где она ожидала увидеть его высокую фигуру, лишь мягко покачивались травинки.

Снова послышался звук движения – она обернулась в надежде, что Тодд появится из-за деревьев. Здесь и раньше появлялись таинственные вещи – и таинственные люди, но сейчас она приветствовала их. Она даже видела их во сне прошлой ночью.

В долине была пора позднего урожая, и Лара знала, что утром сезонные рабочие с ближайших виноделен выйдут на смену, спеша собрать дозревающий виноград. Ожидая услышать шум заводящегося трактора и крики и смех ранних сборщиков, она подтянула под себя ноги и встретилась глазами с высоким гнедым конём – тот глядел на неё из своего загона. Время как будто остановилось. Даже в доме всё выглядело как серия «Сумеречной зоны», где все заснули глубоким сном, и только одна бодрствующая Лара осталась бродить по земле.

Она не знала, как долго просидела там, пока на подъездной дорожке не захрустел гравий и не блеснул яркий свет фар. У Лары перехватило дыхание. Тодд! Слава богу.

Это был всего лишь ужасный кошмар.

Но из-за деревьев появился не знакомый белый «Мустанг» Тодда, а тёмный «Джип Чероки». Она уже видела эту машину. Дверь открылась, появился силуэт мужчины. По тому, как тяжело он положил руку на крышу машины, прежде чем обойти её кругом, Лара поняла: кем бы он ни был, он привёз плохие новости.

Она вскочила и побежала вниз с холма, забыв, что на ней одна тонкая хлопковая ночнушка. Должно быть, это было пугающее зрелище: девушка выскочила с поля, светлые волосы всклокочены, макияж потёк.

– Вы нашли его?

Лицо показалось знакомым, и спустя минуту Лара узнала мужчину. Бен Арчер, начальник полиции.

Он немедленно снял куртку и накинул Ларе на плечи.

– Давно вы здесь? Тут дикий холод.

Лара безучастно взглянула на поле. Стало намного светлее с того момента, как она вышла наружу. Она уже могла различить вдалеке очертания гор.

– Я не знаю. С полчаса. Мне как будто что-то послышалось.

– Господи, Лара! – Лара повернулась на голос и увидела в дверях дома мать: та куталась в халат.

– Я нашёл её здесь.

У дома мать схватила Лару за руку и, направляя её, повела с крыльца через дверной проём.

Когда они вошли в дом, начальник полиции не стал проходить дальше лестницы.

– Мы нашли машину Тодда.

Комната вокруг начала вращаться, и сама Лара тоже пошатнулась. В один миг возникло множество мыслей. Какие вопросы задавать? Сидеть или стоять? Ей понадобятся платки? Как будто вечность прошла, прежде чем она поняла, что он произнёс машину Тодда. Не Тодда. Бен не сказал, что Тодда нашли мёртвым.

– А что с Тоддом? – Одри взяла дочь за плечи.

– Он ранен? – добавила Лара почти с надеждой – ведь другой вариант был бы гораздо хуже.

Бен покачал головой.

– Его самого нигде нет.

– Что значит «нигде нет»? – спросила Одри. Она говорила с таким нажимом, что Лара обернулась к ней. Несмотря на то что раньше Одри всё отрицала, ей что-то было известно.

– Мы позвонили в полицию штата. – Бен Арчер нервно потёр загривок. – Они заберут машину и проведут анализ.

На его уставшем лице виднелась тень щетины. Он сцепил руки перед собой, как гробовщик на незапланированных похоронах.

Ларе пришло в голову, что в Керриган Фоллз ему, вероятно, никогда не приходилось сообщать плохие новости, так что опыта у него не было. Здесь не случалось ничего плохого. До этого дня.

– Поэтому я и хотел сюда приехать и поговорить с вами, – продолжил Бен, – дело в том, что его машину отбуксируют на платформе через весь город. Люди заметят. Будут болтать… – Он запнулся. – Я просто хотел вас как-то подготовить. Теперь я должен сказать Фреду и Бетти.

– Они что, ещё не знают? – Лара в шоке прижала ладонь ко рту. Она представила себе, как воспримет эту новость Бетти Саттон.

Бен покачал головой.

– Я сразу приехал сюда.

– Где её нашли? – спросила Одри взвинченным и тонким голосом, как будто предполагала получить какой-то конкретный ответ. – Машину?

Лара напряжённо всматривалась в лицо матери, пока ещё не зная, какие признаки она ищет.

Бен помедлил.

– Уиклоу-бенд.

Глаза Одри расширились, но не от удивления. Лара мысленно отметила это. Мать и Бен Арчер как будто разделяли некое негласное знание. На упоминании Уиклоу-бенд из Одри словно вышел весь воздух.

– Понятно.

– Стоп! Тот участок дороги с привидениями – туда ещё детям запрещают ездить? – Лара взглянула на Бена. – Тот самый Уиклоу-бенд? Господи, но как там оказался Тодд? – Лара с подозрением следила за матерью. Одри полностью побледнела и чуть ли не дрожала. – Что вы от меня скрываете?

– Сегодня исполнилось тридцать лет с того дня, – сказала Одри Бену. – Ты ведь это помнишь?

– Я там был, Одри. – Бен убрал руки в карманы и сделал вид, что заинтересовался своими ботинками. – Это было в папин день рождения. Он всегда брал меня с собой прокатиться в полицейской машине.

– Ох, вечно я забываю о твоём отце. – Вид у Одри был уставший. – Но ты тогда был всего лишь мальчишкой.

– Да о чём вы оба говорите? – Лара переводила взгляд с одного лица на другое. – Вы не нашли Тодда. Это хорошо, нет?

Бен замялся, словно собирался растолковать печальные новости ребёнку.

– Давно, в 1974 году – десятого октября, если точнее, – мы нашли на дороге брошенную машину. Она принадлежала человеку по имени Питер Бомонт. Если совсем честно, машину Тодда сегодня обнаружили ровно на том же месте.

– Эту легенду мы все слышали, – кивнула Лара. – Вы хотите мне сказать, что это правда произошло?

– Да, – мягко сказала Одри. – Питер Бомонт был лучшим другом твоего отца.

– Но Тодд не имеет никакого отношения ни к Уиклоу-бенду, ни к тому пропавшему человеку.

– Питер Бомонт – не просто «тот пропавший человек», – возразила мать с неожиданным раздражением, нервно подтянув к шее воротник халата. – Они с твоим отцом росли здесь вместе. Они вместе создали свою первую группу у Джейсона в гараже.

Лара растерялась. Хотя она знала, что нельзя ездить по дороге через Уиклоу-бенд ночью – никто так не делал, но никогда раньше не слышала имя Питера Бомонта. Дети рассказывали страшные истории об Уиклоу-бенд, но к ним не прилагалось имён. Это был безымянный призрак… некий пропавший. Ларе и её друзьям и в голову не приходила мысль, что там на самом деле мог пропасть какой-то живой человек. Это была всего лишь старая легенда. И ещё – что за Питер Бомонт? Лара провела с группой отца на гастролях год. Никто не разбирался в его музыкальной карьере лучше, чем она.

– Однако ни один из вас никогда не упоминал его имени.

Это было резкое замечание, специально чтобы задеть, но она не могла до конца разобраться в том, почему это открытие так её беспокоит.

– Мне нужно ехать к Саттонам, – сказал Бен извиняющимся тоном.

– Конечно, – согласилась Одри, забрала с плеч Лары куртку и отдала ему.

Он уже коснулся дверной ручки, но обернулся.

– Простите, Лара. Мне жаль, что у меня нет для вас лучших новостей.

– Вы продолжаете поиски Тодда?

– Разумеется, мы его ищем, – сказал Бен, – Дойл с командой обыскивают леса. Но…

– Что «но»?

– Питера Бомонта так и не нашли. – Мать закончила предложение за него.

– Да, всё верно. Строго говоря, дело Бомонта всё ещё открыто. – Бен нервно постучал пальцем по входной двери.

Смысл того, на что они намекали, настигал Лару постепенно. Не какое-то недоразумение с её свадьбой. Они имели в виду, что она может никогда больше не увидеть Тодда. Глаза защипало, и она зафиксировала взгляд на точке на стене, чтобы не заплакать.

– Я буду на связи. – Бен кивнул Одри. Лара заметила толстый слой грязи на его форменных брюках и тёмные круги у него под глазами. У него тоже будет долгий день. За это она была ему признательна. Он выглядел таким несчастным, как она себя чувствовала.

Отвернувшись от двери, Лара увидела отца – тот стоял в дверном проёме и слушал весь их разговор. Вполне логично было, что после случившегося на свадьбе Джейсон захотел остаться ради дочери, но Лара не знала, что он тоже здесь.

– Полагаю, ты всё слышал. – Одри провела по волосам растопыренными пальцами, будто в попытке успокоиться.

Внутри Лары нарастал гнев – она не знала, почему.

– Почему вы оба никогда не упоминали при мне Питера Бомонта?

Имя, которое она никогда не слышала до сегодняшнего дня, в одночасье стало важным. Теперь Питер и Тодд как будто были связаны одной судьбой.

– Я не мог говорить о нём. – Джейсон сосредоточился на Одри.

Лара вдруг поняла кое-что. Какой же глупой она была. Она повернулась к матери.

– Ты знала.

Общая кровь в их жилах говорила ей об этом.

– Ты пыталась отговорить меня выходить замуж вчера. Это был тот самый день? Ты знала, что в этот день что-то случится.

– Считается, что Питер на самом деле пропал девятого числа, только машину нашли на следующий день. Я ненавидела эту дату. – Мать тяжело вздохнула. – Я надеялась, что ошибаюсь.

Лара смерила её недоверчивым взглядом и рассмеялась.

– Ты никогда не ошибаешься!

– Да, – признала Одри. – Обычно нет, но, ради твоего блага, лучше бы я ошиблась.

Глава 6

Керриган Фоллз, штат Вирджиния

20 июня 2005 года (через девять месяцев после свадьбы)

После того как Тодд не появился на свадьбе – разбил их союз, пропал без вести, бросил свою невесту, ударился в бега, был похищен инопланетянами, подставить на выбор любую другую безумную теорию, – Лара задумалась, не переехать ли из Керриган Фоллз.

Она не была готова к последствиям. Сначала появились люди, которые предполагали, что между исчезновениями Тодда Саттона и Питера Бомонта есть связь.

Репортёры стояли лагерем на Уиклоу-бенд, как будто ждали чьего-то появления из-за деревьев. Они преследовали Лару, пытаясь взять интервью о том, как она видела Тодда в последний раз, и узнать, верил ли он в сверхъестественное. Телешоу «Призрачные события» прислало команду «охотников» для съёмок эпизода под названием «Дьявольский поворот», который получил больше всего просмотров в сезоне. Из-за этого ей начали круглые сутки трезвонить истинные адепты потусторонних сил. Лару так пугало их пристальное внимание, что она не стала противиться настойчивому предложению Одри остаться пожить на фермах Кабо. Когда чужие машины стали среди ночи подъезжать к дому, Одри поставила ворота у подножия холма, а потом поменяла номер телефона. Лара днями напролёт читала гороскопы, смотрела мыльную оперу «Главный госпиталь», пила шардоне и делала расклады таро для Карен и Бетси – подруги навещали её, как старшеклассницу на больничном с мононуклеозом. Их с Тоддом квартира пустовала. Лара не могла спокойно видеть эти стены без него. Радиостанция дала ей месяц отпуска.

Потом возникли те, кто считал, что Тодд просто бросил её. В некотором смысле они были ужаснее всех. Всплыло множество слухов, мол, его видели в день свадьбы в аэропорту Даллеса, мнимых свидетельств того, что Тодд улетел куда-то к новой жизни. Если эти люди видели Лару в магазине, где она покупала полуфабрикаты, они разворачивали тележки посреди прохода, чтобы избежать разговора и не заразиться её несчастьем. Тогда она начала ходить за покупками подальше от жалостливых взглядов, в круглосуточный магазин на шоссе в двадцати милях от города, в три часа ночи мирно бродя с тележкой среди пьяниц и обкуренных студентов с упаковками чипсов под мышкой. Затем ежедневный номер газеты «Керриган Фоллз Экспресс» начал пропадать из почтового ящика. Лара в ярости дозвонилась на горячую линию, но узнала лишь, что Карен по просьбе Одри каждое утро проездом забирает утренний номер, чтобы Лара не увидела очередную статью журналистки Ким Ландау об исчезновении Тодда. Доброжелатели обклеили плакатами «РАЗЫСКИВАЕТСЯ» весь Керриган Фоллз, как будто Тодд – какой-то кот, который так и не вернулся с ночной прогулки. Прошёл сбор денег. На что – Лара так и не поняла.

Что же думала она сама? Никому не хватало смелости спросить её.

Если бы её спросили, в зависимости от дня, а то и часа Лара разрывалась между двумя лагерями – двумя существующими теориями. Она словно застыла в подвешенном состоянии. Тодд, безусловно, мог погибнуть, но часть Лары не хотела об этом думать. Отказаться от него было равноценно предательству. Было заманчиво попасться на крючок загадочной истории Тодда Саттона и Питера Бомонта со сложным магическим сюжетом вокруг Уиклоу-бенд. Согласно этой теории, Тодд был жертвой, а не бросившим её негодяем. Лара встречала истории, в которых брошенные возлюбленные сами были авторами таких фантастических предположений, – и помнила, какими отчаявшимися и глупыми они выглядели, когда теории оказывались несостоятельными. Она бы не вынесла ещё одного позора. Достаточно и свадьбы.

Лара более чем верила в бритву Оккама. Официально она заняла определённую позицию, которая привела её к разногласиям с семьёй Тодда – те продолжали нести дежурство на Уиклоу-бенд. Нет, он бросил её. Просто-напросто. Но даже в таком случае оставался вопрос: где же он? Его пустая машина, найденная на следующее утро, портила эту стройную теорию. Тодд мог бросить невесту, но любой, кто его знал, согласился бы, что он в жизни бы не оставил свою машину.

После несостоявшейся свадьбы Лара начала брать больше штатных ночных смен на радиостанции, где уже давно работала в ночь только по выходным. Ей нравилось подбирать саундтреки для своих товарищей по ночной работе – дежурных в больнице, барменов, охранников. Через месяц после свадьбы вместе с зарплатой ей выдали извещение для сотрудников «99.7 K-ROCK»: владельцы выставили радиостанцию на продажу. Что-то в ней дрогнуло, когда она читала объявление на синей бумаге. Сотрудникам «99.7. K-ROCK» сообщали, что «хотя никаких немедленных изменений не ожидается, другой владелец имеет право изменить формат». Это означало, что «99.7 K-ROCK» может стать обычной кантри-радиостанцией и все они потеряют работу. Лара восприняла это как знак.

Ларин дед, Саймон Уэбстер, основатель газеты «Керриган Фоллз Экспресс», оставил ей половину своего состояния – не такого большого богатства, как считал он сам, но вполне достаточной суммы, чтобы купить радиостанцию с начальной ценой в двести тысяч долларов. Увидев такую возможность, Лара узнала у отца, согласится ли он управлять радиостанцией с ней вместе.

Неделей спустя она увидела, что на четырёхкомнатном кирпичном «викторианце» 1902 года постройки, который они с Тоддом присмотрели перед свадьбой, до сих пор висит табличка «продаётся». Они мечтали вместе его отремонтировать. Дом с большой верандой, роскошной отделкой из дерева, мраморным камином и французскими застеклёнными дверями стоил сорок тысяч долларов. Также в нём были разрушенные полы, окна с огромными щелями и неработающая кухня. Ларе удалось договориться о цене на пять тысяч меньше первоначальной суммы за день до того, как она купила активы радиостанции.

Она знала, что оба этих решения были приняты импульсивно, но ей нужно было увеличить дистанцию между собой и сорвавшейся свадьбой. Всё это: непрерывное движение, ночные смены, полуразрушенный дом – занимало её время и силы и мешало ей думать. Лара закрылась в доме в январе, и после пяти месяцев, в которые она шкурила стены, красила, вытаскивала гвозди, заменяла рассохшиеся рамы аутентичными, меняла старую систему отопления, незаживающая рана в её сердце больше не вспыхивала болью от малейшего упоминания о Тодде.

Обследуя стихийное бедствие на месте пола в своей столовой, Лара серьёзно задумалась о том, чтобы нанять профессионала. Она с энтузиазмом бросилась самостоятельно циклевать сосновые полы. Естественно, кондиционера в доме не было, и ближе к лету Лара всё чаще подумывала о покупке нескольких подоконных. На прошлой неделе из-за резкого потепления ей пришлось спать в луже пота.

Мать в последнее время носилась с ней и каждый день приезжала на радиостанцию или домой под предлогом полезных советов по ремонту, привозя с собой образцы краски и ковров.

Дверь открылась, и Лара пожалела, что дала матери ключи, когда два крупных оранг-эрдельтерьера, Оджоб и Манипенни, резвясь, влетели в гостиную и, изображая из себя грозных зверей, с оглушительным лаем забегали кругами вокруг шлифовального станка. На удивление старые собаки вели себя как щенки. Лара могла поклясться, что помнит их с детства, но Одри настаивала, что это были другие собаки с теми же именами. Она слышала, что люди так поступают. Лара быстро отключила станок и сняла защитные очки и респиратор. Мать стояла в прихожей: с одной стороны под мышкой картина, с другой – чехол с какой-то одеждой.

– Что это? – Лара скрестила руки. При каждом её движении с джинсов, футболки и «конверсов» осыпались дождём мелкие опилки.

Одри протянула ей оба предмета.

– Это твоё платье для приёма и портрет Сесиль. – Она с ужасом осмотрела комнату. – Ох. Тебе правда надо нанять рабочего.

Лара не собиралась сознаваться, что у неё возникали те же мысли. Отмахнувшись от матери перчаткой, она наклонилась погладить собак.

– Я многому научилась благодаря тому, что делаю ремонт сама.

– Научилась? Хоть Карен позови помочь тебе учиться. – Голос Одри пропутешествовал по коридору и вернулся.

– У неё в кофейне свои тонны строительной пыли.

– Ах да, я слышала, она тоже подалась в малый бизнес.

Мать была против того, чтобы Лара приобретала станцию и этот дом, вместо этого предлагая ей вернуться домой навсегда. Одри перевернула раму – показался портрет Сесиль Кабо, стоящей на спине белого скакуна на арене Парижского цирка.

– Думаю, она идеально впишется в твою столовую.

– Ты же любишь эту картину. – Ларин взгляд немедленно приковало колье на шее Сесиль. Каким бы щедрым подарком ни была картина, само полотно волновало Лару мало – она боялась, что оно будет служить вечным напоминанием о том дне.

– Очень люблю, – согласилась Одри, поворачивая картину к свету.

Лара осторожно обошла рассыпанные везде древесные стружки и прислонилась к косяку у двери столовой, уводя собак подальше от строительной пыли.

Одри вручила Ларе чехол и двинулась по комнате с картиной, примеряясь с ней к каждой стене в поисках желаемого эффекта.

Лара вздохнула.

– Очень грустной картиной ты меня одариваешь.

– Не глупи.

Одри была ниже Лары и тоньше в кости, её светлое короткое каре никогда не меняло длину, как будто за ним ухаживали ночью, пока она спала. Она явно приехала с конюшни, потому что ходила по комнате в бежевых брюках для верховой езды и высоких полевых сапогах с выгнутыми голенищами.

– Я слегка меняю интерьер на ферме. Ты заразила меня настроем на перемены, так что я решила, имеет смысл отдать её тебе. – Она упёрла руки в бёдра. – Выпускаю птенчика из гнезда.

Лара с сомнением подняла брови.

Мать вздохнула, принимая поражение. Она указала на раму.

– Этот портрет – эта женщина – это твоё наследие. Та, кто мы есть. В любом случае я передаю её тебе. Некоторые реликвии нужно передавать следующим поколениям, скорее, конечно, из сентиментальности.

– Да брось, матушка, – сказала Лара. – Какие реликвии. Ты просто хочешь всё украшать. Тебе не терпится украсить этот дом с момента, как я его купила.

– Чуть-чуть. – Одри смущённо улыбнулась.

– Рама всё равно слишком велика, – попыталась возразить Лара.

– Помесь Версаля с Лас-Вегасом, да? Ну отнеси её к Гастону Буше и поменяй. Только проследи, чтобы он отдал её тебе обратно, она стоит, наверное, дороже самой картины.

Одри поставила картину на пол к стене.

Имя Гастона Буше, владельца самой успешной картинной галереи и багетной мастерской в Керриган Фоллз, возникало раз за разом во всех последних разговорах с матерью. Лара подозревала, что они начали встречаться.

– Сесиль была храброй. И ты тоже храбрая. – Одри взяла Лару за подбородок и взглянула ей в глаза. – Мы многим обязаны этой женщине. Сейчас она должна быть с тобой. Довольно она пробыла в моём коридоре.

Лара присела на корточки, чтобы лучше рассмотреть картину, и подняла раму с пола. Цвета в комнате с ярким светом смотрелись совсем иначе, чем в слабо освещённом коридоре на фермах Кабо.

– Если я и храбрая, то научилась этому у тебя, матушка. Спасибо тебе.

Ощупывая раму, Лара думала о том, как сильно мать помогала ей в эти месяцы. Хотя она часто закатывала глаза по поводу суетливости Одри, та создала для неё безопасное пространство, когда всё остальное развалилось на части.

– Ничего из этого я не смогла бы сделать без тебя.

Одри покраснела и оправила рубашку, засопев, будто вот-вот заплачет.

– Ну всё, ладно тебе. – Меняя тему, она принялась расстёгивать чехол, как Лара предполагала, с каким-то нарядом.

– Ты сказала, это для приёма, да? – Пока мать держала вешалку, Лара стянула мешок, и наружу хлынула волна тёмно-синего шифона. Платье с лифом без бретелек подошло бы кукле, винтажной Барби. С узкой талии струилась вниз пышная юбка из многочисленных слоёв фатина разной длины, сплошной водопад ткани, переливающийся всеми оттенками павлиньего пера. – Господи, оно, должно быть, стоило кучу денег.

– О да, – согласилась Одри. – Не запачкай его в пыли. Ну что, хочешь его как-то изменить?

Лара улыбнулась.

– Нет. Оно идеально. Спасибо тебе!

Одри проигнорировала её и отвернулась, прерывая трогательный момент.

– А эта картина будет отлично смотреться с ковром, который я тебе только что купила. Лиловый с золотом, очень нарядный. В самый раз для этой комнаты. Ещё тебе нужны деревянные ставни. – Одри окинула комнату изучающим взглядом. – И серебряный чайный сервиз.

Пришёл Оджоб и уселся у ног Лары, привалился к ней.

– И его тоже можешь забрать, когда захочешь. Он по тебе скучает.

Словно в ответ на её слова, Оджоб вздохнул и растянулся на полу в позе сфинкса. Оджоб принадлежал ей, а Мисс Маннипенни – её матери. Хьюго, их вожака, крошечного вельштерьера, сегодня не было.

Одри заново надела солнечные очки, висевшие спереди на вороте её футболки, и двинулась к двери. Оджоб и Манипенни вскочили и опрометью бросились к выходу, чтобы женщина, которая их кормит, не забыла их здесь.

– Я заеду завтра в шесть забрать тебя в цирк.

Лара нахмурилась.

– Я вряд ли поеду в этом году.

– Глупости, – отрезала Одри. – Если ты не поедешь, Риволи обидятся.

Спустившись по ступенькам, она открыла заднюю дверь машины, впуская собак, и Оджоб тут же устроился между передними креслами, чтобы, как всегда, наблюдать за дорогой через лобовое стекло. Уже с водительского сиденья Одри подытожила, высунувшись в окно:

– Цирк, завтра в шесть! Никаких отговорок!

Лара отсалютовала ей.

Одри стянула очки на нос.

– И ещё, Лара…

Лара нагнулась к ней.

– Он в любой момент мог не вернуться к тебе, ты это знала. Я рада видеть, что ты налаживаешь свою жизнь.

Лара посмотрела вниз на свои пыльные кеды. Она никак не могла избавиться от ощущения, что Одри говорит ей не всю правду. Они никогда не лгали друг другу, но мать однозначно что-то скрывала.

– И пригласи рабочего отремонтировать пол, хорошо?

После этих слов дверь машины хлопнула, и чёрная «Сьерра Гранде» с логотипом «Фермы Кабо» поехала прочь.

Вернувшись в дом, Лара остановилась и посмотрела на картину сверху вниз, прежде чем её поднять. Маленькая рама была очень тяжёлой на вес. Лара прикинула, что в ней, должно быть, фунтов пятнадцать золота и дерева. На картине была изображена миниатюрная блондинка в приглушённо-бирюзовом трико с коричневыми самоцветами, стоящая на спине белой лошади. Её высоко поднятые руки замерли в идеальном равновесии. Лошадь, украшенная убором с бирюзовыми перьями, летела вскачь. Хотя черты лица молодой Сесиль были видны совершенно чётко, в остальном картина как будто побывала под дождём; на масляной краске были отчётливо заметны потёки. По первому впечатлению взгляд приковывали фигуры лошади и наездницы, но также с большой тщательностью художник уловил лица зрителей в первом ряду. Одетые в свои лучшие наряды, несколько посетителей на галёрке держали фужеры с шампанским, лица подсвечивали огни сцены. В середине бородатый мужчина с копной рыжих волос указывал на арену, а женщина рядом с ним закрывала лицо руками, будто боясь, что наездница вот-вот упадет.

Хотя картина была написана не в реалистической манере, её нельзя было назвать полностью модернистской. На полотне были хорошо заметны крупные, фактурные мазки, так не похожие на гладкие залакированные холсты, которые Лара видела в музеях Нью-Йорка, Вашингтона и даже Парижа и Рима – когда была там во время учёбы в колледже.

Лара хорошо знала историю своей семьи. Сесиль Кабо уехала из Франции в сентябре 1926 года с грудной дочерью Марго. Об отце Марго мало что было известно, Сесиль сообщила, что он умер от инфлюэнцы, и в целом его персона ни на что не влияла. Сесиль совершила плавание через океан: отплыла из порта Гавра на лайнере «SS De Grasse», прибыла в гавань Нью-Йорка спустя пять дней. У неё было мало денег, она услышала о работе на стекольном заводе неподалёку от Керриган Фоллз и устроилась туда на сборочный конвейер делать банки для горчицы «Золтан». Она проработала на конвейере шесть месяцев, когда попыталась получить место портнихи при Дафне Лунд, жене владельца фабрики Бертрана Лунда. Сесиль нарисовала для миссис Лунд несколько эскизов платьев и доказала свою изобретательность как швеи, придав парижский шик весеннему гардеробу Дафны. Великая Депрессия не так сильно ударила по семье Лунд, как по другим предпринимателям, так что Сесиль сохранила место и продолжала придумывать для миссис Лунд преимущественно вечерние платья, ездила с ней в Нью-Йорк выбирать шёлк и тафту и расшивала корсажи бисером. В течение года она сделалась незаменимой.

В одну из редких верховых прогулок, на которые она выбиралась с детьми Лундов, Сесиль спасла их младшего сына от понесшей лошади, догнав её и втащив мальчика в своё седло, когда кавалькада уже почти влетела в рощицу, где ветки снесли бы ребёнку голову. Супруги уже потеряли двоих детей, и миссис Лунд была так благодарна Сесиль, что Бертран Лунд вознаградил её за героический поступок, наняв управлять довольно развитым семейным конехозяйством. Мистер Лунд прежде не знал, что его портниха – превосходная наездница. Позже она приобрела у Лунда пятьдесят акров земли и построила современную ферму, а её дочь, Марго, воспитывалась вместе с детьми Лунда.

В 1938 году на скопленные деньги Сесиль, оставив службу у семьи Лундов, основала выездное конное шоу со своим пикапом «Шевроле» и прицепом, полным пенсионного возраста лошадей. Лошадей подарил ей на прощание её наниматель. Это были частью старые, частью просто негодные для работы животные, которых мистер Лунд собирался списать или пристрелить. Сесиль распустила слух, что хочет нанять клоунов, а позже – воздушных гимнастов, и назвала своё предприятие Цирком Марго в честь дочери.

За несколько недель до того как цирк приезжал в городок вроде Шарлоттсвилля, Роанока, Гейнсвилля, Пенсаколы, Мобила и Гэффни, по улицам расклеивались постеры, и юная Марго на них служила прекрасной приманкой для зрителя. Цирк давал два представления, дневное и вечернее, прежде чем свернуть шатры и места для зрителей. Автофургоны, использовавшиеся как билетные кассы, подъезжали ко входу в шапито. Входной билет стоил 75 центов, забронированные места – доллар 25 центов.

Тринадцатилетняя на момент основания цирка Марго Кабо и сама постепенно становилась опытной наездницей. Ранние афиши в 1940-м изображали юную Марго Кабо, висящую вверх тормашками на белом жеребце; она удерживалась на спине животного одной только правой ногой. На второй волне афиш 1941 года Марго в красном трико и в уборе из перьев во весь рост балансировала на спине белой лошади, а на фоне алели буквы, которые впоследствии станут логотипом компании: «Цирк Марго».

Настоящая Марго тем временем затмевала собою весь цирк. Дикая девчонка-подросток, курящая и пьющая джин, Марго Кабо при этом была невероятной красавицей. Но девушка, давшая имя цирку, никогда, похоже, не собиралась принимать наследное дело. В семнадцать лет Марго сбежала – довольно забавный поворот событий, так как мало кто сбегает из цирка. Она влюбилась в водителя из команды выездных гонок на выживание, и Сесиль не смогла её остановить.

Осенью 1944 года, когда они проколесили примерно год, отношения Марго с возлюбленным, видимо, разладились. Она неожиданно вернулась в Керриган Фоллз и в течение года вышла замуж за Саймона Уэбстера, основателя газеты «Керриган Фоллз Экспресс».

Остепенившись, Марго всё равно оставалась чудачкой и часто целыми днями не покидала свою комнату – даже чтобы поесть или помыться. Человеку, пытавшемуся руководить ежедневной газетой, справляться с этим было непросто, и Саймон нанял сиделок, которые уговаривали Марго есть и дважды в неделю засовывали её в ванну. Эти эпизоды закончились так же быстро, как начались, и уже вскоре Марго со смущенным видом сидела за завтраком в своем розовом шёлковом халате, намазывая маслом тост и прихлебывая кофе, – вернувшись оттуда, куда путешествовал её разум.

В те дни она также наведывалась в цирк, и Сесиль боялась её появлений – Марго была ненадёжна в работе, требовала, чтобы её номер включали в программу, но не репетировала достаточно, чтобы он был безопасным. На лошади Марго была непревзойдённым профессионалом. Хотя Сесиль отлично ездила верхом, она и в подмётки Марго не годилась. Под ней как будто вовсе не было лошади – словно она взаимодействовала со стулом, а не с живым подвижным существом, обладающим собственным разумом.

Осенью 1950 года, после пяти лет брака, Марго родила дочь Одри. Эксцентричная и импульсивная натура Марго стала проявляться всё более необузданно, она выказывала странные признаки, похожие на помешательство: утверждала, что видела в поле дьявола. Однажды Саймон нашёл её в яблоневой роще: босиком, в тонкой ночной рубашке Марго смотрела на первый снег. Нараспев читая заклинание, она утверждала, что он попросил показать ему ребёнка, а в руках у нее болталась Одри. На этом Саймон понял, что с него хватит. Одно дело подвергать опасности себя, но другое – причинять вред маленькой дочери. Он позвонил в специальное заведение, чтобы Марго забрали, но через день у неё развилась лихорадка, а через три дня она умерла.

Сесиль была с труппой на гастролях, но вернулась и взяла на себя большую часть заботы об Одри, позволив менеджеру управлять цирком в её отсутствие. «Цирк Марго» продолжал процветать все шестидесятые, Одри научилась вольтижировке, как Сесиль и её мать, и каждое лето выступала на представлениях. В 1972 году, когда Одри ясно дала понять, что не хочет жить на колёсах, Сесиль, которой тогда было уже семьдесят два года, решила, что пришло время сворачивать шоу. В течение нескольких лет продажи билетов падали, с тех пор как у семей появились другие формы досуга. Эпоха цирка – и «Цирка Марго» – подошла к концу.

Теперь «Цирк Марго» остался жить только в памятных вещах. Афиши и транспаранты с лицом Марго до сих пор попадались по всему Керриган Фоллз. В историческом обществе имелась целая коллекция цирковых памятных вещей, как и фирменных банок из-под горчицы «Золтан».

Лару охватила резкая ностальгия по Сесиль, и она схватила раму. Мать была права. Эта картина должна быть с ней. Она в ближайшее время даст заказ Гастону Буше.

В квартале от своего дома, на пути к Мэйн-стрит, она зашла в кофейню «Оформим и накормим» – перед трёхчасовой вечерней сменой ей требовался кофеин. Вскоре после того как Лара купила радиостанцию, Карен открыла единственную в Керриган Фоллз кофейню в бывшем магазине скобяных изделий по соседству с «99.7 K-ROCK». «Оформим и накормим» стала одним из новых предприятий, преуспевающих благодаря выходцам из Вашингтона, которые переехали в провинцию, ожидая найти там латте, торт «Красный бархат» и свежевыпеченный хлеб.

Над головой Лары прозвенел колокольчик, и она заметила, что для вечера среды в кофейне царило затишье. Карен постоянно беспокоили местные студенты колледжа, которые заказывали один большой стакан заварного кофе и на четыре часа занимали диван только посидеть в интернете с нового Wi-Fi. Судя по всему, сегодня вечером у неё заседали четверо студентов и книжный клуб. Но книжный клуб был скорее добрым знаком – кажется, любители чтения заказали множество тортов и напитков со взбитыми сливками.

Помещение старого хозяйственного магазина было длинным и узким, с широкими дубовыми досками на полу и жестяным потолком. Карен и Лара сняли прилавок в старой аптеке, которая некогда находилась на нынешнем месте студии «99.7 K-ROCK», и на двух одолженных багажных тележках перетащили его в кофейню. Он идеально вписался вдоль стены, и Карен выставляла туда булочки и маффины под стеклянными колпаками. Потом они прошерстили все комиссионные магазины и распродажи недвижимости вниз и вверх по шоссе 29 и нашли старые бархатные диванчики и винтажные кожаные кресла. Теперь всё это выглядело как курительная комната, оформленная в глубоких натуральных цветах: тёмное дерево и состаренная кожа. Лара была очень довольна, что из такой разномастной мебели получилось в итоге такое хорошее сочетание.

Расплачиваясь за напиток, Лара приметила доску Уиджа на кофейном столике: не настолку от «Паркер Бразерс», а старинную, которую не видела здесь раньше.

– Откуда это у тебя? – Она указала на доску.

– Правда, классная? Думаю, как-нибудь ночью после закрытия мы устроим спиритический сеанс. – Карен накрыла крышкой Ларин мокко с белым шоколадом. – Клиентка пожертвовала заведению. Её ещё можно использовать как поднос.

Лара заметила, что края доски чуть загибаются вверх.

– А кто это был?

Карен дёрнула плечом.

– Да не знаю. Какая-то блондинка. Знакомое лицо, но я не уверена, откуда. – Она приподняла бровь. – Господи, ты что, до сих пор боишься спиритических сеансов?

– Н-нет, – неубедительно сказала Лара.

– Ну ты как маленькая. Это же просто настолки, как «Улика»[3].

– Вообще ничего общего с «Уликой»! – Лара смерила взглядом доску Уиджа. Её магия проявилась во время ночёвки у Карен, когда ей было шесть. Ради шутки старшая сестра Карен с подругами решили попугать младших девочек спиритическим сеансом. Но вместо этого Лара сдвинула доску силой мысли, и девчонки-подростки испугались сами и с визгом бросились бежать через весь дом. Так Лара в первый раз совершила «корректировку».

Карен как будто прочла её мысли, заметив:

– Папа сказал, это статическое электричество подвинуло доску. Так часто бывает.

– Нет, Карен, это как раз бывает не часто.

После того как Карен увидела эпизод с магическим расстёгиванием свадебного платья, Лара предполагала, что подруга начала что-то подозревать, скорее всего сопоставив все странные вещи, которым стала свидетельницей за эти годы.

– А какое имя появилось на доске? То, что так тебя напугало. – Карен посмотрела вверх, пытаясь припомнить. – Альта…

– Альтаказр. – Лара схватила чашку со стойки. Это имя она не забывала никогда. Лара спросила доску, кто здесь, и ответом ей было: «Альтаказр».

– Бетси хотела назвать кота Альтаказром, но ты так перепугалась, что расплакалась. Весёлые были времена. – Карен взглянула на картину, прислонённую к диванчику. – Откуда это у тебя?

– От матери, – пояснила Лара. – Она убирается дома и решила, что эта картина будет идеально смотреться у меня в столовой.

– Или здесь, – предположила Карен. – Отлично выглядела бы рядом вон с тем кожаным честерфилдом. – Она показала на членов книжного клуба с толстыми фолиантами «Джонатана Стренджа и мистера Норрелла» на коленях.

– Это семейная реликвия, – сказала Лара со вздохом. – Я немножко подержу его у себя, потом подарю тебе. Гастон Буше сделает к ней раму чуть менее… ладно, просто раму поменьше.

– Да уж, рама поменьше бы не помешала, – рассудительно поддакнула Карен.

Направляясь к выходу, Лара немного ускорила шаг, проходя мимо спиритической доски. Слышно было, как Карен за её спиной хихикнула.

– Ты такая злая, – сказала Лара, закрывая за собой дверь.

Она перешла улицу к багетной мастерской Гастона Буше. Ещё один наддверный колокольчик прозвенел над её головой. Почему всем в Керриган Фоллз требовались оповещения, что их дверь открывается? Как будто здесь когда-либо случались преступления. Несмотря на небольшой штрих старомодности, этот бронзовый колокольчик, внутри галерея была оформлена очень стильно, с гладкими блестящими стойками и подсветкой. Образцы рам всех размеров были скомпонованы в аккуратные стопки вдоль стен. Два хромированных дизайнерских стула «Василий» с коричневыми кожаными сиденьями стояли по обе стороны небольшого стеклянного стола с огромными альбомами репродукций посередине.

Буднично одетый в джинсы и белую рубашку с рукавами, поднятыми выше локтя, Гастон Буше склонился над своим рабочим столом, тщательно изучая клочок бумаги. Он был субтильным мужчиной со светлыми волнистыми волосами, падавшими ниже подбородка, когда он работал. На носу у него сидели круглые очки в черепаховой оправе. Выражение его лица было суровым, словно у профессора философии, оценивающего посредственную письменную работу.

– Я слышал, вы мне кое-что принесли. – Гастон говорил с лёгким французским акцентом, но даже не взглянул в сторону Лары. Он поднял маленькую картинку на свет и сосредоточенно изучал её.

– Ну, сейчас посмотрим. Вы собираетесь меня отговорить менять раму? – Лара изо всех сил пыталась удержать на весу тяжёлую картину, в которой было всего около двух футов в ширину и столько же в длину. Она услышала музыкальный джингл станции «99.7 K-ROCK» и была тронута тем, что у него в галерее звучит их радио. Она принимала Гастона за фаната техно или группы «Velvet Underground».

– Я всегда считал, что эта рама перетягивает внимание с необычной и любопытной картины. – Гастон вгляделся в свои очки и оставил бумагу, над которой работал. – Поэтому non. – Он знаком попросил передать ему картину.

Лара подозревала, что между Одри и этим человеком что-то происходит. То, что у Гастона было мнение об этой картине, означало, что он уже видел её в доме Лариной матери.

– Эта штука, должно быть, из чистого золота. – Он дотянулся и легко взял картину у Лары из рук, затем перевернул раму и начал изучать каждый угол.

От Одри Лара узнала, что он окончил Сорбонну, а потом несколько лет болтался по Нью-Йорку, стараясь добиться успеха как панк-рок гитарист. Его музыкальная карьера не задалась, и он начал работать художником, а затем фотографом, когда жил в Челси на Манхэттене в конце 1970-х годов. Это утверждение подкрепляли фото Гастона со знаменитостями – Патти Смит, Лу Ридом, Гэри Ньюманом, Дебби Харри и Крисом Стейном. Там у Гастона были короткие, под ёжик, волосы, и он носил костюм и тонкий чёрный галстук, как участник группы «Devo».

У него было несколько картин с лошадьми. Также от Одри Лара знала, что именно так они с ней и познакомились. Много лет назад, когда он ещё жил в Нью-Йорке, он приобрёл у Одри лошадь. Забирая своё приобретение из Керриган Фоллз, он заметил, что в городе продаётся старая картинная галерея. Он выкупил помещение, выбросил большую часть картин как-в-вестибюле-отеля – ваз с фруктами и плохих пейзажей – и заменил их более современными работами, которые регулярно привозил из Нью-Йорка. У него также был полноценный бизнес по оформлению свадебных и выпускных альбомов, который, в представлении Лары, вполне окупал все его счета.

Обойдя весь магазин, Лара наклонилась над высоким длинным рабочим столом.

– Что вы думаете?

– Она старше, чем я думал. – Гастон включил свет и переместил под него раму. – Одри говорила, это портрет её бабушки.

– Да. Её бабушки, моей прабабушки, Сесиль Кабо. Здесь она скачет на лошади в Париже.

Гастон взял лупу и принялся изучать угол.

– Я не замечал раньше… Странно.

– Что именно?

Опять же, это «раньше» предполагало, что ему уже доводилось обстоятельно рассматривать картину.

– Картина подписана инициалами «ЭЖ», – он отстранился и протянул лупу Ларе. – Посмотрите.

– И? – Лара взглянула на подпись. Там действительно видны были буквы ЭЖ.

– Ммм. – Гастон снял очки и вытер их о рубашку. – Это маловероятно, но похожим образом подписывал свои картины Эмиль Жиру. Это картина 1920-х годов, non?

– Да, примерно так.

– Вполне подходящие временные рамки и подходящая локация для Жиру. Но дело в том… – Он замолчал и повернул голову, посмотрел на картину под углом. – Опять же, я сильно сомневаюсь. Скорее всего это картина какого-то уличного художника, но ходили слухи о серии цирковых портретов кисти Жиру. Потерянные портреты – три из них – «Les Dames du Cirque Secret», «Дамы из Тайного цирка». Странное совпадение.

– Вы имеете в виду, это может быть какая-то известная картина?

– Возможно, – сказал он. – Я свяжусь с Эдвардом Бингемптоном Барроу, чтобы узнать, все ли картины на учёте. Потерянное произведение искусства – это всегда некоторое преувеличение. Обычно они просто находятся в частной коллекции. Это скорее всего дешёвая копия.

– Эдвард Бингем-кто? – Лара громко рассмеялась, пытаясь припомнить третье имя.

– Барроу, Бингемптон Барроу, – повторил Гастон.

– Какое дурацкое имя.

– Troisième, – он улыбнулся. – Или quatrième, как это по-вашему, «четвёртый»? Вечно забываю. В любом случае там большая путаница с Эдвардами Бингемптонами Барроу, но именно этот специализируется на французских художниках Века джаза. Несколько лет назад он написал единственную существующую биографию художника Эмиля Жиру. Если кто и сможет понять, его ли это картина, то только старина Барби.

– Откуда вы его знаете?

– Мы вместе учились в Сорбонне. Его мать была знаменитой моделью из Нигерии и когда-то общалась с Уорхолом. В нашей молодости статус его матери открывал для нас с Барби двери самых потрясающих вечеринок в Париже. Его отцу, довольно нудному графу Кемпширскому, частенько приходилось вытаскивать нас из неприятностей, но это было чудесное время. – Гастон ухмыльнулся, перевернул картину и нагнулся, снова тщательно изучая раму. Она была резная, позолоченная, некогда красные цветы на инкрустации теперь потускнели до коричневого. – Хотя я не в восторге от этой рамы, мне кажется, сама картина может быть довольно ценной – не исключено, что оригиналом.

– Дайте мне знать, если что-то найдёте, – попросила Лара. – Я думаю, я бы хотела какую-то рамку вроде этой. – Она указала на простую позолоченную раму.

Он кивнул.

– Я сообщу вам, когда свяжусь с Барроу или если у меня будет что вам показать.

Услышав фальшивый металлический дребезг колокольчика, Лара обернулась – миниатюрная женщина с каштановыми волосами направлялась прямиком к Гастону. Лара узнала Марлу Арчер – бывшую жену начальника полиции Бена Арчера, они разошлись не так давно – и отошла с её пути. Женщина приблизилась к Гастону и расцеловала его в обе щеки. И быстро перевела взгляд на Лару, словно та была случайно попавшимся ей по дороге цветочным горшком.

– Здравствуйте, – живо поздоровалась она. – Простите, я вас не увидела.

– Это Лара Барнс, – сказал Гастон.

– О, – протянула Марла тем самым понимающим тоном. Её глаза потеплели. Лара уже привыкла к этому повседневному выражению жалости.

– Ну, позвоните мне, когда что-нибудь узнаете, хорошо? – Лара кивнула Гастону на прощание.

– Какая интересная картина. – Марла откинула назад недлинные, до плеч, волосы, чтобы поближе её рассмотреть.

– Ей нужна новая рама, – сказал Гастон, – но мы об этом позаботимся.

Когда Лара повернула ручку, она услышала восклицание Марлы: «Это великолепно!» Она обернулась – Гастон держал рамку с одной из её последних фотографий, о картине уже позабыли. Марла была одним из двух фотографов в Керриган Фоллз и снимала её портрет для выпускного альбома, но всё ещё не могла припомнить её имя до подсказки Гастона – от такого Лара точно не чувствовала себя запоминающейся. На протяжении многих лет её несколько раз представляли Марле, но казалось, что женщина смогла сопоставить лицо и имя, только когда возникла связь с делом Тодда. Довольно трудно быть известной лишь тем, что ты не вышла замуж. Но Ларина мать была права. Они происходили из династии сильных женщин. Лара это выдержит. Она поняла, что действительно хотела бы, чтобы портрет прабабушки висел у неё в столовой.

Закрывая за собой дверь галереи, она задумалась, что будет делать, если вдруг выяснится, что картина действительно представляет ценность.

Глава 7

Только глубокой ночью, когда Лара одна работала на радиостанции, она чувствовала, что уже выучила все местные ритмы и скрипы, музыку старых рассохшихся досок и погнутых ржавых гвоздей. В такие моменты она ощущала, что это место действительно принадлежит ей. После торгов по настоянию отца она перестала регулярно работать в ночную смену, чтобы сосредоточиться на деловой стороне вопроса, которая остро нуждалась в её внимании, – но Ларе по-прежнему нравилось выходить на случайные вечерние и ночные смены. Теперь её день состоял из непрерывного потока электронных таблиц и рекламных объявлений, так что было особенно ценно сесть за пульт и вспомнить, за что она любила эту станцию. Сегодня она стояла на смене с семи до десяти.

В студии она с удивлением обнаружила, что отец ещё не ушёл. Он сидел на полу в окружении разложенных веером музыкальных альбомов.

– Что-то ищешь?

– Делаю завтра вечером передачу о Лорел Каньоне. – Казалось, в разбросанных альбомах был какой-то порядок, и он продолжал менять их местами. Он выглядел как подросток на полу своей спальни.

– Маловато Дэвида Кросби?

– Перебор Кросби, – сказал Джейсон строго. – Маловато Джони Митчелл.

Лара за его спиной скривилась. Она не так любила Джони Митчелл, как отец.

– Как насчёт Баффало Спрингфилд? Может, «Expecting to Fly»? Давненько её не слышала.

Краем глаза Лара видела, что он улыбается. Он всегда гордился, когда она разбиралась в своей музыке.

Джейсон встал, хрустнув коленями, и тяжело плюхнулся в своё рабочее кресло, стоявшее лицом к Лариному.

Из-за расположения на месте старой аптеки на Мэйн-стрит в центре офиса станции «99.7 K-ROCK» притягивали взгляд гигантская витражная ступка и пестик – некогда они располагались посередине над прилавком. В какой-то момент стекло в верхней части пестика выпало, и его заменили зелёной лентой.

Их столы стояли на месте, где раньше находился проход к стеллажам с конфетами. В детстве Лара и её друзья неслись туда, чтобы схватить небольшой бумажный пакет и наполнить его доверху жевательными конфетами «Шведская рыбка», солёными тыквенными семечками, мармеладом «SweeTarts» и её любимыми, но теперь малоизвестными поддельными сладкими сигаретами «Винстон».

Когда Лара росла, ей было приятно, что у неё вроде как знаменитый отец. Его группа, «Dangerous Tendencies», записала в конце 1970-х два студийных альбома. У него до сих пор было много фанатов, которые писали ему, так что Лара с отцом запустили еженедельную объединённую радиопередачу о музыке 70-х на двадцати семи радиостанциях в США, Европе и Японии. Это был прибыльный контракт, который дал отцу новую фан-базу. Реклама была на подъёме, и вся авантюра с радиостанцией наконец начала работать. Станция, правда, до сих пор не принесла ни цента прибыли, поэтому Лара платила сотрудникам из денег, которые остались от наследства деда. Она рассчитала, как долго ей придётся налаживать бизнес: около пятнадцати месяцев.

В то время как некоторые радиостанции располагали большими средствами и их ведущим не приходилось загружать катушечные ленты или заниматься производством собственных передач, бюджет «99.7 K-ROCK» был крайне ограничен. От фиолетового дивана с ободранной бархатной обивкой до пластинок, хранящихся на старом стенде – пожертвовании из давно закрытого магазина Дж. К. Мёрфи, в котором Лара когда-то покупала альбомы Донны Саммер на карманные деньги, – всё выглядело так, словно было сделано из заплаток. Возникало ощущение, что один расшатанный старый выключатель может реально отключить всю станцию, превратить всё это место в немой исторический экспонат. Тем не менее здание сохраняло поблекшую, тусклую элегантность, восхищавшую Лару. Всё здесь заслужило своё место. Даже она. Именно эта станция спасла её в самые тёмные часы.

В день подписания договора они с Джейсоном пришли сюда вместе и сидели среди пыли, в пространстве всё ещё витал слабый запах антисептиков и ингредиентов лекарств. Джейсон достал фото и двинул по полу к ней. Это было старое фото троих членов группы, в забавной позе, как будто они красовались для обложки альбома. Лара поняла, кто из них Питер Бомонт, даже до того как отец показал ей. Троица собралась у реки Керриган напротив скал – но взгляд фотографа притягивал человек, сидевший на корточках посередине. Джейсон и третий парень обрамляли центр композиции, вращались вокруг него, как по орбите, – и было ясно, что они второстепенные персонажи. В тот момент Лара осознала, как мощно фотография передаёт суть вещей, которые невозможно сформулировать словами. Отец мог бы часами говорить о Питере Бомонте, но у него бы не получилось объяснить вот это. Питер был центральным звеном группы. По фото Лара также поняла, что он был талантлив. Он слегка выставлял плечо вперёд с выражением молодой дерзости, сопутствующей осознанию собственного таланта. Питер был ниже ростом, чем Джейсон, который на фото немного горбился, но они выглядели похожими, как братья.

– Ты без него зашёл в тупик, – сказала Лара.

– Без него всё это просто перестало иметь смысл, – поправил он. – Это была его мечта, не моя. Чёрт, да не встреть я его, я бы скорее всего стал автомехаником.

– А сейчас?

– Временами я чувствую себя самозванцем, который живёт в его мечте. Синдром выжившего, так это называют, по-моему.

Ларе было хорошо знакомо это чувство.

– Странно, да? Место, которое остаётся после них, чтобы ты его заполнил.

Он рассмеялся.

– Моя жизнь – жалкая попытка прожить такую жизнь, какую ему не удалось.

– То есть ты считаешь, что Питер Бомонт мёртв?

Они никогда это не обсуждали. Лара знала, что это первый раз, когда Джейсон смог затронуть тему бывшего участника своей группы.

– Да, – сказал он. Лара услышала щелчок – он открыл зелёную бутылку джина «Танкерей». Вытащил к ней два бокала и крошечную бутылку тоника.

– Всё, что я делал, было призвано заполнить пустоту, – сказал он, отвечая её мыслям.

– А Тодд? – закономерно спросила Лара. Питер и Тодд теперь были навсегда связаны друг с другом из-за Уиклоу-бенд. Она увидела, как Джейсон сжал губы, но не ответил ей. Вместо этого они оба выпили за будущее.

Через пять лет, если поразмыслить, на что будет похожа её жизнь? Что она сможет изменить, чтобы чувствовать себя менее неполноценной? Осматривая радиостанцию, она подумала, что этот вопрос – хорошая отправная точка. Прежней Ларе Барнс, той, что вышла бы замуж за Тодда, не понадобилось бы покупать радиостанцию. А эта Лара купила.

В последнее время она также много думала о мужчине в поле. «Этот мальчик – не твоя судьба».

В детстве у неё было богатое воображение. Она родилась с одной почкой и была болезненным ребёнком, так что часть её никогда не была убеждена в реальности мужчины: возможно, он был всего лишь воображаемым другом, порождённым её гиперактивным разумом. Но то, что он сказал, наяву или нет, с недавних пор было у неё на уме. Те двое знали её судьбу? Они определённо намекали на это. Такие вещи чаще всего приходили в голову посреди ночи, когда ты был один на радиостанции. Нездоровая смена, уж точно.

Она помахала Бобу Брину, диктору часа пик, сидящему в звуковой кабинке, огонёк его сигареты освещал тёмное пространство. Лара была уверена, что говорила ему не курить там больше, но, наверное, придётся повесить табличку возле часов – все работники студии следили за часами. Она проверила собственные наручные часы: пятнадцать минут до выхода в эфир. Отец начал собирать вещи, наконец довольный тем, что получилось с альбомами.

В семь Боб отодвинулся от стола и немедленно был таков. Забираясь в кресло, Лара услышала, как хлопнула дверь. Она подъехала вплотную к пульту управления. Вероятно, она была одной из немногих диджеев, кому не нравится звук своего голоса. Голосовые связки у неё словно были покрыты наждачкой. Такой голос называют «прокуренным». Забрав волосы в хвост, Лара сглотнула, нажала на кнопку микрофона и включила звук, а потом – аудиозаставку станции в начале часа.

Радио «99.7 K-ROCK» передавало в том числе сложные или малоизвестные треки, не только популярные песни «топ-40», за исключением трёх часов ночью в воскресенье, когда там играли панк и новая волна – «Bauhaus», «Television», «Cure», «Slits», «Concrete Blonde» и «House of Love». Ведущим звонили ребята из колледжа и умоляли поставить «Ramones» и «Violent Femmes» – почему-то всегда «Femmes». Лара спланировала песни на первый час – она любила это делать заранее, хотя многие работники станций выбирали песни с ходу.

Для начала пошёл двойной блок «Led Zeppelin». Она положила на первый проигрыватель вертушки «Achilles Last Stand», повернула ручку на отметку «воспроизведение» и поставила иглу на дорожку. Затем нажала кнопку «старт». Лента вертушки медленно потянула пластинку, пока Лара не услышала первые аккорды песни. Уловив первые несколько нот, она надавила на кнопку «стоп» и перемотала пластинку назад пальцами, пока винил не издал рычащий звук на вступительных аккордах. Тот же ритуал повторился с «How Many More Times» на втором проигрывателе.

Она включила проигрыватель номер один. Песня идеально встроилась в затихающие ноты джингла станции. Лара слегка приподняла занавеску и поглядела на дорогу. В этот час вниз с холма ещё спускалось достаточно машин, чтобы вызвать небольшую пробку, но в ближайшие часы поток станет гораздо меньше. Когда она сидела взаперти на студии, Тодд никогда не покидал её мыслей надолго – возможно, из-за работы в одиночестве.

Лара продолжала посматривать на телефон, надеясь, что он замигает, почти готовая заставить его зазвонить. Она полагала, что сможет заколдовать телефон, но ведь на той стороне всё равно никого не будет. Если Тодд собирался связаться с ней где-либо – если он вообще мог, то наверняка здесь. Когда она работала в смену с полуночи до шести, он часто звонил проверить, как она, беспокоился, что она заперта в одиночестве и крутит пластинки. Но отец был прав: так же, как и Питера, Тодда больше никто не видел. Наступило и прошло Рождество, день святого Валентина, день рождения его матери – все даты, в которые он мог бы позвонить. Несмотря на то что его брошенную машину нашли, его кредитки больше не использовались. Как Питер Бомонт, он просто исчез без следа.

Лара всегда подробно, в деталях вспоминала последние моменты, когда видела его. Теперь они приобрели мифический статус, как коллекция похищенных драгоценностей. Она тщательно анализировала каждую минуту, каждое слово, жест и движение, ища что-то, что даст ей ключ. Что же она упустила?

Оглядываясь в прошлое, она не могла припомнить самое последнее впечатление, последний его образ. Когда Лара думала о моментах своей жизни – определяющих, которые действительно имели значение, – сколько их набегало? Возможно, десять часов за всю жизнь. Много это или мало? Она не знала. Но тот момент. Тот самый.

В то время он казался ей таким обыденным, даже банальным. Если бы только она могла тогда остановиться – не влезать на водительское сиденье, глянув на Тодда мельком, прежде чем задним ходом вывести машину на дорогу. Она была так сосредоточена на дороге впереди неё, на жизни впереди, что не остановилась и не посмотрела на него достаточно внимательно – не увидела, как он стоит на подъездной дорожке. Об этом она сожалела больше всего.

Встреча с отцом сегодня вызвала у неё ностальгию по альбомам «Dangerous Tendencies». Обычно она не проигрывала пластинки Джейсона – его музыка сохранялась для его собственного шоу, но песня «The One I Left Behind» была её любимой. Вытащив из потрёпанного конверта «Tending», дебютный альбом группы, Лара поставила его на проигрыватель, повернула ручку на «воспроизведение» и осторожно установила иглу на канавку на виниле с песней номер три. Когда она вращала диск назад, произошло нечто странное. Её слух уловил несколько аккордов. Это песня? Это точно была песня. Чаще всего звук пластинки, запущенной задом наперёд, состоял из помех, напоминающих искажённую запись, но сегодня она услышала начало чистого гитарного вступления.

Это было невозможно.

– У меня явно слуховые галлюцинации.

Она громко вздохнула, перезапустила пластинку на начало песни и остановила её пальцами. Найдя стартовую точку, с усилием сглотнула, а затем рукой повернула пластинку назад. И снова вместо невнятного шума в звуковой кабинке эхом зазвучали мелодичные гитарные аккорды. Лара поддерживала постоянное вращение, встала, заняла удобную позицию относительно вертушки. Наконец, намотав тридцать секунд, она услышала, как мужской голос начал петь:

Ты говоришь, не знаю я, чего хочу,

и ничего не знаю о любви.

– Какого хрена?.. – Её рука замерла. Она шагнула прочь от проигрывателя.

Быстрым движением она перевела тумблер в режим катушечной ленты. Станция могла работать на четырех студийных магнитофонах, переключая песни с одного на другой, как на автопилоте, – чтобы Ларе сейчас не приходилось беспокоиться о микшерном пульте.

Она вышла из кабинки в офис и поискала в шкафах магнитофон. Нашла нужный, но, когда нажала кнопку «воспроизведение», он не включился. Наконец она схватила гитару Джейсона и побежала обратно в кабинку. Лара снова поставила пластинку и повторила весь процесс. Песня всё ещё была там. Лара подобрала ноты на гитаре и наиграла мелодию, снова и снова вращая пластинку, пока не получила результат. Песня была ей не знакома. Она быстро набросала табулатуру на клочке какой-то ненужной бумаги, чтобы не потерять.

Услышав, как открывается дверь, – пришла ночная сменщица, чтобы снять её с дежурства, – Лара снова попробовала повернуть пластинку. На этот раз гитарное вступление сменилось знакомым щёлканьем.

Песня исчезла.

Лара собрала сумочку и прошла неровным стремительным шагом по Мэйн-стрит до ресторана в двух кварталах от радиостанции. Магазин одежды на углу закрылся месяц назад, от него осталась пустая витрина с телами обнажённых пластиковых манекенов с согнутыми руками и ногами – манекены лежали в углу, как на месте преступления. Лара была напугана.

Что случилось там, на станции? Очевидно, это был бэкмаскинг – записанное послание в альбоме, которое можно услышать только при воспроизведении песни задом наперёд. Порой музыканты так делали, для эффекта. Известно, что «The Beatles» применили этот приём в песне «Revolution 9»; слушатели могли разобрать «включи меня, мертвец», что привело к целой конспирологической теории о том, что Пол мёртв. В детстве Лару отправили в религиозный лагерь вместе с Карен. В первое утро, после исполнения воодушевляющих версий «Я в армии Господней», детям подали печенье и гавайский пунш и рассказали, как рок-музыканты шифруют в своих альбомах секретные послания дьяволу. Мальчики в группе с готовностью обязались принести для сожжения свои пластинки «AC/DC» и «Led Zeppelin». Когда Джейсон услышал, что Ларе нужно взять несколько пластинок, чтобы уничтожить их во время мероприятия в лагере, он больше не позволил ей туда возвращаться.

Но песня, которую она услышала только что, действительно содержала послание, возникавшее, только когда альбом воспроизводился задом наперёд. Тем не менее Лара ставила эту песню сотни раз и знала, что этого звука там раньше не было. И даже если при записи «Tending» использовался бэкмаскинг, оттиск на виниле тоже не мог просто исчезнуть.

Нет, песня была посланием для неё.

Глава 8

В ресторане «У Делайлы», одном из двух, где ужин подавали до одиннадцати часов, было полно народу. Лара присела недалеко от двери на барный стул с сиденьем из кожзаменителя. Вскоре она крутила в руках бокал шардоне цвета концентрированной мочи. Какая-то терпкая марочная дрянь, «с выраженным фруктовым вкусом», как это называют, от которой через несколько часов будет болеть голова. Вероятно, из коробки в гигантском холодильнике Делайлы. Потирая шею, Лара подумала, что уместнее всего будет хорошенько выспаться.

– Бедняжка. Как же никто тебя не предупредил. Вино здесь ужасное.

Лара улыбнулась звуку его голоса: оттенок вирджинского южного акцента, заметные протяжные гласные в слове «вино». Она повернулась навстречу Бену Арчеру.

– А ты тогда что заказал?

– Ну, определённо не вино. – Он просматривал меню, закатывая жёсткие рукава белоснежной сорочки.

– Как ты вообще их сгибаешь? – Она потянулась и подёргала его за манжет. – Они как из гипсокартона. Мне бы такие пригодились повесить дома.

– Ох, помолчи, – ухмыльнулся Бен. Он расстёгивал второй манжет, сражаясь с хрустящей тканью. – Накрахмаленное бельё, к твоему сведению, – основа гардероба джентльмена-южанина. – Он рассмеялся, наконец довольный длиной своих рукавов.

– А где твоя форма?

– У меня на этой неделе суд. – Он подёргал галстук, выкручивая его в попытке ослабить.

Лара узнала в синем шёлковом галстуке в полоску один из подарков с его последнего дня рождения. Две недели назад Бену исполнилось сорок – повод для праздника у всех, кроме него. Была вечеринка, неловкое мероприятие с его коллегами из суда и прочими случайными знакомыми. На вечеринке в честь собственного дня рождения Бен вёл себя любезно, но заметно мечтал сбежать до того, как внесут торт. Его секретарша (да, в полиции её до сих пор называли так) единственная обнаружила в водительских правах Бена юбилейную дату, что привело к массовому обзвону по спискам оповещения (да, в полиции ещё пользовались подобным старьём). Поскольку Бен не так давно разошёлся с женой, на вечеринке присутствовали многочисленные вдовы и разведёнки, которые принесли с собой подарки: комнатные цветы, пивные кружки, мячи для гольфа (хотя Бен почти всегда носил форму полицейского и не играл в гольф), а также галстуки всех оттенков синего.

Лара отодвинула вино и развернула стул к собеседнику.

– Ты не обязан носить их все, знаешь.

Руки у неё были заняты бокалом, но вместе с тем она чувствовала сильное желание коснуться галстука, пощупать, какого качества шёлк.

– Да чёрта с два я не обязан. – Бен наклонился к ней – она почувствовала его дыхание на шее. – Все смотрят.

Лара фыркнула, и вино пошло носом. Он не ошибся. Как по команде, Дел, владелица «У Делайлы», которая также обслуживала посетителей бара, упёрла руку в бедро.

– Отличный галстук, Бен. Кто подарил?

– Пеппер Магуайр, по-моему.

Лучше бы им было спрятаться в тихом полукабинете, но они всегда сидели у барной стойки. Лара никогда не стеснялась их дружбы – до последнего времени. Недавно она заметила, как посетители ресторана глядят на них поверх своих салатов или выворачивают шеи, чтобы мельком увидеть их вместе. Неужели они делали так все месяцы, а она не обращала на это внимания?

Из ближайшего полукабинета за ними наблюдала Ким Ландау, репортёрка «Керриган Фоллз Экспресс». Она и Бен избегали друг друга с усердием людей, которые случайно переспали, а после пожалели об этом.

– Видела сегодня днём Марлу.

– И как поживает моя бывшая половина? – Бен глянул, как Дел отправляет к нему обычный заказ: неразбавленный виски.

– Они забирала фотографии у Гастона Буше.

– Да, он делает ей все рамки. – Бен отпил глоток «Джемисона». – И далеко не со скидкой, скажу я тебе. – Он покачал головой. – У неё какая-то страсть к рамкам.

– Но она же фотограф.

– Ну, за свадебные фотографии не настолько хорошо платят.

– Я нанимала другого фотографа из города, – сказала Лара, следя за его реакцией. – Он раненько закончил работу.

Краем глаза она видела, что Бен присматривается к ней, не понимая, как расценивать её комментарий. Она засмеялась, чтобы дать ему понять, что шутит над собой.

– Этот ублюдок всё равно содрал с меня деньги за полный заказ.

– А ты будто думала, что он скинет пятьдесят процентов. – Бен сверкнул улыбкой, и всё вокруг как будто стало более чётким. В его лохматых светло-каштановых волосах проглядывали нити седины, которые за время, что Лара его знала, стали более заметными.

Лара сделала чересчур большой глоток вина, наблюдая, как Бен говорит. У него был немного мальчишеский вид из-за неярких голубых глаз – можно было представить почти воочию его фото из шестого класса. На самом деле молодые версии Бена попадались на фотографиях по всему заведению. Стены украшали фото из городского прошлого, зернистые снимки 1970-х годов, чёрно-белые кадры, для которых люди одевались чересчур официально и позировали неловкими группками. Рядом с деревянной стойкой администратора висело фото молодого Бена Арчера из состава бейсбольной команды старшей школы Керриган Фоллз 1982 года: он стоял на одном колене, держа на другом бейсбольную перчатку.

С момента исчезновения Тодда Бен Арчер стал её единственным источником информации обо всех подробностях по поводу Уиклоу-бенд и дела. В недели после несостоявшейся свадьбы у Лары учащался пульс от одного только вида машины Бена Арчера на подъездной дорожке – в надежде, что появилось хоть на волосок больше сведений о местонахождении Тодда. Они вместе разрабатывали новые безумные теории, часто разговаривая до глубокой ночи.

Его квартира находилась всего в пяти домах от Лариного. Нередко они оба работали допоздна и забегали к Делайле пропустить по стаканчику. Пару раз не застав друг друга или разминувшись в дверях, несколько месяцев назад они стали договариваться прийти одновременно. Теперь совместные ужины стали привычкой.

Дел снова вмешалась и принялась описывать особые предложения: южная макаронная запеканка с сыром, ветчиной и креветками.

После того как они сделали заказ, Лара заговорщически наклонилась:

– Ты ещё не рассказал мне про похороны.

На выходных Бен ездил в Шарлоттсвилль на похороны своего колледжского соседа по комнате. Этот его сосед, Уолкер, всего две недели назад узнал, что у него четвёртая стадия рака поджелудочной.

– Ну что ж, это было острое напоминание о моей смертности. – Он поколебался. – Его жена приставала ко мне на поминальном обеде.

Лара вытаращила глаза.

– Быть не может!

– Но увы. – Бен стыдливо кивнул. Редкий случай – чтобы он разболтал что-то подобное Ларе.

– Как?

– В смысле – как? – Он поднял брови в недоумении.

– Ну то есть она что, типа искала хотдог на закуску и нашла его у тебя в штанах?

Он покачал головой и сделал глоток виски, поморщившись, когда жидкость прошла в горло.

– Не совсем. Она положила руку мне на задницу.

Лара засмеялась с удвоенной силой.

– Фу, её мужа едва схоронили.

– Я знаю, – серьёзно сказал Бен.

– Ну и? – надавила Лара. – И что ты сделал?

– Да ничего. – Он довольно расплывчато, на взгляд Лары, пожал плечами.

В продолжении беседы он и дальше обходил молчанием подробности того, что же произошло после поминок. Вполне возможно, он и правда переспал с вдовой. Когда принесли их запеканки, Лару начала беспокоить и уязвлять эта деталь – и она сама удивилась своей досаде.

В последующий час Лара обнаружила, что замечает в Бене Арчере то, чему за девять месяцев их близкого знакомства вовсе не уделяла внимания. Она ощущала некую растущую энергию – как будто занялась первая искра пламени в углублении среди растопки. В первый раз она не спросила у Бена, есть ли какие-то новости о Тодде. Удивительно, но она жила настоящим моментом. Одно лишь это чувство делало внезапное притяжение ещё более интересным.

Да, это – и вино.

Они обменялись мнениями о любимых фильмах Хичкока (её «К северу через северо-запад», его «Головокружение»), любимыми фильмами из бондианы (его «Доктор Ноу» и её ничья между «Бриллиантами навсегда» и «На тайной службе её величества» – на что Бен заявил, что в вопросе фильмов о Джеймсе Бонде не может быть и речи о ничьей, и Лара неуверенно выбрала «Бриллианты»). Бен поспорил, что Лара не сможет перечислить пятьдесят штатов в алфавитном порядке (редкое умение, которое она приобрела благодаря песне «Пятьдесят-шмадесят Соединённых Штатов»), и написал их все на салфетке, настойчиво утверждая, что она пропустила один. (Она не пропустила.)

На протяжении вечера Лара обнаружила, что её действительно волнуют его ответы на совершенно обыденные вопросы. Узнавая все эти подробности, она соединяла по точкам, как на раскраске, то, что сформировало Бена Арчера. Истории, которые он ей рассказывал мимоходом, чаще всего – когда она горько плакала по Тодду, нахлынули на неё, как обрывки воспоминаний. Она попыталась повторно собрать их в голове, потому что теперь они были важны. Что Бен говорил ей о своей первой девушке? Где он сделал предложение Марле? Наблюдая, как он говорит, Лара стала напряжённо припоминать все детали своей встречи с Марлой сегодня днём, мысленно сравниваясь с его эффектной бывшей женой. Она судорожно старалась восстановить в памяти все их разговоры. В первые дни её меньше всего волновали его истории и гораздо больше – как они связаны с Тоддом. Но сегодня за ужином их отношения начали меняться. И она позволила себе принять эту перемену.

Лара оглядела помещение, внезапно почувствовав себя неловко из-за того, что люди могут о них думать.

Спустя несколько часов, управившись с макаронами, брюссельской капустой и ещё одним бокалом вина, от которого у неё определённо разболелась голова, Лара начала собирать сумочку.

Дел выдала им один счёт, и Бен Арчер потянулся за ним.

– Тебе не обязательно… – Лара попыталась забрать счётницу из искусственной кожи с поблёкшим логотипом «Американ Экспресс».

– Я знаю. Я должен заставить тебя заплатить за нас обоих. – Он поднял одну бровь. – Лара удивлялась этому его умению. – Мне вдруг подумалось, что среди моей недавней добычи не было никакого подарка от тебя. Я слегка задет. У меня могла появиться зажигалка.

– Ты не куришь.

– Для гриля или чтобы зажигать свечи, – возразил он, просматривая счёт.

– Я ни разу не видела, чтобы вы жарили что-то на гриле, мистер Арчер, и абсолютно уверена, что у вас нет ни одной декоративной свечи.

– Перестань делать такое самодовольное лицо, как будто знаешь меня лучше всех. Подарила бы прихватку в таком случае.

– Ты не готовишь дома. Ты приходишь сюда каждый вечер.

– Тогда тонометр!

– Ха, – хмыкнула Лара и распрощалась с Дел. До её дома было два квартала пешком.

Пока они оба шли к своим домам, начался мелкий дождь. Они остановились на улице, где Бену нужно было свернуть налево, а Ларе – направо, и продолжили вести светскую беседу о том, как продвигается ремонт тротуара. Лара помнила, что на следующий день ей не нужно на станцию с самого утра, так что всё было хорошо.

– У меня, видимо, не особо получается. – Лицо Бена слегка раскраснелось.

– Не получается что?

– Заигрывать с тобой. – Он убрал руки в карманы.

– Оу! – Лара рассмеялась, закрыв лицо ладонью.

– И я начинаю промокать, так что, если ты собираешься мне отказать, говори быстро, и я пойду под крышу. Этот, как его, карнавальный вечер в субботу. Тебе нужен сопровождающий?

– Мне не помешал бы сопровождающий, мистер Арчер. И полагаю, вы, как начальник полиции, вполне приемлемый вариант. – Лара сомневалась, не рано ли начинать что-то новое. Она не знала, какие временные рамки предписываются условностями для таких женщин, как она, зато отдавала себе отчёт в том, что с Беном Арчером не чувствует себя героиней трагедии. Мысленно она оценила их обоих: Тодд и Бен, Бен и Тодд. Но не то чтобы у неё был выбор. Один сгинул, а другой стоял перед ней. Может быть, и для неё пришло время снова начать жить.

– Какого цвета у тебя платье?

– Зачем тебе? – Лара снова засмеялась. – Мы пытаемся совпасть гаммой?

– Нет. – Он улыбнулся. – Просто на тебе будет маска. Я хочу знать, кого я ищу.

– Синее, – сказала она. – Платье у меня синее. И я сама тебя найду.

Глава 9

Керриган Фоллз, штат Вирджиния

24 июля 1982 года

В детстве Лара любила бегать через поле, соединявшее ферму её прабабушки Сесиль со старой фермой Лундов, которую приобрёл её дед Саймон Уэбстер. Как два форзаца книги, два поколения её семьи связывало одно поле на отлогом склоне. Пересечь его от крыльца до крыльца можно было за четыре минуты быстрого бега: хронометраж, регулярно проверяемый, когда Лара пыталась успеть на ужин в тот или другой дом.

Тогда Одри и Джейсон всё ещё жили с Саймоном. Дедушкин дом был практически музеем памяти Марго. Саймон не любил, когда кто-либо трогал вещи, а Лара познавала мир кончиками пальцев – липкими от сладостей кончиками пальцев. Поскольку Сесиль была куда более снисходительна в вопросах обстановки, большую часть детства Лара провела у прабабушки. Лишний шум Саймон тоже не любил, так что Джейсон перестроил гараж Сесиль в импровизированную музыкальную студию, где они с группой могли репетировать в любое время, и звук вплывал в затянутые москитными сетками окна.

Лето в Вирджинии было безмятежным: густые поля, волнообразный стрёкот кузнечиков. Как собственный парк развлечений. Лара с друзьями бродили вокруг старого циркового оборудования – фургонов и аттракционов, гниющих в поле, и в результате нашли в одном из трейлеров старый цирковой шатёр: полотно рваное и ветхое, но можно спасти. Джейсон нашёл старые опоры и помог растянуть шатёр над полем.

Незадолго после этого Лара вращала жонглёрский жезл, воображая, что публика наблюдает за её кручёными бросками и фиштейлами. Со дня, когда она видела таинственных мужчину и женщину, прошёл год.

Она работала над рассчитанным кручёным броском с большого пальца, подсчитывая, сколько раз она может большим пальцем прокрутить жезл и поймать его быстрым движением запястья, выставив взятый у Сесиль таймер для варки яиц на одну минуту. Лара считала вслух. Когда время вышло, она сделала пятьдесят два кручёных броска. Кто-то зааплодировал, и она увидела у входа в шатёр того самого мужчину. На этот раз он был один.

– Это правда ты? – Он был одет в золотой костюм, как у Элвиса. К своему удивлению, Лара осознала, что много раз искала его взглядом за этот год.

– Ты боялась, что я лишь плод твоего воображения?

Он облокотился на столб, и Лара подумала, что надо сказать ему так не делать. Все опоры шатра шатались.

Она кивнула:

– Побаивалась.

Сквозь зеркальные стёкла солнечных очков он взглянул на провисшее полотно.

– Вижу, ты поставила старый цирковой шатёр. Скажи, он тебе нравится?

– Очень!

Сквозь вход Лара посматривала за лошадьми – уж они-то хорошо разбирались в людях. Но они просто стояли неподалёку и глядели на мужчину, смахивая хвостами мух.

– Это хорошо. – Мужчина вошёл в шатёр: убогий бежевый с синим навес с неровными дырами и провисающим задником, который Джейсон пытался поправить, подперев сухой веткой. – Цирк у тебя в крови, знаешь.

– Знаю, – пискнула Лара. Она была настолько уверена в себе, насколько может быть только семилетка, о которой всегда заботились взрослые. – Этот цирк принадлежал моей семье.

– Да, – согласился он. – Помнишь женщину, которая была со мной? Это была Марго, твоя бабушка. Цирк назвали в честь неё.

Лара вспомнила красивую молодую женщину и состроила гримаску, подумав о Саймоне Уэбстере, ворчливом старике. Казалось невозможным, чтобы он был женат на Марго, девушке с афиш.

– Она не настолько старая.

– Ну, она же мертва, ma cherie. Она больше не стареет. – Мужчина улыбнулся и заложил руки в задние карманы брюк. – Это был славный цирк, но твоей семье принадлежал не только он. Есть ещё один. – Его голос изменился, как будто он собирался рассказать ей историю. – Это волшебный цирк, и он твой.

– Мой? – Для Лары это стало новостью. Она выпрямилась. Теперь незнакомец завладел её вниманием.

– Это правда. – Мужчина сделал какой-то пасс руками, и цирковой шатёр слегка приподнялся, как будто ему подставили дополнительные опоры или его потянула вверх невидимая рука. По нему прокатилась волна цвета, бежевые и синие полосы стали ярче. Над ними засияла люстра. Ржавые и выцветшие предметы реквизита, которые она притащила в шатёр, стали клоунами, а большую часть пространства теперь занимала вращающаяся карусель. Мужчина обошёл вокруг неё и встал рядом с Ларой. Девочка удивлённо озиралась. Вот таким был этот цирк? Почему-то она никогда не представляла его настолько красочным. В её голове любой цирк был старым и убогим зрелищем с престарелыми клоунами и заржавевшим оборудованием.

– Как ты это сделал? – удивлённо спросила Лара.

– И ты тоже можешь это сделать, – сказал мужчина. – Попробуй. Заставь карусель вращаться.

Как по команде, карусель остановилась, будто ждала её.

Лара взглянула на незнакомца, как на сумасшедшего, и хихикнула.

– Это глупо. Я не смогу.

– Неправда. – Он с улыбкой склонился к ней. – Ты же заставляла вещи двигаться, разве нет? Ту же доску Уиджа?

Лара широко распахнула глаза. Одно дело – её имя, но знать про доску Уиджа у Карен – совершенно другое.

– Откуда ты…

– Неважно, – отмахнулся он. – Но ты не должна бояться своей силы.

Тем не менее она боялась того, что могла сделать. Здесь и сейчас, когда он выступал перед ней, это было забавно, как фокусы на днях рождения. Лара была своего рода зрителем. Но в отношении её собственных способностей эта сила её пугала.

– Давай. – Он покрутил пальцем. Подобрал крошечный цветочек – белый клевер – и начал вращать стебелёк большим и указательным пальцами.

– Вот, – он вручил ей цветок, – вместо того чтобы думать о карусели, не своди с него глаз. Пока магия ещё новая, она опирается на переживание того, чего ты больше всего хочешь, дорогая. Не на концентрацию. Концентрация придёт позже. Магия знает, чего ты желаешь. Просто желай сильнее.

– Ты же сказал не думать об этом. – Лара пристально смотрела на цветок, неуклюже проворачивающийся в её пальцах.

– Думать и желать – не одно и то же, моя умная куколка. Желание исходит из сердца, не из головы.

Всегда будучи послушной ученицей, Лара попробовала подражать его движениям своими маленькими пальчиками и, к своему удивлению, услышала скрип карусели – та начала двигаться.

– Браво! – воскликнул он и зааплодировал.

Она покачала головой.

– Это ты сделал. Не я.

– Нет. Клянусь, я ничего не делал, малышка. – Он нагнулся к ней. – Ты – та, кто нам нужен. Цирк – настоящий цирк – твоя судьба. Однажды ему потребуется, чтобы ты сотворила волшебство, – и я позову тебя. Ты понимаешь?

Хотя Лара кивнула, она не поняла сути его слов – здесь не было ни Сесиль, ни её матери, чтобы перевести их, упростить или дать понятный ей контекст. Она в восторге смотрела, как вращается карусель, и настолько увлеклась, что совсем забыла, что мужчина тоже стоит здесь. Когда движение прекратилось, как будто внутри закончился заряд батарейки, Лара повернулась сказать что-то незнакомцу – но он уже исчез.

Обернувшись, она увидела, что карусель постепенно пропала из виду, и шатёр снова стал грязным, пустым, тусклым и обмякшим. Сверкающая люстра тоже исчезла, и верхняя часть шатра обвисла, как будто не выдержала бы тяжести даже рождественского стеклянного шарика.

– Вернись! – сказала Лара.

Было что-то такое в этом человеке – даже если Лара не понимала точно, что он имел в виду, она знала, что он говорит правду. Её мама тоже могла делать необычные вещи – волшебные вещи. Лара замечала, как Одри отпирает двери, заставляет телефон звонить и даже останавливает грозу на улице – когда не знала, что за ней наблюдают. Один раз Лара слышала, как Сесиль и её мама обсуждают заклинание. Одри что-то повторяла нараспев под руководством Сесиль. Лара распласталась по полу, чтобы подглядеть за ними в щёлку под старой дверью. Она попыталась запомнить слова, но они пели слишком быстро. Всё это было очень увлекательно: тайный ритуал, диковинный язык, мерцающие свечи – свет тускнел по всему дому и снова становился ярким, как будто Одри вытягивала энергию из всего, что её окружало.

Лара чувствовала притяжение в напеве, в словах матери.

Пока магия ещё новая, она опирается на переживание того, чего ты больше всего хочешь, дорогая. Не на концентрацию.

После того как незнакомец показал ей, как изменить шатёр, Лара стала пытаться сама использовать более простые приёмы. Она начала с замка на двери кабинета Саймона. Это была простая дверь, требовавшая маленького движения пазов дверной ручки. Закрыв глаза, Лара подумала не о замке, а о том, как крутит монетку между пальцами. Потом вспомнила стоящую у Саймона банку с конфетами. Тем же утром он наполнил её мятными лепёшками. Лара очень хотела мятную лепёшку. Сосредоточившись на своём глубоком желании ощутить хрустящий, сахарный вкус лакомства, она услышала, как щёлкнул замок.

Теперь все её «корректировки» были направлены на то, чтобы починить шатёр. Через неделю Лара вернулась к нему. Она начала с цвета: сосредоточилась на выцветших синих полосах полотна, представляя океанскую синеву. И у неё получилось уговорить обветшалую ткань измениться, Лара увидела, что цвет стал ярче. Следующим шагом, используя собственную руку как модель рычага, она подняла верхушку, как будто подтянула вверх крышку баночки с конфетами. По её приказу шатёр поднялся, и бежевый цвет тоже начал светлеть.

– Карусель, вернись.

Ничего.

– Карусель, вернись! – Лара так громко выкрикнула приказ, что Гомес Аддамс – теперь его звали Сквигги[4] – беспокойно поднял голову.

Лара смогла различить какой-то проблеск, услышала слабое эхо органа, как будто он был где-то далеко, тихий далёкий звук за гранью досягаемости. С растущим нетерпением она повторила: «Карусель, вернись», – и снова увидела мерцающий силуэт, но затем всё исчезло. Одновременно с этим опустился и шатёр, вернувшись в своё прежнее унылое состояние. Лара чувствовала себя измученной. Это было тяжелее, чем вскрывать замки.

Она знала, что скажут отец и дедушка – что у неё «богатое воображение». А как бы ещё она себя занимала, будучи единственным ребёнком в семье? Но когда она пошла на место, где стоял тот мужчина, она нашла на земле давно увядший цветок клевера. Это мужчина сорвал его, не она. Она собрала остатки цветка как доказательство реальности того, что видела, и положила лепестки между страницами своей книги сказок «Румпельштильцхен». Месяцы спустя она раскроет книгу и увидит в провощённой бумаге засушенный цветок.

Он сорвал этот цветок. Он был реален. Она не сошла с ума.

Лара каждый день возвращалась на поле. Если уж ей приходилось упражняться в игре на гитаре, можно было поупражняться и в этом. Неделями она натягивала и делала ярче старый шатёр. Однажды Лара даже смогла призвать карусель, но удержала её лишь несколько мгновений, пока та не исчезла. Неделей спустя в грозу шатёр перевернулся, и старая ткань окончательно разорвалась.

Пока продолжалось лето, к Сесиль приезжали пожилые мужчины и женщины, чтобы предаться воспоминаниям о старом цирке, как будто их приносило течением. Бывшие артисты долго ехали на своих старых побитых грузовиках, чтобы посидеть с Сесиль на крыльце, попить чай со льдом или джин «Танкерей» с тоником и повспоминать жизнь в былые времена.

Лара обожала таких гостей. Когда она видела старый пикап на подъездной дороге у дома Сесиль, она мчалась через поле, чтобы посмотреть, кто приехал. Сидя на крыльце, взрослые беседовали, пока Лара играла со своими Барби или Лего, притворяясь, что не слушает, – на деле она никогда не пропускала интересный рассказ. Циркачи были великолепными рассказчиками. Один высокий нескладный мужчина над стаканом джина с тоником плакался Сесиль о потере своей любимой цирковой лошади от колик. Из своего короткого опыта общения с лошадьми Лара вынесла, что они таинственные, хрупкие существа. Мужчина был так расстроен, что Лара решила подарить ему свою игрушку – пластикового светло-жёлтого коня Джонни Уэста, по кличке Молния.

– Вы можете взять мою лошадь.

Лара помнила, что очень любила игрушку, и держала её за ноги, проверяя, что плотно закрепила маленькое коричневое седло из ПВХ. Как будто это было самое выигрышное качество лошади.

Мужчина с признательной улыбкой отказался от игрушки, вытащил из заднего кармана носовой платок и вытер лицо.

Когда он ушёл, Сесиль опустилась на колени и села рядом с Ларой на пол – Лара почувствовала в воздухе запах её духов «L’Air du Temps». Загорелая до черноты, с коротко стриженными седыми волосами и лицом в форме сердца, Сесиль единственная из всех женщин, кого знала Лара, красила губы ярко-красной помадой, но сейчас, после затянувшегося приёма гостей, яркий цвет поблёк.

– Ты так мило поступила, Лара. Это было очень трогательно. – У Сесиль до сих пор сохранялся сильный французский акцент, и Лара временами обнаруживала, что сама считает «un, deux, trois» или говорит «n’est-ce pas»[5].

Лара пожала плечами и заставила Молнию скакать галопом.

– Да это пустяки. Мне просто захотелось о нём позаботиться.

– Какие любопытные вещи ты говоришь. – С акцентом голос Сесиль звучал особенно музыкально.

– Он сказал, что цирк – моя судьба.

– Кто сказал?

Лара посмотрела в сторону. Она не хотела рассказывать о нём.

– Лара? – с нажимом переспросила Сесиль, в её голосе появилась обеспокоенность.

– Мужчина в поле. – Лара опустила глаза в пол.

– Какой мужчина в поле? – Сесиль повысила голос.

Лара пожала плечами.

– Просто мужчина. Иногда с ним ещё бывает женщина. Марго.

Сесиль выглядела потрясённой.

– Где ты его видела?

Лара указала на поле за собой.

– Последний раз – когда мы поставили шатёр.

– Повтори мне точно, что он говорил.

Прабабушка развернула Лару к себе и привлекла ближе. Что-то в дыхании Сесиль пахло, как рождественская ёлка.

Лара пересказала Сесиль всё в деталях, включая карусель, и лицо прабабушки всё больше вытягивалось. Тревога в её голосе была очевидна. Она засыпала Лару вопросами, как будто та сделала что-то плохое.

– Ты никому не должна рассказывать об этом. Никогда и ни с кем об этом не говори, поняла меня? Забудь о нём.

Лара кивнула. Она боялась, что Сесиль сердится на неё.

– Я… Я что-то не так сделала?

Сесиль долго собирала губы в улыбку, но потом просияла:

– Нет, дорогая. Ты всё сделала правильно.

Хотя Лара тогда послушалась Сесиль и никогда больше никому не рассказывала о странном человеке в поле, он что-то в ней высвободил. Мановением руки или щелчком пальцев она могла заставлять вещи двигаться.

Небольшие корректировки, как она стала это называть.

– Кто он? – однажды спросила Лара у прабабушки незадолго до её смерти. Ларе не нужно было уточнять, кого она имеет в виду. Сесиль отлично её поняла.

– Его зовут Альтаказр, – сказала Сесиль. – И добра от него не жди.

С портала THE NEW DEMONPEDIA.com

Альтаказр [альта-ка-зр]. Также встречаются варианты написания Альтаказар [ал-та-каз-ар] и Альтаказур [ал-та-каз-ур]. Один из князей Ада, часто его называют «Королём Ада», считается одним из наиболее могущественных демонов, главным образом вследствие того, что он отвечает за плотские удовольствия, тщеславие и похоть, что даёт ему наибольшее число легионов [низших демонов]. По преданию, он управляет восьмым уровнем Ада, куда после смерти отправляют совершивших подведомственные ему грехи. Согласно некоторым текстам, река Стикс течёт главным образом через восьмой уровень Ада, делая Альтаказра ещё более влиятельным за счёт того, что другие демоны должны платить пошлину, чтобы пересечь главную реку преисподней.

В преданиях он часто изображается красивым самовлюблённым мужчиной с волнистыми волосами и янтарными глазами, которые он, разгуливая среди смертных, скрывает стёклами солнечных очков ввиду зрачков горизонтальной формы – черты преисподней, которую невозможно скрыть. В Британском музее представлена картина 1821 года «Альтаказар» кисти Бишопа Уорта, демон на ней изображён в своей характерной пурпурной мантии. На этой картине у Альтаказра голова барана, а из спины растут кожистые драконьи крылья. Некоторые биографы Уорта (в частности Констанс ван Хью в книге «Уорт: его жизнь») утверждают, что демон позировал для портрета, в то время как многие исследователи творчества художника отклоняют эту идею как вздорные домыслы. Источником утверждения ван Хью послужили записки дочери Уорта, которая писала, что неоднократно встречала демона в гостиной, пока её отец работал над картиной, и «со сложенными крыльями он [Альтаказр] был вполне в состоянии отдать должное вечернему чаепитию».

Альтаказр занимает заметное место в книге 1884 года «Дева и демон», романе Эндрю Уэйнрайта Кольера; по сюжету Альтаказр влюбляется в смертную женщину, Эйрин, и начинает злоумышлять против всех претендентов на её руку и убивать их, что приводит к полному краху её репутации как девицы на выданье. В результате Эйрин совершает самоубийство, выпив яд. В преисподней Люцифер в качестве дара отдаёт её Альтаказру в жёны. После Альтаказр мучается в браке с Эйрин – она обижена на него и никогда не сможет его полюбить. То, что девушка сохранила память о своей человеческой жизни, трактуется как возмездие от других демонов, которые ненавидят Альтаказра из-за его растущей мощи. Пытаясь помочь своему любимцу, Люцифер изгоняет девушку к ангелам, поскольку для Ада она слишком чиста сердцем. В романе Альтаказр – трагический персонаж, раздираемый на части собственной жаждой обладания и завистью остальных демонов Ада.

Интересно отметить, что второй женой Эндрю Уэйнрайта Кольера была актриса Юнона Вагнер, которая сыграла девушку Эйрин в лондонской инсценировке романа в 1902 году. 9 октября 1904 года Вагнер умерла родами. Кольер до самой смерти уничтожал все существующие копии «Девы и демона», утверждая, что демон Альтаказр виновен в смерти его жены. Кольер никогда не упоминал, что случилось с ребёнком, которого носила Вагнер, но предполагается, что ребёнок тоже умер. После смерти Вагнер сам Кольер был нездоров, и некоторые полагают, что на самом деле его обвинения в смерти жены относятся не к Альтаказру, а к спектаклю – потому что беременная актриса вопреки рекомендациям врачей посетила Париж, чтобы увидеть представление по пьесе, и заболела. Кольер умер 23 декабря 1905 года. Его друг Пирс Бакли говорил об этом так: «Кольер в конце жизни несколько повредился в уме, и все его мысли касательно Юноны, к сожалению, были бредом безумца».

В предисловии к изданию «Избранные произведения Эндрю Уэйнрайта Кольера» Жак Мурье, журналист газеты «Ле Фигаро», который служил у писателя референтом, упоминал, что перед смертью Кольер заявлял, будто Вагнер совратил дьявол. «Он пришёл к ней однажды вечером после выступления – франт в чёрном жилете, с вьющимися каштановыми волосами. Кольер подозревал, что у его жены начался роман с этим мужчиной, и сравнивал негодяя с вампиром, который высосал из неё жизнь». Многие последователи демонологии подозревают, что «вьющиеся волосы» – указание на Альтаказра и что заявления Кольера были верны в том смысле, что его жену соблазнил один из наиболее могущественных демонов преисподней.

В «Демонической Энциклопедии 1888 года» запись о нём гласит: «… хотя Альтаказра нередко описывают как привлекательного и остроумного персонажа, он часто становится жертвой собственной похоти и её последствий. Его вспыльчивый нрав считается наиболее непостоянным среди всех князей Ада, что также приводит к безрассудным поступкам. Свойственное ему обаяние часто принимают за легкомыслие, и это фатальная ошибка, поскольку он наиболее тщеславный и беспощадный из полководцев Ада. Он считается любимчиком Люцифера и частым антагонистом ангела Рафаила».

В современной истории

Приглашённые на ужин

Демон Альтаказр существенно повлиял на оккультное шоу фокусника Филиппа Анжера. Всегда много говорили о демонической направленности шоу Анжера, особенно после того, как, по слухам, волосы оккультиста за одну ночь превратились из чёрных в огненно-рыжие. Анжер погиб на знаменитой дуэли в 1898 году в Булонском лесу. Во время закрытого ужина в Париже Анжер, как утверждается, предсказал судьбу всех своих сотрапезников – известных парижских интеллектуалов. Опять же по распространившимся слухам, предсказания были мрачными – тюремное заключение, яд или самоубийство. В последующие годы его слова якобы начали сбываться, и в результате последний из приглашённых на ужин, журналист Жерар Карон, в газете «Ле Паризьен» обвинил Анжера в приверженности сатанизму и вызвал на дуэль. Она произошла на одной из лужаек Булонского леса, пистолет Анжера дал осечку, и тот был смертельно ранен, но медленно умирал ещё в течение нескольких дней. Карон, страдая от чувства вины, покончил с собой, застрелившись из пистолета Анжера, который на этот раз «выстрелил с блеском», по свидетельствам очевидцев.

После его смерти многочисленные источники утверждали, что Анжер оплодотворил нескольких своих ассистенток по шоу и принёс в жертву собственных новорождённых детей, чтобы умилостивить демона Альтаказра. Эта история легла в основу мюзикла «Приглашённые на ужин».

История Роберта Джонсона

Хотя чаще всего утверждается, что легендарный блюзовый гитарист Роберт Джонсон встретился на перекрёстке в Кларксдейле, штат Миссисипи, с самим Люцифером, некоторые предполагают, что на самом деле роковую сделку из легенды с ним заключил демон Альтаказр. Знаменитый гитарист умер 16 августа 1938 года в Гринвуде, штат Миссисипи.

«Чертовски бурная молодость»

Альтаказр играет заметную роль в ситкоме «Чертовски бурная молодость» как антагонист ангелов Гавриила и Рафаила; в сериале они соседи по комнате и живут в современном Сан-Франциско. Его роль в 1–2-м сезонах исполнил актёр Джейкоб Бруди, в 3–5-м сезонах – Элайджа Хант.

Глава 10

Керриган Фоллз, штат Вирджиния

21 июня 2005 года

Почему она ни разу не подумала поискать его в интернете? Чёрт возьми, она же гуглила столько информации о мёртвых музыкантах. Её любимая находка: что Мама Касс[6] и Кит Мун[7] оба умерли в одном возрасте, в тридцать два года, в одной и той же квартире в Лондоне. Но в этом случае понадобилось, чтобы Карен напомнила ей имя. Альтаказр.

Лара неверяще посмотрела на статью, потом нажала «Печать». Неужели мужчина, который приходил к ней в поле, был одним из главных демонов – так называемым «Королём Ада»? Лара попыталась вспомнить, представлялся ли он ей хоть раз. Нет, это Сесиль впервые произнесла имя, звучавшее, как прозвище мультяшного злодея, сродни Гаргамелю[8].

Наверняка Сесиль ошиблась. Его имя звучало похоже на это слово. Сама Лара тогда была ребёнком. Может быть, она не так услышала. Но потом были совпадающие с именем буквы на спиритической доске. Ларина семья использовала простенькую магию – все эти замки, платья. Этот Альтаказр был существом совершенно иного рода.

Пока Лара собирала сумочку и искала помаду, она продолжала подбирать распечатки и перечитывать их снова и снова, ища сходство между описанием и мужчиной, которого она видела. Самовлюблённый? Безусловно. Вьющиеся волосы? Есть. Но была ещё строчка, которая заставила её похолодеть: «янтарные глаза, которые он, разгуливая среди смертных, скрывает за очками с тёмными стёклами из-за горизонтальных зрачков – черты преисподней, которую невозможно скрыть».

Из всего, что она прочитала, эта строчка выглядела наиболее конкретной деталью. Но тогда возникал вопрос: если её навещал главный демон, что ему было нужно? В какой-то момент, так он сказал, он позовёт её. Лара села – у неё дрожали колени. Это и был источник её магии? Это из-за него Одри настаивала, чтобы они скрывали свои способности?

После открытия замков и опустошения дедушкиных банок с конфетами Лара перешла к копированию подписи матери и научилась зачаровывать телефон, чтобы он звучал любым голосом, какой она хотела. Когда она стала старше, эти навыки пригождались, когда она хотела получить разрешение поехать на экскурсию. Достаточно натренировавшись, она легко имитировала голоса матерей своих подруг и гуляла допоздна, пока Одри думала, что она благополучно спит дома у Карен.

Её непреднамеренно раскрыла мама Карен. И Карен, и Лара страдали от аллергии, и им требовались еженедельные инъекции. Как-то весной в кабинете врача миссис Джексон походя поблагодарила Одри за разрешение Карен так много ночевать у Барнсов. В действительности обе девочки тайком сбегали на всю ночь в боулинг. Лара всегда соблюдала осторожность и не давала Карен услышать, как она звонит, не желая втягивать в это подругу. Когда миссис Джексон подробно распространялась о щедрости и гостеприимстве Одри по отношению к Карен, Лара в ужасе закрыла глаза.

С резким треском из чековой книжки Одри был вырван счёт доктору Маллигану на три доллара.

– Ты понятия не имеешь, что такое вырасти без матери, потому что она сошла с ума из-за магии. – Одри молчала, пока они не повернули на собственную извилистую подъездную дорожку. – Я избавила тебя от этого. Уверена, очень весело, когда у тебя на заднем дворе стоят старые аттракционы, но твои друзья никогда не дразнили тебя «уродом» из-за того, что ты работаешь в цирке. Меня дразнили. Ты можешь думать, что всё это мило и забавно, но привлекать к себе внимание опасно.

Когда Лара вернулась домой, наказание было быстрым, но тихим. Раз источником проблемы был телефон, Одри заколдовала его, чтобы Лара неделю не могла никому звонить. Интересно, но мать никогда не говорила Джейсону ни о том, что сделала Лара, ни о её наказании. Только тогда Лара поняла, что Одри скрывает от отца способности обеих. Магия была постыдным секретом.

Она выключила компьютер и посмотрела на часы. Скоро приедет Одри забрать её в цирк. Лара в несколько раз сложила распечатку статьи об Альтаказре и засунула её глубоко в сумку.

Каждый июнь цирк Риволи из Монреаля две недели стоял на одном из открытых полей возле шоссе на фоне гор Голубого хребта, темнеющих над куполом на закате. Остановка в Керриган Фоллз была данью уважения цирку Марго; многие его артисты после закрытия нашли работу в канадской труппе. Связи между семьями циркачей установились очень крепкие, и даже дети многих умерших членов труппы всё ещё помнили их истории о старом цирке. Риволи из Монреаля заезжали на большинство старых стоянок Цирка Марго, так что истории двух компаний были основательно переплетены.

После начала сезона цирк Риволи выступит в двенадцати городках в Теннесси, Джорджии, Алабаме и Миссисипи, а затем отправится на зиму на юго-запад и обратно в Канаду – обновить программу для следующего года.

Билеты было трудно добыть, но Одри всегда удавалось получить от семьи Риволи лучшие места. Своё цирковое наследие мать скорее терпела, чем принимала с радостью, но лошади на арене были одними из самых потрясающих цирковых животных. По этой причине Одри всегда следила, чтобы им с дочерью выдали места в середине первого ряда.

Фирменные шатры в сине-зелёную полоску соединялись в торговые ряды. Лара и Одри прошли через парадный вход, перед ними по обеим сторонам широкой дороги к куполу выстроились палатки с едой и другими ярмарочными развлечениями: гадания, продажа сувениров, игровые автоматы.

В ночном воздухе внутри главного шатра веяло прохладой. Наверху тяжело свисала с центра купола сине-зелёная вычурная люстра, напоминающая стеклянные шедевры Дейла Чихули. Лару восхищало внимание цирка Риволи к деталям, от реквизита до звукового сопровождения и торговых лотков. Их представления всегда были сделаны со вкусом и на высоком уровне в отличие от мелких ярмарочных балаганов, которые приезжали каждую осень, катая детей на ржавых колёсах обозрения и продавая разбавленную водой колу.

Представление началось: в шатре погасили свет, и в темноте засверкало синим и зелёным световое шоу, яркое, как в Лас-Вегасе. Риволи – редкость среди цирков! – до сих пор путешествовали с большим симфоническим оркестром. Повисла таинственная эффектная пауза. Где-то среди публики кашлянул мужчина, затем заплакал ребёнок. Под самым куполом зажёгся небольшой прожектор – оттуда спускалась фигура светловолосой девушки в светло-зелёном трико с блёстками; она плавно скользила по тканевому канату, сматывая и разматывая его по мере снижения. Когда она двигалась, ткань обвивалась вокруг её тела и спадала, и возникала иллюзия, что гимнастка сперва кружится, а потом отпускает канат и ловит себя уже в иллюзорном свободном падении. В оркестре под ней одинокая солистка негромко пела на французском, ей аккомпанировала группа электрических струнных.

В цирковом шоу имело большое значение, что артист может сорваться. Канат может лопнуть, рука – соскользнуть, но точность движений и опыт, так же как удача и талант, повышали шансы сегодняшней маститой исполнительницы, которая теперь крутилась, зажав верёвку в зубах. Хотя шансы катастрофы были сравнительно невелики, каждый новый оборот воздушной гимнастки, сопровождавшийся напряженными движениями ее бицепсов, приводил публику в восторг, заставляя сдвигаться ближе к краю сидений. В этом номере идеально сочетались зрелищность и напряжённость: красота, переплетённая с опасностью.

А затем их стало двое – присоединилась вторая воздушная гимнастка в трико насыщенного синего цвета. Акробатки одновременно поворачивались и крутились, следуя безмолвному расчёту, в соответствии с которым они перелетали с одного каната на другой в сложной воздушной схеме. Когда установился стабильный ритм, появился третий акробат.

Лара вытянула шею и заметила, что под артистами не было страховочной сетки, только пол с мягким плотным покрытием, напоминающий коврик для борцов, который не помешает гимнасту сломать ногу или разбиться, если хотя бы секунда времени будет упущена. И эта потенциальная возможность падения делала зрелище таким изумительным, что у Лары заколотилось сердце. Она плакала на бродвейских шоу под впечатлением от искусства и эмоций живого выступления, но не могла вспомнить, чтобы когда-либо смотрела номер с таким восхищением, как сейчас, – даже в детстве. Движения гимнастов были ловкими и изящными, как будто зрители следили за танцем в воздухе – так могли бы танцевать птицы, если бы у них выросли руки и ноги. Трое акробатов скользнули вниз, эффектно заканчивая номер, и толпа разразилась бешеной овацией.

Началось следующее выступление, более классический номер на трапеции с качающимися опорами, такое Лара частенько видела в цирке. Четыре артиста невесомо изгибались и прыгали в воздух, легко совершая перехваты, как будто на самом деле поддержка была для них необязательна. В том, как они жонглировали собственными телами высоко над толпой, хватались за перекладину и разворачивались к мостику, где их ловили уверенные руки, ощущался постоянный счёт. Один гимнаст заменял другого, руки тянулись, тела крутились штопором и плавно достигали мостика, только чтобы развернуться и повторить те же движения заново – с лёгкостью, с какой за карточным столом перетасовывают колоду. Они походили скорее на предметы, которыми жонглируют на арене, чем на живых людей из плоти и крови, поэтому Лара, почувствовав заминку в счёте, схватила ртом воздух. Всего один небольшой рывок не в такт – и вольтижёрка потеряла хватку на руке ловитора.

По наитию Лара вспомнила свою детскую игру, в которой неестественная перспектива делала человека крошечным, позволяя «сжать» его пальцами. Используя тот же метод, Лара вслух сказала «Нет!» и подставила руку под падающую гимнастку, держа её на ладони, словно крошечную марионетку. «Вверх, вверх», – прошептала Лара, поднимая руку. Для наблюдателя со стороны она выглядела бы держащей воображаемую чайную чашечку. В то же мгновение акробатка, судя по всему, почувствовала, что твёрдо стоит на невидимой стеклянной поверхности. Инстинкт сработал, и девушка качнулась в сторону ожидающей хватки ловитора.

– Что ты делаешь? – прошептала Одри на грани слышимости, округлив глаза. – Прекрати.

Её слова прервали концентрацию Лары, и она почувствовала, что на мгновение чары разрушились. Гимнастка снова споткнулась.

– Вверх, – сказала Лара, больше не обращая внимания на мать и заново сосредоточившись на артистке. – Вверх, вверх.

Она начала покрываться потом. Вспомнилось, что он сказал ей в шатре: «Не своди глаз с цветка». Ничего сложного, всё равно что открыть замок. «Я смогу это сделать», – подумала Лара.

Закрыв глаза, она повернула гимнастку пальцем на необходимую четверть оборота, чтобы та добралась до протянутых рук ловитора. То, что Ларе и артистке показалось вечностью, на деле заняло считаные секунды. Пропущенный перехват, вероятно, прошёл незаметно для всех остальных.

Уверенная, что сделала всё правильно, Лара открыла глаза и вытянула шею, чтобы увидеть, что происходит на арене. Гимнастка парила, словно плыла по воздуху, пока Лара поворачивала её пальцем. Девушка вытянулась навстречу ловитору, его новая попытка оказалась удачной, и он крепко схватил её руки. Восстановив ритм, команда закончила номер. Только в самом конце, после того как они спустились с канатов, Лара явственно увидела, что у молодой девушки дрожат ноги. Лара глянула в сторону – Одри пристально наблюдала за ней, вскинув брови.

Лара совершила «корректировку» на глазах у всех. Нарушила запрет. Хотя она чувствовала себя виноватой за то, что ослушалась Одри, это было гораздо важнее, чем переделка свадебного платья. За секунду благодаря точному приказу она спасла человеку жизнь. Несомненно, немного магии на публику стоило того, чтобы предотвратить катастрофу. Хотя спасательная операция заняла всего несколько секунд, Лара знала, какое значительное мастерство потребовалось, чтобы удержать паникующую девушку в воздухе даже на такой короткий промежуток времени. Её способности возрастали. У неё не было сомнений, что сейчас она могла бы вернуться в поле и без особых усилий притянуть обратно карусель – и даже восстановить шатёр.

Представление продолжалось: на арене появились клоуны, ещё один номер на трапеции, три слона и в финале – наездница, любимый номер Одри. Вышел белый конь в нарядном плюмаже; пока он кружил по арене, длинная развевающаяся грива неистово хлестала его по спине. Хотя Одри сама прекрасно ездила верхом, она никогда не предлагала Ларе научиться. Став старше, Лара поняла – из опасения, что падение в её случае может привести к разрыву единственной почки.

На спине коня, просчитывая вперёд ритм галопа, стояла наездница, рыжеволосая девушка в зелёном трико с блёстками и бахромой. Она привлекла внимание публики, проехав два полных круга по арене, и выгнулась в мостик, когда лошадь пошла по меньшему кругу. Затем сделала кувырок вперёд, взлетев в воздух и приземлившись обратно на спину коня с идеальной синхронностью. После этого молниеносным движением она слетела вниз и повисла на одной ноге, пока конь шёл уверенным и устойчивым галопом. А затем на арену выбежала вторая лошадь, и наездница ещё более рискованно перепрыгнула с одной лошади на другую и наконец поехала верхом, как гладиатор, направляющийся домой с победой, – и, по сути, им она и была.

Хотя этот номер должен был бы привести Одри в приподнятое расположение духа, когда зажгли свет, она выглядела расстроенной.

– То, что ты сделала… Это было опасно.

– Я не могла дать ей погибнуть.

Одри не ответила.

– Матушка?

– Знаю, – наконец напряжённо выдала Одри сквозь зубы. – Сделать такое требует большого умения. Ты среагировала мгновенно. Это тебе не двадцать минут на взлом замка.

Лара ответила ей недоумённым взглядом.

– Конечно, я знала, что все замки в доме сломаны из-за тебя, Лара. Ты считаешь, моя магия никогда не проявлялась подобным образом? Я как-то покопалась в плите и нечаянно включила газ. Чуть дом не взорвала. Хотя бы до этого у тебя не дошло.

– Если бы я не помогла ей, помогла бы ты.

Одри снова не стала отвечать. Она махнула в сторону купола:

– Твоя выходка означает, что ты становишься сильнее.

– Сильнее, чем?..

– Сильнее, чем я.

Пока они шли молча, Лара обдумывала слова матери. Почему она становилась сильнее? Одри утверждала, что не практикуется в магии из принципа, но Лара в это не верила. Однако увиденное её напугало.

Они вышли наружу в торговую зону, где продавали футболки и кружки и артисты позировали для фото. Лара заметила павильончик гадалки. Мадам Фонсеки, однако, нигде не было, вместо неё напротив единственного пустого павильона в ряду стоял молодой парень.

– О, ты посмотри, стоит там совсем один. Жалко его.

– Тогда иди, попроси тебе погадать, – сказала Одри, копаясь в сумочке. – Время есть, толпа ещё не разошлась. Ужас просто, как мы будем отсюда выбираться. Уж кому, как не тебе, не помешало бы предсказание судьбы.

Лара поморщилась и подошла к мальчишке – вряд ли ему было больше восемнадцати.

– Ты не похож на Мадам Фонсеку. – Лара указала на банальную до комизма вывеску, на которой старуха в тюрбане наклонялась над магическим шаром.

– Она два дня как умерла. – В речи парня угадывался заметный южный выговор, Алабама или Миссисипи, Лара не смогла точно определить.

– Ох. – Лара и не задумывалась, что Мадам Фонсека была так стара. – То есть ты, наверное, Месье Фонсека?

– Да чёрта с два. – Паренёк поклонился. – Шей Спир к вашим услугам, мэм.

На нём был великоватый ему синий балахон с зелёной отделкой, похожий на одежды хористов.

– Симпатичный балахон, – солгала Лара.

– У меня и зелёный есть, – невозмутимо сообщил Шей.

– Не сомневаюсь!

Она последовала за предсказателем в небольшой занавешенный закуток с отделкой из тёмно-синего бархата. Они как будто оказались в шкафу. В комнате пахло леденцами. Шей сел напротив Лары и включил настольную лампу.

– На картах или по руке?

– Да не знаю. Как удобнее?

– Мне? – Он задумался. – По руке.

Лара протянула ему руки ладонями вверх. Шей прикоснулся к ним и нахмурился.

– Как же ты оказался на этой работе? – Она решила начать с вежливой беседы.

Паренёк продолжал изучать её ладони. Откуда-то из-под занавеса пробралась внутрь маленькая бурая обезьянка в ярко-зелёном смокинге.

– Привет, Мистер Тисдейл. – Шей наклонился к ней. – Готов поклясться, ему нравится подслушивать мои сеансы. – Он подобрал обезьянку и ласково усадил к себе на колено. – А работа… Думаю, можно сказать, что у меня есть дар. По поводу всяких дел с мёртвыми – я вижу то, что другие не видят. – Он повозил пальцами по столу. Его нога энергично подрагивала, почти подбрасывая обезьянку. – Они как будто спрятаны за маминой грязной занавеской – когда-то чистым прозрачным тюлем. Так что одно время люди платили мне деньги, чтобы я сходил в место, где умер кто-то, кого они любили. Знаете, посмотреть, смогу ли я почувствовать их энергию и поговорить с ними.

Этот паренёк был как заводная игрушка – трещал, не переставая, кажется, даже не прерываясь, чтобы сделать вдох. Лара подумала, что он, должно быть, нервничает, работая на месте Мадам Фонсеки. Она была легендарной старухой.

– Сначала я работал только с местными, которые обо мне знали, – ну там, матери, у которых пропали дети. Родители всегда ждут ответов. – Он снова вернулся к Лариной руке, перевернул её и внимательно осмотрел её пальцы.

– Вот потому в то первое лето я уйму времени потратил, стоя в жуткой дыре на Канти-роуд, 68, в Алабаме, где эти временные самодельные кресты около крутых поворотов, или на Десятой автостраде – шёл по краю дороги, пока мимо свистели фуры.

Он посмотрел на Лару, словно она должна была знать, где находится Десятая автострада.

– Но потом меня нашла Мадам Фонсека, когда она была в Монтгомери, и она помогла мне отточить моё «ремесло», как она это называла. И картам меня обучила.

Лара выдохнула. История закончилась. Шей снова повернул Ларину руку ладонью вверх. Обезьянка потянулась и коснулась линий на её ладони. Из-за её выразительных карих глаз и почти человеческого личика казалось, что зверёк относится к этому очень серьёзно.

– Я знаю, Мистер Тисдейл, – кивнул Шей. – Я тоже это вижу. Невероятно, но этот малявка очень точно определяет самое главное в каждом чтении.

– Мой жених оставил меня у алтаря девять месяцев назад, – саркастически хмыкнула Лара. – Это он и определил?

Шей Спир с прищуром разглядывал её лицо, как будто пытался взглядом пробурить в ней скважину. На носу у него набух здоровенный юношеский прыщ, и Лара ехидно задумалась, укажет ли Мистер Тисдейл и на это.

Шей закрыл глаза – наверняка сугубо напоказ.

– Ничего.

– Ничего? – То же самое Одри сказала в день её свадьбы.

– Ну, случается. – Он как будто извинялся перед партнёршей за то, что у него не встал. – Иногда они… не здесь. Как ваш жених. Он… ушёл.

– Ну, чёрт возьми, а то я не знала, – огрызнулась Лара. – Куда он ушёл?

– В никуда. – Шей пожал плечами. – Этот мальчик – не твоя судьба.

– Что ты сейчас сказал?! – Лара поневоле повысила голос и наклонилась вперёд. Те же слова произнёс мужчина в поле много лет назад.

– Он не важен.

Нет уж, для Лары он был важен – а также был единственной причиной, по которой она тратила деньги, чтобы этот грёбаный мальчишка потискал её руку.

– Кто ты такой?

Шей Спир быстро схватил Лару за запястье и рванул её руку вниз. Дешёвый столик задрожал и чуть не опрокинулся. Парнишка склонился к ней так близко, что Лара почувствовала запах его жвачки с корицей. Лара заволновалась, не пытается ли он её поцеловать, и мысль об этом отбросила её назад. Эта перспектива, кажется, оттолкнула и Мистера Тисдейла – обезьянка соскользнула с колена Шея и, вереща, поскакала из комнаты.

– Я вижу тёмную магию… Тёмный Цирк в тебе, девочка. Это твоя судьба. – Его голос больше не был мальчишеским, он приобрёл глубину оперного баритона. И откуда взялся этот русский акцент? – Ты – часть Дьявольского Цирка. Ты ключ к нему, ты одна. Но берегись! Она знает это, и она идёт за тобой. Она хочет твоей смерти.

Шей помотал головой и глянул на Лару из-под сальной чёлки.

– …Что я сказал?

– Ты не знаешь? – Лара баюкала больную руку, пытаясь понять, останется ли синяк.

– Оно само приходит. Вот почему я предпочитаю работать с руками.

– Ну, ты бормотал что-то о Тёмном Цирке. И звучал как-то… с русским акцентом.

– Тайный Цирк? – Он удивлённо округлил глаза. – Я? – Мальчишка выглядел неважно, почти болезненно. – Готов поспорить, это Мадам Фонсека опять через меня вещает. Ненавижу, когда она так делает. Я и сам справляюсь, без её вмешательства в каждый грёбаный сеанс.

– Ты сказал «Тёмный Цирк», а не «Тайный Цирк». – Лара взглянула на потолок – не висит ли там призрак Мадам Фонсеки?

– Это одно и то же. – Шей дёрнул плечом. – Кто-то зовёт его Тайным, кто-то – Тёмным.

– А какое отношение этот цирк имеет ко мне?

– Понятия не имею. Зависит от того, что я сказал. – Мальчишка осмотрелся по сторонам рассеянно, как будто хотел покурить. – Эй, а где Мистер Тисдейл?

– Сбежал, когда ты заговорил странным голосом.

– Ох блин, серьёзно? Выбежал? – Шей посмотрел под столом, потом задрал голову, везде высматривая маленькую обезьянку. – О нет, надо его найти. Он на свободе влипнет в неприятности.

Мальчишка аж вспотел.

– Этого только не хватало. – Лара закатила глаза. – Ещё ты сказал, что я в опасности и что некая «она» хочет моей смерти. Кто хочет моей смерти?

Он всё ещё был в некотором смятении и с усилием сглотнул: кадык прокатился по горлу.

– Мэм. Если я так сказал, вы в очень большой опасности. Вы простите, но я в таких вещах никогда не ошибаюсь. Мадам Фонсека говорила, у меня дар – и так и есть. – Он залез под стол, вытащил серый ящик для сбора денег и со стуком поставил перед Ларой. – С вас двадцать долларов.

Когда Лара выходила из кабинки Мадам Фонсеки, у неё слегка кружилась голова. Что за чертовщина здесь творилась? Боковым зрением она различила, как колыхнулась занавеска. Из-за неё появилась крохотная лапка, а следом – обезьянье личико.

– Мистер Тисдейл?

Обезьянка опасливо осмотрелась, будто что-то её пугало, и подошла к Ларе, неуверенно, как робкий пёс. В протянутой лапке был какой-то пакет.

– Это мне? – Лара нагнулась. С каждой минутой странностей в этом цирке становилось всё больше.

Стоило Ларе забрать пакет, обезьянка удрала. Лара изучила подарок: причудливый плоский конверт из плотной блестящей золотой бумаги. Конверт был адресован «Мадемуазель Ларе Барнс». Лара подцепила пальцем конец клапана, но бумага не поддалась.

Попытавшись ещё раз, она противно порезалась о край.

– Чёрт!

Капля крови упала на клапан конверта, и он сразу отклеился. Слизывая кровь с пальца, Лара другой рукой открыла конверт. Внутри лежала старая общая тетрадь: бежевая обложка до того потрёпанная, что сделалась коричневой.

– Это ещё что такое? – Когда её нашла Одри, Лара посасывала порезанный палец, держа конверт на отлёте. Мать дала ей носовой платок из сумочки и забрала неожиданный подарок из её рук.

Лара пожала плечами.

– Мне его дала обезьянка.

– Обезьянка? – заинтересовалась мать.

– О, поверь мне, это не самое странное, что происходило со мной сегодня.

Пока мать держала конверт, Лара вытащила наружу толстую тетрадь, а Одри тем временем перевернула плотную бумагу и осмотрела клапан.

– Странно. Адресовано тебе. Наверное, от кого-то из наших бывших циркачей. Я даже не знала, что кто-то из них здесь.

Лара начала перелистывать страницы, мать заглядывала ей через плечо. Рукописный текст явно относился к другому веку, почерк петлистый и вычурный в отличие от беглой скорописи поколения Лары – сейчас люди во всём гнались за скоростью. Со временем чернила сделались почти одного цвета с бумагой: выцветшие тёмно-коричневые буквы, аккуратные и чёткие, с большими петлями на заглавных. Все записи были на французском языке. Лара могла разобрать имена: Сильви и ещё какое-то на Э. Она некогда свободно владела французским и удивилась тому, что утратила навык, но ей всё равно не терпелось открыть текст и начать переводить.

Мать взяла тетрадь в руки и с прищуром посмотрела на обложку.

– Мне бы мои очки для чтения.

– Как ты думаешь, что это?

– Я бы сказала, что дневник. – Одри с любопытством пригляделась к надписи. – Датирован 1925 годом.

На дневнике значилось: «LE JOURNAL DE CECILE CABOT»[9].

Лара осторожно коснулась страниц, словно те могли рассыпаться от прикосновения.

– Тебе это всё не кажется странноватым?

– Ну… – Одри вытащила из сумочки ключи. – Я бы на твоём месте никому не говорила, что тебе его дала обезьянка. Но только…

– Что?

– Я и не подозревала, что Сесиль вела дневник.

– Судя по всему, она писала его в молодости.

– Как по мне, она не особенно любила письменные размышления. Я долго с ней жила и ни разу не слышала, чтобы она упоминала какие-то дневники, – Одри дёрнула плечом, – но кто знает. Возможно, в молодости она была другой. Посмотри, если сможешь его перевести, тогда будешь знать наверняка. В любом случае это мило; кто-то поделился с тобой частичкой истории.

Пока они уходили от купола, Лара сжимала в ладони корешок тетради. Внутри неё нарастало тянущее чувство страха. В отличие от матери она вовсе не была уверена, что это в принципе было «мило» с чьей-либо стороны.

Глава 11

Воздух был прохладным от мелкого дождя. Лара предполагала, что в долине будет туман. Июньский утренний ветер тянул паром от растений и деревьев, которые целыми днями жарились на солнцепёке и наконец получили облегчение от сильного холодного ливня ночью. В такое утро люди предпочитали остаться дома, так что улицы были свободны, и дождь тихонько омывал булыжники. К полудню пробьётся солнце, и всё это место сделается сплошным болотом.

В последние несколько дней Ларин отец был на гастролях с воссоединившейся группой «Dangerous Tendencies». Первое выступление прошло на минувшей неделе в Шарлоттсвилле, затем в Дареме и Клемсоне, но ночью накануне у них был пробный концерт в Винчестере.

Лара положила дневник на стол и поудобнее устроилась в кресле.

– Как всё прошло?

Она была настроена на часовой репортаж с места событий: об изменениях в сете песен, проблемах с новым барабанщиком и масштабах и энергии толпы. Она гастролировала с отцом целый год, играя на ритм-гитаре, но из-за неисправного гитарного провода её чуть не убило током, и Джейсон больше не брал её в тур. На протяжении многих лет его вкус менялся в сторону блюза, и он искал музыкантов-единомышленников. К негодованию давних фанатов, на его концертах исполняли всего несколько песен из репертуара «Dangerous Tendencies», давая возможность сосредоточиться на новом материале. Пластинки Сан Хауса, Букки Уайта и Хаунд Дог Тейлора[10] стояли у отца на видном месте рядом с телефоном.

Джейсон сидел на краю стола. Он весь был в движении, лицо горело, пальцы барабанили по столешнице.

– Вообще мне очень понравилось.

Он даже подстригся для концерта, совсем коротко обрезав свои рыжие кудри.

– Правда? – Лара наклонила голову. – Тебе же никогда не нравится.

– Всё было идеально, – сказал он, с улыбкой глядя в сторону, как будто наслаждался воспоминаниями.

Джейсон был прирождённым путешественником. Ларе было очень совестно запирать его в клетке на монотонной работе, даже если от него требовалось только ставить пластинки, как подростку.

– Есть кое-что новенькое. Мы немножко поимпровизировали в автобусе. У парней много позитивных идей.

– «Позитивных»? Кто вообще так говорит? – Лара приложила руку к лицу.

Он поднял палец вверх и взял гитару «Гибсон».

– Мы работаем вместе кое над чем. Думаю, у нас наконец-то вырисовывается сплочённая группа.

– Слово «сплочённая» не сильно лучше. – Лара состроила горестную гримасу.

Джейсон хотел создать новую группу и записать новый студийный альбом. Хотя он отрицал это, Лара знала, что частично он согласился вести объединённое радиошоу, чтобы найти новую аудиторию и привлечь внимание студии звукозаписи. После его третьего альбома не возникло спроса на четвёртый. Даже десять лет спустя она понимала, что это всё ещё больная тема.

Отец начал с нескольких баррэ. Песня была приятная. Он писал исключительно приятные песни с простенькими, незамысловатыми мелодиями. В них не было большой глубины, пока они не попадали в руки к хорошему аранжировщику. Лара слышала треки до и после обработки, их было практически не узнать. Не будучи величайшим автором-песенником, Джейсон блестяще исполнял каверы, поэтому его живые выступления обычно включали четыре-пять песенных сегментов с плавным переходом от одного к другому. Но это не превращало его музыку в точную копию песен, как от любой другой менее талантливой кавер-группы. Джейсон поднялся на иной уровень, накладывая отдельные аспекты простого блюзового стиля на что угодно: от «Run Through the Jungle» и «Effigy» группы «Creedence Clearwater Revival» до битловской «Hey Jude». Как в хорошей фонограмме, кусочки других мелодий пробивались сквозь его песню, только когда было нужно.

– Слушай, можно кое-что у тебя спросить? – Лара покрутила между пальцами ручку, закинув ноги на свой стол.

– Давай. – Он продолжал бренчать, работая над чем-то с новой компоновкой.

Лара вскочила и схватила акустическую гитару «Фендер» – её любимую.

– Вы не записывали никакого бэкмаска на альбоме «Tending», нет?

– Нет, а что?

– А мне вот так не кажется. – Лара устроила гитару на колене, быстро проверила, насколько инструмент расстроен, и подтянула струны. – Тут прошлой ночью случилась одна странная вещь с твоим альбомом.

Джейсон перестал играть, последняя нота затихала, пока он не прижал струну пальцем, – и бросил на Лару озадаченный взгляд.

– Я решила включить «The One I Left Behind». И пока я её перематывала, я услышала песню.

– Тебе бы перестать работать в ночную смену. – Он рассмеялся, погладив бороду. – Можно услышать тонны всякого мусора, когда перематываешь пластинки в студии. Ты же знаешь.

– Это было другое, – сказала она. – Именно песня, а не шум.

По бумажке с табами на столе она сыграла несколько аккордов и затем начала петь.

– Стой! – Джейсон стиснул зубы и так сильно схватился за Ларину гитару, что казалось, будто он сломает её пополам.

Ларин взгляд взметнулся к его лицу – бледному и вздрагивающему.

– Где, чёрт возьми, ты это услышала?

– Я же только что сказала. – Лара округлила глаза. Она совершенно не ожидала такой реакции. – Я перематывала твой альбом…

– Там нет этой песни, Лара, – оборвал он. Голос у него был резкий, на грани крика, как когда-то, когда она была ребёнком и слишком далеко заплывала в бассейне. – Её больше не существует.

Лара убрала руку от струн.

– Я… я тебе сказала. Я ставила на перемотку «The One I Left Behind» и тогда услышала вот это несколько раз. – Она специально указала на табы на бумажке. – Я попыталась взять магнитофон, но забыла про долбаные батарейки. Я подумала, что, может быть, смогу записать ноты на гитаре, и притащила её в студию. А странно было то, что песня пропала, когда Мелисса пришла сменить меня в десять.

Джейсон провёл пятернёй по волосам.

– Не может быть.

– Чего не может быть? – Лара прислонила «Фендер» к подставке. – Что это?

– Питер. – Он опустил глаза. – С момента, как Тодд сбежал, преследуешь с расспросами о Питере Бомонте. Что ж, если ты слышала эту песню, ты слышала Питера Бомонта. Мы не записали её, Лара. Она живёт только у меня в памяти. – Он указал на свой висок. – По крайней мере, жила. – Джейсон подскочил с места и вытащил из фонотеки копию «Tending». – Этот альбом?

В студии было несколько копий, но она специально использовала эту из фонотеки.

Лара кивнула.

– Ты уверена? – Он лихорадочно вскрывал конверт.

– Я всегда беру фонотечную копию, а не твою личную.

Джейсон подошёл к запасному проигрывателю, стоявшему у них в офисе. К этому набору был подключён микшер с меньшим количеством каналов, совсем не такой, как тот сложный, в студии. Она наблюдала, как отец перевёл ручку регулятора на перемотку и положил пластинку на опорный диск. Он направил ручку проигрывателя на трек три, потянул рычаг, чтобы опустить её, а затем нажал кнопку «старт», остановив запись, как только прозвучало начало песни. Медленно вращая пластинку, он начал перематывать её на проигрывателе.

В комнате было тихо: оба ждали, что они услышат.

Лара не знала, чего ожидать. Она не знала, хочет ли, чтобы песня действительно была там как доказательство, что она не… Она не что? Не выдумала её? Но отчасти ей не хотелось, чтобы песня действительно оказалась там. Это означало бы, что через альбом говорит мертвец.

Из динамиков послышался знакомый треск, зазвучал шквал исковерканных аккордов. Джейсон уставился на проигрыватель, моргая.

Что-то в Ларе дрогнуло. Она встала, положила «Фендер» на стол и подошла к отцу. Джейсон отодвинулся, чтобы пустить её к пульту. Коснувшись виниловой пластинки на позиции «вперед», Лара начала крутить её против часовой стрелки. Ещё до первого аккорда она знала, что песня там, под её пальцами. Раскрутив пластинку, Лара обнаружила, что с ходу подобрала правильный темп. Мелодия текла сквозь неё, словно выплеталась из ткани истории и памяти. Лара остановилась, зная, что это была не вся песня, а лишь маленький её фрагмент, вырезанный из времени.

Она обернулась – отец смотрел на неё, словно увидел призрака.

Джейсон встал и подошёл к своей коллекции гитар, висевших на стенах или стоявших там и сям на подставках. Он осторожно выбрал самую старую и побитую, с цельнокленовым грифом, гитару «Фендер Санбёрст». Выдернув шнур из другой гитары, он подключил видавшую виды «Санбёрст» к маленькому усилителю и быстро настроил на слух, поправляя старые струны, – для Лары они звучали так, как будто никто не играл на этом инструменте тридцать лет.

– Её нужно играть вот на этом, – пояснил Джейсон. Он взял первый аккорд, но покачал головой, остановился и сыграл первые несколько аккордов заново. Зная, с какой уверенностью обычно отец сочетал аккорды и ноты для своих песен и концертных сетов, Лара сказала бы, что эту песню он не играл очень давно. Его пальцы путались в ладах, и голос ломался. Лара наконец узнала песню, призрак которой слышала на альбоме «Tending», и у неё по спине побежали мурашки.

– Прости, – сказала она, после того как песня закончилась.

– Столько лет прошло, а я всё ждал от него знака – хоть какого-то.

– Почему сейчас?

– Будь я проклят, если понимаю, почему. – Он избегал её взгляда. – И почему ты? – Джейсон повесил «Санбёрст» на стену.

Лара чувствовала себя ужасно. Он был таким воодушевлённым каких-то четверть часа назад, радовался шоу. А теперь он смотрел на неё, словно в первый раз видел. Это очень нервировало. Лучше бы она ничего не говорила. Здесь проявилось что-то магическое, а Одри всегда предупреждала её о необходимости скрывать такие вещи. Теперь она поняла, почему. Собственный отец смотрел на неё, как на незнакомку.

– Я пойду, – сказал он, кивнул на дверь и взял свои ключи.

– Да, – сказала Лара, – поспи, ты же с дороги. – Она улыбнулась, надеясь разрядить обстановку.

Джейсон подошёл к двери и не обернулся, даже не потрудился закрыть её за собой.

Он спросил, почему именно Лара получила послание, но у неё самой это не вызывало вопросов. Джейсон ничего не знал о её магии. Лара чувствовала, что исчезновение Тодда, как некий странный обряд инициации, запустило цепь событий, из-за которой она, Лара, стала аккумулировать вокруг себя странные происшествия. Всё крутилось вокруг неё, и пока она не могла связать некоторые вещи, но у неё было чувство, что совпадений тут нет: её магия, исчезновения Тодда и Питера связаны. Она просто пока не знала, как сочетаются все эти фрагменты.

Лара в тревоге вернулась домой и долго лежала в горячей ванне, затем забралась в постель. На краю прикроватной тумбочки маняще примостился дневник Сесиль Кабо. Интуиция подсказывала Ларе, что этот дневник – не просто случайный подарок. Возможно, в нём бы нашлись какие-то ответы. Лара потянулась за тетрадью и открыла первую страницу.

Глава 12

Дневник Сесиль Кабо

Книга первая

3 апреля 1925 года

Будь наша мама жива, я знаю, всё было бы по-другому.

В цирковой гардеробной есть её фотография. Там она изображена в профиль, но даже по этому ракурсу можно сказать, что глаза у неё были голубыми, как у нас с Эсме. Её вьющиеся платиновые волосы похожи на мои – светлые, снег и серебро. Словами не передать, как я цепляюсь за эту крохотную деталь, подтверждающую, что моё сходство с нашей дорогой матушкой больше, чем у Эсме. Мадам Плутар, бывшая мамина костюмерша, – единственная, кто помнит её живой, помимо Отца. Но мадам Плутар хранит молчание обо всём, что знает.

Дело в том, что мама умерла, рожая нас. Все, кто что-то знает об этом, почти ничего не рассказывают, так что я боюсь, что мы родились при каких-то ужасных обстоятельствах. Всякий раз, когда я спрашиваю, мадам Плутар опускает взгляд или меняет тему и начинает яростно распарывать швы на костюмах, её суставы щёлкают, а губы складываются в такую плотную линию, сквозь которую не осмеливаются пробиться слова. Эсме никогда не спрашивает. Многих удивляет, что мы близнецы, ведь мы полная противоположность друг друга. Из нас двоих я тихая и задумчивая. Мадам Плутар зовёт меня близняшкой-тенью.

Я думаю, она имеет в виду, что я всегда следую за Эсме, как её тень.

Вчера после представления мы с Эсме сидели бок о бок за одинаковыми туалетными столиками из слоновой кости. Сестра наносила и смывала косметику.

– Кто из нас старше? – спросила я. – Ты или я?

Одна из вещей, о которых я всегда хотела знать, но никогда не спрашивала. Внутри себя я даже не сомневалась, что Эсме знает ответ.

Эсме повернулась ко мне со сдерживаемой улыбкой и набрала в грудь воздуха, как будто оттачивая ответную реплику.

– Я. Как тебе вообще в голову пришло, что ты можешь быть старше?

Эсме смерила меня взглядом в зеркале, подчёркнуто недоумевая от моей очевидной глупости. Она немедленно нашла себе занятие: принялась открывать золотые крышечки богато украшенных хрустальных флаконов, яростно втирать какие-то снадобья в кожу лица и шеи – и финальным аккордом этого косметического ажиотажа нанесла на свои маленькие пухлые губы помаду гранатового оттенка, почти чёрную. Эсме почмокала губами, потёрла ими друг о друга, склонила голову и провела кончиком ногтя над верхней губой, чтобы подправить нечёткую линию.

– Не знаю, почему ты всегда такая противная, – сказала я со вздохом. Я вытаскивала из волос шпильки, затем вытягивала отдельные серебристые пряди и расчёсывала.

Эсме повернулась ко мне. Телесного цвета трико с чёрной сетчатой отделкой не скрывало почти ничего, что было под ним.

– Все отмалчиваются, а я скажу прямо. Знаешь, ты вообще не должна была существовать. Ты как лишняя рука. Ненужная.

Она потянулась к туалетному столику и вручила мне тюбик помады, тонкую металлическую трубку.

– Вот. Тебе надо.

Повернувшись обратно к зеркалу, она кружевным платочком промокнула брови.

– Я даже не знаю, зачем тебе туалетный столик в моей гримёрке. Не то чтобы ты участвуешь в представлении.

Её замечание горько уязвило меня, но я не нашла, что возразить, так что устремила взгляд в зеркало и положила руки на раму, изучая в отражении своё бледное лицо. Эсме не ошиблась. Одна я в цирке не делала ничего особенного – я была «его» дочерью, и всё. Всю свою жизнь – ну, всю жизнь, что я помнила, – сестра бросалась колкостями, намекая, что знает больше. В глубине души я уже почти верила тому, что она говорила: я ничтожество. Неудивительно, что моя участь – прятаться в тенях.

– Всё ещё ничего не помнишь, да? – Эсме расчёсывала шелковистые тёмные волосы, выравнивая контур стрижки по линии подбородка.

Я не ответила, что само по себе было ответом. Самое прискорбное в моей жизни, что у меня не сохранилось никаких воспоминаний о детстве. Сперва мне не приходило в голову, что не все страдают от подобной амнезии. Несколько лет назад я узнала, что даже артисты, отбывающие здесь своё наказание, с теплотой вспоминают детство, даже если эти воспоминания в их голове были размытыми или очевидно переиначенными. Я бы не отказалась даже от таких воспоминаний, но сама я словно бы появилась из закрытой раковины сразу одиннадцатилетней. Первое моё отчётливое воспоминание – именинный торт, многоярусное розовое уродство с надписью «ONZE ANS»[11] между слоями. В тот день я была сбита с толку, не узнавая никого из гостей вокруг праздничного стола. Благодаря какой-то мышечной памяти я поняла, что надо задуть свечи после того, как допоют куплет «Joyeux Anniversaire»[12], но я не сразу откликнулась на имя «Сесиль», словно оно было чужим. Что ещё хуже, я ничего не помнила о девочке с чёрными волосами до подбородка, сидевшей возле меня.

Та же девочка – девушка – сидела рядом сейчас. От её слов, обвивающихся вокруг моей шеи, словно змеи, я не могла дышать. Мысленно я вела учёт всем оскорблениям. У меня не было точки отсчёта в виде собственных воспоминаний, так что меня начали определять её нападки. Эсме была красивой, уверенной, талантливой, я же – никем, существом без прошлого и без цели. Я тяжело сглотнула – мне нечего было терять.

– Брось свои трусливые недомолвки. Просто скажи мне хоть раз. Почему ты помнишь, а я нет?

Я взглянула ей в лицо, готовая к конфликту. По крайней мере я думала, что готова, но её хитрая улыбка вселила в меня страх.

Эта улыбка не продержалась долго – лицо сестры исказилось. Её, как я и думала, раззадорило обвинение в трусости.

– Он решил, что ты недостаточно сильная, потому и забрал твои воспоминания.

Я почувствовала, как мой мир рушится. Её заявление было чистым безумием – и в то же время всему придавало смысл. Причина моей амнезии – не болезнь или увечье. Мои воспоминания – мою жизнь – у меня отняли. Единственное разумное объяснение – что их похитили. И «он» определённо означало нашего Отца. Схватившись за туалетный столик, я с минуту обдумывала эту информацию.

– Почему?

Эсме почти заговорила, но нас прервал громкий зевок с бархатной кушетки: оттуда жирный полосатый кот по имени Геракл пристально следил за движениями хозяйки. Сестра переключилась на кота и начала его гладить, как будто мной можно было заняться в последнюю очередь. Никто бы не догадался, но Геракл отдыхал после собственного представления. Вместе со своим партнёром по арене, Данте, гладким чёрным короткошёрстным котом, они выступали в номере Эсме с кошками. Публика видела, как по арене бегают и прыгают величественный лев и голодная чёрная пантера, и никто бы в жизни не заподозрил, что на самом деле наблюдает за двумя жалкими толстыми домашними котами. По команде Эсме на арене эти двое бросались вперёд и рычали в опасной близости от своей укротительницы. Но как фокусник с картой в рукаве, она полностью создала эту иллюзию. Каждый вечер публика смотрела, затаив дыхание, как она ловко выполняет трюки на арене, не догадываясь, что Эсме манипулирует ими самими.

А теперь она так же манипулировала мной.

– Эсме? Ответь мне!

Она поморщилась, будто от боли.

– По его мнению, ты не вынесешь ужасной правды.

– Какой правды?

Раздался стук. В дверях, сжимая сумочку, стояла Сильви, наша наездница, дочка мадам Плутар. С самой юности она была с нами неразлучна, выступая между нами связующим звеном, а периодически и буфером в наших ссорах. Прекрасно зная нас, Сильви понимала, что сейчас вмешалась в очередную размолвку. Я поняла, что при Сильви Эсме не закончит рассказ. Несмотря на нашу дружбу, сестра относилась к дочери костюмерши как к прислуге и никогда не обсуждала семейные дела в присутствии посторонних.

– Мы опоздаем. Я хочу успеть сегодня в «Кафе дю Дом», – сказала Сильви, притоптывая ногой. Обычно она предпочитала «Ритц», но на этой неделе цирк переехал в Булонский лес, и Монпарнас находился к нам ближе.

Слова Эсме звенели у меня в голове. Я устало поднялась и переоделась в висевшее на спинке стула шёлковое платье цвета морской волны с заниженной талией, платиновой отделкой и бисером по краю подола. Мои босоножки на каблуках валялись под кушеткой, на которой лежал кот Геракл.

– А ты? – Сильви повернулась к Эсме, но та даже не пошевелилась.

– А что я? – раздражённо вскинулась сестра. Она была в дурном настроении, обвинение в трусости её задело. Мысль, что на неё могли так подействовать мои слова, вызвала у меня улыбку. Как тень может обидеть кого-то?

Мы с Сильви обменялись взглядами, но было понятно, что Эсме всё равно не пропустит вечер на Монпарнасе. Всё это игра. Она заставит нас ждать, но когда дверь откроется, Эсме будет у выхода.

– Ты идёшь? – Сильви скрестила на груди руки.

Эсме встала, натянула чулки, затем скользнула в чёрное кружевное платье с бантом на плече. Нахмурилась, стащила его и отбросила, скомкав, на стул, и схватила другое, пудрового цвета с бирюзовым бантом на бедре. Повернулась, помрачнела ещё сильнее, сорвала платье и запинала его под кресло. Следующим стало простое платье из бежевых и чёрных кружев. Мы с Сильви затаили дыхание – хоть бы это подошло, но вскоре и его отбросили в пользу фатинового платья с искусной отделкой из золотого бисера и небольшим шлейфом позади икр. Это было новое творение мадам Плутар – специально для Эсме, её музы.

Мадам Плутар любила контрастные сочетания и ткани с разной фактурой, и часто костюмы наших артистов походили на десерты. Прошлым вечером Эсме была одета в свой новый сценический костюм: золотой мундир с фалдами. В её гардеробе присутствовали все густые оттенки золотого и алого. Эсме носилась по комнате мимо портновского манекена с её самым новым костюмом: кроваво-красная парчовая курточка с чёрно-золотыми эполетами из павлиньих перьев. У меня не было своих костюмов, поскольку, как справедливо указала моя сестра, я единственная была в цирке без собственного номера.

Все артисты нашего цирка когда-то были знамениты. Они выбрали отбывать здесь своё наказание. Хотя этот цирк для них тюрьма, они, судя по их лицам, всё равно благодарны, так что некоторые тюрьмы, по всей видимости, лучше прочих.

У двери я заметила Доро, клоуна. Всегда очень печально смотреть, как он стоит так близко от выхода, и я задержалась помахать ему. Мы встретили его здесь не случайно. Он, похоже, всегда знает, когда мы планируем выйти вечером, и занимает место у двери, чтобы хоть одним глазком взглянуть на мир вне этих стен. Никто из артистов не может покидать наш цирк, в этом его особенность. Поскольку мы полностью или наполовину смертны, Эсме, Сильви и я можем свободно приходить и уходить. Странно, но мадам Плутар, тоже живая, совершенно не хочет выходить наружу.

– Мне не нужен внешний мир, – часто говорит она, раздражаясь, когда мы убеждаем её выйти с нами в сад или на рынок.

Убедившись, что звать её с собой бесполезно, мы решили оставить мадам в покое с её шитьём.

Когда проход в форме огромной разинутой пасти Дьявола открылся, Сильви и Эсме прошли наружу, но я остановилась посередине. Эсме на той стороне раздражённо скрестила руки, но я всё равно продержала дверь открытой чуть дольше необходимого – Давай быстрее, Сесиль! – Сестра уже позабыла, как мы с Сильви ждали, пока она перемеряет четыре наряда.

Лицо Сильви выражало обеспокоенность, она всегда переживала, что кто-нибудь увидит, как мы возникаем из ниоткуда посреди Булонского леса. Из-за тумана снаружи её светлые стриженые волосы начали завиваться.

– Сесиль! – Она помахала мне. – Dépêche-toi![13]

Я повернулась глянуть на Доро, украдкой напряжённо бросающего последний взгляд на мир за воротами. На другой стороне я увидела пар от дыхания Сильви и даже раньше, чем ступила на траву, поняла, что апрельская ночь в Париже будет холодной. Я всегда чувствую, как закрывается вход, ещё до того, как услышу звук. И меня всегда поражает, что не успею я обернуться в двери – а цирк уже исчез, растворился в ночной тиши.

6 апреля 1925 года

Сегодня вся труппа оживлённо обсуждала возвращение Отца. Его проще всего было найти в садах. Посетители нашего цирка тоже любили сады. Они входили в наши двери ночью и изумлялись, найдя внутри стен открытое пространство, и после начинали гадать, благодаря какому фокусу солнце всё ещё сияет. Отец говорит, что ходьба по Великому Лабиринту придаёт ему ясность мысли, так что он может целыми днями бродить между живыми изгородями. В результате его приверженности этому месту, сад благоухал – запах свежих веточек лаванды и розмарина смешивался с ароматами вечно цветущих магнолий и лип. Пробегая сквозь ухоженные кусты, я обнаружила Доро: он пил чай с Алыми Сёстрами. Их красные кудри складывались в геометрические фигуры, как подстриженные кустарники. Доро, словно зная, кого я ищу, указал на Главную Аллею – там Отец что-то внимательно изучал.

Погружённый в беседу с Курио, смертным, который служил Архитектором Аттракционов, Отец разглядывал его новое творение – колесо обозрения под цирком. Отец неодобрительно хмурился, складывал чертежи и отшвыривал их назад к Курио. Его всегда увлекали две концепции: «задом наперёд» и «вверх тормашками» – и этот аттракцион совмещал обе, по словам Курио, который в данный момент спешно объяснял Отцу свойства колеса, строящегося сейчас под нами. Меня никто не заметил.

– Оно крутится недостаточно глубоко, – отрезал Отец, поглаживая подбородок.

Курио поёжился, как будто сел на булавку.

– Но его невозможно углубить, мой господин.

– Мне не видно Стикс, – сказал Отец сквозь зубы. Это была его любимая река. – Ты обещал, что я буду видеть Стикс. Вот для чего был предназначен этот аттракцион, Курио.

– Я пытался, мой господин. – Лицо Курио пылало. – Но магии недостаточно, чтобы зайти так далеко и при этом сохранить цирк. Вам придётся дать мне больше магии.

И тут Курио сделал странную вещь. Он вдруг посмотрел в ту сторону, где стояла я, словно видел меня впервые, и обрадовался, как будто ему пришла в голову гениальная идея.

– Конечно же! – воскликнул он. – Мы можем использовать и Сесиль! Как я раньше об этом не подумал. Возможно, есть способ…

Архитектор не закончил мысль. Отец заткнул его ударом с левой руки сжатым кулаком. Лицо Курио сморщилось, как будто он жевал что-то противное, он вытаращил глаза. Его округлое тело, подёргиваясь, рухнуло на пол.

– Никогда, – сказал Отец, склонившись над ним. – Этому не бывать, Курио. Найди другой способ.

Архитектор мотал головой и корчился от боли. Отец легко ткнул его мыском ботинка и протянул руку.

– А теперь отдай его мне. Вот что бывает, когда говоришь, не подумав.

– Курио! – Я упала на колени рядом с архитектором, обеими руками поддерживая его голову, и подняла глаза на Отца. – Что ты с ним сделал? Останови это, отец!

Я лихорадочно ощупывала костюм на Курио, пытаясь найти, что причиняет ему боль. Тучный архитектор бешено мотал головой взад и вперёд, уклоняясь от моих прикосновений, как будто они его обжигали.

– Это не твоя забота, Сесиль.

– Отец! – Я заслонила лежащего человека от его взгляда, надеясь, что это нарушит поток его магии.

Отец устало вздохнул, взглянул на люстру над нами и произнёс скучающим голосом:

– Курио. Ты хочешь быть закуской на сегодняшнем ужине у демонов? – Он наклонился и протянул руку. – Сейчас же.

Курио неохотно выплюнул что-то красное и сырое в подставленную ладонь Отца, обтянутую перчаткой. К своему ужасу я поняла, что это был отрезанный язык. По пылающему лихорадочным жаром лицу Курио бежали пузырящаяся слюна и кровь, забрызгивая серую щетину на подбородке.

– О нет! – Я немедленно вскочила и стянула верхнюю кофточку, чтобы вытереть бедняге лицо. В ярости я повернулась к Отцу, внутри меня кипел гнев. – Как ты мог это сделать? Как ты мог?!

Я завопила так пронзительно, что над спинками кресел в саду возникли головы – посмотреть, что там за шум.

Не обращая на меня внимания, Отец приблизил лицо к Курио.

– Ты должен найти способ копать глубже к Стиксу с помощью той магии, которой располагаешь. Пусть это послужит тебе уроком. В следующий раз это будут твои руки.

Отец открыл окно и выбросил язык Курио в сад, где его тут же схватила пара воронов, громко галдя.

– Сесиль, – сказал Отец. – Не смей мешать мне, когда я занимаюсь делами.

– Этот человек страдает! – Отец улыбнулся моим словам, и это привело меня в ещё большее бешенство. Он так сильно напомнил мне Эсме, что у меня задрожали руки. У Курио выпучились глаза, он захлёбывался собственной кровью. Я осторожно коснулась его, попыталась усадить, но, к моему удивлению, он с такой силой оттолкнул меня, что я чуть не упала на пол. К тому моменту его окружили Доро и Алые Сёстры, весь коридор ожил. Курио мычал и визжал что-то Доро на странном языке, который немой клоун, его товарищ по несчастью, кажется, понимал.

– Сесиль, – позвал Отец. – Идём.

Он переступил через трясущееся тело Курио и двинулся в сторону двери в Великий Лабиринт.

– Нет, – произнесла я настолько низким голосом, что Отец посмотрел на меня с любопытством.

Взгляд Доро встретился с моим. Алая Сестра с одинокой пирамидальной кроной волос положила руку мне на плечо и прошептала:

– Мы отведём Курио в его комнату. Здесь с тобой ему небезопасно.

Мой взгляд метался с Доро на сестёр и обратно к Курио, и все они смотрели на меня в страхе. Я отчётливо поняла, что мне здесь не место. Я постояла, немного пришла в себя и последовала за Отцом в сады.

– Что случилось такого важного, что ты прибежала ко мне с обвинениями?

Солнце стояло высоко, как всегда в лабиринте, наши сады не нуждались в дожде. Как будто ничего не произошло, Отец спокойно надел солнечные очки и оперся на трость. Его длинное пальто было слишком плотным для прогулки в таком тёплом месте. Приостановившись, он заметил что-то у себя на кружевном воротнике и раздражённо потрогал пятнышко. Это была кровь.

– Курио, – процедил он и двинулся в Великий Лабиринт.

Я шла позади на ватных ногах.

– Чем, ради всего святого, он такое заслужил? Ты отрезал ему язык, как… как варвар!

Он повернулся в узком проходе между живыми изгородями, чтобы встретиться со мной лицом к лицу.

– Уверяю тебя, Сесиль, Курио сам откусил себе язык.

– Едва ли, – фыркнула я. Со своего места у входа в лабиринт я до сих пор видела, как вздрагивают сияющие лаковые ботинки архитектора.

– Сесиль! – Отец стукнул тростью. – Уймись.

Я с усилием сглотнула – каждое его слово приводило меня в ярость. Это существо украло мои воспоминания, моё детство. Из-за него я как корабль без компаса. Окончательно я разгневалась, увидев, как Доро помогает Курио подняться на ноги. Они оба пострадали от рук отца, оба потеряли голос. Я сжала кулаки и выпалила, не стараясь смягчить слова:

– Я так понимаю, ты считаешь меня слишком слабой даже для того, чтобы помнить своё собственное детство?

По обыкновению Отец нетерпеливо постукивал тростью – но когда внезапно перестал, я поняла, что допустила серьёзный просчёт. Я хотела немедленно взять свои слова обратно, но было слишком поздно. Стало так тихо, что я услышала, как вдалеке один крокетный мячик стукнулся о другой, за этим последовали смех и звон, с которым поставили на блюдце фарфоровую чашку.

– Кто тебе это сказал? – Сквозь его маску пробивались черты, которые он обычно старался скрывать.

– Никто! – ответила я с вызовом. Ещё не договорив, я задумалась: а что если он и меня сейчас заставит откусить язык за то, что я так грубо с ним разговаривала? Он сможет так поступить со своей родной дочерью? Из-за его красивой внешности и остроумия его часто недооценивали, но я знала его лучше.

– Естественно, кто-то сказал тебе это, Сесиль, – произнёс он обезоруживающе спокойно.

– Это правда? – Я сделала глубокий вдох и затеребила оборки на своей юбке, стараясь перевести разговор на другое.

Он посмотрел на меня, приподняв уголок губ. Отец довольно самовлюблённый, он постоянно совершенствует свой смертный облик – привлекательный и вечно молодой, но сквозь иллюзию пробиваются намёки на его истинную сущность. Белые клочки в бороде, чуть вытянутые уши. У отца мягкие кудри длиной почти до воротника и широкие, по-детски большие янтарные глаза – но с промельком горизонтальных зрачков.

Когда он уставал или, как в данном случае, злился, его смертная «оболочка» часто слетала.

– Кто же тебе сказал… Плутар? – Он словно выплюнул её имя.

– Нет, – отпрянув, пробормотала я в страхе за нашу костюмершу.

– Тогда Сильви?

– Господи, нет!..

Но то, что он упомянул её, подтверждало мои подозрения, что Сильви знает больше, чем показывает.

– Значит, это была твоя сестра.

Он говорил уже менее резко, не сомневаясь, что выявил преступника. Теперь он мог вырезать гнилой побег, восстановить порядок в своём цирке.

Хотя Эсме насмехалась надо мной и унижала меня, я вдруг испугалась за неё. Это была ошибка, ужасная ошибка. Я была зла на Эсме за годы насмешек и скользких намёков. Как ребёнок, я хотела, чтобы Отец вмешался, остановил сестру. В каком-то смысле я хотела небольшой мести. Я бы посчитала справедливым подходящее наказание – например, никаких выходов наружу на несколько недель. Даже представлять, как Эсме провожает взглядом нас с Сильви и мы уходим за дверь без неё, было в каком-то смысле удовольствием. Но по пульсирующей жилке на виске Отца я поняла, что повела себя глупо и зло. Несмотря на то что Эсме тоже была его дочерью, я почувствовала, что его наказание будет суровым. На такое я не рассчитывала.

– Это неважно.

Я постаралась соответствовать его невозмутимости, око за око, чтобы он решил, что Эсме рассказала мне что-то незначительное, что никак на меня не повлияло.

– Но это важно, дорогая. Это определённо важно. Ей лучше знать.

Он сказал любопытную вещь. Хотя я считала сестру жестокой из-за её намёков, мне и в голову не приходило, что ей запрещено говорить мне о нашем общем детстве. Что же со мной произошло, отчего такая секретность?

7 апреля 1925 года

Этим утром Эсме исчезла.

Дверь её спальни была приоткрыта, её любимые флакончики с духами разбиты, постельное бельё содрано с матраса, мягкое низкое кресло перевёрнуто. На дверной раме виднелись следы, где ногти Эсме впивались в древесину, когда сестра пыталась бороться с тем, что забрало её. Я бросилась перебегать из комнаты в комнату, оповещая каждого об увиденном. Я лихорадочно обыскала гардеробные, лабиринты, конюшни. Ничего. Внезапно меня посетило осознание, что ищу Эсме только я. Остальные артисты опускали головы, будто подтверждая – им уже известно, что она пропала. Ворвавшись в коридор, я яростно заколотила в подозрительно запертую дверь мадам Плутар, но она отказалась меня впускать.

Как будто весь цирк закрылся на замок, а меня оставил снаружи.

10 апреля 1925 года

Через три дня без вестей об Эсме я практически слегла в лихорадке. От переживаний я расцарапывала руки до мяса, пока они не начинали кровоточить. Отца снова не было, и у меня не получалось его призвать, он игнорировал мои просьбы. Наконец я предприняла ещё одну попытку с комнатой мадам Плутар, барабаня по двери, пока та не открыла.

– Да? – спросила она холодно и отстранённо.

– Когда вернётся Эсме?

Я осознала, что несколько дней не мылась и мои волосы спутались.

– Она может никогда больше не вернуться, глупая девчонка. – Пожилая женщина смотрела на меня с таким глубоким отвращением, что я почти не узнавала её. – Твоя мать была бы так разочарована.

С этими словами она захлопнула дверь перед моим лицом.

И в тот момент я поняла, что она всё сказала верно. Мои злоба и глупость, похоже, погубили мою сестру. Эсме всегда была права. Я ничтожество.

В этот вечер за пару часов до субботнего представления я учуяла их раньше, чем увидела. Минотавры. Не успели они материализоваться, как вихри гнилостной вони от их грязного меха разнеслись по Главной Аллее. На шеях чудовищ лежали руки бессознательной Эсме, её ноги болталась в воздухе. За минотаврами с рычанием следовали две адские гончие, гигантские иссиня-чёрные псины. Их шкуры так лоснились, что они напоминали стеклянные статуэтки. Чудовища хватали зубами воздух, рычали и бросались друг на друга, пока главный минотавр не сгрёб одного за шкирку, чтобы приструнить.

Я застыла в коридоре, потеряв дар речи. Вся эта сцена была обставлена как чистой воды спектакль. Они легко могли принести её обратно без этой театральщины, но шоу предназначалось всем остальным. В этом был весь Отец. Он не случайно отсутствовал. Когда двое минотавров резко завернули за угол с обмякшим телом Эсме, её нога задела стену, чуть не сломавшись, когда собаки бросились кусать её голые ступни. Эсме не шевелилась и пускала слюни, её голова бессильно свисала на грудь.

Я в ужасе зажала рукой рот. Никогда в жизни я и вообразить не могла, что Эсме может постигнуть такая участь.

За ними шла мадам Плутар, как священник позади палача. Снаружи комнаты сестры было слышно, как тело Эсме с силой ударилось о кровать. Дверь открылась и снова закрылась. Копыта простучали по коридору, как будто минотавры отправились выполнять следующее поручение. Затем наша костюмерша вошла в комнату сестры и закрыла дверь.

Я тихонько прокралась по коридору и приложила ухо к стене, но смогла разобрать только один звук: рыдания мадам Плутар.

15 апреля 1925 года

Дверь в комнату Эсме оставалась закрытой несколько дней.

У меня было время поразмышлять о своих действиях.

В презрении к себе я не была одинока. После исчезновения сестры артисты труппы буквально сбегали, когда видели меня или когда я пыталась сесть рядом, – молчаливое изъявление преданности Эсме. Я их понимала. Только вчера, на четвёртый день, Доро позволил мне сесть рядом с ним.

– Я знаю, что совершила ужасный поступок, – призналась я.

Он накрыл мою руку своей. Какая бы дорога ни привела его сюда, Доро всегда был добр ко мне. Ходили слухи, что он при жизни был оперным певцом и редкостным ловеласом и череда разбитых сердец тянулась за ним от Парижа до Рима. Наш адский цирк воссоздал его немым клоуном. Наказания Отца уязвляли. В его версии Ада величайшая красота жизни превращалась в уродство. Если слухи правдивы, Доро, некогда тщеславный и гордый тенор, никогда больше не услышит звук своего голоса. Белая краска на лице Доро и красная нарисованная улыбка – как неснимаемая маска. Часто я задумывалась, как он выглядел в жизни, но артисты здесь всегда носили костюмы, словно куклы на полке.

У Доро на самом деле была кукла. Миниатюрная версия Доро, с которой он никогда не расставался. Эти двое были точными копиями друг друга, и я не знала, кто из них настоящий. От нашего цирка голова шла кругом. Сидящий у клоуна на колене марионеточный Доро как будто пробудился от сна, чтобы заговорить.

– Ты не знала, – заботливо произнёс марионеточный Доро. Он как будто оставлял за мной право на презумпцию невиновности.

Я повесила голову. Я правда надеялась, что Эсме накажут. Только не ожидала, что это будет так серьёзно.

– Что с ней случилось?

Доро-марионетка вздохнул.

– Её забрали в Белый Лес.

– Это очень плохо?

Я много раз слышала угрозы об изгнании в Белый Лес, но никогда не видела, чтобы они осуществлялись.

– Это худшая участь из возможных, Сесиль. – Клоун Доро опустил глаза. Кукольный продолжал ровным звонким голосом, как будто говорил откуда-то издалека. – Она может никогда не оправиться. Многим не удалось. – Здесь клоун Доро начал плакать. – Твой отец однажды отправил нас туда.

Я поняла, что именно там ему отрезали язык.

– Мой отец вас отправил?..

Кукольный Доро деревянно кивнул.

Сжимая руку клоуна, я совершенно не винила остальных артистов за ненависть ко мне.

Я сама себя ненавидела.

16 апреля 1925 года

Вчера я попыталась увидеть её, но мадам Плутар отказалась меня впускать.

– Ей нечего тебе сказать.

Из того, как она это произнесла, я заключила, что она тоже предпочитает со мной не говорить.

Всеобщее пренебрежение было практически невыносимо. Я забилась в свою комнату, не разжигая камин: мне хотелось почувствовать все лишения и боль, которых я заслуживала. От этого в комнате стало сыро, и у меня разболелись все кости, особенно нога. Через несколько часов пришла Сильви и принесла мне суп. Наверное, ей пришлось пронести его тайно, никто не стремился меня кормить. Протягивая мне миску, она оглянулась через плечо – не хотела, чтобы её видели со мной. Я взяла суп, презирая себя за то, что испытываю потребность в еде. Я думала зачахнуть здесь до смерти, но обнаружила, что не смогу. Я закрыла глаза, положила в рот первую ложку, и бульон согрел меня.

В этот вечер было представление. Оно продолжалось даже без Эсме. Моя роль в цирке заключалась в том, чтобы помогать артистам переодеваться. Я стояла у боковой двери, держа реквизит, а те, кто выступал, бросали взгляды, полные презрения, или, как обычно, попросту игнорировали меня.

После номера «Колесо Смерти» я возвращала мишень в первоначальное положение. Я подумала, что могла бы стоять перед мишенью, пока Луи метает ножи. Наливая воду лошадям, я гадала, каково было бы балансировать у них на спине, как Сильви.

В прошлом я пыталась научиться ездить верхом, но Отец запретил мне, опасаясь, что я пострадаю. Даже Эсме не разрешалось ездить на лошадях, а он редко ей отказывал.

Этим утром я впервые подошла к лестнице, ведущей на трапецию. Не знаю, что заставило меня это сделать – может быть, суп. Маленькое проявление доброты от Сильви вытащило на свет моё желание жить. Но я не смогла бы существовать, не претерпев метаморфозу. Прежней Сесиль, той, что нажаловалась на сестру и жила как тень, больше нет. Я больше не буду объектом презрения или жалости. Я могу не знать того, что происходило до розового торта, но в моих силах контролировать то, что происходит сейчас. Хоть я и ослабела от недоедания, но принудила себя начать взбираться вверх. На репетиции повисла тишина. С пола подо мной раздалось несколько сдавленных смешков и удивлённое «Она вообще понимает, что делает?». Гибкая лестница качалась, и поэтому подниматься было труднее, чем я ожидала, но я не хотела доставлять остальным удовольствие рассказывать, что я не справилась. Если я разобьюсь насмерть, это будет достойная смерть, так что я продолжала карабкаться вверх. Я вправду была более слабой близняшкой – но в то же время лёгкой, как балерина, на трапеции это было моим преимуществом. Наконец добравшись до мостика, я взглянула вниз. От страха у меня подкашивались колени, но я положила ладони на перекладину, полная решимости изменить свою судьбу.

Было время утренней репетиции, которой мало кто придавал значение, и до неё доходила в лучшем случае половина артистов, но когда я посмотрела вниз, все глаза были устремлены на меня. Кто-то упирал руки в бёдра, кто-то закрывал ладонью рот, Доро махал мне, жестом призывая спускаться. Я никогда раньше не держала перекладину трапеции, но жаждала ощутить её в руках. Она была тяжелее, толще и с более гладкой поверхностью, чем я воображала. С другой стороны трапеции Хьюго, ловитор, попытался меня согнать. Я покачала головой.

– Дай мне попробовать.

Хьюго не пришёл в восторг, увидев меня на трапеции. Я не винила его, но всё равно не двинулась с места, только крепче вцепилась в перекладину, демонстративно притянув её к себе. Нехотя он прокричал мне держать большие пальцы под перекладиной. Хьюго, похоже, пытался не лишиться вслед за Курио каких-нибудь частей тела, если я полечу кувырком. Я кивнула. Пальцем он нарисовал под нами сетку. Когда она материализовалась, я вздохнула с облегчением.

Невозможно словами описать первый полёт на трапеции. Даже не полёт – просто решение шагнуть вниз и отпустить перекладину. Я вспомнила, как волокли по коридору безвольное тело моей сестры, прыгнула и оставила прежнюю себя на мостике. Хьюго сидел на противоположном мостике, не двигаясь и не пытаясь поймать меня.

В тот первый раз я упала.

По цирку прокатился шум, несколько смешков и откуда-то «Я знал, что так и будет». Хьюго сильно рисковал. Последствия гнева Отца на Курио всё ещё были свежи. Я поползла к краю сетки, крутясь, стараясь подражать гимнастам. Я была неуклюжей и запуталась в сетке, но всё же снова прошла мимо артистов и поднялась вверх по верёвочной лестнице. Во второй раз оказавшись на вершине и повернувшись лицом к Хьюго, я кивнула, готовая вновь сделать шаг. Хьюго послал перекладину ко мне, и я упустила её, ему пришлось толкать снова, а артисты внизу разразились громким хохотом. У меня тряслись ноги от того, какой спектакль я тут устраивала, – но также и от страха. На этот раз я была готова к ощущению перекладины в руках, и мой собственный вес больше не был для меня неожиданностью. Я знала, как будет чувствоваться прыжок и сколько силы, которой у меня не было, нужно, чтобы сделать что-нибудь посерьёзнее, чем просто висеть на перекладине.

Я снова упала, но уже зная, что такое приземлиться на сетку. Сетка – это далеко не мягкая посадка. Она жёсткая и царапает тебя, пока ты переползаешь к краю. Я ободрала колени, но в первый раз испытала радость. Даже в своих мизерных попытках я уже была полезной – я выступала. Я наконец-то поняла, что дело не в одних лишь аплодисментах каждую ночь, что артистами и самим сердцем цирка движет чувство удовлетворения от самого действия. Завтра у меня получится лучше. Я дала себе обещание: даже если я никогда не буду выступать под куполом, я заслужу своё место.

Я ещё раз вскарабкалась наверх.

Вместо того чтобы уйти, Хьюго раскачивался на другой перекладине, наблюдая за мной. Мы посмотрели друг на друга, и на его лице я прочла вопрос, хватит ли мне решимости возвращаться снова и снова. В качестве ответа я ещё раз схватилась за перекладину.

Я вытерла со лба выступивший пот. К третьей попытке я начала уставать. Из-за недостатка силы мои руки слегка дрожали. Чувствуя это, Хьюго закричал:

– Попробуй в этот раз закинуть на планку колени! Ноги у тебя сильнее. Позволь им тебя донести, если сможешь!

Я сотни раз видела это движение и знала, о чём он говорил, но мне казалось почти невозможным удерживаться на планке, пока мои ноги перекидываются через неё. Я слишком долго выполняла движение и висела, пока перекладина трапеции не затормозила в нижней точке.

– Тут есть ритм! – крикнул Хьюго. – Одно быстрое движение, на полной скорости, затем поворачиваешься всем телом и смотришь на меня. Одно движение. – Он вытянул выпрямленный палец. – Un.

Когда я упала, он спустился и встретил меня внизу.

– Возвращайся завтра. А теперь иди отдыхай.

19 апреля 1925 года

Руки болели, но на следующий день я вернулась. Второй день прошёл почти так же, как первый. Только вчера, на третий день, я достаточно освоилась, раскачиваясь в воздухе, чтобы сконцентрироваться на ногах. С четвёртой попытки я смогла зацепиться. Я помню сильнейший страх перед тем, как отпустить руки, вне зависимости от того, есть внизу сетка или нет, – но помню и восторг. Я это сделала. И если я сделала это один раз, я смогу это повторить. Когда я подлетела к Хьюго, который ждал меня на той стороне с протянутыми руками, я чувствовала себя свободной как никогда. И выражение лица Хьюго – и всех остальных – было необычным для меня, я никогда не видела, чтобы на меня так смотрели. На всех лицах было написано восхищение.

Когда Хьюго одобрительно похлопал меня по руке, толпа расступилась, и ещё до того, как материализовался Отец, я услышала постукивание его трости. Он получил известие о том, что происходит, и был в ярости. Вокруг него всегда возникала шумиха, люди следовали за ним по пятам, искали его благосклонности, как будто он был королём. Он сразу же сосредоточился на Хьюго, грозя ему всевозможными страшными карами, включая Белый Лес. Весь цирк затих, труппа смотрела на меня. Я не знала точно, что случилось с Курио, но чувствовала, что причиной этому была я. И я не хотела, чтобы Отец обрёк Хьюго на ту же участь.

– Я хочу этим заниматься! – заявила я и выступила вперёд перед Хьюго, заслоняя его. – Я тебе не кукла!

– Ты слишком слабая. – Его лицо начало меняться, внешний глянец уступал место настоящему облику.

– Пусть она попробует, Альтаказр, – сказал Хьюго, вытирая руки об одежду. Он храбрился, даже назвал Отца его настоящим именем. Остальные низко опустили головы в надежде, что гнев Отца не перекинется на них после того, как он покончит с Хьюго. – Я готов за неё отвечать. Заодно она не будет мозолить глаза – вам и Эсме.

Эти слова больно ударили: меня следовало убрать с глаз подальше. К моему большому разочарованию, это было именно то, что Отец хотел услышать. Его черты смягчились, и я поняла, что у себя в голове он обдумывает правильный ответ. Несколько мгновений Отец оценивающе рассматривал Хьюго.

– Позволь мне учиться. Пожалуйста, – попросила я. То, что со мной обращались как с проблемой, за которой нужно присматривать, очень меня обижало, но я собиралась доказать, что все они ошибаются.

К моему огромному облегчению, милый Хьюго остался в целости и сохранности, и Отец вернулся к себе в кабинет, прокричав напоследок моему ловитору:

– Если с ней что-то случится, у тебя не останется ни рук, ни ног, чтобы качаться на трапеции. Понял меня?

– Да, господин.

И видно было, что Хьюго по-настоящему испуган.

9 мая 1925 года

За несколько недель я стала сильнее. На моих руках, прежде худеньких, кожа да кости, появились красивые изгибы мышц.

Помимо изменений в теле я чувствовала, что наконец-то обрела своё место в цирке. Хьюго и Мишель, ещё один воздушный гимнаст, взяли меня под крыло, даже звали с собой играть в крокет в садах, когда мы не тренировались. До этого момента я не понимала, каким изгоем была в собственном доме. Умершая мать, отстранённый отец, сестра, которая меня ненавидела, – больше у меня никого не было, и потому Хьюго и Мишель быстро сделались моей семьёй. С учётом особенностей нашего номера я обнаружила, что стала доверять им, а они – мне.

Проведя несколько недель взаперти в своей комнате, Эсме появилась снова и принялась наблюдать, уперев руки в боки, как я упражняюсь. Отдых, похоже, помог ей восстановиться. Её блестящие чёрные волосы снова были подстрижены до подбородка, её кожа снова сияла, а яркие голубые глаза пристально следили за каждой связкой, которую отрабатывали мы с Хьюго. Её заметно поразило, что наша немногочисленная цирковая публика мне аплодировала.

Позже я набралась храбрости, чтобы попробовать постучаться в её дверь. Вытерев потные ладони о юбку, я стукнула в деревянную створку. Эсме слегка приоткрыла дверь, но перегородила проход рукой, рукава её пурпурного кимоно резко развернулись передо мной, будто щит.

– Что тебе нужно?

– Я слышала, ты не хочешь со мной говорить. – Моё лицо лихорадочно горело. Но слова сорвались с губ, и я прижала руку к горлу, ожидая её реакции.

– Ты всё верно слышала. – Она склонила голову набок.

Я так растерялась, что не сразу нашлась с ответом. Я готовилась к тому, что она будет кричать на меня, может быть, даже ударит, но она смотрела на меня с вызовом, не показывая при этом никаких эмоций.

– Я… Мне так жаль. Я никогда бы не подумала, что он отправит тебя в Белый Лес. – Я расплакалась. – Я не знала.

– Ты знала, что он накажет меня. – Она повысила голос, в нём по-прежнему звучало обвинение. – Ты этого хотела.

Я заколебалась. Она угадала. Я предполагала – надеялась, что Отец оставит её дома в субботу. Детское наказание, желание ребёнка. Стыд заставил меня опустить голову.

Эсме рассмеялась – вернее, издала жалящий ядовитый смешок.

– Конечно же, ты этого хотела. Избалованная девчонка.

– Я так устала от твоих вечных замечаний, придирок и колкостей, но… – Я не смогла закончить фразу, задрожала и хлюпнула носом, а в довершение всего вытерла слёзы о платье. – Мне ужасно жаль. Пожалуйста, поверь мне.

Она вздохнула и выглянула в коридор, как будто за разговор со мной ей пришлось бы дорого заплатить. Белый Лес изменил её. На первый взгляд мне показалось, что она вернулась к своему обычному состоянию, но вблизи было видно, что она истончилась, сделалась меньше, костлявее. Та Эсме, что стояла сейчас передо мной, была твёрдой и пустотелой, оболочкой моей сестры. Ненастоящей.

– Что с тобой случилось? – почти проскулила я и зажала себе рот ладонью. Изнутри её комнаты пахло сладкими ароматными цветами, похожими на цветущие липы. Запах был таким сильным, словно нужен был, чтобы скрыть образующуюся внутри гниль.

– Ты. Ты со мной случилась, Сесиль. Из-за твоего детского каприза Отцу пришлось выбирать между нами.

– Доро сказал…

– Доро не следовало говорить о Белом Лесе с тем, кто там не был. Конечно, он усвоил свой урок. Если он не будет осторожен, то его марионетка тоже останется без языка.

Она говорила совершенно серьёзно. Пустоту в Эсме теперь заполняло зло. В своём пурпурном кимоно она даже напоминала Отца в его мантии. Яростно мотая головой, я зачастила:

– Я очень, очень сожалею, Эсме. Ты должна мне поверить. Если бы я знала, что он отправит тебя туда, я бы ни за что не сделала такую глупость. Это было ужасно. Я ужасно с тобой поступила. Я не знала, Эсме. Прости меня. – Я начала раскачиваться из стороны в сторону, повторяя: – Я не знала.

Я сомневалась, что когда-либо смогу себя простить за то, что сделала. Она была права. Я была очень молода, и было очевидно, что она пострадала из-за меня.

– Я понимаю, что ты не знала, – сказала она хладнокровно, после того как целую вечность слушала мой лепет. – Такова воля Отца. Он ясно дал понять. – Она начала закрывать дверь. – Ах да, я попросила выделить мне отдельную гримёрку. Ты можешь делить нашу старую с Сильви. Хотя цирк и мал, я не хочу тебя видеть, Сесиль. Если ты правда сожалеешь, сделай мне одолжение – не стой у меня на пути.

Дверь захлопнулась перед моим лицом.

После полудня я вернулась на репетицию и пропустила все свои перехваты, когда пыталась сделать кульбит вокруг своей оси, прыгая с перекладины к протянутым рукам Хьюго. Это был мой лучший трюк, но я не каждый раз могла удачно докрутить движение; если я сбивалась с ритма, то камнем падала вниз на сетку.

– Ты пропускаешь свою очередь. – Хьюго встретил меня внизу.

– Это из-за моей сес… – Я осеклась. Именно из-за моего нытья Эсме отправили в Белый Лес. Мне пора было повзрослеть. – Нет, ничего. – Я подняла голову. – Я исправлюсь.

Когда я снова взбиралась по лестнице, Хьюго окликнул меня:

– Я бы хотел, чтобы ты выступила в сегодняшнем шоу.

– Я не… я не могу. – Меня переполнил всепоглощающий страх. Одно дело – репетиции, но представление пока ещё было мне не по силам.

– Разумеется, можешь. Ты готова делать основные элементы. – Хьюго взмахом руки нарисовал подо мной сетку. – Просто делай то, что мы репетировали. Если что, сетка тебя поймает. Мы её заколдуем, чтобы публика не видела её под тобой. Не переживай. Они тебя полюбят. Сложную часть с акробатикой мы с Мишелем берём на себя.

Он пролез под сеткой и взобрался на другую сторону лицом ко мне, затем хлопнул в ладоши и двинул мощными плечами. Уверенным и ровным голосом он гаркнул:

– Давай, Сесиль! Это именно то, что нужно тебе сегодня! Ты сама это знаешь!

И он был прав. Хьюго всегда был прав в том, что касалось меня. Практически интуитивно он понимал мои страхи и мотивы моих действий даже раньше, чем я сама их постигну. Я думаю, что он, как ловитор, должен был отточить умение тонко чувствовать партнёра, так же, как я могла сказать, когда он и Мишель были не в духе. Со своей трапеции, я не знаю, как, но Хьюго знал, что произошло между мной и Эсме. Он смог понять, что моя уверенность в себе пошатнулась и я себе очень не нравлюсь.

Я часто задумывалась о Хьюго. Кем он был при жизни? Что такого он натворил, чтобы получить в наказание вечность службы на трапеции с дочерью Альтаказра?

Позже, при виде зрителей, одетых в лучшие платья и пиджаки, я занервничала. На прошлых представлениях я лишь стояла и смотрела. И я сообразила, что раньше мне представлялось, будто выступать легко. Я завидовала всем из-за их обязанностей, но не понимала, что выступление – это ответственность. Сегодня вечером мне нужно было выступить прекрасно.

Номер Эсме шёл прямо перед нашим.

У её номера был первоисточник. Однажды, гуляя по бульвару Сен-Жермен, она увидела почтовую открытку с изображением немецкой укротительницы львов, Клэр Хелиот. Одетая в шёлковое платье, госпожа Хелиот организовала изысканный званый ужин с костяным фарфором и восемью львами, которые покорно сидели по струнке, пока она попивала чай и кормила их кониной с рук. Эсме пришла в восторг от этого действа, но Отец отказался допускать настоящих львов на одну сцену с ней. Сестра всегда проявляла интерес к магии иллюзии и начала играться со своими питомцами, меняя их внешний вид. Даже Отец, когда в первый раз увидел её разношерстный номер, был одурачен и чуть не поверил, что Геркулес вот-вот сожрёт Эсме, так искусно она колдовала. Отец обожал её выступления и не жалел средств на реквизит и костюмы.

Сестра скопировала номер Клэр Хелиот, тот, где она ходит по канату напротив своего льва. Львом, вернее, пантерой был гибкий Данте. Эту иллюзию было довольно трудно создать, поскольку на самом деле не было ни каната, ни пантеры, просто Эсме и кот, идущие по покрытию арены друг к другу, но публика думала, что девушка балансирует на тонком отрезке шпагата напротив животного весом в шестьсот фунтов. Когда зрители вскочили на ноги, стало ясно, почему она звезда нашего ансамбля.

Дальше была моя очередь. Когда я взбиралась по лестнице, луч прожектора следовал за мной. Руки у меня вспотели – плохое начало. Схватив мел, я быстро вытерла руки о бёдра и посмотрела на Хьюго, стоявшего на мостике напротив меня. Незаметно для публики он наколдовал подо мной невидимую сетку.

Зрителям казалось, что между мной и землёй ничего нет. Однако, если я упаду, они увидят, что моё падение что-то затормозило, и поймут, что их надули. Наших посетителей, признают они это или нет, разочаровало бы, что мы обманываем их и уменьшаем риск в свою пользу. В этом вся соль цирка. Угроза нашей жизни – это их развлечение, огонь ли это, нож, лев или трапеция. За время наблюдения за ареной со стороны я смогла понять, что каждый успешно выполненный трюк позволяет зрителям на какой-то миг поверить, что чудеса случаются и смерть можно удержать на расстоянии хотя бы на один вечер.

Я приступила, и первый перехват прошёл немного неуверенно, но крепкие руки Хьюго поймали меня. Даже ему потребовалось усилие, чтобы удержать мои потные ладони. Мел склеился. Я слегка скользнула вниз из его хватки, но мы удержались. Проблема была в том, что мы были связаны в ритме с Мишелем, который ждал своей очереди перехватить меня на другой стороне. Руки у Мишеля были не такими надёжными, как у Хьюго. Мне не помешала бы ещё секунда или две, но я повернулась и поменялась с Хьюго, схватившись за трапецию. Я не слишком полагалась на перекладину в обратном прыжке, поскольку их мы репетировали меньше. Я вошла во вращение, но дрогнула, теряя инерцию движения, необходимую, чтобы под нужным углом влететь в руки Мишеля. Хуже того, зрители тоже это поняли. Я услышала в зрительном зале оживление и глухие стоны в предвкушении того, что произойдёт дальше. За долю секунды я почувствовала, как лечу вниз, и моё лицо вспыхнуло почти лихорадочным жаром – я тоже ожидала того, что произойдёт дальше: унижения, когда зрителям откроется, что подо мной была страховочная сетка.

Мои мысли заметались.

– Нет! – закричала я настолько громко, что оркестр Никколо умолк.

И как будто я отдала приказ собственному телу, я поплыла по воздуху. Огни не горели, и я не могла видеть публику, но слышала потрясённые выдохи. Когда я почувствовала, что падаю, я вспомнила ощущение унижения и обнаружила, что от силы моих эмоций моё тело поднимается. Зная, сколько секунд мне нужно, я начала вертикально вращаться вокруг своей оси в некоем подобии штопора, так я могла достаточно вытянуться, чтобы встретить простёртые руки Мишеля. К моему удивлению, когда я сконцентрировалась на его руках, моё тело начало перемещаться. Но теперь всем, кто получил билеты на сегодняшнее вечернее представление, было очевидно, что я вращалась без какой бы то ни было опоры – без перекладины, Испанской Паутины или полотна. Я парила. Затем мы встретились с Мишелем, и он втянул меня на мостик.

Свет прожекторов перекрывал публику, я могла только слышать аплодисменты. Когда я кланялась, Хьюго крепко держал меня за руку.

– Тебе нужно повторить этот штопор завтра, – прошептал он. – Это было лучшее выступление вечера.

В конце шоу вся труппа: лошади, мартышки, слоны, бородатые женщины, метатели ножей и укротители львов – выходила на прощальный поклон и шла вокруг арены. Стоя в центре в первый раз, я с удивлением обнаружила, что не могу разглядеть зрителей из-за света прожекторов. Каждый участник представления выходил вперёд, и шум толпы, приветствующей его, нарастал и стихал. Хьюго схватил меня за руку и вытащил из линии – и время как будто остановилось. Когда я кланялась, я чувствовала испарину у себя на лбу и слышала свист и рёв на трибунах надо мной. Когда я вернулась в линию, я увидела их – своих товарищей по представлению, заключённых в тела чудных цирковых уродцев, но по их удовлетворённым взглядам, по блеску слёз в их глазах, пока им шумно рукоплескали зрители, я поняла, что после целой жизни, полной чужого поклонения, человек всё ещё жаждет его. Они получали возможность выступать снова – даже если для этого требовалось превратиться в бородатую женщину, клоуна или коня, украшенного плюмажем. Кланяясь, я наконец-то поняла суть Тайного Цирка.

В коридоре, где я раньше стояла с вёдрами воды для лошадей, – на месте, где я никогда больше не буду стоять! – я увидела фигуру Отца. Он аплодировал.

И тогда, к моему удивлению, у меня по лицу покатились слёзы.

После представления мы с Сильви отправились на Монпарнас. На нашем шоу той ночью присутствовали знаменитые гости: Хэдли и Эрнест Хемингуэй, Эзра Паунд с женой, которую они все называли Шекспир, и Марк Шагал. Я слышала, что эти деятели искусства сейчас в моде. Но какими бы модными они ни были, после представления они шумно потребовали встречи с нами.

Даже в поздний час во всех кафе было полно людей. Оживлённая ночь на Монпарнасе звучала как целая симфония: французская, английская, немецкая речь, звон чашек о блюдца, уличные музыканты с одинаковой ловкостью игравшие и американский джаз, и аккордеонные мелодии Старого Света. С каждым поворотом головы звуки Монпарнаса менялись.

Мы переходили с места на место всю ночь и наконец осели в «Кафе дю Дом», известном также как Американское кафе. Внутри я различала протяжные американские акценты, звучащие совсем иначе, нежели их британские отрывистые родичи. На половине моего второго бокала шампанского Хэдли Хемингуэй потянула меня за руку.

– Это французский художник-модернист Эмиль Жиру. – Она показала на мужчину в углу. – Он хочет с вами познакомиться.

Художник смутился и покраснел, затем повернул голову в противоположную сторону и полностью погрузился в разговор с другим художником, Шагалом.

– Я не знаю, а что такое художник-модернист? – Я несколько раз бывала в Лувре, но художники были вотчиной Эсме.

– Он бросает вызов условностям! – пылко объявила Хэдли.

Моё выражение лица не изменилось, и она рассмеялась.

– Ноги рисует длинные и непропорциональные. Цвета кричащие.

– То есть он не очень хороший художник?

– О нет. – Она знаком попросила меня наклониться ближе. – Довольно хороший. На самом деле здесь он лучший. Не много требуется, чтобы скопировать что-то, – а он по-другому видит.

– Художники – слабость моей сестры. – Я кивнула на Эсме, она пришла в кафе сама. У неё завязался разговор с каким-то художником возле барной стойки. С каждой новой порцией выпитого они склонялись всё ближе друг к другу, как гнилые деревья.

Пока шампанское текло рекой, парочки сменяли друг друга, прибывая из отелей «Ритц», «Динго» и «Порье». Все были в восторге от цирка.

– Так это было по-настоящему? – Эрнест Хемингуэй курил сигарету, и я едва могла разобрать его слова. Я наклонилась к нему, пытаясь расслышать.

– Да, мне тоже интересно – как вы заставили здание появиться из ниоткуда? Это освещение? – Этот вопрос задал бородатый Эзра Паунд.

Мы обменялись взглядами с Сильви. Мы не могли открыть, что на самом деле происходило в цирке. Никому. Люди нас не поймут. Более того, Отец запретил нам это.

Эсме ответила со своего высокого стула у барной стойки:

– Мы не можем сказать.

Она лукаво улыбнулась, зная, что этот комментарий лишь придаст ей привлекательности.

– Оу, вы играете нечестно. – Хемингуэй указал на неё сигаретой и заказал себе пиво. – Всего один секрет, давайте же.

Будучи крепким мужчиной, он часто подкреплял свои слова стуком по столу, вполне уверенный в том, что люди хотят услышать то, что он сказал.

– Французский фокусник никогда не раскрывает свои тайны. – Я обернулась: надо мной стоял Эмиль Жиру. – Для французов цирк священен. Ваш вопрос – это как попросить вас подробно пересказать ваш текущий рассказ, пока он ещё пишется, или меня – открыть публике картину до того, как она будет готова. Нельзя задавать слишком много вопросов о процессе работы. Это дурная примета. Я прав?

Он взглянул на меня, и я заметила, что у него большие зелёные глаза, яркие, как блёстки на цирковом костюме. Их цвет резко контрастировал с его тёмно-каштановыми волосами и небольшой каштановой бородкой. Я отпила свой вишнёвый бренди и кивнула, благодаря художника за вмешательство. Хемингуэй быстро перешёл на другую тему, на этот раз – поэзию. За короткое время, проведённое с их компанией, я поняла, что точно так же, как они кочевали по барам, они редко надолго задерживались на одной теме, перемещаясь от политики к искусству и, наконец, к корриде в преддверии грядущей поездки Хемингуэя в Памплону. Эрнест как раз говорил об Испании, когда к нам присоединились ещё две женщины, их представили нам как дам Стайн.

У барной стойки всеобщее внимание привлекала моя сестра. С её угольно-чёрными, стриженными под короткое каре волосами и контрастно светлыми глазами Эсме собрала вокруг себя множество поклонников, и ею заинтересовался невысокий испанский художник, только что пришедший в кафе. «Пикассо!» – громко закричали ему. Я видела, что перед ним преклоняются все присутствующие, особенно Хемингуэй, который от нашего стола кричал ему что-то на испанском. С одного взгляда Пикассо определил, что Эсме – самая желанная добыча сегодняшнего вечера, и начал продвигаться ближе, чтобы заговорить с ней. Эсме, пристрастившаяся к курению длинных сигарет, почувствовала его интерес, повернулась спиной и завязала беседу с каким-то неизвестным художником. Когда она отвернулась, я подметила, что испанец рассмеялся, затем опрокинул свой напиток, как будто собирался уходить. Но я знала: такого известного человека Эсме ни за что не отпустит. Когда он проходил мимо, она притворилась, что уронила сигарету – которую испанец почтительно поймал, снова поднёс к губам Эсме и прикурил.

Я достаточно часто это видела, чтобы знать, что будет дальше. Эсме уйдёт домой с этим господином Пикассо. Оказавшись в одной постели и потому, что она необыкновенная красавица, он будет настойчиво требовать нарисовать её. Мир будет неполон, пока её образ не появится на его холсте, и никто – никто другой – не сможет так запечатлеть или понять её, как он.

Она наконец согласится, чтобы её запечатлели, и разденется для него. Для неё это высшая форма внимания, которой она жаждет, и всё же её потребность во внимании безгранична. В качестве прелюдии он будет долго биться над непередаваемым цветом плоти на внутренней стороне её бёдер и идеальным оттенком её сосков и в конечном счёте отымеет её. А утром она уйдёт прочь. После этого художник подойдёт полюбоваться собственным творением – но найдёт холст пустым.

Сначала он решит, что Эсме украла его величайший шедевр – пропавшая работа в воображении художника всегда самая лучшая, но при ближайшем рассмотрении убедится, что это действительно тот же самый холст. Только теперь он чистый.

К полудню ошалевший художник доберётся до последнего известного местонахождения цирка с претензиями и обвинениями в магии и колдовстве.

Всегда одно и то же. Всегда. Отличаются только имена художников.

Видите ли, ни Эсме, ни меня невозможно запечатлеть ни на фотографии, ни на картине. Утром холст всегда будет становиться первозданно-белым, а плёнка – пустой. Больше всего это свойство досаждает художникам. Они трудятся, соединяя линии в формы, чтобы воспроизвести вздёрнутый нос Эсме, её маленькие ангельские губки – и обнаруживают, что к рассвету она исчезает с холста, как будто её там вовсе не было.

Впрочем, в течение часа Эсме и испанец ушли. Эмиль Жиру взял стул и втиснулся между Хэдли и мной. Она позабавилась его дерзости и сделала большие глаза. Он был одет в коричневые вельветовые брюки и мешковатый пиджак – казалось, все мужчины Монпарнаса носят коричневый вельвет и мешковатые пиджаки. Он сказал мне, что никогда не получал билет в мой цирк. Я кивнула. Так вот почему он пытался завязать разговор со мной. Теперь всё встало на свои места. Я вздохнула, немного разочарованная.

– Дайте угадаю. Вы не получали билет, а все ваши друзья получили?

Бренди немного ударил мне в голову.

– Я слышал, это выдающееся зрелище, – признался он, откинувшись на спинку стула. – Я, правда, никогда особо не любил цирк. – Он изучал моё лицо, и я отвела взгляд. – Зачем вы это делаете?

– Что?

– Отворачиваетесь. – Он протянул руку и повернул к себе моё лицо за подбородок, подставляя его под свет низко висящей лампы. – Я должен нарисовать вас.

Я улыбнулась. Он мог, но моё изображение исчезнет даже раньше, чем высохнет краска.

– Вы хотите есть?

Это был неожиданный вопрос, и я вдруг поняла, что сильно проголодалась.

– Давайте уйдём отсюда. – Он не двинулся, но глазами указал на вход.

– И куда же? – Мои брови взлетели. – К вам на квартиру, чтобы вы написали мой портрет?

Он покачал головой и поднялся со стула.

– Нет, в квартал Ле-Аль.

Его услышала Хэдли.

– На рынок? – И скривилась.

– Пойдёмте. – Он взял меня за руку.

Я повернулась к Хэдли, чтобы узнать её мнение.

– Честно говоря, он лучший из них всех. – Она подмигнула. – И он знает Париж как свои пять пальцев. Я бы пошла.

Меня располагала к ней её искренняя улыбка. В отличие от девиц свободных нравов, вроде Эсме, которые обрезали и красили волосы и разрисовывали лица сапфировыми и чёрными тенями для век и тёмно-красной помадой, у Хэдли было чистое лицо. В ней было мало претенциозности, и она мне сразу понравилась. Мои собственные серебристые волосы ниспадали на спину кольцами, как и у неё. Я предполагала, что на нас обеих давят, требуя подстричь волосы в соответствии с модой. Мы с ней выглядели как из другого времени, как две американские гибсоновские девушки.

Сильви, занятая разговором с американской светской львицей, настороженно следила за мной с углового диванчика, пока я пробиралась к выходу.

– Ты нормально доберёшься домой?

Я чувствовала, с каким нетерпением Эмиль ждёт меня у двери. Я раньше никогда не оставалась наедине с мужчиной и надеялась, что Сильви не станет за мной следить.

Женщина рядом с ней, поигрывая прядью её волос, сказала поддразнивающим тоном:

– Она не собирается сегодня домой – по крайней мере не с тобой.

Её глаза устремились к Эмилю, прохаживающемуся снаружи, и она насмешливо, с намёком, улыбнулась. Я вспыхнула и выскочила из кафе в ночь.

Во время поездки на такси через Пон-Нёф я обратила внимание, что он старается впечатлить меня, и поездка на машине скорее всего будет стоить ему дня без еды, так что это был трогательный жест. Мы приехали в Первый округ ко входу в Ле-Аль, где над павильонами центрального рынка белели, как кость, грандиозные каменные контуры готической церкви Эглиз Сен-Эсташ. Несмотря на два часа ночи, на рынке кипела жизнь.

Мужчины управляли тележками, грузовики и городские чёрные автомобили петляли среди конных экипажей, везде продавцы или покупатели грузили или разгружали ящики яблок, цветной капусты, мяса, картофеля. Мальчишки несли на головах пустые корзины, а усталые женщины бродили между прилавками с теми же корзинами, но полными, висящими на локтях. И повсюду мужчины в вечерних костюмах сопровождали женщин с длинными сигаретами, в бальных платьях и мехах.

Обычно я выходила из цирка только с Сильви или Эсме. Я никогда не отваживалась так далеко забраться в одиночку. По тому, как умело Эмиль уворачивался от тележек и лавировал в толпе, я сделала вывод, что он здесь частый гость. Мы пробились к одному из входов на рынок.

– Вы бывали здесь раньше? – В холодном воздухе виден был пар от его дыхания.

Я покачала головой.

– Моя мать торговала с тележки цветами и фруктами, – сказал он. Загибая пальцы, он пошёл спиной вперёд, как будто проводил для меня экскурсию. – Вот здесь павильон цветов и фруктов, вот здесь – овощи, масло и сыр, а вот это рыба, птица и мясные закуски, само собой. – Он указал на самую дальнюю постройку. – А отец у меня был мясником. Работал вон в том павильоне.

Наверху в окна под потолком лился лунный свет. Я и представить себе не могла, что можно расти так свободно, круглые сутки носиться по торговым павильонам из стекла и железа.

– Я никогда… – Я замерла в изумлении посреди рынка.

– Это моя любимая часть Парижа, – сказал Эмиль с усмешкой. – Для меня это и есть Париж.

Его волосы растрёпанно вились, как будто он затянул со стрижкой на пару недель.

– Вот здесь. – Он показал на ресторан в конце квартала. На вывеске значилось: «L’ESCARGOT». («Улитка»).

Ресторанчик прятался внутри рынка, как жемчужина в раковине. Его чёрный чугунный фасад напоминал стиль «Прекрасной эпохи». Внутри было тепло и уютно. Мы сели в углу.

– Здесь лучший луковый суп. Они готовят из красного лука, не белого.

Эмиль заказал два бокала шампанского и одну большую порцию супа.

Такой приятной неожиданностью оказался и этот деревянный потолок с низкими люстрами, и близость разделить с другим человеком одну миску супа. От такого забавного заказа я задумалась, может быть, у Эмиля нет денег, чтобы позволить себе две, но потом суп доставили, и я всё поняла. Официант принёс огромную глиняную миску, над которой горкой поднимались хлеб и расплавленный сыр. Сыр упрямо не поддавался, он прилип к хлебу, и я наматывала его на ложку, пока не отковыряла хороший кусок. Деревенский хлеб был с большой палец толщиной. Суп ещё не успел остыть, но вкус солоновато-сладкого бульона во рту ощущался как блаженство.

Последняя тарелка супа, которую Сильви стащила с кухни и принесла в мою комнату, стала началом моего преображения. Когда Эмиль проглотил первую ложку супа и зажмурился от удовольствия, я вдруг подумала, что и этот бульон может изменить мою жизнь.

Что такого особенного в супе?

– Magnifique[14], – сказала я с улыбкой.

Эмиль отщипнул полоску сыра.

– Вы видели довольно малую часть Парижа, я прав?

Я не ответила на его реплику.

– Я слышала, вы рисуете женщинам длинные руки и ноги.

Он рассмеялся.

– Если вы будете мне позировать, я обещаю, что нарисую вам нормальные ноги.

Суп был густой, и наши ложки постоянно перекрещивались. То, что мы ели одно и то же блюдо из одной и той же тарелки, чувствовали на языке один и тот же вкус солёного бульона и красного лука, воспринималось очень интимным взаимодействием. Эмиль постепенно становился мне всё ближе, и я начала замечать мелкие детали: верхняя губа у него была тонкая, а нижняя – полная. Они не сочетались, и из-за этого он выглядел как ребёнок, который от обиды начинает дуться. Я увидела золотистый блеск щетины над его верхней губой – я не должна была видеть все эти случайные личные мелочи, но за последние часы мы сильно продвинулись в сближении. Этот день длился слишком долго.

– Почему вы не говорите о своём цирке?

Я поколебалась, но в нём самом чувствовалась такая честность, что было бы неправильно не сказать ему настоящую причину.

– Мы не можем. – Я на мгновение задумалась о своём ответе и о том, насколько он неполон, и решила подойти к делу иначе. – Хэдли сказала, что вы можете нарисовать точную копию руки или ноги, но этого не делаете. Это правда?

Он улыбнулся.

– У меня есть навык писать точные копии. Я могу создать вам картину в точности в манере Огюста Маршана, если это вам больше нравится.

Хотя я никогда не видела картин Огюста Маршана, я вроде бы поняла, что он имел в виду.

– Как и вы, я вижу мир иначе, но я не могу это обсуждать, поскольку вы не поймёте, как я его вижу.

– В таком случае вы сюрреалистка. Ваш разум непостижим?

Я обдумала его вопрос.

– Не целиком, но да. То, что я делаю, непостижимо и загадочно, оно мало чем отличается от вашего искусства.

Сказав это, я поняла, что это ложь. Мы не создавали искусство – хотя многие обвиняли нас в том, что мы артисты перформанса, как Кики или Бриктоп с их песнями и танцами, или иллюзионисты, злоупотребляющие сложными фокусами, как ярмарочные гадалки или гипнотизёры.

Выступающие в Тайном Цирке, конечно, были гораздо большим, но я не могла – и не стала бы – рассказывать, кто мы на самом деле.

Мы оба потянулись за последним кусочком хлеба, и наши пальцы случайно столкнулись. Я вдруг увидела совсем близко его глаза, тускло-зелёные, как воды Сены, когда несколько недель не было дождя. Я застыла. Спустя мгновение он настоял, чтобы последний кусочек хлеба достался мне.

Под утро я сказала Эмилю, что могу добраться домой сама. Несмотря на всю близость между нами, после вечера с ним я ощущала, что обречена на вечное одиночество. Таксист отвёз меня обратно к пустырю.

– Вы уверены? – переспросил водитель озадаченно; они всегда удивляются, когда мы просим высадить нас в каком-нибудь заброшенном месте. – В этой части города небезопасно.

– Всё в порядке, – ответила я и подождала, пока такси уедет.

Я стояла на краю Булонского леса. Гуляющий среди деревьев ветерок приятно овевал мою кожу, я закрыла глаза и подумала о входе в цирк. Сперва появилась дверь – и два огромных каменных коня, охранявших её, затем наконец возникло само круглое здание. Я немного подождала, пока всё это соберётся воедино, шагнула внутрь, и двери цирка захлопнулись за моей спиной.

11 мая 1925 года

Этим утром мы с Сильви пошли на рынок на улице Муфтар. Я увидела Эмиля Жиру у прилавка с помидорами, и у меня радостно заколотилось сердце. При свете дня он выглядел иначе – или, возможно, я неверно запечатлела его образ в своей голове. Но моё сердце едва не выпрыгивало из груди, и я поняла, что не могу подобрать слова.

Эмиль заметил меня и улыбнулся, продолжая послеживать за прилавком.

– Итак, вы можете появляться при дневном свете.

– Дракула? – Это замечание меня задело. Неужели он сравнивал меня с неживым графом Брэма Стокера? Я подумала, что это на самом деле значительно ближе к правде, чем он мог знать.

– Я скорее думал о Золушке.

Я покраснела и опустила взгляд на свои туфли.

– Пикассо на днях был в таком плачевном состоянии из-за вашей сестры.

– Да, правда? – Я притворилась изумлённой. Художники вечно появлялись по последнему известному адресу Тайного Цирка, ожидая, что он ещё там, размахивая чистыми холстами и утверждая, что это колдовство. Но к тому моменту мы уже переезжали в другую часть города: или к северу от Сен-Дени, или уютно расположившись среди деревьев, или на рю Реомюр.

Эмиль вручил мне яблоко, и я заметила на его руках пятна бирюзовой и коричневой краски. Укусив яблоко, я почувствовала, как по подбородку бежит капелька сока, и тут же вытерла лицо.

– После того как я увидел вас, Сесиль Кабо, я понял – для меня с пейзажами покончено.

Может, поэтому у него был такой обветренный вид – если он писал холмы, лаванду и подсолнухи. Я собралась было ответить ему, когда Сильви подошла показать мне кое-что: утренний номер «Ле Фигаро».

– Взгляни. – Она указала на страницу. – Репортёр Жак Мурье написал о тебе целую статью.

– Обо мне?

Эмиль бегло просмотрел статью.

– Я знаю Жака, – сказал он. – Его слово имеет вес.

Сильви прочла и коротко подытожила:

– Он никогда прежде не видел большего артистизма, чем в тебе – когда ты плавно взлетаешь в воздух и скользишь вниз по канату, как шёлковая змея. – Она подняла бровь.

– Это можно считать комплиментом, – сказал Эмиль, его голос от удовольствия звучал почти музыкально.

– А кошки там упоминаются? – Я боялась взглянуть на статью.

– Одна строчка в самом конце. Говорит, они прелестны, но кошки есть в любом цирке. – Голос Сильви упал, и она сложила газету.

Я вздрогнула. Эсме будет в ярости.

Однако с приходом Сильви чары, окружавшие нас с Эмилем, спали. Он выбрал ещё два яблока и заплатил за все три.

– Месье Жиру, – окликнула я.

– Прошу вас, зовите меня Эмиль.

Я помедлила, прежде чем произнести его имя. Его благословенное имя.

– Эмиль, где вы живёте?

– Зачем вам? Вы собираетесь ко мне в гости? – Его волосы блестели на утреннем солнце. Никто никогда не смотрел на меня так страстно.

Я покраснела и услышала смешок Сильви. Она наблюдала, как я флиртую с кем-то – я никогда прежде этого не делала.

– Ваш билет.

– Рю Деламбре. – Он начал рассказывать мне об этажах и номерах, и я махнула рукой.

Мне не требовалось знать номера домов и этажи. Билеты в Тайный Цирк работали иначе. Право на вход зачаровано. Цирк питается энергией людей, которые желают его увидеть. Самый верный способ получить билет в Тайный Цирк – пожелать этого. Задуть свечу на день рождения, загадать на падающую звезду, бросить монетку – любой обряд подойдёт.

Ещё билеты обладают собственным разумом. Эти маленькие злыдни предпочитают посетителей, которые обменивают свою душу на вход на представление, – скажем, тот, кто говорит или думает «Я бы душу продал за билет», наверняка найдёт его у себя на пороге – такой способ искушения грешников.

Как одна из смертных обитателей цирка, я могла определённым образом повлиять на билеты, но они были такими капризными, что просить их приходилось уважительно и не слишком часто, как о большом одолжении. Мне просто нужно было пожелать для него билет, как я призывала дверь цирка, и появилось бы одно приглашение на следующее представление. Тем не менее я вежливо покивала, когда Эмиль попросил меня заново повторить его улицу и адрес.

16 мая 1925 года

Сегодня было открытие нашего нового номера. Перед началом шоу клоун Милле принёс мне букет из пудрово-розовых пионов, кремовых роз и зелёных гортензий – подарок от Эмиля Жиру, который будет смотреть на меня с середины второго ряда.

После статьи зрители ожидали штопора – значит они его получат. Хотя я видела, как Эсме создаёт свои иллюзии, того же таланта у меня не было. Моим даром была способность левитировать, поэтому я бросила все силы на то, чтобы усовершенствовать своё фирменное движение. Номер Хьюго был простым представлением на трапеции, его следовало изменить, усилив чары. В течение следующей недели мы с Хьюго придумали постановку с несколькими клоунами и женщинами, чтобы представление начиналось на земле и переходило в воздух.

Мадам Плутар не возражала, когда я попросила сделать нам трико с одинаковым узором из полос бирюзового, нежно-розового и травянисто-зелёного цветов со сложной золотисто-кремовой отделкой. Все артисты надевали белые парики, чтобы выглядеть, как я. Это создавало некоторый эффект барокко: в таких цветах обычно представляют моду Версаля.

Танцоры заняли центр арены, их движения напоминали вальс при дворе Людовика XVI. Затем их море расступилось, и вышла я в пудрово-розовой с золотом вариации их костюмов – я появилась из группы жонглёров и слаженно двигающихся акробатов, чтобы начать восхождение по Испанской Паутине. Когда я поднималась над ареной, публика сидела настолько тихо, что слышно было, как позванивают стеклянные бокалы с шампанским, пока оркестр молчал. Затем по знаку Никколо оркестр заиграл соразмерно моим движениям, и мелодия загремела на весь зал в яростном ломаном ритме.

В конце, когда я вышла на финальный поклон, я смутно видела очертания Эмиля: он вскочил на ноги.

Я больше не была тенью.

Глава 13

Керриган Фоллз, штат Вирджиния

23 июня 2005 года

Лара получила сообщение от Одри: напоминание забрать билеты на приём и строгое предупреждение, что отделение исторического общества сегодня открыто только два часа, с десяти утра до полудня.

Натянув наименее пыльные джинсы, Лара замотала вокруг лодыжек шнурки высоких чёрных «конверсов» и выбежала на улицу. До закрытия отделения оставалось пятнадцать минут.

По субботам Лара чаще всего спала немного дольше, но не в этот раз. Всю ночь, вооружившись французским словарём, она переводила дневник Сесиль. Сначала она думала поработать над несколькими страницами, но к двум часам обнаружила, что может прочесть большую часть толстой тетради без помощи своего потрёпанного, лишённого обложки французского словаря Бантама. Частично рукописные буквы выцвели или были покрыты чем-то вроде водяных знаков, и значение некоторых фраз надо было посмотреть отдельно, но Лара справилась с большей частью перевода.

Читая, она старалась проассоциировать свою прабабушку с серебристыми короткими волосами и лицом-сердечком с юной девушкой, которая пыталась освоить трапецию. Что-то не стыковалось, Лара уже задалась вопросом, не пробовала ли Сесиль себя в сочинительстве. Возможно, дневник был вымышленной историей.

Лара пробежала последний квартал и влетела в двери отделения исторического общества в 11:50. Марла Арчер стояла к ней спиной, и Лара задумалась, не должна ли чувствовать себя странно. Сегодня она собиралась пойти на приём с бывшим мужем этой женщины.

По радио играла какая-то классическая музыка, барочная пьеса, возможно, Бах. Лара обучалась музыке, так что до выпуска больше играла классику, а не современные вещи. Музыка соответствовала месту. Лара осознала, что никогда не заходила сюда раньше. Повсюду были развешены старые фотографии Мэйн-стрит и Джефферсон-стрит, фото «до» и «после»: школы, ставшие продуктовыми магазинами, жилая застройка на месте фабричных цехов и, разумеется, рекламные плакаты «Пряной Коричневой Горчицы Золтана» и Цирка Марго.

Над стойкой висела старая цирковая афиша, на которой блондинка с лицом Марго Кабо висела вниз головой на спине белого жеребца – её знаменитый трюк, где она удерживалась на лошади на одной ноге. Поза была ненатуральная, кто угодно упал бы, попытавшись так запрокинуться, но иллюстрация получилась отличная.

– Вот красотка была, правда? – спросила Марла.

Лара подняла глаза, она на удивление увлеклась рисунком и не заметила, как Марла повернулась.

– Да. Но в такой позиции на лошади долго не продержишься.

Марла хихикнула.

– Ну, я думаю, этой позой пытались привлечь в цирк мальчишек-подростков.

Лара подошла к стойке, где книги «Поля битв штата Вирджиния» и «Керриган Фоллз на фотографиях» (за авторством Марлы, отметила она) были сложены в аккуратные стопки.

– Мне нужно забрать билеты для матери, – Лара помедлила. – Одри Барнс.

Марла улыбнулась.

– Я вас помню, мы виделись у Гастона. – Она просмотрела маленькую коробочку с конвертами, в одну сторону, потом в другую, пока не нашла нужный. – Барнс. – Она открыла конверт. – Два билета?

Лара кивнула.

– Слышала, вы спутница Бена сегодня? – Марла протянула Ларе билеты.

Лара неловко запнулась, неуверенная, как ответить.

– Всё в порядке, – легко отмахнулась Марла. – Это он мне сказал. Предупреждаю вас: танцор из него никакой. Годами пыталась его научить, потащила к Артуру Мюррею на уроки сальсы – и после одного занятия мне вернули деньги. Сказали, он безнадёжен.

Лара стиснула билеты.

– И на фильмы бондианы у него ужасный вкус.

Марла облокотилась на стойку и сложила руки.

– Можно вопрос?

– Да, конечно, – сказала Лара немного настороженно.

– У меня есть кое-что для вас. – Она сделала паузу. – Это… сложно. На самом деле я хранила эту вещь для Тодда. Вам она нужна? – Марла жестом попросила Лару подождать, открыла выдвижной ящик и извлекла оттуда пергаментный конверт с фотографиями.

– Пикап, – проговорила Лара, вспомнив, что Тодд искал старые образцы фирменного цвета Цирка Марго. Он показывал ей снимки в тот вечер в гараже. В тот вечер.

Марла разложила по стойке восемь фотографий старого пикапа с тех времён, большинство чёрно-белые, рядом с машиной позировали люди. На одной стояла Марго в головном уборе из перьев и трико, расшитом блёстками.

– Эта лучшая, – Марла выдвинула вперёд самое маленькое фото и постучала тщательно накрашенным бежевым ногтем по цветному снимку. – Мне кажется, вот этот датируется 1969-м. – Она подняла его, внимательно рассмотрела и потом указала на отпечаток даты на обратной стороне фотобумаги. Здесь пикап уже выглядел старым, но логотип до сих пор был виден. На цветном фото вдруг оказалось, что буквы, представлявшиеся чёрными, на самом деле были насыщенного синего цвета. Марла помолчала, её ясные голубые глаза сияли.

– Я не знала, нужно ли отдать их вам и знаете ли вы об этой машине. Я пыталась найти для Тодда другие образцы логотипа.

Лара изучила фотографии и с трудом перевела дыхание.

– Я знала, – выдавила она почти каркающим голосом. – Он показывал мне, прежде чем…

Предложение повисло незаконченным. Лара быстро собрала снимки и запихнула в прорезь конверта.

– Спасибо. Сколько я вам должна?

Она не поднимала глаза, больше всего желая немедленно убраться прочь из этого места.

– Нисколько, что вы, – отмахнулась Марла.

Лара кивнула и повернулась к двери, сжимая потными руками два конверта. Когда она приблизилась к центру комнаты, дверь открылась, впуская Ким Ландау.

– Я поздно? – громко спросила она, догадавшись, что Лара загораживает её от стойки.

– В последний момент, – откликнулась Марла, снова зарываясь в коробку с документами, чтобы найти билеты Ким.

– Лара, – большие голубые глаза Ким расширились: она явно не ожидала встретить её здесь, – вы будете сегодня на приёме?

– Буду, – коротко сказала Лара, пытаясь обойти Ким на пути к двери. Не то чтобы она недолюбливала Ким – она её толком и не знала. Просто в статьях, которые Ким написала о Тодде после его исчезновения, всегда содержался какой-то укол: словно существовала некая подспудная причина, по которой Тодд оставил Лару, но журналистка была слишком вежлива, чтобы назвать её вслух.

– Я… Я надеялась, что, возможно, вы согласитесь на интервью…

– Интервью? – Лара посмотрела на Ким прямо и наморщила лоб.

– Ну, вы понимаете. – Ким убрала от лица пряди тёмных в рыжину волос. – О том, как вы себя чувствуете после всей этой истории с Тоддом.

Она склоняла голову из стороны в сторону, как будто выбирала джинсы в торговом центре.

У Лары скрутило живот.

– Как я себя чувствую? – фыркнула она. – Вы издеваетесь?

Ким смотрела непонимающе.

– Нет… Я только…

– Я ужасно себя чувствую, Ким, – прервала её Лара. – А как вы думали? Он пропал без вести… Возможно, погиб. Мне очень хреново. Можете меня процитировать.

– Вот, держите, – позвала Марла, держа билеты Ким. Она заговорщически взглянула на Лару. – Была рада вас видеть. Знаю, вы торопитесь. Спасибо, что заглянули взять фотографии.

Лара улыбнулась ей, благодаря за спасение.

Ким собиралась сказать Ларе что-то ещё, но та поспешно вышла.

Глава 14

– Какая жуть, – возмутилась Одри. – Она хотела взять у тебя интервью?

Лара откинулась на кровать и закрыла глаза.

– Она сказала, что хочет знать, как я себя чувствую.

Прямо на кровати, где она его оставила, лежал дневник Сесиль, Лара нащупала край тетради, потянувшись в сторону.

– Надеюсь, ты всё ей высказала. – Одри безупречно ровно сидела в Ларином кресле. – Какова нахалка. Мне бы следовало лично позвонить Авери Колдуэллу и пожаловаться. Господи боже, ты же внучка Саймона Уэбстера!.. Все эти статьи, которые о тебе печатали… – Одри взглянула в окно. – Надо было раньше ему позвонить, а не просить Карен забирать их из почтового ящика. Бен Арчер всё равно получал эти газеты первым и позвонил бы мне, если бы там было что-то, что тебе не следует видеть.

Она сбросила с ног тапочки.

– Бен…

Лара и не знала, что в великом заговоре вокруг газеты «Керриган Фоллз Экспресс» столько участников. Услышав что-то в тоне матери, она спросила:

– Ты не одобряешь?

– Не то чтобы я не одобряю, что он сегодня сопровождает тебя. Я только надеюсь, что ты это делаешь со своей стороны из лучших побуждений.

Одри взяла в руки фотографию Лары и Тодда, стоявшую на столике у лампы.

– По-твоему, ещё слишком рано, – озвучила Лара, присмотревшись к матери.

– Нет, я не об этом. – Одри поставила фото обратно и побарабанила по нему длинными пальцами, как бы обдумывая слова. – Ты прекрасно знаешь, Тодд мне не очень-то нравился.

– Значит, ты думаешь, Бен для меня слишком старый.

– Ну… – протянула Одри. – Он на десять лет тебя старше? Ну, по крайней мере я не чувствую рядом с ним другой женщины, как было с Тоддом. – Мать крепко зажмурилась, словно вспоминать было болезненно, затем поняла, что говорила вслух. – О, прости…

Лара закрыла лицо руками, отстраняясь от всего этого.

– Тодд, конечно, был не подарок.

– Он был тебя недостоин, но я твоя мать, так что… Просто удостоверься, что тебе действительно небезразличен Бен Арчер, только и всего. Не выбивай клин клином. Поверь мне, я знаю, что это такое. Дай себе время восстановиться.

Лара подняла голову и взглянула на мать с подозрением.

– «Клин клином»? Ты-то что об этом знаешь?

– А ты не думала причесаться? – Мать тут же сменила тему, изобразив жестом, как завивает Ларину спутанную гриву.

Час спустя они укротили густые локоны плойкой до состояния длинных плавных волн. Мать застегнула на Ларе синее платье, в котором её талия смотрелась совсем миниатюрной. Возможно, она похудела сильнее, чем ей казалось. В её новом доме пока не появилось весов. Едва застегнувшись, она подёргала наряд, сидевший на ней в обтяжку, как перчатка.

– Ты похудела со времён свадебного платья, – подтвердила мать.

Лара вгляделась в собственные ключицы, ставшие более заметными. Волна тошноты поднялась к горлу. Возможно, она торопит события. Этот вечер… Бен. Её спасательный круг, единственный источник информации о Тодде – но за последние девять месяцев всё слишком переплелось. Усложнить их отношения – значит рискнуть потерять ближайшего союзника. Часто, зная, что Бен у себя дома один, Лара ставила подряд для него несколько песен: – «Lovesong» группы «The Cure» (только с альбома ремиксов), «Go Your Own Way» and «I’m So Afraid» от Fleetwood Mac, «When I Was Young» Эрика Бёрдона и группы «The Animals», «Invisible Sun» от «the Police» и «Rumble» в исполнении Линка Рэя. Её очень успокаивало знание, что Бен слушает её поздней ночью по ту сторону радиоволн. После этих месяцев Лара уже представить не могла, как обойтись без бесед с ним. Она нуждалась в его мнении обо всём – и высоко его ценила. Её поражало, как незаметно совершилась эта перемена. Как Лара позволила этому случиться? Она поклялась, что больше не станет никем увлекаться. И вот.

Лара ощутила, что краснеет, и присела на край кровати.

– Ты как, в порядке? – Одри натягивала через голову собственное вечернее платье, открытое, платинового цвета, расшитое бисером, с глубоким вырезом на спине и изящной юбкой «русалочий хвост», расширяющейся вниз от колен. Она повернулась к Ларе, чтобы та застегнула ей молнию.

– Мне кажется, я не смогу никуда пойти сегодня. – Лара снова упала на кровать.

– Сядь, – сказала Одри. – Ты помнёшь платье. А моё нужно застегнуть.

– Я сейчас в обморок упаду, матушка.

– Ну это вряд ли. Давай, вжик-вжик – и готово.

Лара сделала глубокий вдох и приподнялась, чтобы помочь Одри. Мать выглядела бесподобно.

– У меня есть кое-что, что изменит твоё мнение об этом вечере. – Одри покопалась в сумочке и протянула Ларе коробку. Лара открыла её, уже зная, что внутри: жемчужное колье Сесиль.

– Кто-то должен увидеть тебя в нём.

Внезапная печаль охватила её, когда она коснулась украшения.

– Эта вещь – твоя, – сказала Одри. – Она никак не связана с ним.

– Боюсь, для меня всё связано с ним, – сказала Лара еле слышно. Она подняла глаза. Бог свидетель, её мать делала всё, что могла. – Ты самая заботливая мама на свете. – Она потянулась и взяла Одри за руку. Та наклонилась и поцеловала дочь в лоб.

– Я бы всё отдала, чтобы избавить тебя от боли.

– Я знаю. – Лара встала и встряхнулась. Она чувствовала в себе огромное противоречие, разрываясь между прошлым и настоящим. Странно, в то время как она собиралась вступить в новые отношения, Тодд сейчас казался ближе, чем в любой другой момент последних месяцев. Лара отогнала эти мысли и сосредоточилась на матери. Волосы Одри были собраны в «ракушку», у подбородка покачивались длинные висячие серьги-жирандоли. Если она связалась с Гастоном Буше, ему повезло.

– Итак, Гастон Буше?

– Посмотри на время! – тут же заворчала Одри, передавая Ларе маску. – Мне нужно найти мои туфли.

– Они у тебя на ногах, – сказала Лара со смехом, развернулась и пошла прочь. – Кое-кто влюбился!

Мать и дочь отправились по улице к зданию Городского Совета вниз мимо старого кладбища Керриган Фоллз. На закате алебастровые надгробные плиты, обелиски и потрескавшиеся от времени статуи херувимов отливали золотом. Сесиль и Марго были похоронены на южной стороне, в новой части кладбища.

Лара заглянула через высокие железные ворота.

– Ты не знаешь, у Питера Бомонта есть памятник?

Она сама удивилась, обнаружив, что думает о нём сегодня.

Одри остановилась, открыла сумочку, вытащила тюбик помады и напоследок мазнула по губам.

– Есть, – наконец ответила она и показала направление. – Могила, конечно, пуста, но его матери надо было где-то почтить его память.

До сих пор Фред и Бетти сопротивлялись идее поставить Тодду памятник. Уйдя в свои мысли, Лара зацепилась взглядом за мраморную скамью под плакучей ивой с разросшимися большими ветвями.

– Могила Питера на южной стороне, рядом с задним входом церкви. Это маленький камень, его легко пропустить, если не ищешь его специально. – Одри захлопнула свою сумочку-клатч и пошла дальше, как будто не могла выносить вида кладбища. Часовню окружало множество светлых камней всех форм и размеров.

Лара задумалась, как получилось, что мать знала точное расположение и особенности могилы Питера Бомонта.

– Недавно случилось кое-что странное, – поделилась она, пустившись почти бегом, чтобы поравняться с матерью. – Когда я рассказала папе, он расстроился.

Одри снова остановилась.

– Что ты сделала?

Лара насупилась от обвинения.

– Я ничего не делала. Я перематывала один из альбомов «Dangerous Tendencies», и там была песня, если проиграть альбом задом наперёд. Я упомянула об этом в разговоре с папой, но он сказал, что они не использовали обратную обработку в альбоме «Tending». Чтобы это доказать, он поставил пластинку, и ничего не было. Но потом я попробовала…

– И, – голос Одри упал, как будто она знала, куда Лара клонит со своей историей, – там была песня.

– Он сказал, что это песня Питера Бомонта.

– Питера? – Выражение крайней тревоги на лице матери заставило Лару отступить на шаг.

– И песню, которую я услышала, так и не записали. – Лара начала напевать несколько тактов.

Одри побледнела.

– Ты знаешь эту песню?

Она кивнула и отвернулась, пошла дальше, положив руку на живот.

– Папа верит, что это Питер передал ему сообщение.

Одри снова замерла.

– Он так на меня посмотрел, – вспомнила Лара, наблюдая за переменой в лице матери. – Как будто призрака увидел. Знаешь, ты сейчас на меня так же смотришь.

Одри понизила голос, хотя вокруг не было никого, кто мог бы их услышать.

– Это была магия, Лара. Как зачаровывание платья или поворот замка. – Она сделала несколько шагов назад, вид у неё сделался измученный. Если бы не розовая помада, она выглядела бы болезненно. – Ты должна помнить, как важно скрывать свою магию, милая. Она может навредить тем, кто не понимает.

Одри подобрала подол своего платья и пошла по брусчатке мимо ворот кладбища. Разговор был окончен.

Дорогу к зданию Городского Совета ярко освещали подвесные стеклянные фонари с высокими белыми свечками внутри. У лестницы жонглёры из цирка Риволи выступали с огнём, небольшая группа гостей остановилась посмотреть на них. Поднимаясь по ступенькам, Лара видела перед собой море чёрно-белой парадной одежды. Вестибюль двухэтажного здания с изогнутой лестницей был переоборудован для вечера. Кроме празднования викторианского Рождества, когда здесь стояла двадцатипятифутовая ель, приём исторического общества был самым большим событием в городе. По этому случаю у цирка Риволи арендовали оркестр, и по всему кварталу разносился звук настраиваемых струнных.

Хотя большинство городов не стали бы уделять столько внимания своему историческому обществу, Керриган Фоллз акцентировал эту тему. Город располагался по соседству с Монтичелло и Монпелье, в одном из самых исторически богатых мест Америки. С годами праздничный приём с карнавалом разросся – во многом благодаря усилиям Марлы Арчер по сбору средств. Прежде историческое общество Керриган Фоллз возглавляла её мать, Вивиан. Под руководством Марлы некогда скучный официальный ужин стал главным общественным событием сезона. Получилась прекрасная традиция, и в торжестве с каждым годом принимало участие всё больше и больше людей. Заодно это была одна из крупнейших благотворительных акций, наряду с экскурсией по домам.

В оформлении использовались цвета Риволи: синий и зелёный. В большом вестибюле полосы ткани жёлто-зелёного цвета шартрез и фиолетово-синего индиго стекали вниз через два этажа, напоминая купол цирка. В центре висела гигантская люстра в окружении ниспадающих зелёных виноградных лоз. Горшки с зелёными, синими и белыми гортензиями перемежались подвесными фонарями. Всё помещение мерцало.

Группа гостей в масках тут же втянула Одри в разговор – Лара узнала некоторых местных виноделов и владельцев конюшен. Официанты разносили серебряные подносы с закусками: копчёным лососем и шариками из козьего сыра. Далеко вдали Лара различила звон стеклянной посуды и учуяла запах мяса, жарящегося на гриле.

Марлу Арчер легко было обнаружить даже в маске. Платье у неё было переливчатого сине-сиреневого цвета, с юбкой, расширяющейся от колен, и длинными рукавами, в глубоком декольте виднелось сине-зелёное ожерелье в тон. Когда Марла повернулась, Лара увидела, что её наряд оставлял открытой всю спину. В окружении членов правления и мэра, которые пили у всех на виду, Марла вела светскую беседу, периодически касаясь локтя мэра. В стороне стоял Бен Арчер без маски и с бокалом шампанского. Если между Марлой и Беном и была какая-то неловкость, они очень хорошо держались на публике. Он бегло приобнял свою бывшую жену, пока остальная часть их группы не начала сдвигаться вплотную, чтобы сделать фото с вечеринки. Хотя Бен стоял вне досягаемости камеры, Марла заманила его в кадр, втянув себе на замену в последний момент. Вид у Бена был очень кислый, но он тут же переключился на широкую улыбку, чтобы хорошо получиться на фото без подготовки.

Лара уже собиралась направиться к нему, но взглянула на лестницу, ведущую на второй этаж, и оцепенела.

На лестничной площадке наверху её ждал Тодд Саттон.

Она моргнула, убеждаясь, что у неё всё в порядке со зрением, затем крепко зажмурилась и снова открыла глаза. Он всё ещё был там, криво усмехаясь, как будто знал, что она делает. Комната закружилась, Лара посмотрела вниз, чтобы устоять на ногах, и снова взглянула на лестницу. Её сердце бешено заколотилось, и на неё снизошло невероятное чувство облегчения, как утреннее осознание того, что ужасы беспокойной ночи были всего лишь страшными снами. Лара слишком боялась даже надеяться на то, что он когда-нибудь вернётся. В тот день… в тот день у него наверняка была весомая причина не явиться на свадьбу. Но сейчас он был здесь.

Как вылетевшая из бутылки пробка, чувства, которых она слишком боялась касаться, хлынули наружу: отчаяние после его потери, гнев и, наконец, страх, в котором она не могла признаться даже себе самой, но знала, что он таится глубоко внутри: страх того, что пережитая горечь будет постепенно просачиваться в неё по капле, пока не охватит полностью всё её существо. Лара так сильно боялась того, кем сделается, когда горе и боль утраты изменят её навсегда. Но сейчас всё это не имело значения.

Подобрав обеими руками пышную юбку тёмно-синего платья, волны фатина на ощупь – как морская пена, Лара поднялась по лестнице, сначала медленно, заново наслаждаясь каждым мгновением зрительного контакта. С каждым шагом она всё яснее сознавала, какой ложью всё это было: что она двигается дальше – что она сильная – что её жизнь продолжается без него. Она говорила всем то, что они хотели услышать. Пустое сотрясение воздуха. А правда была в том, что она жаждала его – его тела – его голоса – коснуться его крепких рук. Он держал два бокала с шампанским. На последних двух пролётах Лара чуть не сорвалась на бег, но вдруг заметила одну деталь.

Обручальное кольцо на его пальце.

Она остановилась на ступеньках, ненадолго ухватившись за перила. Кольцо до сих пор лежало у Одри в коробке с драгоценностями, куда Лара положила его в тот день. Тот день.

Через мгновение Лара поняла, что смокинг на нём тот самый, который он должен был надеть на их свадьбу, но оставил на кровати. Она положила руку на живот и попыталась собраться с мыслями.

Это всего лишь иллюзия. Жестокое олицетворение её желаний, творение её разума, как люстры в старом цирковом шатре или поворот замка. То, что она хотела видеть. Всё, что она хотела видеть. Когда Тодд начал спускаться к ней, она позволила себе увидеть этот момент таким, каким он был. Если бы её жених пришёл в церковь, именно таким взглядом он посмотрел бы на неё в конце прохода, где должен был ждать её, прежде чем они принесут брачные клятвы. Лара взяла у него шампанское и почувствовала пальцами холодок тонкой ножки бокала. Вложила свою руку в ладонь Тодда – тёплую, как настоящая, и на какое-то время прижалась к нему, притягивая иллюзию к себе.

– Ты прекрасно выглядишь. – Это был тот самый голос, гораздо ниже, чем можно было бы ожидать от мужчины его сложения, голос, который всегда её удивлял. Его тембр. Лара не стёрла ни одного голосового сообщения, сохранив их до того дня, когда будет в состоянии переслушать.

– Не покидай меня, – прошептала она.

Его понимающая улыбка разбивала ей сердце.

– С тобой всё будет хорошо, Лара.

– Я не хочу. – Слёзы мгновенно заструились по её лицу, печаль накатывала на неё волнами.

Когда она моргнула, её слёзы словно размыли его силуэт, как акварель под дождём.

И он исчез.

Вытирая лицо, Лара почувствовала какое-то движение, лёгкий сквозняк, от которого по коже побежали мурашки. Невзирая на то, что она стояла наверху лестницы в помещении, полном людей, всё, что было в комнате, как будто ушло на задний план. На другой стороне лестничной площадки напротив неё стоял гость в чёрном смокинге и золотой маске, мужчина с каштановыми локонами, который много лет назад появился у них на поле. Даже в маске он был безошибочно узнаваем в своей щегольской одежде. Он сверкнул дьявольской улыбкой, как коварный злодей из детской сказки. С ним была женщина с зонтиком, только теперь на ней было золотое платье, в тон с его маской. Марго. Её бабушка.

Вся эта сцена была совершенно невозможна, но всё же они появились перед ней, как и Тодд минуту назад.

– Ты всё лучше управляешь своими иллюзиями, моя дорогая. Я почти поверил, что он здесь, с нами.

– Разве ты не иллюзия? – У Лары не было времени на игры. Она хотела сбежать вниз по лестнице и броситься прочь, как какая-нибудь принцесса из сказки братьев Гримм.

– Едва ли. – Мужчина обхватил Лару за талию, как будто интуитивно понял, что она нетвёрдо стоит на ногах. Он увлёк её по лестнице, как викторианскую леди, и сопроводил через холл внизу. Его рука ощущалась абсолютно реальной, и люди, кажется, расступались перед ними, как будто тоже его видели. – Уверяю тебя, я не менее реален, чем ты.

– Что я только что сделала?

Он провёл её через двойную входную дверь на улицу.

– Ты создала иллюзию, которую хотела увидеть больше всего. – Он был похож на человека – совершенно нормального, обычного человека. – Но ты должна быть осторожной, дитя моё. Порой иллюзия способна погубить нас. Лучше всего задуть огонёк, пока не разгорелось большое пламя.

Он отстранился и взглянул ей в глаза, присматриваясь к ней своими странными горизонтальными зрачками.

– Тебе очень идёт это колье.

– Это семейная реликвия. – Она хотела потрогать колье, но твёрдая хватка не позволяла ей шевельнуть рукой.

– Я знаю, – кивнул он. – Я создал его для моей Юноны много-много лет назад. – Он скользнул пальцем по украшению, от чего по спине Лары пробежал озноб. – Это был мой подарок. Лучшие жемчуга из Стикса.

– Реки?

– Ну уж точно не музыкальной группы, дорогая моя.

С верхней площадки у входа в здание городского совета он изучал взглядом Мэйн-стрит, как кот из окна.

– Мы так похожи с тобой, ты и я. В иные дни жгучее желание хоть на мгновение снова увидеть Юнону – хотя бы её оболочку – становится настолько непреодолимым, что я всем бы рискнул, только бы призвать её. Но в то же время я знаю, это будет лишь её воплощение, не она сама. Пустое, как восковая кукла.

Лара встретилась с ним взглядом.

– Зачем ты здесь?

– Прекрасный вопрос. – Он пошёл вниз по лестнице с поразительной грацией, как хореограф Боб Фосс, его ботинки стучали по бетону. Лара следовала за ним. У подножия он остановился, держа руки в карманах, и понюхал ночной воздух, как животное.

– У меня есть для тебя предложение, дорогая моя. Этот твой жених…

– Тодд?

Подробности вроде имён явно навевали на него скуку.

– Ты только что наколдовала этого красавчика в качестве своего спутника на сегодняшний вечер, так что, должно быть, тебе интересно узнать, что с ним случилось?

– Ты знаешь, что с ним случилось? – Она сама слышала, какое отчаяние звучит в её срывающемся голосе.

– Само собой, я знаю.

– И что же? – Лара вытерла потные ладони о платье. Она четверти часа не провела на приёме, а уже увидела трёх нежданных гостей. Почему в каждую встречу с Альтаказром она чувствовала дурноту? Дыхание у неё сбилось, и она постаралась вспомнить всё, что могла, из своего интернет-исследования. Если он на самом деле демон Альтаказр, то он любимец Люцифера… управляет величайшим слоем ада… тщеславен, из-за чего его часто недооценивают… у него горизонтальные зрачки. Отмечая про себя пункты из списка, Лара фоново подумала, что нужно присесть куда-нибудь, пока она не упала в обморок. Она заметила лавочку на автобусной остановке и направила своего спутника туда. На площадке у входа Марго игриво беседовала с двумя молодыми людьми. На первый взгляд она была увлечена разговором, но в то же время внимательно следила за перемещениями Альтаказра и Лары.

Он присел рядом, как будто совершал что-то для себя непривычное.

– Вот как-то так и ждут автобус? Никогда не пробовал.

– Ты знаешь, что случилось с Тоддом? – Лара почувствовала необходимость повториться теперь, когда они уже уселись.

– Тц-тц! – Он погрозил ей пальцем. – За эту информацию я потребую что-нибудь взамен. Если ты хочешь узнать, что случилось с Томом.

– С Тоддом.

– Как бы то ни было. – Он пожал плечами и отшвырнул носком ботинка сигаретный окурок.

– Чего ты хочешь? – Лара положила ладонь на вспотевший лоб. Они сидели плечом к плечу, как шпионы в боевике, обсуждающие что-то секретное.

– О, не пугайся так. Я не прошу продать мне душу, если ты об этом. По крайней мере пока. – Он усмехнулся. – Мне просто нужно, чтобы ты приехала в Париж. Ты нужна там. – Ему как будто стало неловко. – Ты нужна мне там.

– Зачем? – Лара внимательно посмотрела на него. – Из-за Дьявольского Цирка?

– Неточное наименование, уверяю тебя. – Он ссутулился. – Но да. Тайный Цирк нуждается в тебе. Взамен я расскажу всё, что ты хочешь знать: о твоём женихе, о прабабушке Сесиль, всё. Но в том случае – и только в том случае, – если ты приедешь в Париж. Но это будет наш маленький секрет, понимаешь? Твоей матери нельзя об этом знать.

– Почему со мной происходят всякие странные вещи? – Лара не собиралась выпаливать это вот так сразу, но может быть, он даст ей какие-то ответы или по крайней мере признает, какие из необычных происшествий последнего времени – его рук дело.

– Всё станет куда более странным, дорогая, если ты не приедешь в Париж. Полотно этого старомодного городочка, созданное твоей семьёй, начинает рваться. Без моей помощи, я опасаюсь, это может стать концом для всех вас.

От прямого подтверждения угрозы против неё Лара обнаружила, что не может говорить. Она вспомнила, что сказал ей Шей Спир: «Она идёт за тобой».

Он хитро улыбнулся, как будто прочёл её мысли.

– Она действительно идёт за тобой, ты знаешь. И будь уверена, она опасна.

Он произнёс эти слова с лёгким оттенком гордости.

– Кто она?! – Лара готова была закричать.

– Весьма могущественное создание.

– Да что может понадобиться от меня могущественному созданию? – Она уже устала от его манеры говорить загадками.

– Что ж, это довольно непростая история. Скажем так: ты представляешь для неё угрозу.

– Каким грёбаным образом я могу для кого-либо представлять угрозу?

– Боюсь, это моя вина. – Он не смотрел на неё, наоборот, разглядывал всё вокруг с невероятным удивлением – почтовый ящик, уличный фонарь, газетный киоск «Керриган Фоллз Экспресс» – как будто соприкоснулся с этими вещами впервые.

– Твоя вина?

– Когда ты была маленькой, Марго и я приходили к тебе в поле. Ты это помнишь?

– Да.

– Тогда ты помнишь, как я сказал, что ты та самая?

– Я до сих пор не знаю, что ты имел в виду. – Лара скрестила руки на груди.

– Это означало, что я сделал тебя могущественной. Уверен, ты заметила, что твои способности сейчас растут.

– Это ты сделал?

– Ну безусловно, не ты сама. – Он рассмеялся и сел на скамейке прямо. – Но обретая большее могущество, ты становишься угрозой для неё. – Устремив взгляд на звёзды, он склонил голову набок. – А этот маленький мир не так и ужасен, как мне помнилось.

Лара запнулась: не знала, что говорить дальше. Внезапно она почувствовала, что замёрзла ночью на открытом воздухе, и начала потирать голые руки. Всё это было чересчур. Все эти исчезновения, завуалированные угрозы, странные видения.

– Если я поеду в Париж, ты обещаешь помочь мне?

Он медленно и глубоко кивнул.

– Обещаю.

Как будто они заключали контракт.

– Ты оставишь мне адрес? Мне позвонить тебе, когда я прилечу?

Он едва ли не пополам согнулся от смеха.

– Какая ты прелесть. Уверяю тебя, это не понадобится. Я сам с тобой свяжусь.

Он встал и театрально поклонился, как придворный в Версале.

– Я не знаю твоего имени.

Он подмигнул ей напоследок и двинулся по улице к воротам кладбища.

– А сейчас, дорогая, ты впервые мне солгала. Ты в точности знаешь, кто я. – Он вдруг повернулся. – Ах да, ещё одно. Ты получила мой небольшой подарок в тот вечер в цирке Риволи?

– Дневник?

– Надеюсь, это было занимательное чтение. – Он сделал большие глаза, демонстративно, как актёр. – Будут и другие. Назовём это маленькой охотой за сокровищами!

Когда он уходил в ночь, Лара заметила, что он шагает так тихо, словно его ноги не касались брусчатки. Сперва он парил над землёй – а потом исчез, растворился, как будто вошёл в густой туман. Немедленно Лара подняла взгляд на крыльцо: двое мужчин, стоявших с Марго, теперь остались одни и были несколько озадачены.

Лара почувствовала на плече чужую руку, обернулась – и увидела Бена.

– Не Лару ли Барнс я узнаю под этой маской? – Он наклонился и поцеловал её в щёку. Бен Арчер был тем редким человеком, кто может с лёгкостью поменять униформу на смокинг. Его тёмно-русые волосы, жёсткие от геля для укладки, блестели в свете фонарей, как глазурь.

– Ты видел этого человека?

– Нет. – Бен взглянул на неё с подозрением. – Ты сидела здесь одна. – Он посмотрел на знак. – Ты хочешь сесть на автобус?

– Я была одна?

– Да. – Он рассмеялся, уже совсем странно глядя на неё. – Ты в порядке? Почему ты вообще сидела здесь в одиночестве?

– Всё нормально. Просто нервы расшалились перед вечеринкой, – солгала Лара. – Почему ты без маски?

– Марла только что отругала меня за то же самое. Я скорее навернусь обо что-нибудь в этой чёртовой штуке. Это просто ужас. – Он по-детски протянул ей маску. – Она как для детишек на Хэллоуин, ты глянь: в ней страшно потеешь, и у меня от неё голова раскалывается.

Лара взяла у него маску, попробовала ослабить резинку и снова надвинула ему на голову.

– Вот так.

Они прошли обратно в вестибюль, и Лара осталась стоять у дверей, пока Бен ходил в бар. По залу сновали официанты, Лара проглотила мини-шаурму с курицей и шарик козьего сыра и после этого почувствовала, что снова твёрдо стоит на ногах. Вид беззаботных смеющихся гостей в зале вызывал у неё навязчивое желание сбежать. Ей не место здесь среди этих беспечных людей. Набравшись храбрости снова взглянуть на верхнюю площадку лестницы, она обнаружила, что там никого нет. Словно открылась незажившая рана. Слишком рано она всё это затеяла.

Лара видела, как Ким Ландау по прямой направляется к Бену. Она сама не желала ещё раз беседовать с Ким о том, как чувствует себя по поводу исчезновения Тодда, но и Бену явно было не менее неловко от разговора и не терпелось забрать напитки и уйти. К сожалению, бармен не торопился. Слушая Ким, Бен оттянул назад воротник смокинга. Наконец он схватил два бокала и быстро обошёл её на полуслове. Ким проследила глазами весь его путь через зал, и в конце её взгляд упал на Лару. У Лары по шее пробежала дрожь: журналистка нахмурилась, как будто Лара выиграла раунд в какой-то игре, потом усмехнулась, развернулась и растворилась в море гостей вечеринки.

Лару изумила её дерзость – как будто между ними было какое-то соперничество.

– Держи. – Бен отдал ей бокал шампанского – второй, который она держала в руках за сегодняшний вечер, но этот не был иллюзией.

Отпив глоток, она указала бокалом на бар.

– Видела, тебя подстерегла Ким Ландау?

– К несчастью. – Он чокнулся с её бокалом.

Лара сделала большой глоток шампанского. Как вообще возможно, чтобы сегодня она посчитала Тодда реальным, тосковала по нему так, словно он никогда её не покидал, но в то же время её не оставляло любопытство по поводу природы отношений Ким и Бена. Её мысли начинали смешиваться. Она им больше не доверяла.

Сразу же после этого по залу разнёсся громкий звон – официанты звуками ксилофона известили гостей, что ужин вот-вот будет подан.

Толпа начала двигаться в сторону заднего двора к столам. Наверху был натянут шатёр, белая ткань струилась над головой.

– Потрясающе, – оценил Бен, увидев цвет и текстуру ткани, цветы и свечи.

Вместо традиционных круглых столов Марла Арчер устроила несколько длинных, как на Тосканском ужине. Над каждым столом висели зелёные гирлянды из виноградных лоз и светильники. Зеленовато-жёлтые скатерти дополняли букеты голубых, зелёных и кремовых гортензий с кремовыми розами. Также выделялись высокие золотые канделябры или высокие вазы, золотистые плетёные кресла и блюда. Все столы мерцали – через каждые несколько дюймов горели свечи. В прошлом году Марла стала основным фотографом вирджинских виноделен, так что в этом году каждое блюдо сопровождалось местным вином, пожертвованным для мероприятия.

– Марла сегодня была ко мне очень добра, – поделилась Лара, вспоминая, как Марла помогла ей сбежать от Ким Ландау.

– А вот ко мне не всегда. – Бен допил шампанское одним глотком.

Лара нашла за столом карточки с их именами: Одри и Бен сидели напротив друг друга, Лара – справа от Бена, а Инес Фавр, жена Луи Фавра, директора цирка Риволи, слева. На противоположной стороне стола Одри сидела между Гастоном и Луи.

Одри и Гастон, явно флиртующие друг с другом, были очаровательным зрелищем. Лара не могла определить, когда отношения между ними переросли в романтические, но сейчас по ним было понятно, что они пара. Пока подавали салаты, Гастон часто наклонялся к Одри, что-то шепча ей, и та сияла. Лара никогда не видела столько радости на лице матери. Ей стало немного грустно за отца, который, казалось, до сих пор был привязан к бывшей жене. Джейсон сегодня взял ночную смену на станции. Он избегал Лару весь день после вчерашней песни, и она чувствовала себя виноватой. Хотя Джейсон не слишком любил мероприятия вроде сегодняшнего, Лара задалась вопросом, знал ли он об Одри и Гастоне и не из-за этого ли решил держаться в стороне. Или это тоже из-за неё? Она вспомнила, как он смотрел на неё накануне: как будто призрака увидел.

А что если человек в поле был всего лишь наваждением? Если он и Марго – иллюзия, как и Тодд? Хотя мужчина заверил её, что он «не менее реален, чем она сама», именно это и сказал бы плод воображения. Вспоминая выражение ужаса на лице Сесиль, когда она впервые рассказала ей о посещении мужчины, Лара задумалась, не боялась ли прабабушка, что она сходит с ума, как Марго? Это подразумевала мать, предостерегая её о том, что надо скрывать магию? Использование магии вызывало безумие? Галлюцинации? Лара ушла глубоко в свои мысли, пока не почувствовала, как мать пинает её под столом, возвращая её внимание к разговору. Она не осознавала, что сидит, уставившись в пространство и потирая шею.

– Говорят, четверо людей из Вашингтона, округ Колумбия, в этом месяце купили у нас здесь вторые дома, – сказала Одри, крутя длинную серёжку. – Это уже тенденция.

Она встретилась глазами с Ларой – просьбой обратить внимание.

– Хорошая ли? – Бен отодвинулся на стуле и потрогал одно из цветочных украшений. – Я не уверен.

– Должно быть, причина в низкой преступности, – промолвила Лара тихо, видя удобный случай подразнить Бена.

– Умничают тут всякие, – сказал Бен, ухмыляясь, но не глядя на неё.

Когда официант долил ещё вина, Одри наклонилась вперёд, свечи подсвечивали её лицо. – А ещё у Гастона есть новости о картине, да?

– Oui, – согласился он. – Я написал на электронную почту своему приятелю Барби, Барроу. – Смокинг у Гастона, очевидно, был свой собственный. Его обычно растрёпанные волосы были собраны в гладкий низкий хвост. Преображение далось ему так непринуждённо, как будто в жизни ему доводилось носить тонны смокингов.

– Барроу-четвёртому? – Лара вскинула брови. Она пыталась показать Одри, что сосредоточилась на разговоре.

Гастон усмехнулся.

– Да. Barrow-le-quatrième. Я отправил ему фотографию вашей картины. Сегодня утром он позвонил из Парижа, разбудил меня от замечательного сна. Он очень взволнован.

– Друг Гастона считает, что картина может быть оригиналом работы Жиру, – объяснила Лара Бену. Ей очень нравилось насыщенное красное вино, и она отпила ещё немного, чтобы убедиться, что оно действительно настолько хорошо, как показалось после первого глотка.

– Да, – Гастон понизил голос, словно боялся, что их подслушивают. – Барроу даже думает, что это может быть одна из картин Жиру, которые давно считаются пропавшими. «Дамы Тайного Цирка», так их называли.

– «Дамы Тайного Цирка»? – Лара наклонилась, чтобы послушать его, теперь разговор её действительно заинтересовал. – Звучит таинственно.

Гастон кивнул и сделал глоток вина.

– Так и есть. Вся эта серия картин пропала больше чем на семьдесят лет.

– А что такое этот «Тайный Цирк»? – Бену, кажется, было смешно. – Я так понимаю, Цирк Риволи – это не он?

– Определённо нет, – сказала Одри, промокая уголки рта льняной салфеткой.

Луи Фавр, директор «Риволи», навострил уши.

– Что вы там сказали о Тайном Цирке?

– А вы что-то о нём слышали? – Одри повернулась к нему.

– Разумеется. Все циркачи о нём слышали, я удивлён, что вы нет, Одри. – Луи Фавр был большим крепким мужчиной с пышными усами толщиной с малярную кисть. – Это легенда. – Он покрутил в руках бокал с чем-то на вид похожим на бурбон.

– Нет, – покачала головой Одри, – я никогда прежде о нём не слышала.

– Мой друг Барроу довольно много писал об этой теме и считает себя экспертом, – пояснил Гастон, наклоняясь в сторону Одри, чтобы слышать, что говорит Фавр. – Это одна из его навязчивых идей. Он так о ней рассказывает – заслушаешься. Он что-то такое болтал о таинственном цирке, у которого нет материального здания.

– Oui, – кивнул Фавр. – По слухам, он существовал в Париже в двадцатые годы. Гости получали билеты и инструкции, куда идти, и вуаля – здание появлялось из ниоткуда. – Когда-то Фавр вёл представления в цирке Риволи и хорошо умел рассказывать истории. – Но, – он поднял палец, – только перед владельцами билетов. Если у кого-то рядом не было билета, они не видели перед собой никакого цирка.

– Чем-то похоже на золотые билетики Вилли Вонки. – Бен поигрывал своим бокалом. Хотя Лара была рада быть здесь с Беном, иллюзия Тодда нависла над этим вечером, подавляя впечатления от их первого свидания. Или поэтому она призвала иллюзию Тодда? Потому что втайне боялась идти дальше?

– Мы, французы, все немножко сумасшедшие, – шутливо сказал Гастон, подмигнув.

Лара заметила одного из парней, которые разговаривали с Марго. Когда он проходил мимо стола, она потянулась к нему.

– Извините, можно спросить?

Она поднялась со своего места и сделала несколько шагов по направлению его движения.

Он обернулся. Судя по запаху, он уже довольно много выпил.

– Конечно, милашка… что угодно.

– Женщина, с которой я вас недавно видела. Та, в золотом платье.

Парень улыбнулся – его передние зубы заходили один за другой.

– Марго. Ага, но я не знаю, куда она ушла. Люблю таких ретро-дамочек, всех из себя Бетти Пейдж. – Он подмигнул Ларе, и ударная волна виски в его дыхании чуть не свалила её с ног. – Твоя подруга?

– Что-то вроде того, – сказала Лара.

– Мне бы её телефончик.

Лара отвернулась, бросила через плечо:

– Вряд ли у неё есть телефон! – и с улыбкой пошла к своему столу.

И Одри, и Бен посмотрели на неё очень пристально. Гастон всё ещё говорил, и не похоже, чтобы она много пропустила. Она вздохнула с облегчением. Кто-то другой, пусть даже пьяный, видел сегодня Марго. Это не было её галлюцинацией.

– В каком-то смысле это была цель для богатых и знаменитых людей той эпохи, особенно вашего «потерянного поколения». – Гастон всё ещё рассуждал на тему картины. – По мнению Барроу, Жозефина Бейкер, Гертруда Стайн, Эрнест Хемингуэй, Ман Рэй и Фрэнсис Скотт Фицджеральд – все были гостями Тайного Цирка. Жиру – единственный художник, получивший разрешение его нарисовать, и это очень показательно.

После перемены блюд, когда все сконцентрировались на своих тарелках, полных жаркого «море и суша» из лосося и филе, Лара осторожно сформулировала свой следующий вопрос:

– А его когда-нибудь называли Дьявольским Цирком, мистер Фавр?

Мистер Фавр встретил её взгляд.

– Да, называли… и это также точное его описание, насколько я слышал. В этом цирке происходили ужасные вещи.

– Например? – Бен резал филе на своей тарелке.

– Убийства, – сказал Фавр, отправляя в рот новую порцию. – Люди пропадали без вести.

– Ну, это по твоей части. – Одри улыбнулась Бену. – И вы верите в эту легенду, Луи?

– Верю, – сказал Луи серьёзно. – Когда-то я был знаком с людьми, которые его посещали. Они говорили, это было чудовищное действо – как и многое в искусстве того времени. Но также видевшие его утверждают, что это был прекраснейший цирк из всех когда-либо существующих. Ах, что бы я ни отдал, чтобы увидеть его!

Из того, что она прочла в дневнике Сесиль, Лара заключила, что Луи был бы первым кандидатом на пригласительный билет, особенно если бы отдал что-то, чтобы его получить.

– Вы думаете, что Сесиль выступала в этом странном цирке? – Одри рассмеялась. – Это безумие, Луи! Вы же её знали. Да бог ты мой, она ходила в брюках хаки!

– Может быть, и нет. – Гастон повернулся к Одри, поднимая палец. – Прости, Одри, я не успел тебе сказать. Когда я снял раму и перевернул картину, на обратной стороне было написано название. И там на самом деле не упоминалась Сесиль. Вместо этого надпись гласила «Сильви на скакуне». Возможно, Одри, твою бабушку также называли Сильви?

– Нет, – отказалась Одри. – Никогда. Только Сесиль.

– Тогда, вероятно, на портрете не Сесиль Кабо.

Одри и Лара посмотрели друг на друга. Они обе думали об одном и том же. Портрет напоминал Сесиль. Это должна была быть Сесиль, разве нет?

Но потом Лара вспомнила, что в дневнике Сесиль фигурировала Сильви. Наездница, дочь мадам Плутар. Неужели они ошибались?

Гастон пожал плечами.

– Барроу с удовольствием сам взглянул бы на картину. Он предлагает нам его посетить. – Он наклонился так низко, что даже Луи Фавр не смог бы его расслышать. – Это полотно может оказаться довольно ценным. Оно может оцениваться в восемь или десять миллионов долларов.

– Правда? – Лара встретилась взглядом с матерью. Как и у многих, кто владел фермами в Вирджинии, бизнес у них шёл неравномерно и чаще всего финансировался из старых накоплений, которые уже иссякали. Десять миллионов долларов могли изменить всё. Она быстро прикинула, что можно будет сделать с этой суммой. Расширить бюджет станции. Купить матери несколько новых лошадей.

– Он приглашает нас в Париж.

Одри замешкалась:

– Но она не может…

– Париж? – Второй раз за сегодня её звали в Париж. Это не могло быть совпадением.

– Смена обстановки… Париж… раскрыть маленькую тайну из мира искусства. Было бы весело, non? – Гастон вопросительно поднял бровь.

– Вино… миндальные круассаны… десять миллионов долларов. – Лара кивнула. – Я в деле. – Она заметила, что матери вдруг сделалось очень некомфортно: та начала ёрзать в кресле и трогать свою причёску. – Всё в порядке, матушка?

– Да, всё хорошо. – Одри выглядела далеко не хорошо.

– Bon. Напишу сегодня Барроу на почту, – сказал Гастон.

После ужина в вестибюле здания городского совета выступал оркестр Цирка Риволи. Просторные лестницы и балкон заполонили гости, люди пили коктейли и танцевали.

Бен и Лара подошли к лестнице понаблюдать за участниками вечера.

– Могу ли я предложить вам шампанское?

– Да, будьте любезны, – ответила Лара.

Они спустились вниз.

Бен поднял палец, показывая, чтобы Лара подождала его минутку у подножия лестницы, и отправился к бару.

Он вернулся с двумя бокалами, но, вместо того чтобы вручить один Ларе, поставил оба на высокий комод на ножках и взял её за руку, увлекая на танцплощадку. Она обвила рукой его шею, почувствовала, как близко прижимается к ней его тело. О, как бы ей хотелось, чтобы эта ночь повернулась по-другому. Бен был её ближайшим доверенным человеком. Её смущали чувства к нему? Она, как предположила её мать, пыталась выбить клин клином? Нет. Сейчас, когда они танцевали, Лара знала, что он занимает в её жизни значительное место. Она просто сомневалась, что этого ему будет достаточно. Даже сейчас он выжидающе смотрел на неё.

– Ты сегодня где-то витаешь, – заметил Бен.

Она улыбнулась. Ей трудно было что-либо от него скрыть.

– Я слышала, что ты ужасно танцуешь.

– Нет. Я отвратительно танцую вальс и совсем не умею танцевать танго. Смотрю, ты говорила с Марлой. Ей нравится рассказывать всем, что я не умею танцевать. И перестань уклоняться от ответа.

– Я в порядке. Хватит на меня наседать.

– Ты прекрасна.

Она закрыла глаза. То же самое раньше сказал ей Тодд на лестнице.

Бен наклонился, и Лара почувствовала запах его лосьона после бритья.

– Можно я скажу тебе кое-что, что никогда раньше не говорил? Я в том смысле, что много раз хотел тебе сказать, но я не знаю, как аккуратно затронуть эту тему.

– Скажи. – Её щека почти касалась его лица, и она шептала ему в ухо.

– Безумно жаль, что никто тебя не видел, – сказал он. – В тот день. – Он повернул голову, она почувствовала его дыхание на своих волосах. Ему не требовалось уточнять, какой день он имеет в виду. Она знала: день её свадьбы. – Ты сногсшибательно выглядела.

Она вспомнила тот эпизод – как она вышла из церкви через высокие готические двери. Она схватилась за Бена крепче, прижалась ближе. Это было такое откровенное признание – и воспоминания о том дне до сих были для неё такой болезненной раной, что соединяли их, как клей.

– Спасибо тебе, – прошептала она – более искренне, чем когда-либо в жизни. Так они танцевали две песни, крепко обнявшись, чувствуя ритм чужого дыхания.

Наконец Бен взял её за руку и повёл к дверям, по ступеням лестницы и по кварталу к её дому. Хотя она была рада уйти, на душе у неё было тяжело. Ей придётся сказать Бену Арчеру, что она не готова. Они шли молча, его рука лежала у неё на пояснице. У калитки она всё ещё слышала отдалённое эхо джазового оркестра на приёме на улице внизу.

– «Лунная Серенада».

– Ты слушаешь Глена Миллера? – почти восхитилась она.

– Я человек с широким кругозором, Лара Барнс. Не только вы разбираетесь в музыке.

Он обхватил Ларину ладонь и провёл её через калитку к качелям на веранде.

– Нисколько в вас не сомневаюсь, – сказала она, усаживаясь на сиденье. Они начали раскачиваться, звучание оркестрового кларнета, словно из другого времени, соперничало с шелестом ветерка в листке, стуком мошек, бьющихся о лампу, и фальшивым звяканьем «музыки ветра» где-то вдалеке.

– Люблю все эти летние звуки, – мечтательно сказала Лара.

– Газонокосилки, – иронично добавил Бен.

– Лёд в бокалах.

Лунный свет подсвечивал его глаза. Она изучала его лицо, любуясь рельефными чертами и тем, как луна отбрасывает на него тени.

– Можно кое-что тебе рассказать? – Лара уцепилась пальцами за край сиденья, чтобы придать себе устойчивости.

Бен взглянул на неё с неодобрением. После всех месяцев, когда она рассказывала ему всё, даже самые крохотные детали, о Тодде и своих переживаниях, она уже заранее знала ответ.

– Мне показалось, что я видела его сегодня, – сказала она, глядя вниз на подол своего платья, подметающего землю с каждым движением качелей. – В толпе.

Он помолчал, потом вздохнул.

– Его?

– Его, – подтвердила Лара.

– Раз ты его видела, мне, ну, звонить Дойлу и проводить расследование?

– Нет, – сказала она с грустью. – Это было не по-настоящему. Я ошиблась.

– Но ты хотела бы увидеть его, – уточнил он упавшим голосом и с длинным выдохом откинулся на спинку качелей. – Я так и знал, что ещё слишком рано.

– Я очень растерялась, – поспешно проговорила Лара. – Не надо было тебе говорить.

– Ну, знаешь, мне бы, конечно, не хотелось, чтобы ты думала о нём сегодня вечером… но вообще нет, я рад, что ты со мной откровенна.

– Я думала, что я уже в порядке… и готова к этому. Я правда так думала.

Они оба не произносили вслух его имя – Тодд, – как будто он обладал над ними обоими некой властью, которая только усилится от его имени.

– Ох, Лара. – Бен ласково притянул её к себе. Она опустила голову ему на плечо. – Это же не гриппом переболеть.

Спустя несколько минут тишины он поднялся с качелей. Внезапное отсутствие его веса качнуло сиденье в сторону, пока Лара не вытянула ноги, чтобы качели остановились.

– Я пойду, – сказал он.

Она тоже поднялась и прошла вслед за ним к краю веранды, одновременно желая, чтобы он ушёл и она смогла в одиночестве обдумать все детали сегодняшнего вечера и вместе с тем – чтобы он остался, потому что ей искренне нравилось его общество.

– Я прекрасно провела с тобой вечер, – сказала она. – Правда. Мне просто нужно ещё немного времени.

Он приблизился и взял её за руку.

– Не отчаивайся, – прошептала она. Столько времени она никого не касалась вот так. – Я когда тебя вижу, у меня бабочки в животе.

– И у меня. – Он осторожным поцелуем коснулся её головы – сбоку, рядом с виском.

Когда он спускался по ступенькам, Лара потрогала свою шею, чувствуя, что вся горит румянцем, а потом провела рукой вдоль линии роста волос.

Никто никогда не целовал её в висок.

Лара смотрела ему вслед, пока он не миновал изгородь Мильтонов. Несколькими часами ранее на этой же улице их пути могли пересечься с Альтаказром. У изгороди Бен задержался, как будто собирался повернуть обратно, но, похоже, передумал и ушёл окончательно.

Глава 15

Лара ничуть не удивилась, на следующее утро увидев Одри на пороге. У матери на вчерашнем приёме было очень говорящее лицо, пока Гастон рассказывал о картине и предлагал отвезти полотно в Париж к эксперту-историку. К концу ужина Одри выглядела расстроенной и напряжённой, постоянно трогала свои волосы и разминала мышцы шеи.

Мать решительно прошла в дверь с бумажным пакетом продуктов, из которого наружу торчал багет. Продукты, разумеется, были уловкой, её фирменным способом кого-нибудь разговорить над чашкой кофе с миндальным круассаном. Хьюго, Оджоб и Манипенни носились у неё за спиной, клацая когтями и оскальзываясь на деревянном полу. Ларе по звуку показалось, что кто-то из них – скорее всего Хьюго, он всегда во всём пытался быть первым, – потерял равновесие на полированном дереве и, скользя, врезался в стену.

Лара последовала за матерью на кухню. Старая кухня в её доме, по всей видимости, хранила много воспоминаний о шикарных вечеринках в 1920-е и 40-е. Кухонная дверь была с форточкой, которую Лара всегда держала открытой, – возврат в те времена, когда в доме держали прислугу и не было кондиционеров. Правда, кондиционер в доме так и не появился, но эпоха кухонной прислуги давно прошла. Деревянные шкафчики занимали всю стену, от пола до потолка, с потайными хлебными ящиками и ларями для муки. Немало денег стоило перекрасить шкафчики в светлый цвет под названием «известняк», заменить старую столешницу на гранитную и обновить светильники и бытовую технику. Завершённый ремонт кухни давал Ларе надежду, что и всему остальному дому можно вернуть былое величие.

Лара налила собакам воду в миски, но все трое подняли на неё глаза, как будто ожидали большего.

– Ты их что, не кормила? – Они были превосходными попрошайками.

– Кормила, естественно. – Одри шуршала пакетами. – Но они знают, что у тебя припрятано собачье печенье.

Лара открыла контейнер для муки и достала печенье. Псы проглотили угощение, громко чавкая, и разлеглись греться в ярком утреннем солнечном свете под открытым окном.

– На фермерском рынке сегодня потрясающая вишня. – Мать раскладывала всевозможные бумажные кульки по Лариному самодельному столу в центре кухни. – Думаю испечь пирог.

– Как тебе вчерашний приём?

Одри осмотрелась.

– Ну, я задалась вопросом, встречу ли я здесь этим утром Бена Арчера.

– Нет, – смутилась Лара и спряталась за дверцей холодильника, пока доставала молоко для кофе.

– Ну что ж, вся эта задумка Гастона – чушь полная. Ты же не думаешь на самом деле поехать в Париж? – Одри заметно собралась с духом. – Эта картина ничего не стоит, Лара. В смысле, я хотела сказать ему сама, но…

В тишине Лара налила две чашки кофе и отправила одну по кухонной столешнице к матери, как последнее предложение мира перед сражением.

– Но ты вместо этого решила начать с меня. – Лара отхлебнула кофе. Напиток пока был горячий, и она поставила чашку обратно на стол, чтобы дать ей остыть. – Я намерена поехать в Париж. Если эта картина действительно имеет ценность, там потребуется представитель от семьи. Тебе так не кажется? К тому же у меня до сих пор остался авиабилет от свадебного путешествия, и мне нужно использовать его до октября. Звёзды сошлись.

– Ну, честно говоря, меня беспокоит твой отъезд.

– О чём тут беспокоиться? – Лара засмеялась. – Мне тридцать лет.

– Это небезопасно.

В месяцы после исчезновения Тодда Лара продолжала подозревать, что мать знает больше, чем говорит. Теперь эти подозрения постепенно превращались в уверенность.

– Эта картина может стоить миллионы.

– Или ничего не стоить, – отмахнулась Одри.

– Гастон так не считает, а он искусствовед.

– Тогда я могу поехать в Париж с Гастоном, не ты.

Лара глубоко вдохнула, упёрла руку в бедро и выпрямилась. Она решила, что лучшей тактикой будет ничего не говорить.

После доброй минуты в тишине мать наконец произнесла:

– Ну, скажи что-нибудь.

Лара пожала плечами.

– Мне нечего добавить. Как бы мне ни было больно говорить тебе это, матушка, ты многое от меня скрываешь. – Та запротестовала, но Лара вскинула руку, останавливая её. – Ты это отрицаешь, естественно, но мы обе знаем правду. Я еду в Париж. Конец дискуссии. Если проблема в Гастоне, необязательно, чтобы он ехал со мной. Я могу сама встретиться с Эдвардом Бингемптоном Барроу-четвёртым. Это наша фамильная картина.

– Да в конце-то концов, что, по-твоему, я от тебя скрываю? – возмутилась Одри, раздувая ноздри. – Я… Я говорила тебе, что не знаю…

– Ничего, – резко оборвала её Лара. – Ничего ты мне не говорила.

– Потому что тут нечего рассказывать, Лара. – Одри отхлебнула свой кофе и поставила чашку на стол с глухим стуком. – Ты несёшь какой-то бред.

У Одри не было склонности к манипуляциям. То, что она так долго держала что-то в тайне от Лары и так сильно протестовала, означало, что она боялась. А так напугало бы её только что-то значительное. Совместив эту догадку с тем, что Шей Спир сказал ей в цирке и что подтвердил мужчина прошлым вечером, Лара рискнула сблефовать.

– Я знаю, что она пытается убить меня. – Она уверенно взглянула матери в глаза, не моргая.

Одри едва не взвизгнула, собаки мгновенно подняли головы.

– Кто тебе сказал?

У Лары ослабели колени. Когда она думала, что сейчас поступит по-умному, она не ожидала, что на самом деле окажется права.

– Мужчина в цирке.

– Какой мужчина в цирке? – Одри широко распахнула глаза.

– Предсказатель.

В обмен на информацию Лара пообещала Альтаказру, что не расскажет о нём матери. Она сочла, что в этом случае разумно держать слово.

Мать заметно расслабилась.

– Ох, дорогая, ну ты же не можешь считать, что этот несчастный мальчишка-подросток абсолютно во всём был прав. Да господи, он ещё из переходного возраста не вышел.

Но Ларин блеф сработал. Кто-то действительно пытался её убить, и замечание о «мужчине» сильно встревожило её мать. Лара только не назвала того самого мужчину: Альтаказра.

– Нет, он сказал всё правильно. Вот почему ты пришла убеждать меня не ехать в Париж. Перестань нести чушь, матушка, скажи как есть. Ты же никогда не говорила мне правду про Тодда. Мы обе это знаем. – Лара двинула плечом.

– То есть?

Лара снова уклончиво пожала плечами, но ничего не ответила.

Одри опустилась на табуретку напротив и сложила руки перед собой, будто набираясь духу перед тем, как заговорить.

– Существуют чары, которые мы должны поддерживать, чтобы оставаться в безопасности.

– Что? Чары? – Лара склонила голову. И тут до неё дошло: противоестественное благополучие их городка. Это из-за чар. Это всё объясняло. Откровенно говоря, это единственное, что могло хоть что-то объяснить, и она поверить не могла, что не додумалась раньше.

– Женщины в нашей семье произносили защитное заклинание с 1935 года. Первой его произнесла Марго, моя мать, когда ей было девять.

– Марго? Не Сесиль?

Одри покачала головой.

– Судя по всему, нет, хотя я не знаю, почему. Когда матушки не стало, потребовалось, чтобы я поддерживала чары. Сесиль научила меня, как это делать. Она много раз видела, как Марго повторяет заклинание.

– Я не понимаю. Почему городу нужно заклинание?

– Городу не нужно заклинание. Оно нужно нам. Керриган Фоллз просто выгоден наш защитный покров. Сесиль сказала, что то, от чего она убежала из Парижа, будет вечно преследовать нас без этого заклинания. Мне приходится обновлять его каждый год.

Лара вспомнила слова Альтаказра прошлой ночью: «Полотно этого старомодного городочка, созданное твоей семьёй, начинает рваться. Без моей помощи, я опасаюсь, это может плохо закончиться». Вот что за «полотно» он имел в виду.

– Дай угадаю. Ты произносишь заклинание девятого октября?

Мать серьёзно кивнула.

– И всё идёт как надо за исключением одного случая раз в тридцать лет, когда заклинание как будто спадает на одну ночь. Сесиль подчёркивала, что заклинание необходимо начать в 11.59 девятого октября и закончить уже десятого в 00.01.

– Вот почему ты не хотела, чтобы мы поженились в тот день.

Одри прикрыла глаза, как будто думала о чём-то болезненном.

– Я просто хотела, чтобы ты перенесла свадьбу на весну. Это страшная дата, и я поверить не могла, что ты выбрала именно её, но я клянусь, я не знаю, что произошло с Тоддом, милая. Ты должна мне поверить. Я знаю одно: что бы с ним ни случилось, это случилось в ту самую дату, поэтому, возможно, связано с нами, но я не уверена до конца. Сесиль не уточняла. Никогда. – Одри как будто приводили в раздражение мысли о Сесиль. – Я всегда считала, что она что-то скрывает, так что, наверное, я могу понять твоё недовольство.

Лара помнила, какой упрямой и скрытной бывала Сесиль, но также знала, что Одри скрывает от неё ещё что-то. Что-то связанное с Альтаказром.

– Могу я узнать, что свело с ума бабушку Марго?

Одри снова отпила кофе.

– Это произошло примерно в то время, когда проявилась её магия. Сесиль говорила, что она включала радио, поджигала плиту. Моя мать всегда жаждала внимания, поэтому она всячески старалась со злым умыслом пугать людей. Потом она объявила, что видела мужчину, стоящего в поле. Он заговорил с ней. После этого она так и не стала прежней.

Лара отклонилась назад к столешнице.

– Ты тоже его видела?

– Тоже? – Она нарочито выделила это голосом. Их с Ларой взгляды встретились.

Лара не собиралась признаваться первой, так что склонилась над столом к матери, ожидая ответа. Она целую вечность терпела её тайны.

Когда Одри поняла, что Лара ждёт её слов, она заговорила снова.

– Впервые я увидела его, когда мне было семь лет. Моя магия только проявилась, и Сесиль пришла в ужас от того, что он может искать меня. Он пришёл, но я велела ему убираться прочь, – сказала Одри с печальной, отсутствующей улыбкой. – Сесиль сказала, что магия убила мою мать, свела её с ума. Я видела, с какой болью говорят о ней Сесиль и мой отец, так что, когда со мной началось то же самое, я не хотела иметь ничего общего с этим наследственным безумием, с магией. Альтаказр приходил ко мне дважды. Оба раза я отказалась говорить с ним. Во второй раз он даже привёл с собой мою мать.

– Марго? – Лара поняла, как это было жестоко.

– Она была не в себе, даже тогда. Говорила как безумная. – Одри вытерла глаза и попыталась счистить с пальцев тушь. – Я была ребёнком, Лара. Я увидела её – женщину, которую больше всего хотела увидеть, – и проигнорировала. Знаешь, что это такое для семилетней девочки без матери?

Лара накрыла ладонью руку матери, представляя маленькую Одри и этих двоих – Альтаказра с его очками и Марго с зонтиком от солнца.

– Мне так жаль.

– Я никогда не знала её и всё же отпустила, – горько сказала Одри, – потому что ужасно боялась того, чем она была… чем, как я думала, становлюсь и я.

– Тем, кто мы есть, – закончила за неё Лара.

– Да, – согласилась Одри, крепко сжимая её руки. – Тем, кто мы есть.

– А кто мы? – Лара припомнила движущуюся спиритическую доску на пижамной вечеринке, открывающиеся замки на дверях дедушки и зачарованное свадебное платье.

– Я не знаю, – призналась Одри. – Мне кажется, что ответы были рядом, просто в то время я не хотела их узнавать. После смерти Сесиль было уже поздно, но она никогда не любила рассказывать о Париже. У тебя, должно быть, больше информации в этом дневнике, чем я когда-либо вытянула из неё.

Лара подошла к портфелю и вытащила дневник.

– Возможно, в этом ты права. – Она отдала матери перевод. – Здесь есть несколько белых пятен, где мой французский хромает, но это, видимо, язык той эпохи, который я не могу понять.

Одри указала на дату в начале дневника, достала из сумки очки для чтения и углубилась в Ларины заметки:

– Но это же неправдоподобно, Лара.

– Я знаю, ты считаешь, что она не писала дневников, но я уверена, что это дневник Сесиль того времени, когда она жила в Париже. Там описывается эта вражда между Сесиль и её сестрой-близнецом. А ещё там есть третья девушка, Сильви. Она наездница.

– «Сильви на скакуне»? – Одри задумалась, но тут же отказалась от этой мысли. – Сесиль никогда не упоминала, что у неё есть сестра, и уж точно не близняшка.

– Я думаю, Сесиль много что не упоминала. – Лара пролистала страницы. – Тебе не кажется странным, что из всех профессий, которые она могла выбрать, Сесиль решила основать цирк?

– Да, предприятие не из тех, которые тогда часто возглавляли женщины. Хотя в цирках женщинам много платили, особенно после войны. Но я поняла твою мысль: случайно таким делом не займёшься.

– Если только она не росла в цирке. – Лара вручила матери тетрадь. – Женщина из этого дневника жила и работала в очень, очень странном цирке.

– Тайный Цирк… – Одри протянула руку к Лариной щеке. – Я терпеть не могла что-то от тебя скрывать.

– Я знаю, – сказала Лара. Она прекрасно понимала мать, ей было чудовищно не по душе скрывать, что она тоже видела Альтаказра, но ставки были слишком высоки. – Что-то с этим дневником не так. Сесиль здесь – не наездница, она воздушная гимнастка и тоже обладает магическими способностями, почти как мы. Все ответы, что нужны нам, – в Париже.

– Если ты собираешься уехать из Керриган Фоллз, тебе нужно выучить несколько защитных заклинаний.

– Я много путешествовала без всяких защитных заклинаний, – со смехом отказалась Лара. – Я же была в Европе и на гастролях с папой.

Вид у Одри стал виноватый.

– Нет, дорогая, ты ошибаешься. – Она с силой раскрутила чашку. – Я знаю, все считают, что я не желала заниматься Цирком Марго и потому его закрыли. Но это не так. Я хотела быть в цирке, но Сесиль так натерпелась с матушкиным сумасшествием, с рассказами о том, что во время гастролей её мучили пара демонов, мужчина и женщина: женщина угрожала убить, а мужчина, наоборот, пытался помочь. Всё стало плохо – совсем плохо – в Гаффни, когда Марго заявила, что женщина-ангел с белыми волосами дала ей защитное заклинание. Сесиль, естественно, подумала, что это обычные её бредни, пока Марго не произнесла заклинание. Сесиль говорила, что вокруг немедленно умолкли птицы, поднялся ветер, листья падали с деревьев, цветы вяли – ты поняла суть. Затем, в безумной попытке проверить силу чар, Марго вышла на проезжую часть.

Лара округлила глаза.

– И?..

– Машины расступились перед ней. – Одри вздрогнула. Из кухни потянуло лёгким сквозняком, и эрдельтерьеры подняли головы, принюхиваясь. – Марго утверждала, что ей сказали читать это заклинание каждый год девятого октября, чтобы защититься, но оно сработает лучше, если она останется на одном месте. Что-то в её истории о беловолосой даме обеспокоило Сесиль до такой степени, что она поверила. Когда я немного подросла, она и мне велела читать его, чтобы оставаться в безопасности. Но Марго была права. Оно не действует вне Керриган Фоллз. Если мы не здесь, оно даёт определённую защиту, но повторять его надо ежедневно. К старости Сесиль начала думать, что «женщина-ангел» не хотела, чтобы мы постоянно разъезжали с цирком, особенно после несчастного случая с моей лошадью.

– Какого несчастного случая? – Лара слышала все байки от бывших артистов Цирка Марго. Ни одного упоминания о несчастном случае с участием матери.

– Моя лошадь, Красотка, наступила в странную ямку, которая появилась из ниоткуда на одном из моих выступлений. Я перелетела через её голову и чуть не сломала шею. Красотка сломала ногу, её усыпили у меня на глазах.

– Так это Сесиль закрыла цирк.

– Я не хотела, но она настояла. Я думаю, старые циркачи воспринимают мой бизнес с лошадьми как признак того, что я отвернулась от своих корней, но это неправда. Я обещала Сесиль, что даже обсуждать это не буду, особенно после того как ты родилась. Когда ты отправилась в тур с отцом, я приезжала в каждый город, где вы гастролировали. Ты просто не знала, что я там. Я честно произносила заклинание каждый вечер. И даже после этого произошёл тот инцидент с проводом от электрогитары, который чуть не убил тебя током.

– О, да это просто идиотская случайность, матушка.

Лара как сейчас помнила изношенный провод и лужицу воды, которой неоткуда было взяться, – её невозможно было списать на дождь или на протекающий потолок амфитеатра. Тем не менее заряд прошёл через её руку. Когда она перевернула ладонь, рубец всё ещё был заметен – в центре, как от стигмата.

– Нет. – Одри покачала головой. – Ты чуть не погибла на сцене перед пятью тысячами людей. Даже Джейсона это напугало. Вот почему он больше никогда не звал тебя с собой на гастроли.

– А как же то лето во Франции и Италии?

– Изменённый цвет волос и солнечные очки творят чудеса маскировки. И даже тогда тебя едва не сбил мопед в Риме.

Лара тяжело оперлась на стол.

– Но это…

– Тоже случайность? – оборвала Одри. – Здесь мы в безопасности. Матушка утверждала, что есть своего рода демон, который пытается убить нас. Женщина.

– Ты знаешь, кто?

Одри снова покачала головой.

– Но ты постоянно напоминаешь мне, что тебе уже тридцать и ты сама можешь о себе позаботиться, так что пришло время научить тебя тому, чем мы занимаемся на самом деле.

Они прошли в комнату Лары, и Одри заняла место на полу, усевшись на коврик перед камином.

– Мне нужна только одна свеча. Но ты имей в виду, что тебе нужно всегда носить свечу с собой, куда угодно. Ты должна делать это каждую ночь.

Лара нашла свечу и вручила матери.

– Превосходно, – одобрила Одри. – Привередничать нечего. Огонь необходим для заклинания.

Мать снова и снова проводила рукой над огнём, и Лара даже забеспокоилась, что она обожжёт ладонь, но та лишь приобретала блеск.

– У тебя будет так же, – пообещала Одри.

Bracatus losieus tegretatto.

Eh na drataut bei ragonne beate.

Дверь распахнулась, налетел порыв ветра. Мать улыбнулась.

– Готово, – сказала она. – А теперь сядь. Мне нужно научить тебя правильно это произносить.

Часть 2

Поездка в Париж

Глава 16

Пока они ожидали своего рейса у выхода на посадку, Гастон крепко держал Ларин переносной чемодан, в котором лежала запакованная картина «Сильви на скакуне». Они предпочли не обращаться в службу по перевозке предметов искусства, а взять картину с собой в самолёт. Освободившись от тяжеловесной рамы, она стала достаточно маленькой, чтобы подходить под стандарты международной ручной клади. Гастон выстелил чемодан с жёсткими стенками дорогой упаковочной бумагой и пузырчатой плёнкой.

Лара не была в Париже с лета после окончания второго курса колледжа. Лишь недавно она узнала, что тогда путешествовала не одна – мать поехала вслед за ней. Лара записала защитное заклинание и приобрела две маленькие свечки, которые теперь лежали в её сумке. Ей не хотелось признавать это, но её нервировала и даже немного пугала мысль о нависшей над ней опасности. В итоге Одри даже обдумывала идею присоединиться к ним, и Лара понадеялась, что у матери получится выкроить время на поездку, но на фермах Кабо вскоре должна была ожеребиться кобыла, и Одри решила остаться дома. Поездка будет короткой – всего сорок восемь часов. Они быстро встретятся с Эдвардом Бингемптоном Барроу и дадут учёному день на то, чтобы определить, настоящий это Жиру или нет.

В самолёте Лара забрала чемоданчик из рук Гастона, впихнув вместо него свою сумку. Это была её картина. Теоретически её семейная драгоценность. Гастон потянулся было взять у неё ручку чемодана, но Лара ответила ему тяжёлым взглядом.

– Я справлюсь.

Следующим утром они приземлились в аэропорту Шарль-де-Голль. Комнаты в отеле были ещё заняты, так что Лара с Гастоном сразу отправились на такси в Сорбонну, в Исследовательский институт истории искусств на рю Вивьен на правом берегу Сены, во Втором округе.

Странно было путешествовать с человеком, которого она едва знала. Он пил эспрессо литрами и имел привычку ходить туда-сюда, когда обсуждал по телефону страхование предметов искусства с напором биржевого маклера.

Во время поездки по незнакомым улицам родной Керриган Фоллз воспринимался чем-то настолько далёким, что мысли Лары снова вернулись к Альтаказру. Он сказал, что ей не придётся связываться с ним – он сам её найдёт. До сих пор в её жизни он только это и делал. Ларе действительно нужно было переключиться. Альтаказр сравнил Тодда со своей потерянной любовью, Юноной, утверждая, что они оба – лишь иллюзия. Хоть он и сообщил, что может дать ей ответы, которые она ищет, в душе Лара чувствовала, что ответ на самом деле был внутри неё все эти месяцы. Ей нужно было самой оказаться в другом месте, в непривычной обстановке, чтобы суметь признать: Тодд не мог вернуться.

Лара ушла глубоко в себя, а такси уже притормозило напротив высокого бетонного здания, и Гастон полез в бумажник, чтобы расплатиться с водителем.

В секции французского искусства они отыскали кабинет 313, принадлежащий Эдварду Бингемптону Барроу-четвёртому. Лара представляла его нескладным увальнем в твидовом костюме, но человек, открывший им дверь, выглядел совсем иначе: худощавый смуглый мужчина с коротко стриженными волосами, седеющими на висках. Он был невысокого роста, в белоснежной рубашке, чёрных брюках и туфлях от Гуччи и носил очки в роговой оправе. Кабинет в отличие от него самого выглядел гораздо менее изысканно. Растения в помещении больше походили на ископаемые – они словно старались сбежать через окно в поисках солнца или дождя, но окаменели в своих керамических горшках. Сотни книг громоздились стопками высотой человеку до бедра, некоторые из них были настолько неровными, что угрожали обрушиться, словно костяшки домино. Любой посетитель, желающий избежать катастрофы, проходил бочком к единственному стулу.

– Барби! – воскликнул Гастон. Он уже объяснял Ларе, что это смущающее прозвище пошло от фамилии.

– Буше! Ни капли не изменился! – Барроу сжал Гастона в крепком сильном объятии, которое несколько обескуражило субтильного француза.

– И ты, дружище! – Гастон повернулся к Ларе. – Это мадемуазель Лара Барнс. Лара, не Лора.

– Моя мама – фанатка «Доктора Живаго», – быстро вставила Лара – ей показалось, что нужно объяснить странное произношение.

– Лара, – произнёс Барроу, выделяя «а» в её имени с резким аристократическим английским выговором. У учёного была очень быстрая, неуловимая улыбка, а руки – большие и тёплые.

– Рад познакомиться. Дайте угадаю, вы представляли меня несколько иначе?

Он выжидающе повернул голову.

Лара с трудом нашлась с ответом.

– По правде, я ожидала кого-то более… твидового.

– Она сказала, у тебя дурацкое имя, – иронически заметил Гастон, не отрываясь от телефона: он просматривал там что-то, потирая подбородок.

– А когда вы виделись в последний раз? – поинтересовалась Лара.

Барроу взглянул на Гастона, и оба не смогли припомнить.

– В каком это было?.. Лет двадцать тому?

– Да, году в 1985-м, думаю, – согласился Гастон.

– И говорите, оба нисколько не изменились? – Лара приподняла бровь. – Лжецы.

Мужчины снова посмотрели друг на друга и рассмеялись.

– Un peu[15], – сказал Барроу и свёл пальцы вместе.

– Мы великие лжецы, – согласился Гастон.

Прекращая светскую беседу, Барроу потёр руки. Его рабочий стол был в беспорядке, и он начал прибираться.

– Я всю неделю ждал, когда увижу эту картину. – Он взглянул на посетителей с явным разочарованием, не видя ничего, кроме багажа. – Вы принесли её?

Гастон поднял чемодан на стол и расстегнул. Он снял часть упаковки, вытянул картину и предъявил её Барроу, как запелёнутого новорождённого.

Барроу надел перчатки и начал тщательно разворачивать каждый слой. Лара наклонилась над портретом. Казалось, если закрыть глаза, можно услышать перешёптывания и бормотания зрителей, пока конь скачет галопом по арене. Изысканные наряды посетителей служили напоминанием, что цирк в Париже в ту эпоху отличался от своих американских ярмарочных кузин, таких как Марго или даже Риволи. Здесь женщины носили жемчуга и меха. Цирки во Франции считались искусством, и относились к ним соответствующе. Ночное представление в цирке, хоть и менее престижное, чем поход в оперу, всё ещё считалось способом роскошно провести вечер в городе.

– Ты превосходно снял раму, Гастон, отличная работа, – похвалил друга Барроу и аккуратно взял картину в руки.

– Она была более поздняя, – ответил Гастон. – Вероятнее всего, 1940-х годов. Чудовищная подделка.

– Ещё и уродливая, – добавила Лара.

Барроу развернулся к другому столу с лампой, обогнув стоящую на полу стопку книг по искусству. Он вытащил лупу и начал тщательно изучать картину, пристально рассматривая каждый краешек и корректируя местный свет. Лара затаила дыхание. Если он не считает, что это настоящий Жиру, то всё её парижское приключение закончится спустя всего лишь полчаса от начала. Лара моргнула, стараясь держать глаза открытыми – веки отяжелели после перелёта. С момента, как Барроу подошёл к столу и включил свет, в помещении стало тихо.

Лара задумалась, не стоило ли им отложить дела с картиной на завтра, позволив себе денёк отдыха. А они вместо этого вцепились в мифическую идею, что могут быть владельцами знаменитого пропавшего шедевра.

В углу стояла коробка с книгами в твёрдом переплёте. Лара взяла самую верхнюю – «Эмиль Жиру: взгляд» авторства Эдварда Бингемптона Барроу. Когда Лара изучала музыку в колледже, она немного занималась историей искусств. Но не смогла припомнить ни одной работы Жиру, пока о нём не заговорил Гастон. Потом она заметила «Вампира». Любой студент художественной специальности в мире узнал бы «Вампира».

Она пролистала книгу: фотографии работ Жиру наглядно демонстрировали смену стилей художника. Его ранние картины сразу после школы были выполнены в классической академической манере. Затем Жиру стал тяготеть к более примитивным рисункам: удлинённые ноги, вытянутые головы. Его работы были яркими и насыщенными, цвета буквально бросались в глаза – но Ларе они показались менее интересными, чем те, в начале. Она продолжала листать страницы: Жиру перешёл к попытке кубизма. В этом, по мнению Лары, он преуспел. Портреты его кисти были сильно искажёнными, утрированными, в то же время сохраняя идеальную перспективу. Основные объекты изображались крупным планом, но в тёмных участках лиц внезапно возникали предметы. Под скулой или внутри складки века помещались крошечные рисунки, отображающие момент, время или вещь. Картины были сложными для восприятия, фактурными – но это не влияло на их красоту. Жиру выбирал цвета либо в одной гамме, либо на контрасте. На заключительной вкладке поместили фотографию самого художника – мужчины с яркой внешностью, с длинными каштановыми волосами в таком беспорядке, словно он не потрудился подстричься. У него были большие светлые глаза, поджатые губы и бледная кожа. На фото он сидел на неудобном стуле и сутулился, опершись склонённой головой на руку. Снимок сделал Ман Рэй 8 апреля 1925 года.

Одежда художника, простая, в коричневых тонах, выглядела тёплой и поношенной. Лара представила, каким холодным мог быть для бедного художника апрель в Париже. Её губы приподнялись в улыбке, когда она вспомнила запись Сесиль о том, что все мужчины Монпарнаса носят коричневые пиджаки. Она так точно описала мужчину с этой фотографии, что он как будто бы сошёл со страниц её дневника.

Посмотрев на него, Лара очень захотела, чтобы «Сильви на скакуне» была его творением. Он выглядел мечтателем и романтиком, достойным того, чтобы написать портрет Сесиль. Она принесла с собой дневник, ей трудно было его оставить. Теперь, в Париже, она чувствовала, что его страницы практически ведут её, голос Сесиль взывал к ней. В свободное время она запланировала проследить путь прабабушки: осмотреть кафе Монпарнаса, рынок на рю Муфтар и Булонский лес – места, где останавливалась и жила Сесиль.

Неуклонное тиканье часов было единственным звуком в помещении. У Барроу ушло много времени на изучение подписи ЭЖ, затем он перевернул картину и посмотрел на её задник, провёл рукой по деревянной рамке, придававшей форму холсту. Он наклонил «Сильви на скакуне» под светом, внимательно осматривая каждый дюйм края холста.

Гастон начал насвистывать, и Лара и Барроу оба раздражённо посмотрели на него.

– Итак? – Гастон склонился над столом, присоединяясь к Барроу.

– Ты был прав. Подпись на вид верна, пусть и не в точности, а холст и манера письма – чистый Жиру. Я видел точно такой же холст и краски в каждой из его работ.

– Но? – Лара боялась того, что последует дальше. Было что-то настораживающее в его голосе.

– Хоть и ходили слухи, что в год перед смертью Жиру был частым гостем в Тайном Цирке и эти три портрета были ему заказаны, проблема в том, что они пропали все, так что, к сожалению, мне не с чем сравнить эту картину. Вокруг них столько легенд, что любая находка подвергнется всестороннему анализу. Без другой доказанно подлинной картины из серии, на которую можно было бы опереться, я могу определить сугубо датировку написания и используемые материалы. Но они на первый взгляд совпадают. Если это одна из пропавших картин, я передать вам не могу, какой невероятной находкой она станет в мире искусства. Просто нужно время, чтобы проверить её подлинность.

– Все картины пропали? – Лара положила биографическую книгу обратно в коробку.

– Ты ей не рассказывал? – Барроу потрясённо посмотрел на Гастона.

Гастон похлопал друга по спине.

– Это ты, друг мой, эксперт по наследию Жиру и оккультизму. Я думаю, у тебя лучше получится воздать им должное.

– Я начну с самого начала, – произнёс Барроу с воодушевлением. – Тайный Цирк – давняя легенда Парижа. Из городского фольклора мы можем сделать выводы, что он существовал в течение двух лет – с 1924-го по 1926-й, но никаких физических доказательств существования цирка не осталось.

Лара вспомнила затейливые афиши, билеты, памятные предметы из Цирка Марго, которые до сих пор висели в офисе Исторического общества Керриган Фоллз.

– Наверняка же что-то осталось.

Барроу с серьёзным видом покачал головой.

– Этого материала как раз недостаёт моим исследованиям по Жиру. По легенде, гостям доставляли особый билет на ночное представление. Люди приходили в указанное на билете место, но обнаруживали, что там ничего нет: только чистое поле или заброшенный двор. – Он сделал эффектную паузу. – Пока цирк не появлялся из ниоткуда. Если в вашем распоряжении был билет, вы видели его перед собой. Легенда гласит, однако, что если вы стояли рядом с кем-то без билета, те не могли ничего увидеть и считали вас сумасшедшим.

За столом на приёме Луи Фавр рассказал примерно то же самое. Из чтения дневника Лара сделала вывод, что виной тому были «зловредные билеты», описанные Сесиль. Какие-то аспекты написанного Сесиль совпадали с этой историей.

Гастон пожал плечами.

– Ну, всё это происходило в «век джаза», Барби.

– Он имеет в виду, что все они там пили, – пояснил Барроу, закатив глаза. – Этот у нас неверующий.

– Ещё они пытались превзойти друг друга, так что это мог быть какой-то дешёвый балаган в Булонском лесу, – парировал Гастон. – Ты должен признать, это вполне могла быть какая-то сценическая магия, фокусы.

– Ты думаешь, они преувеличивали? – оскорбился Барроу.

– Вещи не появляются просто так из ниоткуда.

По собственному опыту Лара знала, что появляются. Внезапно на неё накатила усталость. Пока Гастон крепко спал в самолёте в маске для сна и берушах, она пыталась читать, потом смотрела фильм, потом съела утренний круассан с кофе из бумажного стаканчика, за всю дорогу так и не сомкнув глаз от волнения перед предстоящим приключением.

Барроу снял очки.

– В иных случаях я бы согласился с тобой, Гастон, но достаточно много людей говорили, что посещали этот цирк. Что-то там правда было. Они все описывали одно и то же, хотя нет никаких реальных, физических доказательств его существования. Никаких рекламных афиш, билетов или фотографий. Не было никаких разрешений на его пребывание в городе. Была идея, что цирк переехал, чтобы не получить уведомление от полиции. Вообще никаких записей, кроме народной молвы и крошечных отрывков в биографиях, – и я собрал их все.

– Никаких фотографий, серьёзно? – Лара видела бесчисленное множество фотографий Эрнеста Хемингуэя и Ф. Скотта Фицджеральда в Париже. Если этот цирк был так известен, наверняка кто-то запечатлел его на плёнку.

Барроу махнул очками в сторону «Сильви на скакуне».

– Когда я писал биографию Жиру, многие исследователи твердили мне, что эти картины в принципе никогда не существовали. Ваша картина может быть величайшим доказательством существования Тайного Цирка как такового.

Но была не только картина. Лара полезла в свою большую сумку для документов и достала конверт со старым дневником.

– Я думаю, картина – не единственное доказательство его существования.

Гастон выглядел озадаченным. Лара не говорила ему о дневнике.

Барроу осторожно коснулся конверта и вытянул наружу толстую тетрадь.

– Вот. – Лара отдала ему свои рукописные заметки. – Это то, что я смогла перевести, но некоторые страницы в плохом состоянии. Это дневник. Я думаю, это может быть дневник моей прабабушки. Он повествует историю о странном цирке, похожую на то, что вы только что описали. – Она указала на деформированную выцветшую бумагу. – Возможно, это ничего не значит.

– Выглядит как повреждения от воды, – сказал Барроу. – У меня есть некоторые средства, которые могут помочь. – Он нежно коснулся бумаги. – Где вы его взяли?

– Моя семья владела в Америке цирком под названием «Цирк Марго». После того как он закрылся, многие артисты перешли на работу в цирк Риволи в Монреале. Недавно я была на одном из представлений у Риволи, и мне его передали. – Лара решила опустить в своём рассказе, что передала его обезьянка по имени Мистер Тисдейл. – Похоже, он написан в 1925 году. Это совпадает с историей, которую вы рассказали.

– Цирк Риволи из Монреаля? – у Барроу загорелись глаза.

– Вы о нём слышали? – Лара подалась вперёд.

– Да! Я хорошо его знаю. Я годами посещал их выступления.

– Возьмите дневник, – сказала Лара. – Возможно, вы сможете подтвердить, что это 1925 год. Копия у меня есть. У вас может получиться перевести те места, с которыми я не справилась. – Она открыла дневник и показала ему несколько заметок на страницах.

– А почему бы нам не закончить этот разговор за обедом? – Гастон точно угадал мысли Лары. Она была смертельно голодна. – Надеюсь, после и наши номера в гостинице уже будут готовы.

Барроу сделал копию Лариного перевода дневника, положил оригинал обратно в конверт и запер его в сейфе вместе с заново запакованной картиной.

– Я знаю великолепное место для обеда, – сказал Барроу. – Можем закончить наш разговор там.

Когда все трое шли по улице Ришелье к маленькому ресторанчику, спрятавшемуся за зданием «Опера-Комик», измотанная Лара едва держалась на ногах. Ресторан с уютными диванчиками с обивкой из красного бархата и низкими светильниками как будто застыл в периоде Прекрасной эпохи. Лара не удивилась бы прибытию женщин с высокими причёсками и в бархатных платьях и мужчин в жилетках. Стены украшали старинные сценические костюмы и фотографии звёзд оперы. Лара представила себе, какое удовольствие оказаться в такой атмосфере зимой.

Официантка принесла доску со специальными предложениями на обед. Барроу заказал карпаччо из гребешков «Сен-Жак» и в качестве основного блюда – ростбиф, Гастон – улиток и рыбу тюрбо. Лара остановилась на «тирамису» из помидоров с сыром пармезан и равиоли с курицей – это блюдо выглядело как два больших листа тонкого теста, соединённых в одно гигантское равиоли с начинкой из мелко нарубленной курицы, тушенной в луково-сметанном соусе с лёгким цветочным привкусом тимьяна. Все трое взяли вино – хотя Лара обычно не пила вино за обедом. Барроу заказал бордо, Гастон – сансер, а Лара – мёрсо, редкое терпкое вино из коммуны в Ко-де-Бон.

Пока они ждали, когда принесут вино, Барроу пролистывал Ларин перевод дневника. Отложив бумаги, он снял очки и потёр лицо.

– Ну, что вы думаете? – Она чувствовала: он дождаться не может, когда они с Гастоном уйдут, чтобы жадно наброситься на дневник и её записи. Историк продолжал постоянно возвращаться к ним, подтягивая к себе, чтобы на них сослаться, а после откладывая обратно к солонке и перечнице.

– У меня нет слов, мисс Барнс, – сказал Барроу. – Вы не представляете, сколько я разыскивал хоть какую-нибудь крупицу информации об этих пропавших полотнах. Я думаю, не было бы преувеличением сказать, что я ведущий исследователь творчества Жиру.

– Скромно, – хмыкнул Гастон, оторвал кусочек хлеба и наставил его на Барроу. – Но справедливо.

– Я вынужден был написать в своей книге, что картины могут как существовать, так и быть слухом, порождением людской молвы. Это, может быть, последняя недостающая глава жизни и творчества Жиру. Его жизнь – и моя научная работа, честно говоря, – не полны без «Дам Тайного Цирка». Жак Мурье, автор статей в «Ле Фигаро», был единственным журналистом, кто пытался раздобыть точные сведения о существовании Тайного Цирка. Он получил билет на одно представление и написал для газеты единственную существующую статью о нём.

Лара вспомнила запись в дневнике Сесиль. Сильви читала ей статью, когда они были на рынке на улице Муфтар. Лара забрала свои заметки с противоположной стороны стола, где сидел Барроу, и перетасовала их, чтобы найти нужную запись. – Вот. – Она подвинула заметки обратно к нему. – На его статью есть ссылка в дневнике.

Он прочитал страницы, в недоумении потирая шею.

– Бедняга Мурье сошёл с ума, пытаясь заполучить ещё один билет, чтобы посмотреть на шоу снова. Представление оставило его с ещё большим числом вопросов. Кто руководил цирком? Как он работал? Полиция не знала. Городские власти Парижа не знали. Мурье писал, что часто видел, как дамы из цирка гуляли на Монпарнасе, но они никогда не обсуждали цирк ни с ним, ни с кем-либо другим. А потом, конечно, происходили исчезновения.

– Исчезновения? – У Лары перехватило горло, и она глотнула воды. На вечере Луи Фавр тоже упоминал некие исчезновения. Питер Бомонт, а после Тодд – оба пропали без вести. Была ли здесь какая-то связь?

– Каждый раз, когда где-нибудь появлялся этот цирк, исчезали десятки людей. Мурье полагал, что поэтому цирк постоянно перемещается с места на место, избегая внимания властей. Он даже рассматривал версию, что в цирке работал серийный убийца – либо это, либо ритуальные убийства, но без доказательств существования самого цирка невозможно было связать с ним исчезновения. Возможно, в чём-то Мурье был прав, потому что люди прекратили пропадать, когда пропал сам цирк, – Барроу поднял бокал и посмотрел на улицу. – Я должен сказать вам. Отчасти у меня есть большие опасения по поводу моих вновь появившихся надежд. Погоня за этим цирком может свести человека с ума.

Вскоре принесли вино, за ним – и остальные блюда.

– Помнишь, что говорила о Тайном Цирке Зельда Фицджеральд? – Гастон потягивал вино. – Что после представления она вышла через пасть Дьявола. Она обернулась, чтобы напоследок взглянуть на цирк, но там не было ничего, кроме холодного ночного воздуха. – Он поднял бровь. – Я где-то это читал?

– В моей книге, скотина! – рассмеялся Барроу. – Ты прочёл это в моей книге. Посетители входили в цирк сквозь гигантскую пасть Дьявола – всё это было огромным театром. По слухам, там были животные, превращённые в людей, и наоборот, колдовские чары, демоны. Но мы должны помнить, в двадцатые годы были в моде магия и всякие оккультные шоу. Примерно в это время умрёт Гарри Гудини, который в последние годы жизни занимался разоблачением других популярных оккультистов, от художников духа до медиумов.

– Но ты должен признать, друг мой, – сказал Гастон, – что звучит это всё довольно бредово.

– Послушай, я не утверждаю, что это не могут быть небылицы, – признал Барроу. – Спиртное в то время текло рекой. Первая мировая война оставила город, полный стариков и женщин. Столько молодых мужчин погибло. Париж изменился. Монпарнас находился недалеко от Сорбонны, так что арендная плата была невысокой. Ветхие квартиры на первом этаже отлично подходили для скульпторов, чтобы заносить и выносить их творения, но первым знаменитым художником, кто переехал с Монмартра в студию на бульваре Распай, стал Пикассо. Потом сюда начали стекаться американцы… джаз… писатели и художники… и ещё больше алкоголя. В Америке жил и здравствовал сухой закон, а здесь – нет, и в Париже было относительно недорого жить. Все элементы, создавшие Вторую мировую войну, пока ещё были медленной барабанной дробью на фоне. Дьявольский Цирк? Да, я прекрасно вижу, каким он мог быть прекрасным романтическим увлечением для города вроде Парижа тех времён.

– Нет, Барби, ты должен признать, что это мог быть обычный цирк с сюрреалистическими представлениями. Они использовали зеркала или гипноз. Публику могли одурачить. Я имею в виду, что мне неизвестно, как они это провернули, но ты должен признать, что есть такая вероятность. Даже дневник может быть вымышленным рассказом. – Он указал на заметки.

Барроу яростно замотал головой.

– Я об этом думал. Мурье не верил, что это перформанс, которым в то время занимались многие художники. На самом деле именно он ввёл в оборот название «Цирк Дьявола» в своей статье. – Барроу направил на Гастона вилку. – Когда Жиру умер при загадочных обстоятельствах, закончив последнюю картину для цирка, Мурье был убеждён, что именно это его и убило. Связь с цирком – и с дамами из цирка.

Гастон усмехнулся, сдаваясь.

– Так что, это настоящая, мать её, картина Жиру? Ты наконец нашёл одну из его пропавших картин, друг мой!

– По моему мнению, да. – Барроу склонился к ним. – Холст, на котором написана ваша картина, вплоть до нитей и мелких деталей тот же самый, что и у остальных его работ этого периода. Я могу поставить эту картину рядом с любой из них, и вы увидите, какую синюю краску он использовал. Он любил приглушённую бирюзу, это не самый простой цвет для живописи, но Жиру использовал его во всех своих работах. То, что картина не покрыта лаком, – отдельная интригующая деталь, которая придаёт правдоподобие версии, что это одна из его последних работ.

– Подумать только, все эти годы она висела в коридоре рядом с туалетом, – сказала Лара.

Барроу рассмеялся.

– Так много ценных картин находили в сараях и на чердаках, особенно после Второй мировой войны. – Он склонился ещё ниже. – Если вы оставите картину в институте, я дам вам окончательный ответ. Я не знаю, каким видите будущее этой картины вы, мисс Барнс, но уверен, что музей Орсэ станет для неё прекрасным домом, если все эксперты сойдутся во мнении, что она подлинна.

Хотя Лара думала о расставании с картиной, она не была готова так быстро принимать решение, к тому же ей нужно было посоветоваться с Одри. Гастон почувствовал её колебания и побарабанил пальцами по столу.

– Вряд ли Лара много раздумывала о будущем картины. Всё это так ново.

– Ну, Гастон, – сказал Барроу, – мне кажется, возить эту картину по городу – не лучший подход к вещи, которая может оказаться национальным достоянием Франции.

Весомость этого термина внезапно поразила Лару.

– Насколько она ценная на самом деле?

Барроу пожал плечами.

– Десять миллионов в каком-нибудь из аукционных домов, особенно если удастся доказать, что это одна из его последних картин. Обдумай, не лучше ли будет оставить её под замком в подвале института. По крайней мере чемодан Туми, в котором вы таскаете картину по всему городу, вряд ли идеально справится с задачей её защитить. – И Барроу подмигнул Гастону.

Глава 17

Когда они перекусывали круассанами и кофе с молоком, позвонил Барроу и сообщил, что другой специалист по наследию Жиру в восторге от перспективы увидеть картину и немедленно выезжает из Ниццы. Барроу также работал над большей частью Лариного ночного перевода дневника, добавляя и исправляя недостающие записи.

– Интересно, существуют ли ещё дневники? – Гастон погрузился в чтение её заметок.

– Не знаю, – солгала Лара. Хотя Альтаказр пообещал ей «охоту за сокровищами», где она сможет найти больше, до сих пор ничего не произошло.

Закончив читать, Гастон подозвал официанта и заказал себе порцию эспрессо.

– Я собираюсь увидеться с несколькими своими знакомыми из мира искусства в Сен-Дени. Картины там продаются за бесценок. Не хотите присоединиться ко мне?

– Не, я попробую выбраться на Пер-Лашез. – В последний раз, когда Лара была в Париже, она не смогла увидеть могилу Джима Моррисона. Её отец не простил бы ей, если бы и в эту поездку она не сходила туда с паломничеством. После этого она думала пойти на рю Муфтар в Латинском квартале и поискать те кафе, которые Сесиль упоминала в дневнике.

– У Джима Моррисона такие толпы туристов, – поморщился Гастон. – Может, лучше посмотрите на могилу Сартра?

– Не то кладбище, – поправила Лара. – Но возможно, я и туда схожу, когда окажусь на Монпарнасе. Знаю-знаю, это очень по-американски.

– Вы ещё не безнадёжны. По крайней мере сходите к Прусту, когда будете на Лашез.

– Это можно, – согласилась она, захватив по пути к выходу булочку с шоколадом.

Во время поездки в такси по бульварам она чувствовала, как пахнут цветущие липы у неё над головой – сладкий запах, напоминающий жимолость. Водитель высадил её у главных входных ворот Пер-Лашез на бульваре Менильмонтан. Ознакомившись с картой, Лара пошла под густым пологом деревьев по булыжной дорожке, петляющей между старых камней, покрытых слоем мха, и заброшенных надгробий, поросших сорняками. Лара обошла кругом холм, круто свернула вправо и пристроилась за группой людей, явно американцев возраста её отца, так что она могла бы поспорить на то, чью именно могилу они собирались посетить. Через минуту она обнаружила толпу, собравшуюся перед скромным надгробием Джеймса Дугласа Моррисона, вокалиста «The Doors». Площадка перед его бетонной плитой была завалена множеством безделушек, цветов и фотографий музыканта, из-за чего кладбищу пришлось поставить ограждение.

«Король ящериц» входил в число величайших кумиров её отца, и это наследие передалось ей. Джейсон Барнс был одним из основных столпов в её жизни. В то время как мать была напоминанием о том, кем она была – дочерью знаменитой семьи владельцев цирка, её отец послужил катализатором, показав ей, кем она может стать. Без него у неё не хватило бы смелости купить радиостанцию. Для них обоих музыка всегда была дверью туда, куда можно пойти дальше, чем-то вроде лестницы в небо. Лару всё ещё ранили воспоминания о том, как отец посмотрел на неё в тот вечер, когда она сыграла песню Питера Бомонта.

В детстве, вспоминала Лара, она ездила с ним на его старом пикапе на встречу с одной вдовой по поводу винтажной гитары. Джейсон всегда охотился за чем-то, связанным с музыкой. В те дни Лара везде увязывалась за ним, как приклеенная. Эта конкретная вдова поприветствовала их в дверях, стоя в халате и бигуди, затем провела посетителей через лабиринт из коробок и чересчур большой мебели. Пока они бродили по ветхому дому, в котором пахло мочой и старыми газетами, Лара держалась вплотную к отцу, стискивая его руку, пока у неё не онемели пальцы. На небольшом расчищенном среди бардака участке женщина передала Джейсону побитый чёрный футляр для гитары.

Отец щёлкнул застёжками футляра, и там – посреди этого прогнившего дома – на потёртом красном бархате лежала самая красивая и ухоженная гитара, какую Лара когда-либо видела. Лакированный, чёрный, с большой серебряной пластиной спереди, этот инструмент, как потом узнала Лара, назывался резонаторной гитарой. Тогда она смотрела на самом деле на Добро 1937 года. Отец при виде инструмента как будто поколебался, но затем потёр руки и осторожно поднял гитару с её бархатного ложа. Он поставил её на колено, коротко подправил и позаимствовал из футляра старый медиатор – привычный для этой гитары. Джейсону даже не нужно было пока настраивать гитару, он просто хотел послушать, как звучит инструмент. Когда отец сыграл первые несколько нот, Лара влюбилась. Звук был глубокий, металлический, богатый, но простой, слышны были переходы по струнам и щемящие звуки минорных аккордов. По улыбке отца Лара поняла, что сегодня гитара отправится с ними домой.

Когда они ехали по грунтовке от дома, отец оглянулся на футляр с гитарой.

– Знаешь, кто такой Роберт Джонсон?

Лара покачала головой.

– Роберт Джонсон был в Миссисипи средней руки гитаристом, выступал в забегаловках с танцполом и в барах, но ничего особенного собой не представлял, пока не уехал в Чикаго. Вернулся около года спустя с такими умениями, каких у него раньше не было.

– Может, он практиковался. – Лара в том возрасте была уверена во многом, и необходимость практиковаться накрепко вдолбили ей в голову мать и Сесиль. Они верили в силу практики во всём: от верховой езды до игры на фортепиано.

– Может, и так, – сказал Джейсон. – Но легенда гласит, что он отправился на перекрёсток в Кларксдейле, Миссисипи, и продал свою душу дьяволу, чтобы так хорошо играть. Гитары – очень загадочные вещи, Лара. Струны многое держат, и сам инструмент тоже. Человек, которому принадлежала эта гитара, – его энергия всё ещё в этом инструменте. Я лишь хочу почтить его.

– То есть в ней привидение? – Лара широко распахнула глаза и закусила кончик хвоста – как делала время от времени, чтобы успокоить нервы.

– Думаю, так, в некотором смысле. – Джейсон снял солнечные очки-авиаторы и опустил солнцезащитный козырёк пикапа.

Как экспонат в музее, эта гитара всё ещё стояла на радиостанции вместе с десятью остальными, включая «Рикенбейкеры», «Гибсоны» и «Фендеры».

Надгробие для Моррисона приобрёл его отец. Лара прочла надпись на греческом – kata ton daimona eaytoy, что означало «со своим собственным демоном» или «верный собственному духу», в зависимости от того, сколько легенд к этому привязывать. Подобно музыкальной легенде о Роберте Джонсоне, ещё одна идея, распространявшаяся многие годы, – что Джим Моррисон инсценировал свою смерть, а на самом деле всё ещё жив. Замечательные истории, но Лара сомневалась, что какая-либо из них правдива. Это было очень забавно: кому верить в мистику, как не ей – после всего, что она видела. Лара сфотографировала могилу, чтобы показать Джейсону.

Оттуда Лара поднялась на холм к секции 85 посмотреть на надгробие Марселя Пруста. По дороге ей встретилось несколько надломленных колонн – памятников людям, которые умерли насильственной смертью, обычно молодыми. Свернув налево на авеню Трансверсаль, один из главных засаженных деревьями бульваров кладбища, Лара краем глаза заметила движение. Медленно повернувшись, она притворилась, что сверяется с газетой у себя в руках. В пятидесяти футах позади неё была женщина с низким светлым хвостом и чёлкой, которые выглядели как парик, в солнечных очках «кошачий глаз». Заметив, что Лара повернула голову, женщина сразу же сделала вид, что крайне занята. Лара бегло взглянула направо, но там ничего не было. Что-то в позе женщины говорило о том, что она не просто прогуливается. Лара подумала, что у нее начинается паранойя, так что побыстрее продолжила путь вверх по склону к крематорию, покружила вокруг случайных надгробий и могилы писателя Мольера, быстро шмыгнула на один ряд назад и сделала резкий поворот направо, где дорога вокруг холма вела обратно вниз к могиле Джима Моррисона.

Укрывшись за высоким обелиском, Лара обнаружила, что женщина тоже резко свернула направо и, похоже, искала её вдоль тропы. Безмятежность кладбища была нарушена. Лара спустилась с холма среди надгробий, пригнувшись, чтобы женщина не заметила её. Она сожалела, что не рассмотрела её получше, но не была уверена, что стоит рисковать, пытаясь это сделать. Внизу тропы Лару выкинуло на главный бульвар. Она сразу же свернула налево и направилась к главному входу, петляя между рядами. У главного входа она обернулась и увидела, что женщина примерно в двухстах ярдах позади неё и движется почти бегом. Она не спятила. Женщина действительно преследовала её, а теперь поняла, что Лара об этом знает, и это осознание её лишь раззадорило.

Она идёт за тобой. Об этой женщине её предупреждали Шей Спир и Альтаказр?

Стоило ей миновать ворота, как сработал внезапный выброс адреналина, и Лара побежала по бульвару Менильмонтан. Остановившись перевести дыхание, она увидела, что женщина старалась не отставать, но у Лары пока что была приличная фора. Не обращая внимания на горящие лёгкие, Лара снова бросилась бежать, наращивая темп, вниз по авеню де ла Републик, петляя и ныряя в гущу толпы. Она остановилась купить кепку и футболку, влезла в них на бегу и попыталась смешаться с группой туристов. Вытянув шею, Лара различила, что женщина всё ещё идёт по её следу, но быстрая смена одежды сработала – по крайней мере пока.

Она ненадолго нырнула на кухню какого-то кафе. Переводя дух, Лара поняла: всё, что сказала ей Одри, – правда. Неисправный провод от гитары, мопед в Риме – всё это было попытками её убить. Ей сдавило горло, и, вспоминая заклинание, которое мать заставила её затвердить, Лара начала читать, практически давясь словами:

Bracatus losieus tegretatto.

Eh na drataut bei ragonne beate.

Всё произошло точно так, как описывала Одри. Невзирая на знойный жаркий день, по бульвару прокатился сильный ветер. С деревьев посыпались листья, липы запахли особенно сладко. Не ограничиваясь магией, Лара заозиралась в поисках спасения.

Она побежала к перекрёстку с круговым движением. По пути вниз с холма она увидела, что женщина заметила её манёвр и набрала скорость, чтобы её поймать. Вспомнив, что сделала Марго, Лара прикинула, как движутся машины по кругу, глубоко вдохнула и метнулась на проезжую часть. Едва шагнув с бордюра, она поняла, насколько это рискованно, но магии она доверяла. Машины должны были остановиться. Она бросилась бежать, водители резко виляли и лупили по тормозам, чтобы не столкнуться с ней, и она смогла пересечь четыре полосы. Через плечо она увидела, что женщина застряла посреди образовавшейся пробки. Лара свернула на другую улицу и побежала к высоким железным воротам, тихонько повторяя заклинание, пока искала глазами женщину. Она остановилась так внезапно, что услышала скрип обуви. Лёгкие горели, и она сомневалась, что сможет ещё хоть сколько-то пробежать без перерыва.

Пожилой мужчина в очках с толстенными стёклами поднял голову – до этого он подметал пустой двор. Он заметил, что вид у Лары испуганный и она тяжело дышит, быстро сделал ей знак рукой, чтобы она подошла к воротам, и приоткрыл створку. Позади на улице Лара не увидела ни одного такси, знаков «Метро» поблизости тоже не было. Предложение мужчины было не хуже любого другого. Когда за ней лязгнули ворота, Лара задумалась, не было ли это очередной иллюзией, которую она наколдовала, но ворота казались реальными, и она плотно закрыла их за собой.

Без слов мужчина указал на переоборудованный вагон во дворе. Вагон?.. Лара быстро шагнула внутрь, закрыла за собой дверь и присела у открытого окна, прохладный ветерок шуршал белой занавеской. Мужчина продолжал подметать, светловолосая женщина пробежала мимо ворот. Со своего наблюдательного поста Лара видела, как блондинка с хвостом вернулась назад и спросила у мужчины что-то по-французски. Сердце Лары замерло. Она попала в ловушку?

Мужчина кивнул и сказал на что-то «Oui». У Лары перехватило дыхание. Она осмотрелась в тесном вагоне, пытаясь понять, куда ей податься, если нужно будет бежать. Может быть, окна можно открыть достаточно широко, чтобы вылезти с обратной стороны, раз уж обе двери открывались вперёд во двор. Сидя на корточках у стола, она снова начала шёпотом читать заклинание. Мужчина махнул рукой в направлении через улицу, показывая, что Лара срезала дорогу через парк. Удовлетворившись его ответом, женщина убежала туда.

Лара опустилась на сиденье, закрыла глаза и выдохнула. То есть это всё-таки правда: за пределами Керриган Фоллз она не в безопасности.

Внутри вагончика находился какой-то музей. На стенах висели чёрно-белые фото, все с изображениями старинных цирков. Она повернулась кругом и поняла, что весь этот вагон – хранилище реликвий Парижского цирка. На видном месте были винтажные фото знаменитого циркача Медрано, клоуна Бум-Бума, необычный парик, разделённый на две пирамиды, делал его похожим на кролика. Ещё на одной фотографии был Джамбо, знаменитый слон, который, как знала Лара, в конце концов завершил свою карьеру в Соединённых Штатах. В витрине рядом с дверью висело трико в вертикальную красно-золотую полоску. Подпись под ним гласила: «Трико Мисс Ла-Ла». Это был костюм со знаменитой картины Эдгара Дега. Она рассмотрела каждую фотографию: вместе это, должно быть, была самая большая коллекция цирковой атрибутики в мире.

– Vous êtes un fan? – спросил мужчина, зайдя в дверь. Теперь Лара видела, что он очень стар, ему, возможно, за семьдесят лет. Он был загорелым и вытирал пот со лба носовым платком, извлечённым из заднего кармана. Очки у него были с такими толстыми стёклами, что Лара задумалась, как он вообще что-то видит.

– Oui, – сказала она. – Что это за место? – Она обвела рукой помещение.

– А, Musée de Cirque Parisian. – Он указал на табличку за собой. – Вы американка, oui?

– Oui.

– Я не очень хорошо говорю по-английски. – Он грузно опустился на одно из деревянных сидений, которые были частью какого-то павильончика. – Это чёрный ход цирка Фрагонара.

Лара выглянула в окно и увидела знаменитое шестиугольное здание парижского филиала цирка Фрагонара. На бегу она его не заметила.

– Женщина? – Он указал на улицу.

Лара покачала головой.

– Je ne la connais pas. Elle m’a suivi de Père Lachaise. Merci[16].

– Воровка, может быть? – предположил старик на лучшем английском языке, чем Лара ожидала.

– Oui, – согласилась Лара, хотя не верила, что намерения женщины были столь невинны. Она повернулась к фотографиям. – Это 1920-х годов?

– Раньше. – Старик встал и подошёл к фото. – Это знаменитый клоун Бум-Бум. В нашем musée есть фотографии и картины из всех цирков Парижа, не только из цирка Фрагонара. Цирки сильно соперничали между собой, но musée создан для всех.

Он обводил руками окружающую обстановку, и в его лице была гордость, словно это была его личная коллекция.

Лара поизучала фотографии в поисках того, что напоминало бы Тайный Цирк.

– Моя прабабушка выступала здесь в Париже в 1920-х. В цирке, который называли Тайным. Вы о нём когда-нибудь слышали?

Лицо старика вытянулось.

– Тайный Цирк? Вы уверены? – Он жестом указал на дверь. – Пойдёмте со мной.

Он легко проскочил мимо неё и спустился по лестнице. Прежде чем выйти из вагончика, Лара выглянула, чтобы убедиться, что дама с хвостом не стоит за воротами, но на улице никого не было. Старик настойчиво махал ей, призывая следовать за ним, на ходу его связка ключей бренчала. Он шёл так быстро, что Ларе пришлось чуть ли не бежать следом в двери главного здания цирка, мимо туалетов и дальше по коридору с надписью «employés seulement». Там обнаружился холл с пустыми загонами для животных. Мужчина был в длинном коридоре впереди неё и, когда Лара догнала его, уже отпирал дверь. Она предположила, что он работает уборщиком, но сомневалась, что он – да и она, если на то пошло, – могут находиться в этой комнате.

Как только дверь открылась, он жестом пригласил Лару войти и включил свет. Стены крошечного кабинета без окон были беспорядочно увешаны ещё большим количеством цирковых памятных вещей, но в отличие от вагона это действительно была личная коллекция. Акробатки, вращающиеся на верёвке, держась зубами, или скачущие на лошадях, грустные клоуны, счастливые клоуны, клоуны с зонтиками, лошади, прыгающие в воду, женщины с зонтиками, идущие по канату. Там также были фото ню и откровенно фетишистские. Лара почувствовала себя неуютно, глядя на некоторые из них под взглядом незнакомого мужчины. Но там была одна картина – маленькая, которая привлекла её внимание и, казалось, позвала её к себе. Обращал на себя внимание и размер картины, и уже знакомая палитра цветов: приглушённый сине-голубой, аквамарин и коричневый. На картине изображена была женщина с длинными очень светлыми, практически платиновыми, волосами, собранными сзади у шеи. Женщина собиралась ступить на верёвочную лестницу, чтобы залезть к трапеции, но на мгновение склонила голову перед подъёмом. Это был момент перед началом представления, на её лице, в напряжённой челюсти и жёсткой линии рта читались волнение и страх. Этот портрет был более интимным, чем другой, который теперь назывался «Сильви на скакуне»; больше внимания уделили лицу модели. Хотя эта картина была покрыта лаком, на ней тоже стояли инициалы ЭЖ. Эмиль Жиру.

Лара ахнула.

– Можно мне?.. – Она повернулась к мужчине – спросить разрешения снять картину со стены.

Он кивнул.

Лара сняла картину с гвоздя в стене и перевернула. Грубая надпись углём гласила: «Сесиль Кабо начинает полёт».

Сесиль Кабо.

Лара снова повернула раму и внимательно изучила, стараясь уловить все подробности, чтобы потом описать их Барроу и Гастону. Она вдруг обнаружила, что руки у неё дрожат. Этот портрет казался меньше, чем «Сильви на скакуне», но возможно, это была оптическая иллюзия из-за небольшой рамы. От Барроу она знала, что нужно смотреть на холст – и он, когда Лара повернула его на 180 градусов, оказался абсолютно идентичен тому, который сейчас исследовал учёный.

– Зачем вы привели меня сюда? – Лара взглянула на старика.

– Это полотно принадлежало Тайному Цирку. Наш владелец хранит его здесь. Это его любимая картина.

– Она очень ценная, знаете?

Старик пожал плечами.

– Для него это неважно. – Он указал на стол, видимо, принадлежащий главе цирка Фрагонара. – Он зовёт её трагической музой.

– Трагической?

Он кивнул.

– Эта женщина умерла вскоре после того, как позировала для портрета.

– Но это невозможно… – Лара наклонилась, чтобы рассмотреть лицо женщины ближе. Если Сесиль Кабо умерла, то кто была женщина, выдававшая себя за Сесиль в Керриган Фоллз? Глядя на картину, Лара чувствовала свою связь с этой женщиной. Это Сесиль Кабо. С платиновыми волосами. Именно эта женщина написала дневник.

Лара вернула рамку обратно на стену.

– Спасибо. Здесь есть что-то ещё? Архивы, что-нибудь в таком роде?

– Oui. – Старик кивнул и увёл её обратно к вагону. Когда Лара снова зашла внутрь, глядя, нет ли здесь дамы с хвостом, она увидела, как старик, согнувшись, вытаскивает коробки с бумагами. – Здесь всё – цирковые вещи.

Лара опустилась на колени.

– Ничего страшного, если я посмотрю?

Мужчина кивнул.

– Мне ещё нужно прибраться. – Он обвёл рукой двор.

Ларе хотелось только одного – броситься назад в их контору, стянуть картину со стены и отнести в институт.

Неистово копаясь в вещах, Лара обнаружила около десяти коробок с фотографиями, костюмами, программками представлений – всем чем угодно из французских, британских, испанских и немецких цирков до Второй мировой войны. В двух коробках, помеченных надписью «français», могло найтись что-то из Тайного Цирка. В первой лежала куча билетов в другие цирки и фотографий – на многих из них присутствовали всякие несуразности, вроде клоунов, которые с помощью грима и париков придавали себе вид потусторонних существ.

Во второй лежали цирковые программы. В ней же Лара заметила две знакомые старые толстые тетради, с залоснившимися, почти жёсткими бежевыми обложками с именем «Сесиль». Пролистав их, Лара узнала уже известный ей почерк.

Она улыбнулась. «Значит, охота за сокровищами?» Она осмотрелась внутри вагончика. Весь этот день был одной сплошной охотой за сокровищами.

Уборщик вернулся спустя полчаса – Лара сидела на полу в окружении цирковых артефактов.

– Успешно? – Старик вытер лоб носовым платком.

– Oui, – согласилась Лара, держа две книги.

– Вы хотите взять их почитать?

– О да. C’est possible?[17]

– Oui, – старик нахмурился. – Они в очень плохом состоянии. Их, наверное… – Он пошевелился, подбирая слово, и махнул рукой в сторону улицы. – Выбросили.

Лара взглянула на толстые тетради, у неё сердце кольнуло от мысли, что кто-то мог их просто так выбросить. А если бы она не приехала в Париж? Тогда история была бы потеряна. А если бы её мать не принесла ей картину? Или Гастон не заметил бы инициалы ЭЖ? Так много факторов могли помешать ей на этом пути.

– Это было полезно?

– Merci. – Она кивнула. – Наверное, мне пора возвращаться.

Старик прошёл к дверям.

– Такси?

Лара вернулась с ним в офис. У неё быстрее забилось сердце, когда она в последний раз взглянула на Сесиль Кабо, пока старик звонил по телефону на столе.

Барроу сказал, что картин было три: «Дамы Тайного Цирка». Теперь Лара знала, где находятся две из них. Она приближалась к разгадке тайны. Нужно найти ещё одну картину – и у неё было стойкое предчувствие, что это портрет Эсме.

Такси с заглушённым двигателем ожидало её у главного входа.

– Merci. – Она пожала старику руку. – За помощь. – Она подняла тетради. – И за это.

Он поклонился.

– К вашим услугам, мадемуазель.

Вернувшись в отель, Лара низко надвинула бейсбольную кепку и убрала приметные светлые волосы в низкий пучок. Дамы с хвостом нигде не было, но Лара быстро зашла в лифт и нажала на кнопку четвёртого этажа. Старый лифт со скрипом остановился на втором. Она затаила дыхание, когда двери открылись, но снаружи никого не было. Вся эта сцена напомнила ей зловещий лифт, обладающий собственным разумом, из фильма «Полуночное кружево» с Дорис Дэй. На четвёртом этаже Лара поспешила в свой номер и захлопнула за собой дверь. Она включила везде свет и проверила ванную и шкафы, даже потрясла шторы.

На телефоне мигало сообщение от Одри. Мать была в исступлении.

Лара. Это мама. Ты использовала защитное заклинание. Я почувствовала. У тебя всё хорошо? Перезвони мне, как только получишь это сообщение. Знала я, что надо было с тобой поехать! Позвони мне!

Лара достала абонентскую карточку и перезвонила.

Одри ответила сразу же.

– У тебя всё в порядке?

– Как ты узнала?

– Я знаю, когда ты используешь магию.

– Это многое мне сейчас объяснило, – пошутила Лара.

Но Одри было не до шуток.

– Что случилось? Рассказывай.

– На кладбище Пер-Лашез за мной погналась женщина. Думаю, это могла быть та самая «она» из предсказания Шея Спира, та, что «хочет моей смерти».

Она услышала, как мать ахнула.

– Ты её рассмотрела?

– Нет. Она примерно моего роста, но на ней был парик. О, ещё она очень спортивная, она преследовала меня по всему Парижу. Я использовала заклинание и нашла место, где спрятаться. В цирке, представляешь!

– Где ты сейчас? – Одри явно была готова засыпать её вопросами. – Ты в безопасности? – Она говорила очень пронзительным голосом, почти вопила. – Я не могу дозвониться до Гастона, но тебе нужно вызвать полицию.

– Я в порядке. Я вернулась к себе в номер.

– Не уходи оттуда. Обязательно позвони Гастону, если куда-то выходишь. – Теперь Одри сильно частила. – Тебе нужно возвращаться. Картина уже у Барроу…

– Мама! – Лара перебила её, стараясь звучать бодро, но сердце у неё колотилось. На деле она не была здесь в безопасности, но пока ещё не хотела возвращаться домой. Держа телефон, Лара проверила под кроватью и за шкафом, затем отдёрнула занавеску в душе и плотные портьеры у выхода на балкон – везде было пусто. – Барроу считает, что эта картина – раритет. Сегодня я видела парную к ней. Портрет под названием «Сесиль Кабо начинает полёт». Наша Сесиль… я думаю, она не настоящая Сесиль, мам.

– О чём ты? – Следующие слова дались Одри нелегко. – Кто же она была, в таком случае?

– Я не знаю, – ответила Лара, крутя в руках телефонный провод. – Но я не могу вернуться домой, пока не выясню этого. Сегодня заклинание меня защитило. Оно и дальше будет меня защищать.

Не только заклинание сработало. Хотя она не могла признаться в этом матери, Альтаказр знал, что она в Париже. Это он организовал весь этот день, она знала. Он обещал ей ответы, «охоту за сокровищами», но он также защищал её сегодня. Это была одна из причин, почему она прямо сейчас не барабанила в дверь Гастона.

Мать слышимо вздохнула.

– У тебя есть ещё свечи?

– Да, есть. Я чувствую, что мы крепко связаны с этой женщиной и её тайной… я должна это узнать.

Она повесила трубку и задумалась над следующим звонком. Наконец она взяла местный телефон из номера и позвонила.

Абонент ответил после второго гудка.

– Арчер слушает.

Ох, этот голос. Лара почувствовала, что снова может дышать полной грудью, и закрыла глаза, откинувшись на подушку. Она по нему скучала.

– Это я.

– Ну, как там Париж? – Он сразу заговорил гораздо менее официально. Лара представила себе, как он отворачивается от двери, чтобы Дойл не услышал. В последнюю их встречу – на их первом свидании – она рассказала ему, что воображала себе Тодда на приёме. Лара немного погрустнела от этого воспоминания и подумала, что она, видимо, была полной дурой, раз такое ему ляпнула.

– Что-то странное творится. – Она стряхнула обувь и схватила пульт управления громкостью, чтобы приглушить странно успокаивающую атмосферную музыку, игравшую в номере. Ну зачем, зачем она это ему сболтнула.

– Что, например? – В голосе Бена появилась тревожная нотка.

– Сегодня на кладбище Пер-Лашез за мной погналась какая-то женщина.

– Серьёзно? – Он постепенно повышал голос.

– Считаешь, я бы такое выдумала? – Она опустилась на подушку и скрестила ноги.

– Ты вызвала полицию?

Лара вздохнула. Конечно, он сказал бы ей вызвать полицию. Может быть, и стоило так сделать.

– Нет. Меня спас мужчина из цирка.

– Начни лучше сначала. – Он щёлкал ручкой, слышалось потрескивание.

– Я пробежала где-то мили две.

– Ты можешь пробежать две мили?

Ларе нравилось, что его шуточки всегда её успокаивают.

– Да, Бен. Я могу пробежать две мили. В общем, там мужчина подметал двор. Когда я пробегала мимо, он увидел, что я напугана. Он сделал мне знак зайти во двор, и я спряталась в вагон, который также был музеем цирка. А вот здесь начинается настоящее безумие. Этот мужчина показал мне портрет настоящей Сесиль Кабо, не женщины с той картины, что у меня. Эта Сесиль Кабо умерла в 1920-е здесь, в Париже. Я теперь не знаю, кто вообще помогал меня растить. После этого он разрешил мне порыться в старых цирковых вещах, и я кое-что нашла.

– Что?

– Ещё два дневника Сесиль. Будем надеяться, я найду в них больше ответов.

Она бегло пролистывала их во время разговора, выцепляя здесь и там по предложению. Та же рассказчица, тот же почерк. Проверив дату, Лара убедилась, что эта часть подхватывала повествование там, где заканчивалась предыдущая. У неё был следующий том. Эти тетради сохранились хуже, чем первая, так что ей однозначно потребуется помощь Барроу, чтобы воссоздать некоторые повреждённые страницы. Она не могла дождаться возможности показать ему дневники.

– У тебя есть задвижка на двери?

– Есть.

– Ты проверила шкафы? Проверь, пока я на связи.

– Я посмотрела, пока разговаривала с матерью.

– Ты в порядке?

– Нормально, потряхивает немножко.

Он вдохнул, как будто собирался заговорить, но не решился.

– Что? – надавила она. В прошлом, когда он так делал, в его следующем тезисе всегда присутствовало рациональное зерно.

– Тебе не кажется странным, что ты прибежала ровно в то место, где нашла дневники?

– Думаешь, кто-то специально вёл меня туда?

Естественно, Лара понимала, что шансы случайно забежать в Цирк де Фрагонар крайне невелики.

– Именно так. Где был Гастон? Почему его с тобой не было? – Теперь в его голосе звучали те же интонации, что у Одри.

– Он сегодня покупал картины. И я не ребёнок, Бен.

– Ты не ребёнок, но ты можешь быть владелицей ценной картины. Может, она и была нужна той женщине?

Ей не приходило в голову, что женщина могла погнаться за ней из-за картины. Барроу, наверное, кому-то рассказал о том, сколько она стоит. Может быть, достаточно для того, чтобы похитить Лару. Но более чем вероятно, что это была та самая могущественная женщина, о которой её предупреждали. Не было никакого смысла рассказывать Бену эту часть истории. Он решит, что она сошла с ума, – начиная с того, что предупреждение поступило от предсказателя в цирке. Или так, или он потребует, чтобы она возвращалась домой следующим рейсом. А Лара не собиралась домой прямо сейчас.

– Пообещай мне, что завтра не будешь бродить по улицам Парижа одна. – Он замолчал, как будто пытался что-то собрать воедино.

– Обещаю, больше никаких блужданий по Парижу без сопровождения. – Она покрутила шнур старого телефона. – Как дома дела?

– «Вашингтон пост» завтра пришлёт репортёра, чтобы сделать сюжет об исчезновениях Тодда и Питера. Видимо, после успеха того эпизода «Историй с привидениями» возобновился интерес к делу Тодда.

– Оу, – откликнулась Лара, внезапно снова ощутив, как её тянет к Тодду. От сильного испуга, когда она бежала по Парижу, она снова почувствовала себя живой – подействовал выброс адреналина. Вся эта тайна дала ей цель, такого она не чувствовала, по большому счёту, со свадьбы. – Ну, это хорошо, да?

– Кто знает. Могут появиться какие-то новые зацепки. – Голос у него был уставший. – Ты когда возвращаешься домой?

– Послезавтра. Мы перенесли обратный рейс, потому что картина как будто подлинная. Сейчас её осматривает ещё один эксперт.

К сожалению, она сомневалась, что статья может привести к какой-то новой информации о Питере или Тодде. Какие-либо наводки, если таковые существуют, исходили бы от Альтаказра, а не с горячей линии полиции.

– Скучаю по тебе. – Его реплика повисла в воздухе. Лара знала, что он проверяет её, смотрит, что она скажет.

– И я по тебе скучаю. – Её ответ прозвучал шёпотом, не громче выдоха.

По прошествии некоторого времени и на расстоянии Лара осознала, что на самом деле ужасно по нему скучает.

В трубке возникла пауза.

– Будь осторожна, Лара.

– Буду. – Она очень не хотела класть трубку. – Было здорово услышать твой голос.

Разговор немного примирил её с тоской по Бену и расстоянием.

Её лиричное настроение прервал шорох – Лара замерла на месте как вкопанная. Она услышала, как что-то пролезает под её дверь. Сначала она решила, что это счёт, но после всех сегодняшних событий рисковать не хотелось. Лара приподнялась на кровати и увидела, что под старой дверью оставалось расстояние в полдюйма и перед ней лежал белый конверт, который, видимо, протолкнули в щель. Лара схватила его с пола и быстро швырнула на кровать. Для счёта за комнату конверт был слишком тяжёлым и объёмным.

Подняв его с покрывала, она нащупала форму содержимого. Там было что-то прямоугольное, как…

Как билет.

Лара открыла конверт, размотав старомодный шнур вокруг пуговицы. Запустила руку внутрь и вытащила кремового цвета билет с надписью золотым тиснением – то самое приглашение, которого Мурье пытался добиться повторно и сошёл с ума. И вот оно, на её кровати, манит её. Дьявольский билет.

Admission pour une

(Mademoiselle Lara Barnes)

Le Cirque Secret

Trois Juillet

Vingt-trois heures

Palais Brongniart

(Rue Vivienne et Rue Réaumur)[18]

Присев на корточки, Лара заглянула под дверь посмотреть, стоит ли кто-то в коридоре. Никакой тени там не было, и она подошла к двери и заглянула в дверной глазок – коридор был пуст.

Билет лежал на середине кровати.

– Я о тебе наслышана, – сказала ему Лара.

Через несколько минут она подняла билет. В руке он ощущался тяжёлым, не похожим на обычную бумагу. Лара с силой потянула за уголок, но плотный материал не поддавался. Она попробовала снова, и из самого кончика как будто выступила жидкость. Она посмотрела на свои пальцы. Это кровь? Лара понюхала гранатово-красное пятнышко у себя на пальце и в ужасе уронила билет обратно на кровать. Уголок у него кровоточил.

– У тебя идёт кровь?..

Не осталось ни одного билета в Тайный Цирк. Кроме этого.

Альтаказр сказал, что найдёт её. И, похоже, нашёл.

Глава 18

Дневник Сесиль Кабо

Книга вторая

25 мая 1925 года

Несколько дней назад Отец сделал кое-что очень необычное. Во время большого выступления перед всеми артистами он объявил, что позволяет Эмилю Жиру запечатлеть цирк на трёх картинах, объекты изображения – по выбору художника. Поскольку нас невозможно нарисовать, я принялась выведывать у Отца, как он собирается это устроить, но он ответил, что это меня не касается. Это привело к вопросу, почему нас изначально нельзя нарисовать, как обычных людей. Отец ответил, что мне отрежут язык, если я ещё хоть что-нибудь спрошу. У нас в цирке было достаточно немых, чтобы я поверила ему на слово. Несколькими часами позже я услышала, как он говорит Эсме, что заколдует эти три картины. Несмотря на то что я заслужила уважение своих товарищей по труппе, он всё ещё обращался с Эсме как с равной, а со мной – как с ребёнком.

У меня не слишком вызывает доверие вся эта затея с Эмилем. Отец редко делает что-либо, не желая ничего получить взамен. Он утверждает, что у всего две стороны. Необходим баланс.

После того как Эмилю разрешили посещать наши репетиции, в качестве модели для первой картины он выбрал меня.

На первом сеансе я позировала в костюме цвета морской волны, расшитом коричневым бисером. Я предпочла бы свой фирменный розовый костюм, но Эмиль обожает цвет морской волны, по его мнению, этот оттенок оживляет мои глаза. Часами сидеть неподвижно и позировать было невероятно изматывающе, но меня приводило в волнение, что он разглядывает меня с таким пристальным вниманием. Теперь, кажется, я наконец поняла любовь Эсме к художникам. Настолько интимно было чувствовать на себе взгляд Эмиля. Он изображал меня очень правдиво, он как будто выбрал и тщательно изучить меня, и одновременно по-новому пересоздать в красках. Каждый вечер, когда он показывал, как продвигается работа, я видела, как уязвимы мы оба: он – из-за ответственности, которую берёт на себя как художник, я – открываясь его искреннему, честному видению. Хоть я и не такая невероятная красавица, как сестра, в том, как точно Эмиль уловил момент моего наивысшего напряжения: перед подъёмом к трапеции, где я лишь предвкушаю выступление и реакцию публики, – он запечатлел не только мой образ, но и мою истинную сущность.

Во время работы он нередко сосредотачивался на отдельных частях моего тела – руки, ноги, но я замечала в нём всё: его белую рубашку со следами краски на рукавах, которые он закатывает, чтобы я не видела пятен; его способность часами работать в тишине, молча; мужественный подбородок, который явственно выдаёт его досаду, когда Эмиль расстроен из-за какой-то детали. И эти глаза – грустные, болотно-зелёные глаза, внимательный жадный взгляд. Чем ближе подступал финал наших сеансов, тем дольше мы смотрели друг на друга, пока наконец не обнаружили, что просто сидим в тишине, воспринимая друг друга, слушая дыхание.

30 мая 1925 года

Сегодня Эмиль попросил меня сопровождать его в «Ле Селект». Была тёплая ночь, так что множество людей сидели на веранде на плетёных стульях. Внутри посетители толпились, как в переполненной столовой. Монпарнас больше не соответствовал всеобщим романтическим представлениям. Слыша американскую и немецкую речь, я понимала справедливость высказывания: теперь здесь больше туристов, чем художников.

Мы ужинали с фотографом Маном Рэем и его девушкой Кики, но его французский был так же ужасен, как и мой английский, так что мы общались жестами и используя Эмиля в качестве переводчика – до тех пор, пока оба не упали в кресла, хохоча над тем, как дико размахиваем руками. У Мана Рэя был крючковатый нос и самые тёмные глаза, какие я когда-либо видела у человека, но всё же мне он показался красивым. Во время разговора он неотрывно вслушивался в голос собеседника – даже если не понимал ни слова из моего французского. Такая опьяняющая и чувственная манера – словно, кроме меня, в ресторане никого не было. Я думаю, взгляд Эмиля освободил что-то в моей душе, как ветерок, который веет из окна после душной летней ночи. Хотя Ман зарабатывает на жизнь фотосъёмками, он жаждет быть художником. Что-то в работе Эмиля вдохновляло его. Сначала меня пугали и Ман, и Кики, но, к моему удивлению, они недавно побывали в Тайном Цирке и остались в восторге от меня?

Эмиль и его друзья не согласились бы со мной и принялись бы в ответ спорить часами, но они мало чем отличались от цирковых артистов. Каждый вечер они показывали свои творения и читали свои стихи растущей толпе поклонников у «Кафе дю Дом» или «Ротонды», не видя, что их самих тоже держат под куполом. Из-за своей вовлечённости они не замечали, что на Монпарнасе грядут перемены, пока ещё трудноуловимые, но вскоре, боюсь, они примут ужасающий масштаб. Художники и творческие люди стали аттракционом для туристов. Эти туристы возвращаются обратно в отель на Правом берегу, потом домой в Америку, Германию или Англию, где развлекают друзей рассказами о близком знакомстве с писателем Хемингуэем или фотографом Маном Рэем, как будто купили на них билет. Как посторонняя в этом мире, я видела, что морю эмигрантов с полными карманами нет дела до Дада против кубизма, они не понимают искусство бессознательного, как дорогой Сальвадор Дали. Друзья Эмиля, поглощённые своими разговорами, не видят, как всё вокруг них изменилось, но я боюсь, что дни этого особенного места сочтены. Я почти чую это в воздухе – словно аромат спелого плода перед тем, как он начнёт гнить.

Эмиль смотрел на меня через стол. Он до сих пор пребывал в радостном возбуждении, что лишь ему было позволено то, что не смог сделать ни один художник, – нарисовать Тайный Цирк. Эмилю нужно было закончить ещё две картины, и Ман как раз рассказывал ему, как построить следующую. Какая-то часть меня ужасно боялась за Эмиля, как будто он согласился на что-то, не осознавая последствий. В том, что касается Отца, всегда есть опасение, что он заключил какую-то жестокую смертельно опасную сделку. Эмиль не знает, как устроен этот мир – мой мир. Всегда есть последствия.

Наши сотрапезники ужинали устрицами, я выбрала говядину. Над головой у меня вращались лопасти вентилятора, и я чувствовала волны холодного воздуха, обдающие мои плечи.

– Ты должен себя заставить! – Ман завершил разговор с Эмилем рукопожатием и закурил сигарету. – Ты старый романтик.

Как в теннисном матче, они на пробу перекидывались идеями туда-сюда. Что такое сюрреализм? Каким должен быть настоящий сюрреалист? Какую роль играет искусство в этом безумном мире?

Я поняла, что их идея заключалась в том, что искусство должно шокировать или ниспровергать устои. К моему ужасу, меня осенило, что именно это, по их мнению, мы делаем в Тайном Цирке. Но для нас это не перформанс. То, что зрители видят каждую ночь, – не сон об аде. Это и есть Ад. Из-за того, что я свободно прихожу и ухожу, кажется, будто я актриса, которая каждую ночь примеряет на себя роль, а потом полностью освобождается от неё. Но для Доро и остальных их Ад – едва ли метафора, и их костюмы не так легко сбросить.

Заказанное спиртное уже наполовину вышло, когда Ман начал критиковать Эмиля за то, что его работы слишком сильно походят на картины человека по фамилии Модильяни, и упрекать в том, что он не вышел из-под влияния чужого стиля. На упоминании Модильяни Эмиль затих и сделался очень несчастным.

Когда наши сотрапезники заговорили между собой, Эмиль наклонился и прошептал мне:

– Амедео умер пять лет назад, но для меня это было словно вчера.

Должно быть, замешательство отразилось у меня на лице, потому что Кики тоже склонилась ко мне и зашептала:

– Амедео Модильяни был наставником Эмиля. Ужасно жаль его. Он умер от туберкулёза. Его беременная жена, Жанна, через два дня выпрыгнула из окна и разбилась насмерть. Её семья даже не позволила похоронить её рядом с ним. – Кики, чтобы придать особое значение своим словам, коснулась моей руки, её кроваво-красные ногти легонько постучали по моему предплечью.

Напротив меня Эмиль взял солонку и крутанул её с такой силой, что маленькая стеклянная баночка звонко ударилась о стол и тот задрожал.

2 июня 1925 года

Сегодня я нашла Эмиля, когда он рисовал Сильви. Я замерла у него за спиной, чтобы полюбоваться многочисленными набросками девушки, стоящей на спине коня – старого коня, который, возможно, в прошлой жизни был королём. Естественно, сам конь ничего не мог нам рассказать, но Отец несколько раз намекал на его истинную сущность.

Поза пока была не та, которую хотел Эмиль, так что я покричала Сильви, чтобы она встала в простую стойку на спине лошади, так как ей придётся несколько раз повторить трюк, чтобы получился эскиз.

Эмиля озадачивали помпезные церемонии, необходимые, чтобы взобраться на спину Его Величеству. Чтобы конь слушался свою наездницу, Сильви требовалось обратиться к нему с поклоном, прежде чем начинать обычную выездку. Стороннему наблюдателю (и кому угодно, кроме Его Величества) этот жест казался комичным. После поклона Сильви водила его шагом вокруг арены, гладила гриву и шею и кормила морковками. Если верить намёкам Отца, этот конь когда-то был чрезвычайно похотливым королём, который совратил весь свой двор, так что идея ездить на нём верхом для шоу была довольно интересным наказанием.

Сильви влезла на спину Его Величества, и они начали отрабатывать обычную программу. Сильви зацепилась и повисла вниз головой на боку коня, вытянув руки и удерживаясь исключительно силой ног. Дальше, пока конь скакал галопом, она одним быстрым движением встала ему на спину, а затем перевернулась в воздухе и приземлилась в идеальную стойку. В этой простой стойке и лошадь, и всадница смотрелись единым целым, тело Сильви раскачивалось в унисон с Его Величеством. Хотя Эмиль мог выбрать для картины более сложное сальто, композиция с одинаковым ракурсом лица наездницы и морды лошади делала этот набросок особенно привлекательным.

– Попробуй ты. – Эмиль вручил мне кусочек угля.

Я вопросительно посмотрела на него. Я не была художницей, но пока Эмиль стоял в стороне, наблюдая за выступлением Сильви, я зарисовала для него контуры лошади, попытавшись передать, как короткая грива Его Величества качается в унисон с Сильви.

За свою жизнь в тенях я выучила каждый уголок цирка. Это сокровенное доскональное знание подробностей наделило меня острым глазом наблюдателя, взглядом художника.

– Тебе нужна вот эта поза, – сказала я Эмилю, указав на Сильви в момент, когда она только что закончила прыжок через голову и сияла румянцем, как будто успешно избежала опасности. Вблизи был бы виден пот у неё на лбу и верхней губе.

Он тут же сел и начал набрасывать контуры Сильви и лошади, пробуя несколько вариантов, чтобы уместить их в пространстве холста.

– Картина такая маленькая.

Я воображала себе три картины как три больших величественных полотна.

– Терпеть не могу всякие огромные штуки. Моя последняя картина была громадиной под названием «Вампир». Я хочу попробовать что-то другое. Ну и, честно говоря, невозможно предугадать, где от недели к неделе окажется цирк, поэтому мне нужно таскать всё с собой. – Он указал на свою коробку с красками.

Набросок за наброском усеивали пол. Рисуя новые с разными ракурсами, Эмиль попросил Сильви ещё два раза сделать кувырок. Пока она совершала манёвры на лошади, Эмиль менял рисунок, пока не получил финальную позу. Это был ракурс сверху вниз, с трибун. Композиция была очень продуманная, и я вспомнила Мана Рэя, который предлагал взять для одной картины гиперболизированный угол обзора. С улыбкой я поняла, что Эмиль последовал совету фотографа. Я чувствовала себя в самом сердце создания шедевра.

9 июня 1925 года

Эмиль почти закончил портрет Сильви. Он позволил мне поэкспериментировать с бронзовым оттенком краски, рассказывая, как её накладывать и стирать. Меня поразило его мастерство. Я не могла даже понять до конца последовательность действий, которые сам он с лёгкостью совершал одним движением руки.

– У тебя есть способности. – Эмиль склонился над моим плечом так низко, что я почувствовала на шее тепло его дыхания – Нет. – Я покачала головой.

Он указал на кисть с коричневой краской:

– Используй её для подписи.

– Я не могу. – Я направила кисть к нему, но затем повернула её, располагая над нижним правым углом холста. Он присел рядом, накрыл мои пальцы своими и вывел моей рукой «Э» и «Ж». Поскольку я нервничала, линии получились дрожащими. Я поморщилась.

– Ужасно.

– Чудесно, – сказал он, глядя не на холст – прямо на меня.

Прошлым вечером я встретила его на Монпарнасе. В Париже стояла страшная духота, и ужинали поздно – непонятно зачем, потому что к вечеру жара лишь частично спадала. Воздух наполнял город, как перегретая застойная вода – ванну. Дышать было невозможно, но всё же вместе с жарой приходила свобода. Женщины использовали погоду как повод не носить вечером чулки и поднимали подолы юбок выше колен. Потные и изнывающие от жажды мужчины позволяли себе больше напитков, чем при других обстоятельствах. Все рестораны с подвесными вентиляторами были набиты битком, так что мы отправились в «Кафе дю Дом», вклинившееся между бульварами Монпарнас и Распай. Мы стояли у бара, завидуя тем, кто рано занял места за столиками. Я заказала коньяк с водой. Кафе сегодня тоже было переполнено, и Эмиль предложил пойти к нему на квартиру. Я ещё больше вспотела от волнения. И Эсме, и Сильви то и дело уходили с кем-то, предоставляя мне возвращаться в цирк одной на такси, но, признаю, я понятия не имела, чего ожидать.

Студия Эмиля находилась в одном квартале от «Кафе дю Дом», на рю Деламбре. Старая лестница так скрипела, пока мы по ней карабкались, как будто могла вот-вот оторваться от стены. Когда Эмиль закрыл за нами дверь, я осознала, что мы впервые остались наедине. В душной маленькой квартирке он приоткрыл оба окна и подтащил к ним самое большое кресло из всех, что там были. Я заметила, что две тарелки, которые он поставил передо мной, были из кафе «Ротонда». Он, видимо, украл столовый набор для нашего сегодняшнего ужина. От Кики я знала, что все художники крадут тарелки и приборы из «Ротонды», но мне это казалось очаровательным. Мы вместе уселись в кресло и, слушая шум Парижа под нами, принялись поедать яблоки и свежий хлеб с гаудой.

Вокруг нас были картины, завершённые и нет. Верхний свет не горел, и мы довольствовались уличным освещением с Монпарнаса. Эмиль, как художник, мастерски управлял светом, из-за этого мне казалось, что и сейчас он намеренно выстроил эту сцену, и про себя я гадала, какой он меня видит. В свете полной луны было особенно заметно, как много в комнате картин. Я начала с любопытством перебирать холсты.

Там было несколько интересных опытов в духе кубизма: прекрасно нарисованные человеческие лица, сложенные из треугольников. В тенях выступающих скул из тончайшей штриховки возникал пейзаж, незаметный, пока зритель не приближался к картине вплотную. Также было несколько портретов ню, изображавших одну и ту же золотоволосую женщину, и я обнаружила, что болезненно ревную его к ней, уверенная, что, пока краски сохли на холсте, Эмиль занимался с ней любовью на изношенных простынях своей узкой постели. Мои икры касались покрывала, и я представляла там, на сбившейся простыни, себя, наши тела, липнущие друг к другу от жары.

– Она красивая, – заметила я. Эмиль подошёл и встал у меня за спиной.

– Oui.

Его честность поразила меня, но всё же он не проговорился, ничем не намекнул на то, что эта женщина – его любовница или была ею в прошлом. Мне хотелось убежать, меня пугало, насколько уязвимой я становлюсь.

– Я бы хотел, чтобы на всех этих картинах была ты. – Я ощутила его присутствие ещё до прикосновения – а затем он мягко положил руку мне на спину между лопаток. – Тогда я не скучал бы по тебе так сильно.

Я повернулась посмотреть на его лицо в лунном свете и встретила его проникновенный взгляд.

– Я хочу видеть вокруг только тебя, Сесиль.

Я покачала головой.

– Ты можешь писать меня каждую ночь. И каждое утро холст будет оставаться пустым.

– Но один раз я тебя нарисовал.

И правда. Его картина навсегда останется моим единственным изображением. Почему-то эта мысль навевала на меня тяжёлую меланхолию.

– Я нарисую тебя снова для последнего портрета.

– Non, – возразила я. – Ты должен нарисовать Эсме. Она самая подходящая модель для третьей картины.

– Но я не хочу рисовать Эсме. Весь Монпарнас уже её рисовал.

– Она призрак, как и я. Сохранится только портрет твоего авторства, – напомнила я. – Ты станешь знаменитым – даже богатым.

По обстановке в его комнате я уже поняла, что он, скорее всего, бьётся изо всех сил, чтобы иметь возможность покупать краски и каждый месяц платить за аренду.

– Почему только я могу рисовать тебя?

– Потому что мы принадлежим цирку. – Я нервно потёрла ладони. – Это магия, Эмиль. Настоящая магия, а не фокусы со светом.

– Моя загадочная Сесиль. – Он взял меня за руку и подвёл к кровати.

– Чем ты занимался до того, как стал художником? – спросила я, меняя тему.

Эмиль уселся на постель.

– Я был на войне, потом вернулся и работал на стройке Сакре-Кёр. Когда стройка закончилась, пошёл на завод красить автомобили.

Наши ноги соприкоснулись, я почувствовала жар его кожи. Его дыхание, когда он поцеловал меня, отдавало коньяком.

– Ты исчезнешь утром?

– Non. – Я легко коснулась его руки.

– Обещаешь?

Он навалился на меня, покрывая моё лицо, шею и плечи беспорядочными исступлёнными поцелуями, вперемежку с торопливыми и долгими, словно он проглотил бы меня живьём, если бы мог. Я расстегнула его рубашку, из-за духоты в помещении по его груди катился пот. Эмиль позволил мне приподняться и снял с меня платье, оно упало на пол у моих ног. Справившись с пуговицами на брюках, я скользнула ладонями по его плечам под рубашкой, и она отправилась на пол к моему платью. Затем я помогла ему стянуть брюки, и мы снова оказались в постели. Из открытого окна дуло, я почувствовала сквозняк, когда мы откатились к стене под окном. Я не предупреждала Эмиля, что никогда раньше ни с кем не была, но он изменился в лице, когда, входя в меня, понял, что у меня он первый. Я догадалась, что это осознание сильно на него повлияло, – по тому, как он стал двигаться. Он обхватил ладонями моё лицо и целовал меня, пока не кончил несколькими неровными толчками. После близости смешавшийся пот стекал по нам каплями.

– Ты совсем не такая… как другие девушки… – Эмиль переводил дыхание, так что эта фраза прозвучала у него несколькими короткими отрывками, настолько невнятными, что я с трудом их разобрала.

Я не вполне поняла, что он имел в виду, и уж тем более сомневалась, что мне хотелось бы слышать напоминания о других его девушках.

Зазвонили церковные колокола – оживающий город давал о себе знать.

– Мы могли бы сегодня пойти в Люксембургский сад. Я бы нарисовал тебя.

Я посмотрела на него с неодобрением.

– Знаю. – Он опустил взгляд. – Но я мог бы изменить какую-то деталь, чтобы это была не в точности ты. И рисунок бы остался, я уверен.

– Мне нужно возвращаться в цирк. – Я встретилась с ним взглядом – в его глазах читалась жажда большего. Я выбралась из постели и подняла с пола свою одежду. Когда я уходила, Эмиль так и не застегнул рубашку – с такой тоской я проводила его взглядом! Теперь я осознала, какой простой и ясной была моя жизнь до встречи с ним – как легко мы перемещались по округам Парижа с Эсме и Сильви каждые выходные и пили шампанское с персонажами светской хроники, музыкантами и писателями, пока не откроем дверь в Тайный Цирк. Но теперь я будто подхватила болезнь, которая будет терзать мой разум и давить на сердце, пока оно не разорвётся.

Печально, что даже в этот, казалось бы, момент плотской радости я всё равно осознаю, что мы обречены.

Глава 19

Париж

3 июля 2005 года

– Надо было позвонить мне. – Гастон выровнял плетёное кресло и поправил солнечные очки. Волосы у него были всё ещё мокрые после душа. – Вы понятия не имеете, кто мог прятаться в коридорах. Если бы с вами что-то случилось, Одри бы меня убила.

Именно по этой причине он был в такой панике. Лара улыбнулась и сделала первый глоток капучино.

– Уверена, перед отъездом вы получили кучу инструкций по поводу моей безопасности.

Гастон закатил глаза и отхлебнул свой эспрессо, но возражать не стал.

– Ха. – Она ткнула в его сторону пальцем. – Я так и знала.

Он скривился, наблюдая за утренними прохожими, спешащими мимо в своих кроссовках и деловых костюмах.

– Скажем так, если бы с вами что-то случилось, я бы мог не возвращаться в Керриган Фоллз, поэтому, пожалуйста, помогите мне снова вернуться домой. Просто оставайтесь сегодня со мной и Барроу, чтобы мы знали, что вы в безопасности.

– Согласен. – Ложечка Барроу звякнула о фарфоровую чашку с капучино.

Они втроём сидели за столиком на летней веранде кафе, лицом к рю Реомюр, рядом со станцией метро Катр-Септамбр, названной в честь дня провозглашения Третьей Республики после смерти Наполеона III. Хотя было всего десять утра, Гастон чередовал попеременно бокал шампанского и вторую чашку эспрессо. Когда Лара пересказала события вчерашнего дня, у обоих мужчин не нашлось слов.

Вытащив из сумки две тетради, она начала рассказывать им об Эмиле и Сесиль. Она всю ночь потратила на перевод второго дневника и сделала копию своего английского текста для Барроу, отметив места, где не смогла расшифровать рукопись. Также в её сумке лежал припрятанный настоящий билет в Тайный Цирк. Несмотря на то что прошлой ночью билет кровоточил, когда она надорвала его, к утру бумага восстановилась, как живое существо, которое смогло залечить рану за ночь.

Лара ещё не определилась, говорить ли им о приглашении, но склонялась к тому, что не стоит. С сугубо научной точки зрения имело смысл сказать, и тогда они могли бы подкрепить свои теории подлинным билетом из Тайного Цирка. Но ведь если она расскажет Гастону и Барроу, они не позволят ей прийти туда сегодня вечером. Она не могла рисковать. Это была уникальная возможность. Глядя на них обоих, Лара знала, что если бы у них были билеты в кармане, они бы пошли.

– Поверить не могу, что ещё одна картина Жиру висела в конторе цирка Фрагонара годами! – Глаза у Барроу были совершенно дикие, он в отрицании закрыл лицо руками. – Я должен её увидеть. Сегодня, если это возможно.

– О, Барби, она такая красивая. Даже красивее, чем моя картина. – Лара отрезала кусочек конфи из утки, пока Барроу пролистывал тетрадь. – Она в закрытой коллекции владельца. Я имею в виду, серьёзно закрытой, там есть несколько жутковатых штук.

– Я позвоню в институт, посмотрю, можно ли как-то добиться у Фрагонара позволения её увидеть. – Барроу отвлёкся, яростно просматривая свои контакты в телефоне. Он оставил два голосовых сообщения и заново сосредоточился на дневнике, разглаживая страницы. – Рукописный текст так сильно выцвел. Нам стоит читать его в перчатках.

– Мне пока удалось перевести только второй дневник. – Лара встретилась с ним взглядом. – В нём рассказана история двух портретов – Сесиль и Сильви. Я уверена, что моей прабабушкой – женщиной, которая помогала меня воспитывать, – была не Сесиль, а Сильви. Я думаю, что ответ будет в третьем дневнике.

Лара вручила ему второй дневник. Хотя, возможно, Барроу бы прочёл третий быстрее, она оставила его себе, желая стать его первой читательницей. В конце концов, это была её семья, её наследие. Она хотела быть единственной, кто прочтёт слова Сесиль. Барроу зациклился на Жиру, а её всё больше притягивал мир Сесиль.

– Что-нибудь слышно о картине?

– Сразу после нашей встречи я увижусь с Мишо. – Барроу имел в виду Алена Мишо, специалиста по Жиру, который приехал из Ниццы. Ранее он сообщил, что необходимо, чтобы двое учёных признали авторство Жиру, прежде чем рассказать о своём открытии миру искусства. – Прошлой ночью Ален был в институте, я выгнал его чуть ли не силой. Краски на «Сильви на скакуне» совпадают с заказом, который Жиру передал в магазин «Лефевр-Фуане» на рю Вавин в Монпарнасе прямо перед смертью. Они на заказ смешивали для него розовые и бирюзовые оттенки. Холсты Жиру покупал там же. Он заказал три небольших холста для «Дам Тайного Цирка» за месяц до смерти. Размер первой картины подошёл под описание. Дневники представляют собой замечательный рассказ от первого лица о создании этих работ. – Барроу, всё ещё не веря своим глазам, взглянул на заметки и вторую часть дневников. Он потянулся и коснулся руки Лары. – Я хочу поблагодарить вас за этот подарок.

Она улыбнулась.

– Отличная история, да?

– Эти картины должны быть вместе, – с жаром заявил Барроу. – Поверить не могу, что Фрагонар держал её у себя все эти годы. В Париже они были городской легендой. Фрагонар должен был её знать, особенно будучи членом циркового сообщества. Так эгоистично… и несознательно!

– Ну что, первая картина соответствует твоим ожиданиям? – спросил Гастон, уводя его от этой темы. – Уверен, ты представлял её по-другому.

Барроу не взглянул на него, и сначала даже показалось, будто он не услышал вопрос.

– «Сильви на скакуне» была меньше, чем я думал. Немного похоже на «Мону Лизу» – в воображении она огромна, но на стене довольно невелика. Она также более меланхоличная, чем ранние работы Жиру, цвета более насыщенные, и он использовал технику письма, из-за который краски выглядят так, будто растекаются каплями, хотя это не импрессионистская работа. Так что я бы сказал, что не был впечатлён размером картины, но был поражён тем, какой отклик она нашла в моей душе. Увидев одно полотно из серии, я верю, что все они – жемчужины работы Жиру.

– Почему именно Жиру? – спросила Лара.

– О, об этом я могу проговорить весь завтрак. – Барроу рассмеялся, оторвал кусочек деревенского хлеба и устремил взгляд на него. – Когда мать впервые взяла меня в Лувр, мне было десять лет. Она всё время пропадала на съёмочной площадке, на фотосессиях, и к тому моменту они с моим отцом уже развелись, так что меня растила няня. Время вместе с матерью… пожалуй, оно было для меня очень ценным, и все впечатления, связанные с ней, стали особенными. В Лувре я заметил громадное полотно передо мной – с этими зелёными оттенками кожи и жёлто-оранжевой дымкой. Это было изображение Дьявола, но Дьявол в представлении Жиру не был привычным существом с рогами, вилами и копытами. Напротив, это была невероятно величественная женщина в красном, кровь капала с кончиков её пальцев и с подбородка, но она была ошеломляющей и ненасытной. Очень агрессивная картина, но сексуальная. Подобные работы встречались у испанских художников, но не у французских. Жиру применил какую-то разновидность «плавящейся» техники, которая стала его фирменным приёмом: картина выглядела так, как будто краска стекала каплями. Для вашей картины он вернулся к этой технике. Я никогда ничего подобного не видел. Мать обеспокоило, что меня так привлекла эта тёмная работа, и меня увели. И я забыл об этой картине, пока однажды, годы спустя, когда я был в Милане, она не оказалась там на выставке. Когда я увидел её снова, я понял, что это судьба – и картина, и человек. Она возбуждала во мне чувства и желание узнать больше об искусстве – и о том, кто её написал. Конечно, потом я узнал, что на картине изображён не Дьявол.

– «Вампир»? – предположила Лара.

– Именно так. – Он улыбнулся. – Самая прекрасная картина, которую я когда-либо видел.

Как по сигналу, вступил Гастон.

– Ты должна понимать, Лара, что художники в 1925 году по большей части отвергли живописное, красивое искусство. Искусство было политическим – они верили, что колониальные буржуазные вкусы привели к событиям вокруг Великой войны; таким образом, все идеи, лежащие в основе искусства, ставились под сомнение. Париж в то время был наводнён дадаистами, сюрреалистами и футуристами, и все они пытались определить некий общий курс, в чём дальнейшее предназначение искусства. И в то же время рядом с ними в кафе сидит Жиру, который всё ещё пишет в основном сугубо эстетичные картины.

– И ему это сходит с рук, – присоединился Барроу, не желая, чтобы Гастон выказывал слишком большую эрудицию. – Если бы он прожил дольше, он был бы не менее знаменит, чем Сальвадор Дали или Пикассо. Я уверен.

– И он не использовал для создания своих произведений повседневные материалы, вроде ручек и дверей, как Ман Рэй, – добавил Гастон. Его чашка с эспрессо со звоном ударилась о блюдце.

– Да, – согласился Барроу, – этот сукин сын просто создавал прекрасные картины, которые в то время были несколько не в моде. Он тоже бросал вызовы идеалам искусства – но даже в этом оставался тонкой натурой. Однажды он заметил, что на войне видел множество форм ада, и это научило его только одному: ценить красоту.

– После того как я узнал, что с ним случилось – что его смерть была окружена тайной, – его история сделалась ещё интереснее, – продолжил Барроу. – Никто так и не раскрыл, от чего умер Жиру и куда пропали эти три картины. Были разные теории, но никто не нашёл достаточно времени, чтобы как следует изучить данный вопрос. Вот это – и ещё то, что моя мать водила меня на все цирковые представления, когда была на фотосессиях – в Париже, в Риме, Барселоне, Мадриде. И в Монреале – как раз в цирк Риволи.

Лара не думала, что он такой фанат цирка, но это многое объясняло.

– То есть это был научный интерес, – заключила она. – А ещё мне любопытно. Вы сказали, что в его смерти была какая-то тайна. А от чего он умер?

– От болезни Брайта, – ответил Барроу с заминкой.

Лара пришла в недоумение.

– Старый термин для почечной недостаточности, – пояснил Гастон.

– Не очень-то загадочно, – отметила Лара.

Барроу пожал плечами.

– Болезнь поразила его довольно внезапно. Его друзья говорили, что он порезал руку в Тайном Цирке, и она так и не зажила. Они приписывали это проявлениям болезни Брайта, но было похоже скорее на какое-то странное заболевание крови. Он сгорел, как свечка, буквально в течение недели. Цирк после смерти Жиру продолжал выступать ещё месяцев восемь или около того. А после этого – раз, – Барроу щёлкнул пальцами, – и больше о нём не слышали. Последнее представление состоялось в 1926 году. Мурье везде искал упоминания о нём… в Барселоне… в Риме… в Лондоне… но он больше не появлялся.

Лара не могла себе представить, как это: всю жизнь изучать работу одного человека. Она понимала, что этим двоим нравятся их маленькие импровизированные лекции – нравится слушать себя. Но пока они говорили, в её сумке пылал билет. Лара немного обрадовалась тому, что её секретом они не могут походя перекидываться во время обсуждения. Если бы они знали, что у неё есть билет, она бы и в разговоре о нём немедленно оказалась на вторых ролях.

– И вы оба верите, что в его смерти виноват Тайный Цирк?

Раз уж она собиралась пойти в Тайный Цирк, она должна была хотя бы узнать, во что ввязывается. Она ещё не закончила переводить третий журнал. До сих пор в нём не было никаких признаков того, что вскоре Жиру постигнет таинственная смерть. Напротив, казалось, что он очень сильно влюблён.

– Я верю Мурье, – сказал Барроу. – Он был уважаемым журналистом, и он был убеждён, что в смерти Жиру было что-то очень странное. Фактически это одна из великих тайн мира искусства. После его смерти квартирная хозяйка выбросила все полотна на свалку. Ман Рэй и Дюшан – который случайно очутился в Париже в то время – вытащили некоторые его картины из мусора. Довольно странно, что Дюшан – который никогда особо не ценил Жиру – в конечном итоге курировал продажу большей части его работ.

Барроу прервался на мгновение, когда перед ним поставили его блюдо.

– Самое захватывающее в этих дневниках – что они действительно приходятся на последние недели жизни Жиру.

– Несколько лет назад было много разговоров о том, чтобы отправиться на кладбище Пер-Лашез и эксгумировать тело Жиру, чтобы выяснить, что же в действительности его убило, – сказал Гастон.

– Я надеялся, что это произойдёт, – добавил Барроу.

– Погодите-ка! Эмиль Жиру похоронен на Пер-Лашез? Почему же вы мне вчера этого не сказали? – Лара поверить не могла, что вчера была буквально рядом с могилой художника.

– Я забыл. – Гастон пожал плечами и слегка смутился.

Барроу покачал головой.

– Гастон никогда не любил кладбища.

– А это не могло быть что-то банальное вроде алкогольного отравления или паров ядовитых красок, которые он использовал? Или пневмония после какой-нибудь мерзкой простуды?

Оба мужчины заворчали. Лара действовала нечестно. Она как будто бросала вызов им, поклонникам Жиру.

– Основываясь на дневнике Сесиль, можно без сомнений утверждать, что цирк также был связан с чем-то оккультным, – сказал Барроу. – Ходили даже слухи, что это буквально врата в Ад. Но мы нашли его – вы нашли его. После стольких лет поисков мы наконец-то, чёрт побери, нашли его, Лара. Знаете, на что это было похоже? Я как будто душу продал ради этого проклятого цирка. Про себя я всегда верил, что за всей этой историей кроется нечто большее. Я копался в биографии каждого, кто когда-либо знал Эмиля Жиру или говорил с ним, – или кого угодно, я имею в виду, вообще кого угодно, кто ходил в этот цирк. Я даже встречался с людьми, которые утверждали, что у них есть билет, но все они оказались мошенниками. У меня ничего не было, пока Гастон не позвонил мне и не рассказал, какая вещь находится в вашем распоряжении. Я навеки у вас в долгу.

Лара взглянула на него: в глазах Барби – Эдварда Барроу – стояли слёзы.

Глава 20

Керриган Фоллз, штат Вирджиния

3 июля 2005 года

Мишель Хиксон, журналистка из «Вашингтон пост», с озадаченным видом стояла перед исцарапанной школьной доской.

– Удивлён, что вы работаете в воскресенье, – заметил Бен.

Журналистка посмотрела на него не менее удивлённо.

– Сюжет нужно сдать редактору во вторник утром. К вам сюда трудно добраться посреди недели.

– Ну да, празднование Дня независимости. – Бен заметил, что её взгляд вернулся к доске. Доску он приволок из подвала, чтобы наглядно структурировать детали обоих исчезновений: Питера Бомонта и Тодда Саттона. К его большому смущению, получились временные оси точь-в-точь как у сериальных копов, и Бен чувствовал себя играющим в полицейского – как в детстве, когда отец ставил для него маленький стол в комплекте с нерабочим телефоном рядом со своим. Он легко мог представить, что Мишель, как репортёрка «ВП», видела работу настоящих полицейских в Первом участке округа Колумбия. Учитывая, что опыта расследования настоящих преступлений у него было мало, Бен стыдился того, как выглядели все эти записки, прикреплённые к доске. Как будто он ретиво вцепился в первое настоящее дело.

Пока что репортёрка увлечённо воспринимала поступающую информацию. Девушка была крошечной, похожей на эльфа, с короткими каштановыми волосами. На каблуках она доставала Бену до плеча.

– Это очень полезно, – сказала Мишель, читая его каракули. Поскольку Дойлу не было никакого доверия в том, что он не разболтает ключевые улики дела, Бен никогда не включал в информацию на доске те детали, которые надо было сохранить в тайне. Временная ось была нарисована розовым мелком – в супермаркете нашёлся только такой цвет. Из-за этого доска выглядела как тротуар, расчерченный для игры в классики.

– Это, конечно, очень необычная история. – Журналистка повернулась, поднимая повыше очки. Всё в ней было маленьким и аккуратным, даже мелкий почерк в блокноте, который Бен увидел мимоходом.

– И ваш отец тоже служил здесь начальником полиции, правильно?

– Да, он ушёл в отставку в 1993-м, – сказал Бен. – Он умер два года назад.

– Очень жаль, соболезную.

Говорить с ней было чертовски неловко и нервно. Она оставляла паузы между предложениями и совершенно не пыталась заполнить молчание словами.

– Ну, что ж… – Бен жестом предложил ей сесть. Ему уже было не по себе. Он вытер ладони о брючины. Судя по деталям в досье Питера Бомонта, отец Бена отнёсся к исчезновению серьёзно. Кто бы ни поставил машину Тодда в точности на том же месте, он либо видел эту папку, либо располагал из первых рук какой-то информацией о деле. Учитывая толстый слой пыли в запертом помещении картотеки, вряд ли туда за несколько лет заглядывал кто-то, кроме Бена.

– Какова ваша текущая версия? – спросила Мишель Хиксон без интонации. Бен подумал, что она настоящий репортёр без всякой херни – тихий, но с мёртвой хваткой.

Опытные копы, настоящие копы, не разглашали деталей дела. Они скрывали улики и отказывались от комментариев. Бен тяжело вздохнул, не желая выглядеть дураком на страницах «Вашингтон пост».

– Ну…

Он попытался представить, что бы делал Стив Маккуин, если бы играл роль Бена в этой сцене. Стив Маккуин выглядел бы вдумчивым человеком, который держит всё под контролем. Бен отодвинулся на сиденье и откинулся назад, уложив руки на колени, как в «Детективе Буллитте».

– Возможно, оба преступления были совершены одним и тем же лицом. Другая идея: Тодд Саттон знал об исчезновении Питера Бомонта и обставил своё точно таким же образом. Я не считаю эту версию вероятной, но нельзя исключать и её.

– У Саттона были проблемы с деньгами? – Репортёрка перелистывала свои записки. Ногти у неё были обкусаны до мяса.

– Мы ничего такого не нашли.

– Он пропал в день своей свадьбы. Может быть, струсил?

– Возможно, но почему тогда оставил машину?

Она, кажется, задумалась над его объяснением, но никак его не прокомментировала.

– Само место, Уиклоу-бенд… – Она выпрямилась на стуле. – Его называют «Поворотом Дьявола».

– К сожалению, да. Шоу «Истории с привидениями» превратило его в аттракцион для туристов.

За девять месяцев с исчезновения Тодда Саттона Бен узнал всё, что говорили о Уиклоу-бенд, но не собирался верить во что-либо потустороннее. Всё ещё нет. Какая угодно беда могла стрястись и с Тоддом Саттоном, и с Питером Бомонтом, но Бен оставался при мысли, что это, куда как более вероятно, сделал смертный человек, а не какая-нибудь Ведьма из Зловещих Лесов Уиклоу. К сожалению, журналисты, охотники за привидениями и туристы до сих пор крутились на Шумхольдтском мосту, вызывая небывалое для Керриган Фоллз явление: дорожные пробки.

– Вам не кажется, что в этом всём есть нечто… необычное?

– Вы имеете в виду сверхъестественное?

Она пожала плечами, но что-то быстро записала.

– Вы сами это сказали.

– Нет. – Бен сделал паузу, чтобы односложный ответ на мгновение повис между ними. Она подняла брови, как будто просила его раскрыть тезис. – Я думаю, существует кто-то, кому известно, что случилось с пропавшими людьми. Может быть, ваша статья поможет нам обнаружить новые зацепки.

– Вы все тут просто легенда с вашим нулевым уровнем преступности. Но это также значит, что у вас нет большого опыта в расследовании дел о пропавших без вести, офицер Арчер. Не обижайтесь. – Она улыбнулась.

– Я не обижен. – Бен холодно улыбнулся в ответ, снова ориентируясь на образ Стива Маккуина. Он ожидал какого-то столкновения, но не предполагал, что она попытается изобразить их героями старого комедийного сериала «Мэйберри». Совершенно другие ощущения у него остались от репортёров «Керриган Фоллз Экспресс», особенно от Ким Ландау.

– Ваша газета несколько лет назад писала о нашем феномене. Это было в рубрике «Стиль».

– О да, я читала эту статью. Это было мило. Тем не менее дела, которые вы расследуете, касаются двух людей, пропавших в одну и ту же дату.

В противовес лёгкому, даже любопытному тону её вопросы были точными… и острыми. Бен понимал, на что она намекает.

– Мы, конечно, учитываем в работе возможную ритуальную составляющую этого дела.

– Под «нами» вы подразумеваете себя и своего единственного помощника?

Журналистские штучки: она посмотрела в свои заметки – и тут же произвела далеко не предупредительный выстрел.

Да, подумал он, это и есть все полицейские силы Керриган Фоллз. Только они двое.

– И помощь полиции штата Вирджиния.

Бен бесцельно дёргал потёртый край форменной куртки, только чтобы чем-то занять руки. Внутри себя он закипал от злости. Да, они небольшая команда – но не тупицы. Он уже видел, как складывается набросок её статьи.

– Желаете выпить кофе, мисс Хиксон?

– Нет, спасибо, – откликнулась она. – Да, полиция штата Вирджиния, ясно. – Она снова пролистала свои заметки. – Вот оно, нашла. Машина Тодда Саттона – «Форд Мустанг» 1976 года. По их данным, с неё профессионально стёрли все отпечатки пальцев. Вам это не кажется странным? – Она взглянула на Бена.

Он наклонился вперёд, снова улыбаясь и одновременно ненавидя себя за эту улыбку.

– Могу я спросить вас, откуда у вас эта информация? – Под маской внешнего спокойствия Бен клокотал от ярости. В машине или на ней не было никаких отпечатков. Их полностью стёрли. Не просто стёрли, полиция штата признала, что их лаборатория ничего подобного не видела. Ни одной нитки, ни волоска, ни следа какой бы то ни было ДНК. Эта информация должна была оставаться конфиденциальной. Как её нашла эта женщина?

– Вы можете. – Она улыбнулась. – У меня свои источники.

Разумеется.

– Тогда вы также знаете, что полиция штата считает, что это была профессиональная работа. – В этот момент, раз уж она знала, в каком состоянии была найдена машина, это не имело значения. – Имеется в виду, что кто-то мог заказать нападение, но не исключено, что Саттон сам полностью очистил машину и сбежал. Он ведь зарабатывал на жизнь реставрацией автомобилей. В конце концов, отчёт полиции штата избегал конкретных выводов, но это, как я и сказал, вы уже знаете.

– Вы с ними не согласны?

Он проигнорировал её вопрос.

– Их заключение сводилось к тому, что иногда люди просто исчезают. Часто есть какие-то скрытые проблемы, неизвестные другим.

– Наркотики? – Значит, она действительно читала заметки полиции штата.

– Да. Если бы он связался не с теми людьми – возможно, задолжал им деньги, они бы отправили профессионалов… Это бы объяснило состояние машины.

– Но вы в это не верите?

– Нет. Я не верю, что Тодд Саттон варил что-то нелегальное у себя в гараже.

Внутри себя Бен согласен был с полицией штата в том, что у этих исчезновений было какое-то логическое объяснение. И чтобы раскрыть это дело, требовалась старая добрая оперативно-розыскная работа.

– Но это не объясняет другой случай. Та машина была очищена так же?

Машина Питера Бомонта действительно была очищена так же, но Мишель Хиксон, судя по всему, не располагала этой информацией, и Бен не собирался её просвещать.

– Я думаю, что эти случаи связаны, мисс Хиксон, но не считаю, что в них есть что-то сверхъестественное. Сказать вам большего я не могу. Вам нужно что-нибудь ещё?

– Мне нужны хорошие фотографии – и Тодда Саттона, и Питера Бомонта.

– Я могу их вам достать.

– У нас также есть художник-криминалист, мы закажем ему фоторобот Питера Бомонта в возрасте. Может быть, кто-то живёт с ним по соседству все тридцать лет.

– Если я чем-то могу помочь… – Бен кивнул.

Мишель Хиксон поднялась и собрала свои вещи. Бен был абсолютно уверен, что она уже виделась с Ким Ландау. Когда дверь за ней закрылась, Бен уставился на временную ось на доске. Он чувствовал себя идиотом. Он по уши вляпался с этими двумя делами, начальник полиции из маленького городка. Журналистка это знала, и он сам это знал, он просто не хотел об этом читать.

Как всегда, стоя перед доской, он заново изучил детали, чтобы посмотреть, не пропустил ли он что-то. Тодд Саттон тем утром встал около восьми и сыграл с Четом Ладлоу девять раундов в гольф. После гольфа он купил в «Бургер Кинге» сэндвич с курицей в 11.41, чек нашли на полу машины. Хотя он ел и пил в машине, там не обнаружили следов ДНК, что было практически невозможно. Саттон вернулся домой около 11.50, чтобы поставить в гараж клюшки для гольфа. Прежде чем начать собираться на свадьбу, он сделал странную вещь. Он сказал своему приёмному отцу, Фреду Саттону, что направляется на автомойку самообслуживания «Зиппи», чтобы помыть свой драгоценный «Мустанг». Лара Барнс арендовала для свадьбы ретроавтомобиль, так что пара не намеревалась использовать машину Саттона для церемонии, из-за чего поездка на автомойку выглядела как предлог, чтобы уехать на некоторое время. Это от нервов? У Саттона была встреча с кем-то? Когда Фред и Бетти Саттон отправились в церковь около трёх часов дня, смокинг Тодда всё ещё лежал на кровати. Предполагая, что он опаздывает, они взяли костюм с собой. В 16.30, когда уже должна была начаться церемония, а Тодд всё ещё не появился, его начали искать. Его машину обнаружили на следующее утро в пять часов на Уиклоу-бенд.

Если Саттон и побывал на автомойке, доказательств этого не осталось. Можно предположить, что он приехал, расплатился наличными и его не заметил дежурный кассир. Но в салоне его идеально вычищенной машины был беспорядок, на сиденьях разбросаны обёртки. Саттон, вероятно, так и не добрался до автомойки – или вообще туда не собирался. Последними его видели мать и приёмный отец. В последующие два дня были случаи, когда он якобы попадался кому-то на глаза, самая известная история – аэропорт Даллес, но эти свидетельства не внушали доверия. Бен сам посмотрел записи с камер наблюдения: нет, это был не Тодд Саттон.

Рядом с временной осью Тодда была такая же для Питера Бомонта. Питер Бомонт накануне вечером репетировал с группой, но затем не появился на концерте в ночном клубе «Скайлайн». Джейсон Барнс отмечал, что группа отложила начало выступления на час и в итоге была вынуждена выйти на сцену без него. Джейсон и басист в этот вечер чередовались на позиции вокалиста. В отличие от Тодда Саттона местонахождение Питера Бомонта в день его исчезновения было загадкой. Никто не признался, что видел его за эти двадцать четыре часа. Он жил с матерью, но она в то время была на отдыхе на озёрах Фингер со своим партнёром.

Одно конкретное связующее звено между двумя делами не давало Бену спокойно жить все эти месяцы. Джейсон Барнс – товарищ по группе и лучший друг одной жертвы и будущий тесть второй. По своему физическому сложению Джейсон Барнс мог совершить это преступление в обоих случаях. Он был молодым человеком, когда пропал Питер, и зрелого возраста, но всё ещё достаточно сильным, чтобы избавиться от тела, во время недавнего исчезновения Тодда Саттона. Бен очень не хотел думать о Ларином отце в таком ключе, но это была единственная взаимосвязь между двумя мужчинами, какую он смог найти. Он вздохнул. Теория, конечно, была так себе. Зачем Джейсону Барнсу вредить человеку, который был его потенциальным билетом к славе?

– Ох, Лара. – Он вздохнул ещё раз и провёл ладонями по лицу, надеясь, ради её же блага, что ошибается.

Зазвонил телефон – Дойл из соседней комнаты.

– Ким Ландау не терпится вас найти. Просила вас позвонить ей, когда дама из «Вашингтон пост» уйдёт.

– Она сказала, зачем?

– Не-а. Она сказала позвонить ей. – Он сделал паузу. – Что у вас есть её номер. Есть?

– Что?

– Номер.

Он вздохнул.

– Да, есть.

Бен был уверен: помощник в этот момент похабно ухмыляется, как шестнадцатилетка.

Он взял телефон и набрал номер Ким.

– Дойл сказал, Мишель Хиксон у вас уже побывала. – Ким даже не стала ждать приветствия.

– Побывала.

– Несколько въедливая, тебе не кажется?

– «Несколько» – это очень мягко сказано.

Ким рассмеялась.

– Пока я готовилась к её интервью, я, кажется, нашла зацепку, которая может тебе помочь. Мишель Хиксон я о ней не говорила. Давай встретимся в закусочной в пять?

– Принято. – Он не был уверен, что не пожалеет об этой встрече. Сразу после того как они с Марлой расстались, он совершил ошибку, переспав с Ким Ландау. Из этого получилась форменная катастрофа. С тех пор она не переставала сигнализировать ему, что её интересует большее, нежели однократная интрижка. На приёме на прошлой неделе она зажала его в углу у бара и привязалась с вопросами о Ларе. Он пытался направить их отношения обратно в сторону профессиональных, но каждый раз тяжело вздыхал, когда на экране телефона всплывал её номер.

Бен прошёл два квартала до закусочной – Ким сидела в отгороженном полукабинете у окна, просматривая обеденное меню. Открытая в 1941 году историческая закусочная Керриган Фоллз славилась своим тортом «Красный бархат» и широким выбором панкейков, которые здесь подавали весь день. Одно из величайших удовольствий в жизни Бена – есть панкейки на пахте в восемь вечера. Хотя еда поварам не всегда удавалась, расположение рядом с городским советом обеспечивало постоянный приток клиентов.

– Не бери французский сэндвич. – Он уселся к Ким за столик.

– А я как раз его и хотела. – Она в недоумении подняла глаза.

Ким Ландау была привлекательной женщиной: тёмно-каштановые волосы, голубые глаза, вздёрнутый нос. Она напоминала ему Джинджер из ситкома «Остров Гиллигана». Но присущий ей напор вечно выбивал его из колеи. На следующий день после того как они переспали, она позвонила ему шесть раз. Он почувствовал, что его загоняют в капкан, а только что выйдя из одних отношений, он не торопился связывать себя новыми обязательствами – по крайней мере тогда.

Он повернул меню к ней:

– И от тунца тоже держись подальше.

– А что ты в таком случае возьмёшь? – Она скрестила на груди руки.

– Салат «Кобб» и, может быть, луковый суп, если он сегодня удачный.

Она глянула в меню:

– Сэндвич с цыплёнком гриль?

Он пожал плечами.

– Ну, он нормальный, ничего особенного. Так что было такого срочного? – Он не хотел говорить резко, но также не собирался вводить её в заблуждение. Перейти к делу было лучшей стратегией.

Ким ответила ему хитрой улыбкой.

– Я слышала, Лара в Париже с Гастоном Буше.

Он закинул руку на спинку диванчика.

– Да, они поехали с кем-то встретиться в Сорбонне. По поводу картины, которая была в её семье много лет.

Она повела бровью и сочувственно посмотрела на него.

– Это она тебе так сказала?

Да что сегодня творится? Он громко рассмеялся и сложил руки на столе.

– Перестань, Ким. Мы с Ларой разговаривали буквально вчера вечером. А Гастон встречается с Одри.

Она склонила голову набок и посмотрела на него, как будто он выглядел очень жалким.

– О, Бен.

Обед планировался коротким. Бен подозвал официантку и попросил принести напитки и еду сразу, намекнув на щедрые чаевые, если заказ выполнят быстро, потому что через полчаса у него встреча. Официантка подмигнула ему и в считаные минуты принесла бутылку кетчупа «Хайнц», диетическую колу для Бена и сладкий холодный чай для Ким, а также суповую ложку и крекеры.

В преддверии супа он раздавил упаковку крекеров.

– Так что был за срочный вопрос, Ким? – К его радости, официантка с размаху поставила луковый суп прямо перед ним.

– Ну… – Она наклонилась вперёд. – Когда я готовилась к визиту мисс Хиксон, я просматривала некоторые старые материалы по поводу исчезновения Питера Бомонта.

– Она, кстати, считает нас деревенщинами. – Бен открыл крекеры и высыпал в суп. Попробовал. Как и следовало ожидать, еле тёплый. – Всё твердила о моём одном помощнике. Нас снова ославят дураками на страницах «Вашингтон пост», я уверен.

Она положила ладонь на его руку. Он взглянул на неё с удивлением и отодвинулся.

– Ты помнишь Пола Оглторпа?

– Старика? Который освещал заседания городского совета?

Она поправила воротник чёрного костюмного пиджака.

– Да, именно он. Давно, в 1974-м, он был главным репортёром-новостником. Одна из его заметок в папке Питера Бомонта предназначалась твоему отцу.

– Правда?

Она полезла в карман, вытащила потрёпанный пожелтевший клочок бумаги и продвинула его по столу. Такую бумагу с планшета раздают детям в школе. Надпись карандашом гласила: «Сказать Бену Арчеру посмотреть в другом деле. Связано».

– Это было в папке Питера Бомонта. Наверху. – Она постучала по столу идеально накрашенным ногтем. – Никто не видел эту папку с 1970-х годов.

– Спасибо, – сказал Бен и придвинул бумажку к себе. – Я ещё раз проверю материалы отца.

– Итак… – Ким наклонилась к нему и произнесла шёпотом: – Раз уж ты один на этой неделе, можешь в знак благодарности пригласить меня на ужин. Может быть, на фейерверки завтра?

– Завтра я на службе. – Он даже не соврал. Они с Дойлом дежурили на параде в честь 4 июля на Мэйн-стрит.

– Ладно, – сказала она. – Я не сказала Мишель Хиксон об этой зацепке, только, знаешь… из-за привязанности к тебе.

– Ким…

Она оборвала его:

– А в этом месте ты говоришь, что дело не во мне, дело в тебе, да?

Она была красива, без сомнения, но в ней всегда было что-то, что выбивало Бена из колеи. Словно какая-то дикая потребность в одобрении, которую он не хотел удовлетворять. Он съел четыре вилки салата и пытался теперь поймать взгляд официантки, думая только о том, как бы добыть чек.

– Послушай, – сказал он. – Мы с тобой давно друг друга знаем. То, что произошло между нами, было мило, но… – И тут он запнулся, не зная, что сказать дальше.

Она качнулась вперёд, ожидая, как он закончит предложение.

– Мы с Ларой теперь вместе.

Это было не совсем так – на самом деле это была наглая ложь, – но он так хотел, чтобы это было правдой, что это должно было что-то значить. Той ночью на крыльце, когда Лара рассказала ему, что ей померещился Тодд Саттон, Бен почувствовал себя дураком из-за того, что желал чего-то большего. Он не знал, когда именно для него всё так изменилось, и Лара из потерпевшей по делу – телефонного номера, по которому он звонил, потому что это было частью его работы, – стала для него кем-то, чей голос он с нетерпением жаждал услышать. Этот чудесный низкий грудной голос. И её смех, когда она смеялась по-настоящему.

– Мне жаль, если я нечаянно ввёл тебя в заблуждение. Мне правда жаль.

Она слегка поникла, но попыталась это скрыть.

– Немного рановато после Тодда, тебе не кажется?

Бен поразмыслил над её вопросом и тут же разозлился.

– Почти год прошёл, Ким!

– Да? – спросила она, глядя в пространство, как будто подсчитывала месяцы. – А я-то понадеялась, что ты спасёшь меня от очередной скучной воскресной ночи с моими кошками.

– Прости, – сказал он.

Она пожала плечами.

– Это твой окончательный ответ? Я не могу повлиять на твоё мнение?

– Вряд ли.

– Ларе Барнс очень повезло. – Тон Ким резко изменился, и она взяла свою сумку. – Я думаю, ты это понимаешь, да?

– Да, – ответил Бен со слабой улыбкой. – Понимаю.

Ким Ландау поднялась из-за столика и быстро вышла, задержался только запах её духов.

Бен обдумал её слова. В его представлении Ларе Барнс как раз здорово не повезло. То, что произошло с ней, было жестоко и опустошающе.

– Я считаю, скорее это мне посчастливилось, – сказал он пустому полукабинету.

Голос Лары во время вчерашнего разговора слегка дрожал. Бен немедленно пожалел, что не поехал с ней, хотя не то чтобы его приглашали. Услышав, что за ней гнались по всему кладбищу Пер-Лашез, он чуть не сорвался брать билет на рейс в Париж, но Лара заверила его, что Гастон Буше и некий джентльмен Барроу не собираются рисковать. Но он давно понял: Лара часто думала, что справится, и бралась за непосильные задачи, не осознавая этого. Так получилось с домом: Лара просто ухватилась за возможность купить его, понятия не имея, как его починить, – и с радиостанцией, за которую она выложила целое состояние. Лара была импульсивной. И если ей казалось, что она видела Тодда Саттона, значит, она сильно нервничала. Не он ли спровоцировал её галлюцинации тем, что поторопил события и позвал её на приём в качестве своей спутницы.

Вернувшись в участок, Бен снова вытащил дело Питера Бомонта: четыре толстые папки, расположенные в хронологическом порядке. Он уселся с кружкой горячего кофе и начал медленно осматривать каждый листок, ища запись или клочок бумаги, где говорилось бы о другом деле. Снова увидев почерк отца после стольких лет, Бен почувствовал укол ностальгии.

В бумагах отца данных о Питере было больше. Там была прикреплена фотография Питера Бомонта – желтоватая из-за засветки, но даже на ней можно было увидеть загар. Это был отчётливо летний снимок. Питер смеялся, выгоревшие на солнце длинные волосы контрастировали с более тёмными русыми бакенбардами. Бен изучил фотографию – что-то в этом человеке выглядело очень знакомым, но он не мог точно понять, что.

Другой ручкой и в другое время на фото бегло вписали телефонный номер. Поискав его в досье, Бен обнаружил, что номер принадлежал Фионе Бомонт; отец добавил к фамилии «Кинси» с пометкой «вышла замуж второй раз». Бен проверил «Фиону Кинси» в старой телефонной книге Керриган Фоллз и нашёл Ф. Кинси, зарегистрированную по адресу Ноулз-стрит, 777. Он позвонил по номеру, пытаясь мысленно подсчитать её нынешний возраст. Ей сейчас, должно быть, семьдесят четыре или семьдесят пять лет. Немного шансов, что она ещё жива, хотя в 1997 году – была, согласно телефонной книге.

На шестом гудке Бен уже собирался повесить трубку, когда женский голос ответил:

– Алло?

– Это Фиона Кинси? – Бен параллельно перебирал небольшую стопку фотографий Питера Бомонта. Он заметил моментальный снимок с выпускной церемонии старших классов. Здесь также была женщина с длинными светлыми волосами и в ультракороткой мини-юбке, которые тогда были в моде. Женщина была старше Питера, но выглядела скорее как его старшая сестра, а не мать. В правой руке у неё болталась сигарета, а левой она шевелила кисточку на академической шапочке Питера. На обратной стороне фотографии Бен увидел надпись: «Фи и Питер».

– Да, – сказала женщина гнусаво и недоверчиво.

– Меня зовут Бен Арчер. Я…

– Я знаю, кто вы, – сказала она безразлично. – Я знала вашего отца.

– Да, – машинально сказал он. Её прямота застигла его врасплох. В трубке на фоне слышалось что-то похожее на звук тиканья часов с маятником. – Я хотел спросить, можно ли приехать, чтобы поговорить с вами о вашем сыне?

Повисла долгая пауза.

– Мне бы этого не хотелось.

Бен прочистил горло, стараясь выиграть время, чтобы понять, что сказать дальше.

– Можно спросить, почему?

– Мистер Арчер, – произнесла она с трудом, как будто ей было больно расходовать силы на то, чтобы говорить. – Вы знаете, сколько людей топтались у меня под дверью, спрашивая, можно ли поговорить со мной о моём сыне? И знаете, сколько мне пользы от этих разговоров? Нисколько. Я старая женщина. Я слепа, у меня рак печени. В неизлечимой стадии. Питер мёртв, и довольно скоро мы с ним встретимся. На данный момент вам нечего мне рассказать, и мне нечего рассказать вам. Питера больше нет. Куда он делся или почему – больше неважно, по крайней мере для меня, поэтому, пожалуйста, окажите мне любезность, не беспокойте меня. Я хорошо относилась к вашему отцу. Он сделал всё, что мог, но с делом моего сына потерпел неудачу. Как и мы все. Для некоторых вещей, мистер Арчер, уже слишком поздно.

Горечь её слов легла на него тяжким бременем. Бен указательным пальцем постучал по фотографии. По запискам отца он видел, что тот отработал все версии по делу, но старуха Кинси была права. Его отец и всё полицейское управление потерпели неудачу.

До этого момента Питер Бомонт был для него просто именем – второй стороной дела Тодда Саттона. Но горе этой женщины было заразно. Оно просочилось по телефонной линии и обернулось вокруг него, как вьющаяся лиана.

– Можете хотя бы рассказать, каким он был? Я его не знал.

Женщина вздохнула. Бен расслышал скрип старого кресла, которое передвигали по полу – он представил себе пол кухни, потом тяжёлый звук, с которым кто-то устроился на сиденье: скелет, способный дышать.

– Честно говоря, мистер Арчер, некоторые вещи я помню ясно как день. Он везде таскал с собой старую гитару «Фендер», постоянно стукался ею о косяки и дверцы машин. У него был для неё старый ремень, но не было чехла, и он просто забрасывал её за плечо. Её отдал Питеру мой давний ухажёр – она уже досталась ему потрёпанной, и лучше ей не стало. Красивая гитара, конечно, жаль её… Питер терпеть не мог стричься и носить обувь, когда был ребёнком и пока он не покинул нас… – После этого слова она ненадолго примолкла. – Ну, он всегда ходил босиком. У него были красивые ступни. Я знаю, это странное воспоминание, но я хорошо помню его в то последнее лето: как он носится вокруг, босоногий, загорелый, искусанный пчёлами, – и его волосы, целый водопад длинных лохматых светло-русых волос, совсем как у его отца. Каждую неделю, помню, я говорила ему пойти в парикмахерскую, даже давала на это деньги, которые он, конечно, прикарманивал, они с Джейсоном Барнсом скорее спустили бы их на пластинки. Я также помню, что старалась выглядеть достаточно молодо, чтобы походить на его сестру, но никогда не была ему достаточно хорошей матерью. Это то, что я помню, мистер Арчер.

– У него была девушка?

– У него был целый гарем. – Она рассмеялась, и смех перешёл в кашель, глубокий влажный кашель из больных лёгких. – Даже моим подругам он нравился. Думаю, одна с ним даже встречалась, но от меня они скрывались.

Её голос к концу фразы напрягся, и она разразилась новым приступом кашля.

– А любимая девушка среди них была?

– Нет, насколько я помню, мистер Арчер, – сказала она, откашливаясь. – Может быть. После того как он пропал, естественно, ни одна девица не явилась ко мне под дверь утверждать, что она любовь всей его жизни или что-то такое. Я даже хотела в какой-то момент, чтобы кто-нибудь так сделал. Грустно, что он умер, как будто у него не было никого близкого. Только Джейсон Барнс. – Она рассмеялась. – Эти двое любили друг друга, как братья. Я не уверена, что в жизни Питера было место для чего-то ещё, кроме его мечты. Боже милостивый, как мой мальчик играл на гитаре!..

– Его группа?

– Группа. Всегда только группа. И они бы и в этом преуспели. – Она сделала паузу. – Если бы он прожил достаточно долго.

На этом телефон звякнул, и связь прервалась.

Глава 21

Париж

3 июля 2005 года

У подножия величественного дворца Броньяр на углу рю Вивьен и рю Реомюр Лара глянула на часы. Без пяти одиннадцать. Внушительное здание перед ней было слишком большим и странно тихим. Лунный свет освещал фасады колонн. Официант в бистро через дорогу переворачивал стулья – дело шло к закрытию. Днём в этой части Парижа царило оживление из-за многочисленных офисов и заведений, но ночью тут было пустынно. Никого, кроме официантов и случайных парочек, бредущих домой. Лара посмотрела на билет и сверилась с названиями улиц. Двор перед ней был пустым и тёмным.

Лара ходила туда-сюда, её каблуки стучали по бетону. Она повернулась – ей послышался какой-то звук позади. Чужие шаги. Лара продолжила ходить. Если за ней следят, она притворится, что ждёт кого-то – она действительно ждала. Она уже жалела, что не сказала Гастону, куда отправится сегодня вечером, но беспокоить их с Барроу не хотелось. После того как за ней погналась та женщина, ей бы следовало соблюдать большую осторожность, хотя она снова прочитала защитное заклинание перед выходом из отеля. Лара ещё раз поглядела на часы. Без трёх минут одиннадцать. Всё, что ей нужно делать, – не подпускать эту женщину три минуты. Альтаказр найдёт её.

Влажный и тёплый ночной воздух Парижа приносил некоторое облегчение. Чувствуя необходимость одеться по случаю, Лара надела чёрное платье и босоножки на ремешках, как будто собиралась на ужин или концерт. На руке у неё висела джинсовая куртка.

И она услышала стук каблуков снова. Женщина.

Лара резко повернулась. Стук доносился от угла рю Вивьен, где не горели фонари. По шее Лары пробежала дрожь.

– Ну же… Ну же.

Она поискала взглядом, не изменилось ли что-то в окружающем пейзаже, и начала тихонько напевать.

Bracatus losieus tegretatto…

Вдалеке зазвонили колокола. Одиннадцать. И вдруг, как будто её подводило зрение, Лара увидела, как колонны на фасаде дворца пошли рябью. Сначала искажение было слабым, как круги по воде от брошенного камешка. Но за несколько секунд волны стали расходиться шире, будто что-то пыталось прорваться сквозь нарисованную декорацию. Свет уличных фонарей померк, загудели провода, и на глазах у Лары внушительное здание с колоннами отступило на второй план. На его месте появилось гигантское круглое шапито с роскошным золотым входом, который начинался раскрытой пастью Дьявола.

Лара ахнула. Пасть Дьявола. В точности такая, как описывали Сесиль и Барроу. Лара обернулась: на углу улицы Вивьен ей продолжала мерещиться фигура женщины, стоявшей в ожидании под погасшим фонарём. Лара некоторое время глядела в ту сторону, чтобы продемонстрировать, что не отступит. Даже напрягая зрение, она не могла разобрать, была ли это та самая женщина с кладбища Пер-Лашез.

Послышался мерный гул, как будто включили после долгого перерыва люминесцентные лампы. На дороге к двери появились четыре пары столбов, газовые фонари освещали путь. Цирк с вывеской «ДНЕВНОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ» окончательно приобрёл чёткие очертания, будто улучшилась резкость картинки. Лара посмотрела на свой билет. Если сейчас бросить его на землю и убежать, это место исчезнет? Мысль о побеге была соблазнительна, но Лара не упускала из виду фигуру женщины на тёмной улице. Придётся либо войти в Тайный Цирк, либо встретиться лицом к лицу с тем, кто её ждёт, допуская, что это та самая женщина. Нет уж, безопаснее было бы оказаться внутри цирка.

Лара поморгала и снова оглядела возникшее перед ней здание. У неё на глазах только что материализовался целый цирк, заняв место парижской достопримечательности. Лара осмотрелась. Официант в соседнем бистро продолжал переворачивать стулья, словно площадь перед ним ничуть не изменилась. Без билета, вероятно, так и было.

– Ради бога, заходите или уходите.

У столбов Лара увидела клоуна с куклой в руках – его же миниатюрной версией. Доро. Благодаря дневнику Сесиль Лара словно уже была с ним знакома.

– Да, вы. – Большой и маленький клоуны были одеты одинаково, полностью в белое: и грим, и костюм, и феска.

Где-то над ней негромко заржала лошадь. Живых лошадей тут не было, это статуи оживают?

Лара в изумлении покрутилась вокруг себя, как Дороти, только что попавшая в страну Оз.

– Мисс Барнс, – кукла махнула ручкой на дверь, – сюда, s’il vous plaît[19]. – Клоун двинулся к Ларе, кукла задумчиво посмотрела на него. – Я – Доро. Ну или он. – Крохотная деревянная ручка ткнула назад на большого клоуна, а тот протянул руку за Лариным билетом.

Ларе не хотелось его отдавать.

– Билет вам не принадлежит, – напомнил кукольный Доро резким тоном.

Тот же страх Лара испытывала перед входом в фальшивый дом с привидениями на Хэллоуин. Она ожидала развлечения, но в то же время смутно побаивалась, присутствовало некое фоновое ощущение надвигающейся опасности. Лара кивнула, вручила большому клоуну билет, и бумажный прямоугольник тут же растаял в его руке. Лара ступила на ковёр, и позади неё он начал сворачиваться, от этого возникало неприятное предчувствие, что билет, возможно, был в один конец. Она сглотнула, сожалея о своей импульсивности. Надо было сказать Гастону. Но что бы они с Барроу сделали? В этом измерении здание цирка не существовало по-настоящему. А они не получили приглашения.

После гигантской пасти Лара прошла сквозь трёхметровые арочные двери, и створки захлопнулись за её спиной. Перед ней открылся коридор – не какой-то обыденный старый коридор, а широкий и просторный, за многочисленными окнами сиял свет – притом что в Париже была ночь. Из-за обилия золотых барельефов на стенах Лара на мгновение усомнилась, цирк это или Версальский дворец. Она двинулась дальше и обнаружила несколько примыкающих комнат с дверями по центру. Таких дверей было девять: тоже арочные, покрытые белым лаком, открытые настежь. Вычурные инкрустации из сусального золота и дверные ручки выглядели воплощённым рококо – палитра цветов как витрина кондитерской. Пол под ногами Лары был чёрно-белый, ромбами, по ту сторону ближайшего дверного проёма узор сливался в однотонную головокружительную спираль. Стены сводчатой галереи были окрашены в белый, золотой и цвет морской волны. Их украшали белые и золотые барельефы, а с потолка свисали тяжёлые хрустальные люстры – Лара насчитала не меньше сотни, и в их многократно отражённом свете всё вокруг бликовало и переливалось.

Тогда она и заметила, что все цвета немного ненатуральные, как в фильме 1960-х в формате «Техниколор»: синева и золото подчёркнуто яркие. Откуда-то исходило свечение, словно все предметы были в смягчённом фокусе. Этот мир выглядел ненастоящим, как пластилиновая кукольная анимация. Возможно, Жиру своей «капельной» техникой пытался передать этот эффект. В каждой комнате Лара видела разные развлечения: гадания, тир, лотки с пирожками и другой едой – даже чувствовала запах попкорна. Все приборы и механизмы, хоть и очень изящные, были старыми, словно их установили в период Прекрасной Эпохи, – Лара как будто шла по мемориальной капсуле. Местами здесь пахло, как в застоявшемся доме, запертом на зиму, в котором пытались быстро навести лоск.

Каждая комната была раскрашена в яркие цвета, как макаруны. В следующей комнате у дверей их поприветствовал другой аромат – сладкий.

– Что это пахнет? – Лара посмотрела вниз на маленькую куклу.

– Расплавленный шоколад, сказал бы я, хотя я не чувствую запахов.

Лара сделала глубокий вдох.

– Боже, это потрясающе.

– Далее у нас миндальная комната, – сказала кукла, – сюда. – И они провели Лару сквозь двери, за которыми её окутал сладкий запах миндаля и сахара. – Мы называем этот коридор Главной Аллеей.

Хотя Лара вошла в двери цирка ночью, за окнами солнце освещало ухоженные живые изгороди и лабиринты на лужайках.

В четвёртой комнате они остановились у старой карусели с двухэтажной площадкой – самой грандиозной карусели, какую видела Лара.

Клоун жестом пригласил её сесть.

– Ты что, шутишь?

Лара удивлённо наклонила голову: карусель выглядела знакомо. Когда кукла не ответила, Лара неохотно взялась за поручень. Карусельная лошадь перед ней вдруг начала помахивать хвостом. Но как она может двигаться? Как будто отвечая ей, хвост взлетел снова. Кукла сказала:

– Садитесь.

Лара ненадолго задумалась. Итак, она оказалась в другом измерении, где говорящая марионетка в руках клоуна зазывала её на карусель с предположительно живыми животными.

– Да какого хрена?.. Страннее уже не станет.

Лара пожала плечами и вдела ногу в стремя. Лошадь под ней зашевелилась, как будто сделала вдох. Её шея задвигалась вверх и вниз по собственной воле, как будто животное просыпалось после долгого сна. Как по команде, заиграла органная музыка, и у Лары закружилась голова, когда она потеряла из виду клоуна и его куклу.

Она определённо чувствовала лёгкое головокружение, как после двух бокалов шампанского. А затем карусель внезапно поехала назад. Первая картина поразила Лару. Огни карусели стали ярче, пока наконец вместо цирка перед ней не возник образ Бена Арчера. Она сидела на стуле у барной стойки, слушала его рассказ о том, как к нему приставала вдова. Лара схватилась за края стула, и мягкое сиденье сжалось под пальцами – хоть она и понимала, что это всего лишь картинка. Но всё равно она снова почувствовала укол ревности, когда Бен уклончиво обходил детали того, что там было дальше с вдовой.

Следующий картинка, резкая, как пощёчина: их ужин с Беном Арчером несколькими месяцами раньше. Иллюзия выглядела до того реалистичной, что Лара обвила руками шею лошади, чтобы как-то придать себе устойчивости, и обнаружила, что хватается за гладкую шелковистую гриву. С ритмичным цокотом лошадь скакала по площадке задом наперёд, склонив голову. Это странное ощущение вызвало у Лары тошноту, как случалось, когда она ехала в поезде спиной по направлению движения. Она обернулась: все животные – лев, тигр, зебра – также синхронно бежали за ней задом наперёд, напоминая паническое бегство стада в перемотанном фильме.

Огни карусели вспыхнули снова, и лицо Бена изменилось. Теперь он стоял, качая головой, на ступеньках каменной методистской церкви. Лара была в свадебном платье цвета слоновой кости.

На следующей сцене Лара чуть не подавилась воздухом. Перед ней был Тодд, чуть размытый, как будто против солнца, она прищурилась, чтобы рассмотреть его. Тодд. Она ахнула, снова взглянув ему в лицо. Он походил на её иллюзию на праздничном вечере, но этот Тодд появился из её воспоминаний – вся эта сцена была ей знакома. За все минувшие месяцы, не видя его вблизи, она забыла множество деталей его внешности – складки у губ, синие крапинки в карих глазах. Возможно, боль была такой сильной, что Ларе пришлось убрать их из памяти подальше. А теперь всё это вернулось, как будто начал расходиться слабый шов. Огни карусели сверкали, громко звучала музыка, но внутри картинки были только они вдвоём. Они ехали в его джипе с поднятым верхом, Тодд глядел на Лару с улыбкой. Ветер бил ей в лицо, растрепавшиеся волосы прилипали к накрашенным губам. Лара уставилась на Тодда, невероятно радуясь, что видит его снова, и стыдясь того, что забыла, как именно он зачёсывал назад пятернёй свои каштановые волосы. Какой он был красивый.

– Не уходи. – Она протянула руку и коснулась его.

Он ответил ей удивлённым взглядом и рассмеялся.

– О чём ты?

Лара помнила эту поездку. За две недели до свадьбы они ездили в Шарлоттсвилль. Он вёл машину, она заглядывалась на его профиль, но именно в тот момент они ничего друг другу не говорили. Тодд поднял солнечные очки и остановил джип на краю дороги, потом наклонился и поцеловал Лару. Все эти картинки складывались в прекрасную последовательную композицию, как строчки стихотворения. У Лары перехватило дыхание от изумительной чистоты и красоты переживания: снова касаться лица Тодда, в глубине души понимая, что для неё он навеки потерян. Это было её несбыточное желание: увидеть его снова, понимая всю значительность момента, зная о потере, которая вскоре произойдёт. Лара провела руками по его лицу, изучая каждую чёрточку и каждый волосок.

Карусель замедлила ход. Сквозь Тодда уже виднелись проблески света. Он постепенно исчезал.

– Я люблю тебя, – быстро выдохнула Лара. Она всё ещё крепко держала его лицо в ладонях, и, когда она заговорила, его черты дрогнули.

– И я тебя люблю. – Он растворился у неё на глазах, его голос рассеялся эхом.

Лара заплакала, крепко обнимая лошадь за шею. Лошадь тоже изменилась, снова сделавшись куском гладкого полированного дерева. Хвост взмахнул в последний раз, задев Ларино бедро.

У выхода с карусели Лару встречал не клоун с куклой. Она узнала знакомую сине-зелёную одежду Шея Спира, предсказателя из цирка Риволи.

Она что, перенеслась обратно в Керриган Фоллз? Здесь было возможно и не такое. Лара слезла с лошади, ощущая головокружение и лёгкую тошноту. Её голова и живот как будто разладились между собой. Лара никогда особо не любила аттракционы.

– Здрасте, мисс Барнс. – В этом причудливом французском цирке его американский южный выговор звучал чудовищно неуместно.

Господи Иисусе. Это напоминало сны, в которых всякие странные события накладывались друг на друга – Ларин воспитатель из детского сада почему-то заменял её отца на сцене во время концерта «Dangerous Tendencies» и не знал тексты песен из сет-листа, который они собирались играть.

– Я знаю, – Шей курил, прислонившись к пульту управления, он затянулся напоследок и затушил сигарету об пол чёрной кроссовкой «Пума», – вы думаете «Что этот здесь делает?».

– Ты? – Она нетвёрдо шагнула с платформы и ткнула в Шея пальцем. Вернее, попыталась махнуть рукой в его сторону, но оступилась.

– Вообще я тут работаю. – Парень поймал её. – Просто надо было убедиться, что у вас есть желание навестить нас в этом маленьком цирке. Пришлось прийти к вам.

– А всё, что ты мне наговорил? Получается, ты навешал мне лапши на уши?

– Да не. – Он отпустил Лару и пошёл спиной вперёд по Главной Аллее. – Ну, как она вам? – Он указал подбородком на карусель.

Лара последовала за ним, немного пошатываясь, и обернулась посмотреть на аттракцион целиком. Карусель была аквамаринового цвета с морским пейзажем, изображённым на верхнем шатре, с золотой отделкой и круглыми фонарями по краю. Лара вспомнила свою старую карусель, гниющую за амбаром, и попытки заставить её двигаться при помощи магии. Альтаказр тогда показывал, как вытащить в её мир именно эту аквамариновую карусель, Лара не раз видела её мельком, когда была близка к успеху.

– Она движется назад во времени. Кайф, да? Большинство людей не могут кататься на ней долго. Если попробуют, то доедут до момента, когда ещё не родились, и потом типа… – он щёлкнул пальцами, – бабах! – и всё.

– Бабах – и всё?! – почти заорала Лара.

Шей пожал плечами.

– Ну, наверно, она должна сопровождаться каким-то предупреждением… как все эти таблички, «для этого аттракциона вы должны быть выше, чем». – Он обозначил ладонью рост на уровне своего живота.

– Или что она тебя убьёт?!

– Ну я думаю, это уже как-то слишком жёстко, мисс Барнс. Она просто заставляет человека испариться, это очень отличается от «убьёт», я вас уверяю. Но мы тут можем весь день стоять и препираться. – Он продолжил идти. – Пойдёмте!

Они миновали комнату с предсказаниями.

– А вот тут я могу выдать реально точное предсказание судьбы. Могу даже поменять её, если попросят. Вижу у вас на ладони изменника-мужа?.. Он будет верен, как монашка в воскресенье… но это вам дорого обойдётся.

– Дай угадаю, – Лара расправила подол платья, – бабах – и всё?

– Не, всего лишь душа. Удивитесь, если узнаете, кто на это пошёл. – Он на мгновение остановился, затем крутнулся на месте, как агент по недвижимости, сопровождающий клиента на просмотре. – А вот это – Комната Истины. Никто не хочет туда заходить.

– А почему?

– В этой комнате одни сплошные зеркала, которые снимают все иллюзии, так что всё, что вы видите перед собой, – это правда. А как вы догадываетесь, никто не хочет видеть вещи такими, какие они есть на самом деле. Люди в этой комнате с ума сходили. – Он серьёзно покачал головой. – О да, мы говорим, что желаем знать правду. Но этого ли мы желаем в действительности? – Жестом фокусника он достал из ниоткуда палочку бирюзово-бело-розовой сахарной ваты и протянул Ларе: – Сладкой ваты?

– Нет, спасибо, – отказалась она. Её желудок всё ещё приходил в себя после поездки на карусели.

Шей дёрнул плечом и принялся отщипывать куски ваты.

В конце коридора находились ещё большие двери цвета морской волны, распахнувшиеся, когда Лара и Шей подошли ближе. За дверями с табличкой «ИППОДРОМ» открывался купол цирка. На Главной Аллее, с которой Лара шагнула под купол, светило солнце, но в отличие от солнечных помещений в коридоре над потолком ипподрома из стекла и золота виднелось ночное небо со звёздами. Вдоль стен тянулись ложи, украшенные барочной пышной резьбой и золотыми барельефами. С потолка свешивались длинные вычурные люстры, тоже в стиле барокко, самая большая – в центре купола. Остальные места разделялись по группам рассадки ближе к арене. Всё помещение выглядело как шкатулка с драгоценностями. К удивлению Лары, сиденьями служили богатые бархатные кресла. Деревянный пол арены был покрыт изящно вырезанным и отполированным рисунком в «ёлочку». Лара уже видела этот цирк на картине «Сильви на скакуне».

– Почётное место. – Ларин сопровождающий указал на сине-зелёное бархатное кресло, больше похожее на трон, в пустом первом ряду.

Шей Спир вышел в центр арены. В помещении сделалось темно, затем парня высветил луч прожектора.

– Дамы и… ммм, дама, позвольте представить вам ведущего сегодняшнее представление. Создатель этого цирка…

Зазвучала барабанная дробь, загрохотали литавры. Прожектор покружил по залу и остановился на двойных дверях. Они открылись. Никто не появился.

– Ой, бля, – спохватился Шей. – Сейчас вернусь. Время сменить костюм.

Луч света погас, и двери захлопнулись. Потом прожектор снова вспыхнул; на этот раз в дверях стоял мужчина, одетый шталмейстером: в золотой цилиндр и фрак. Его галифе и чёрные сапоги блестели. Он поприветствовал Лару, как комик на ночном шоу – публику в студии. Это он! Альтаказр.

– Добро пожаловать, дорогая моя. – Эхо его голоса разнеслось по пустой арене. – Да, да, знаю, – Он осмотрел себя, тряхнув каштановыми кудрями до плеч. – Мне самому этот облик тоже нравится больше всего. Ты видела меня не только в лице Шея Спира, но и уборщиком из цирка Фрагонара. Я, видишь ли, с лёгкостью могу перепрыгивать из цирка в цирк. – Он поставил начищенный сапог на деревянный поручень, отделявший первый ряд от арены. – Скажи, какая из моих личин тебе больше всего по душе?

Старик, который спас её от дамы на кладбище Пер-Лашез и показал ей портрет Сесиль Кабо? Это был он?

– Ты сказал, что найдёшь меня, – припомнила Лара. Зрелище перед ней приводило её в восторг. Этот мир был прекрасен. Она в радостном изумлении созерцала купол цирка – это было нечто великолепное.

– И я нашёл, – подмигнул ей Альтаказр.

– Но зачем? – На приёме он сказал, что сделал её магию сильнее, но не объяснил, с какой целью.

– Ах да… Скоро мы до этого дойдём. – Альтаказр изобразил торжественный глубокий поклон, словно кланялся королеве Елизавете. Каштановые локоны качнулись вперёд, он откинул волосы и снова водрузил на голову цилиндр. – Я безмерно счастлив, что вы смогли присоединиться к нам сегодня вечером, Лара Марго Барнс. Позвольте мне должным образом представиться. Я хозяин этого места, Альтаказр. Мы тут в Тайном Цирке давно не практиковались, потому, прошу, будьте к нам сегодня снисходительны. Это наше первое выступление перед публикой за семьдесят с лишним лет. Также в нашей труппе есть новички, и они рады выступить только для вас.

Пока он с важным видом обходил арену, Лара увидела, как к нему вприпрыжку бежит маленькая обезьянка. Мистер Тисдейл?.. Как будто прочитав её мысли, Альтаказр улыбнулся.

– О да, вы с Мистером Тисдейлом встречались. Тис, мисс Барнс, похоже, помнит тебя. Ты произвёл на неё впечатление.

Мистер Тисдейл помахал ей маленькой ручкой. Она обнаружила, что машет в ответ.

– Мистер Тисдейл говорит, что было бы крайне грубо с моей стороны с самого начала не объясниться перед вами. Что ж, добро пожаловать в Тайный Цирк! Возможно, вы о нас слышали? – Он остановился в ожидании ответа.

Лара кивнула.

– Хорошо. Попробуйте пообщаться с нами немного, мисс Барнс. Это полезно. – Он кружил по арене, как прославленная рок-звезда на концерте.

Маленькая обезьянка вертела головой вслед перемещениям Альтаказра, вероятно, не менее заворожённая, чем Лара.

– Так что, помимо жалоб, заявленных вами ранее по поводу необходимых предупреждений, – он демонстративно закатил глаза, – вам понравилась моя карусель, мисс Барнс? Если вы помните, вы однажды пытались перетянуть её в свой мир.

Лара кивнула.

– Да, понравилась.

– О, это одно из моих величайших творений. Она движется назад, – он сделал паузу, как комик перед концовкой шутки, а затем загоготал, как подросток, рассказывающий пошлый анекдот, – во времени.

Мистер Тисдейл, как по команде, захлопал. Только тогда Лара заметила, что у них с Альтаказром похожие костюмы.

– Прошу прощения, я должен объясниться, поскольку интернет не воздаёт мне должное. Я главный демон всякого… мгм, всякой смешной херни. Позвольте внести ясность. Во-первых, прошу, будьте любезны внятно произносить «е» в слове «демон». Мы не любим, когда вместо этого возникают всякие «дэмоны», это как-то по-варварски. С «е» намного эстетичнее, вам так не кажется? – Он подождал ответа. – Я также известен как Альтаказар – он акцентировал «а», – и Альтаказур, – и подчеркнул намеренное французское ударение на последнем слоге.

– Да, довольно эстетично, – наконец согласилась Лара.

– Постарайтесь не отставать. – Он потёр подбородок, словно что-то обдумывал. – Итак, о чём я? Ах да, я демон вожделения… вина… музыки… секса… в общем, всё, что движет миром, в моей компетенции.

Альтаказр глянул вниз на восхищённую обезьянку.

– О да. Мистер Тисдейл и сам когда-то был довольно знаменит.

Обезьянка скромно потупилась. Альтаказр наклонился, как будто разыгрывал шекспировскую реплику в сторону, поставил сапог на ограждение арены прямо перед Ларой и громко прошептал:

– Вполне вероятно, что в прошлой жизни он управлял страной. – Он повернулся к обезьянке, та окончательно устремила глаза в пол. – Как бы правильно сказать… Что ж, сам он не любит об этом распространяться, но давайте обозначим так: некоторое время назад он правил страной, знаменитой своим gelato[20]. Я прав, Тис?

Обезьянка выглядела смущённой, пристыженной тем, что в её нынешней форме её личность раскрыли.

– О, не обращайте внимания. Он был великим директором цирка, это правда. Он немного тоскует по своему прошлому воплощению… но этому больше всё равно не бывать, да, Тис?

Подавленная обезьянка покачала головой. Лара пришла в ужас от мысли, что зверёк перед ней, если она верно поняла подсказки, некогда был… Бенито Муссолини?

Как будто прочитав её мысли, он взглянул на Лару, обиженно взвизгнул и совсем сник, повесив голову.

– О, мисс Барнс, маленькое правило, – вмешался Альтаказр. – Пожалуйста, не произносите ни вслух, ни про себя настоящие имена моих подопечных в их предыдущих жизнях. Не стоит напоминать им о том, кем они когда-то были. Можно намекать, но не называть. Тисдейл, Тисдейл, ну будет тебе… она не хотела тебя обидеть… – Демон снова повернулся к Ларе. – Вы должны понять… Каждый в моей коллекции когда-то был знаменитым исполнителем, в том или ином роде… оперные певцы… рок-звёзды… политики… Ах, политики, безусловно, лучше всех. Эгоисты до мозга костей. Обожаю их! – Он беспечно дёрнул подбородком в сторону Тисдейла. – И все они закончили… – он указал на пол, – вон там, как вы это называете. Но я сказал: «Да чёрта с два! Мы соберём труппу и позволим этим бедным обречённым душам снова выступать!» И вот мы здесь только на одну ночь – к вашим услугам, Тайный Цирк.

Он указал на Лару. Вся его речь прозвучала намеренно утрированно, как у актёра водевилей.

Двери открылись, и появились толпы артистов: клоуны, воздушные гимнасты, бородатые женщины с домашними котами в клетке, а за ними – лошади и слоны.

Альтаказр забрал у бородатой дамы котов, открыл дверцу клетки, и те выпрыгнули наружу.

– Проверьте, что Тисдейла нет поблизости, – велел он и объяснил для Лары: – Они, когда меняются, пытаются его сожрать.

Лара немного растерялась, но Альтаказр щёлкнул пальцами, и полосатый и чёрный коты превратились в льва с густой гривой и соответственно чёрную пантеру. Ей вспомнился отрывок из дневника Сесиль.

– Геркулес и Данте.

– О, мисс Барнс, коты будут так счастливы слышать, что вы их знаете. Идите сюда, идите – Альтаказр взмахом пригласил её присоединиться. Он действительно предлагал ей выйти на арену со львом и пантерой?

– Да, – подтвердил он, отвечая на её мысль. – Именно это я и предлагаю. Шевелите задницей, мисс Барнс.

Лара поднялась с бархатного трона и с опаской шагнула на арену. Лев заметил её первым и подошёл к ней, словно оценивая. Лару охватил страх, и она стояла как вкопанная, пока зверь обходил её кругом и наконец остановился перед ней. Она напомнила себе, что при всей правдоподобности иллюзии это кот высотой не больше её лодыжки, – но, чёрт, лев выглядел настоящим.

– Уверяю вас, – протянул Альтаказр, рассматривая свои ногти, – это домашний кот. Безобидная крошка.

Как нарочно, лев так громко зарычал, что Лара вскрикнула.

– Геркулес, – скомандовал Альтаказр, – ап!

Лев вспрыгнул на тумбу и сел, ожидая от ведущего дальнейших команд.

– Данте! – мужчина повернулся и поднял руки; лоснящийся чёрный кот встал на задние лапы. Альтаказр, проходя мимо, похлопал его по голове. – Иди к мисс Барнс, – приказал он.

Лара услышала, как передние лапы пантеры тяжело приземлились на деревянный пол. Как и Геркулес раньше, Данте обошёл Лару кругом и сел перед ней, как собака. Он был просто огромным, его голова, когда он сидел, была на уровне Лариного горла.

– Не подавайте ему идей. Просто дайте ему вкусненького.

Лара смутилась.

Альтаказр скучающе зевнул.

Его янтарные глаза с горизонтальными зрачками ярко выделялись на лице. Это что, подводка для глаз? Толстый слой чёрной подводки.

– Проверьте карманы, мисс Барнс.

Лара полезла в карман и вытащила подушечку «Паунс» для домашних котов.

– Угостите его, мисс Барнс. Пока он не разозлился. Скажите ему, что он хороший мальчик.

Лара протянула к пантере дрожащую руку. Огромный кот повернул голову и осторожно слизнул лакомство языком.

С тумбы громко заревел лев.

– Знаю, знаю, – откликнулся Альтаказр. – Но ты ничего не сделал для мисс Барнс, чтобы заработать угощение, разве нет, Геркулес? Ленивое ты животное.

Лев спрыгнул на пол и лёг перед Ларой в позе сфинкса. Он выполнил в прыжке идеальное сальто, как будто ждал момента, чтобы продемонстрировать свой впечатляющий номер. Лара сунула руку в карман и нашла ещё одно лакомство для котов. Она вытянула ладонь, и лев, вскочив с пола, осторожно забрал подушечку.

– Щёлкните пальцами, мисс Барнс.

Она вопросительно взглянула на Альтаказра, и он изобразил щелчок, словно разговаривал с идиоткой. Лара щёлкнула пальцами, и, словно в эпизоде «Моя жена меня приворожила», пантера и лев уселись перед ней в виде двух маленьких котов, подрагивая хвостами. Она снова полезла в карман и нашла ещё две подушечки, нагнулась и раздала котам по одной.

– Они вам понравились, не так ли?

Лара улыбнулась и погладила животных.

На арену вышла бородатая дама и лёгкими шлепками загнала котов обратно в клетки.

Шоу продолжилось: появились два клоуна и начали откручивать свои конечности.

Лара в ужасе наблюдала, как они обменялись левыми руками и правыми ногами, затем один взял другого за голову и принялся вращать её, пока голова не оторвалась; в свою очередь, обезглавленное тело держало второго клоуна, а тот вращался, пока его собственная голова не отвалилась тоже. Они принялись перебрасываться головами туда-сюда, пока те продолжали болтать друг с другом. Наконец каждый взял чужую голову, поставил её себе на шею и прикрутил на место.

Альтаказр захлопал, клоуны раскланялись и ушли.

– Я так люблю этот номер. Вы и за миллион лет не угадаете, кто это был. Такая ирония, головы, слетающие с плеч… Лучше просто не придумаешь. – Он покружился перед Ларой, всё ещё аплодируя. – А вот это только для вас.

Открылась дверь, и появилось существо – большое – высоченное существо с восемью грёбаными ногами. Господи. У Лары был пунктик насчёт пауков. Ещё какой. Лара ненавидела пауков с тех пор, как Питеру Брейди упал на грудь тарантул в серии «Семейки Брейди» про отпуск на Гавайях. Что самое отвратительное в покупке старого дома? Пауки! А теперь к ней двигался паук в высоту как минимум восемь футов.

– Семь, – поправил Альтаказр, приподняв бровь. – Семь футов высотой. Твой внутренний голос преувеличивает.

Лара почувствовала на губе бисеринки пота.

– Предполагаю, этот малыш на самом деле тоже размером с почтовую марку?

Альтаказр оперся на ограждение и закурил.

– Не-а. Она охренительно огромная. Я прав?

Паучиха медленно подошла и подняла передние ноги, обнажив гигантские мохнатые жвалы. Из бесчисленных книг, которые Лара прочла о пауках – от сиднейского паука-воронки, который может закусить человеком, до чёрной вдовы, которая прячется в штабелях дров, – она знала, что это очень, очень плохой знак. Но под паукообразной оказалась женщина. Её что, пригвоздили к головогруди паука?

Лара почувствовала, как к горлу подступает желчь. Сейчас её точно стошнит.

Если присмотреться внимательнее, женщина не была прикреплена к пауку, потому что она и была грудью паука – её руки и ноги переходили в паучьи лапы. Когда паучиха подобралась ближе, Лара увидела, что женщина выглядела так же, как она.

Кровь отхлынула от её лица, и тело отяжелело.

Следующим Лара почувствовала прикосновение кожистых пальчиков Тисдейла. Она потеряла сознание на арене.

– Я упала в обморок?

Обезьянка кивнула. Арена опустела, остался только хохочущий Альтаказр.

– Это мой самый страшный кошмар. – Лара судорожно глотала воздух.

– Ты бы видела своё лицо! – Он сделал большие глаза в крайнем воодушевлении. – Ну разве не круто сыграть в гляделки со своим страхом? – Он посмотрел на Лару сверху вниз. – Я имею в виду, ты буквально сыграла с ней в гляделки.

Она повернула голову влево, к Тисдейлу. Тот, похоже, ей сочувствовал.

– Ну подними её, Тисдейл, и встряхни немного.

Обезьянка охлопала её платье. Лара поднялась на ноги и огляделась, чтобы убедиться, что гигантская паучиха с её лицом не прячется где-то у входа.

– Всё, Лара, я перестаю с тобой играть, – сказал Альтаказр. – Ты можешь занять своё место.

Лара вернулась на огромный трон в первом ряду и проверила часы, чтобы узнать, сколько времени прошло, но дисплей всё ещё показывал одну минуту двенадцатого – точное время, когда она вошла в двери. Здесь могли пройти как минуты, так и дни.

Зажглись тонкие лучи прожекторов, грянул оркестр. Из оркестровой ямы уверенно поднялся Альтаказр.

– Mesdames et messieurs, добро пожаловать в Тайный Цирк – где всё не то, чем кажется.

Он вскинул цилиндр, и вокруг вспыхнул свет. Зал заполняли люди – самые настоящие зрители.

Мужчины и женщины были одеты в нарядные платья, костюмы и шляпы из другого времени. У некоторых на коленях стояли цилиндры. Перед самой Ларой внезапно появилась серебряная тарелка с бокалом шампанского.

– Попкорн? – Лара обернулась: маленький чёрный медведь в тюлевом воротнике аквамаринового цвета с бронзовыми блестящими бусинами держал поднос с едой.

– Понимаю, – сказал медведь, неловко двигая шеей под воротником. – Он великоват. И чешется.

– Спасибо. – Лара забрала пакетик с попкорном из его протянутой лапы. Медведь оглядел остальные ряды, как стюардесса с тележкой напитков.

Лара посмотрела на своего соседа по ряду. Настоящий ли он? Он казался настоящим, но при этом носил шерстяной пиджак – в июле. Женщины закалывали волосы вверх или носили короткие стрижки. Если бы Ларе потребовалось угадать эпоху, то по одежде она отнесла бы их к ранним 1920-м. Она поймала взгляд соседа, и тот ей подмигнул. Лара тут же отвернулась, глядя вперёд, устроилась удобнее на сиденье. Мужчина выглядел очень знакомо, и Лара не сразу поняла, что это зритель с картины «Сильви на скакуне», тот самый, который указывал на арену. Она быстро повернула голову, чтобы незаметно взглянуть на него. Да, это точно он.

Послышался мерный гул большого барабана, за ним вступили струнные. Играло знакомое вступление – «Песнь вампира» Густава Малера. Артисты поспешили занять свои места.

В центре арены жонглировали женщины в белых юбках и цилиндрах поверх рыжих, как у Тряпичной Энни, волос. Затем жонглёры разделились: две женщины принялись крутиться на унициклах, пока шуты в синих, красных и золотых костюмах метали в них ножи.

Номер был знаком любому, кто посещал обычную уличную ярмарку с аттракционами. Как по волшебству, десяток женщин выкатили на середину арены огромное колесо. Женщины представляли собой странное зрелище, их необычные алые волосы были подстрижены, формой напоминая живые изгороди у изобретательного садовника – у одних над головой возвышался аккуратный конус, как перевёрнутый рожок от мороженого, у других торчали над ушами два остроконечных пика. Лица у всех были призрачно-белые, только пухлые губы – преувеличенно яркие, под цвет волос.

После оживлённой смены декораций луч прожектора переместился и появились, держась за руки, мужчина и женщина. Они заняли свои места.

Заиграла композиция «В пещере Горного Короля» Эдварда Грига. Мужчина надел на глаза повязку, а женщина встала у колеса. Без особого шума мужчина собрал весь свой арсенал в кожаный мешок, висевший у него на левом плече, резко повернулся и серией слитных движений опустошил всю свою коллекцию ножей и топоров в высокую усмехающуюся блондинку. Когда клинки покидали кожаный мешок, металл издавал короткий скребущий звук, а затем глухой стук, когда они вонзались в цель. Вместо того чтобы смаковать каждый бросок, метатель отправлял клинки в полёт быстро, как пули из пистолета. Зрители, уверенные, что знают, что произойдёт дальше, откидывались на спинки бархатных кресел. В ложах слышался звон бокалов – скучающая публика в темноте угощалась шампанским. Лара видела лица в тускло освещённых первых рядах – на них читалась скука, на арене не происходило ничего эффектного. Чёрт, опера была лучше.

Метатель ножей снял повязку и залюбовался делом своих рук, чрезмерно затягивая привычный драматичный момент барабанного боя. Сверху с трибун послышался кашель, словно побуждающий метателя переходить к дальнейшей демонстрации – то есть, разумеется, к торжественному предъявлению невредимой ассистентки, которая сходит с колеса без единой царапины.

Но этого не произошло.

Как будто глаза привыкали после света к темноте, Лара увидела, как женщина на колесе постепенно приобретает чёткие очертания. Зрители в первом ряду качнулись вперёд на сиденьях, уверенные, что глаза их обманывают. Потом все, включая Лару, ахнули. Арена стала видна полностью, это зрелище притягивало взгляды, и вызванный им ужас, от которого у публики перехватывало дыхание, распространялся по рядам, пока не докатился до галёрки. Лара обмирала от страха вместе со всеми, желчь снова поднялась к горлу.

Ассистентку на арене в самом деле рассекли на части, как ствол срубленного дерева. Все её конечности и шея были перерезаны с маниакальной точностью. У женщины на колесе не шла кровь, но части её тела были отделены друг от друга, отрубленная голова с открытыми глазами замерла под странным углом. Бескровная верхняя часть бедра скатилась с доски и остановилась у ног зрителей в первом ряду, от чего какая-то чувствительная дамочка закричала и упала в обморок.

Лара почувствовала, что комната кружится. Чёрт, она сейчас снова потеряет сознание.

Метатель поднял с пола бедро ассистентки и вернул его на место, а затем крутанул колесо и позволил ему остановиться самостоятельно. Затем повернулся к нему спиной и приложил руку к подбородку, будто ожидая чего-то. Только тогда женщина шагнула с платформы, абсолютно целая, чтобы сделать глубокий поклон.

Ведущий вышел на арену, гордо простирая руку к исполнителям:

– Louis et Marie!

Восхищённая публика взревела и вскочила на ноги, стук подошв о пол трибун эхом разнёсся под куполом, как гром.

Лара в испуге смотрела на арену. Гости, теперь полностью захваченные происходящим, глазели туда же, указывали пальцем и смеялись.

Следом за метателем ножей появилась группа синхронно кувыркающихся акробатов в трико цвета морской волны или розовых с золотом, украшенных одинаковым полосатым орнаментом из золотого бисера.

Сквозь группу акробатов выбежал белый конь, великолепное животное с ниспадающей на шею белой гривой. На голове у него был плюмаж из аквамариновых перьев. По описанию из дневника Лара поняла, что это может быть только Его Величество.

На спине Его Величества, ногами на его шее, а руками на седле, стояла в мостике Марго Кабо из Цирка Марго. Арена вспыхнула огнём, но Его Величество продолжил бежать равномерным галопом, а Марго вытянула вверх ноги и приняла изящную стойку на руках, а затем нырнула под лошадь, в ревущие языки пламени. И конь, и наездница сохраняли спокойствие, но Лара чувствовала поднимающийся от пола страшный жар. Как грациозная балерина, Марго повисла на спине коня на одной ноге, качая другой, затем вертикально вскочила в седле на одну ногу, одновременно с тем как Его Величество прыгнул в воздух. Наконец пламя охватило и коня, и всадницу, пока пара не прорвалась сквозь стену огня, совершенно невредимая. Конь изобразил своего рода поклон, а Марго спрыгнула с его спины в реверанс.

В мгновение ока пламя исчезло, и появился Альтаказр, объявляя следующий номер – Танец Смерти. Двенадцать андрогинного вида беловолосых клоунов в искусно отделанных костюмах приглушённо-розового цвета начали танцевать вальс. Они выглядели призрачно, но танец был очень красивым. На сцену вышли три слона и слаженно подняли клоунов на спины. С потолка спустились три каната.

Пока разворачивалось это представление, другие клоуны выкатили на арену гильотины. У Лары возникло дурное предчувствие от этого номера со зловещим названием. Гильотины совершенно синхронно опустились, а когда клоуны попрыгали со спин слонов, оказалось, что канаты Испанской Паутины – вовсе не канаты, а виселицы. Оркестр продолжал играть, а на арене сворачивались головы и ломались шеи. Лара прижала руку ко рту. Она услышала, как где-то вздохнула женщина и, кажется, начала обморочно сползать с кресла. В этом цирке на арене постоянно разыгрывали чудовищные воплощения смерти. Неудивительно, что некоторые художники Монпарнаса думали, что это искусство перформанса. Но Лара в отличие от них знала, что это от и до танец осуждённых на муки ада.

Клоуны, висевшие на верёвках, начали приходить в себя и ползти обратно, их ноги качались в унисон. Таким же образом обезглавленные клоуны снова подхватили ритм вальса и закружились в танце. Музыка набирала темп, пока не обрушилась неистовым шквалом в финальном крещендо.

На сцене стало темно. Когда снова зажёгся свет, клоуны вернулись на свои первоначальные позиции, вальс снова сделался обычным и играл, пока они, кружась, не покинули арену.

Начал бить барабан, следом зазвучал одноголосый григорианский хорал.

Из группы артистов вышла женщина с платиновыми волосами. Лара видела её портрет на стене в цирке Фрагонара.

Это была Сесиль Кабо, женщина с картины.

В качестве Испанской Паутины она использовала канат с колокольчиком внизу. Сесиль подождала, пока он спустится в центр арены, схватилась за колокольчик и начала быстро изгибаться вокруг каната, пока он поднимался всё выше и выше над рядами публики. Когда гимнастка достигла самого верха, зрители поняли, что под ней нет сетки. Сесиль начала вращаться на золотом канате всё быстрее и быстрее, наконец чуть сбавила скорость внизу, над самым колокольчиком. Повиснув на нём, она раскрутила ноги как пропеллер, её тело вращалось всё быстрее, как жонглёрская тарелка на кончике трости, – и затем она отпустила колокольчик.

Музыка звучала потусторонне. Она напомнила Ларе восточноевропейских композиторов, что-то столь же тревожное и трагическое, как русский траурный марш.

Толпа в напряжении качнулась вперёд, понимая, что Сесиль висит в воздухе без опоры и в любой момент может упасть, но она не упала. Вместо этого она замедлила вращение, чтобы все видели, что она действительно свободно парит в воздухе. Она собралась и завертелась горизонтально, набирая скорость, как фигуристка на льду, сверлом рассекая воздух. Сесиль обладала грацией художественной гимнастки или балетной танцовщицы, её движения были невероятно пластичными. Закончив череду оборотов, она медленно докрутилась до пола, мягко приземлилась и опустилась в поклоне.

Трудно было описать этот штопор. Разумеется, дневникам не под силу отдать должное красоте движений гимнастки. Грациозный полёт женщины, кружащей над ареной свободно, как птица, стал одним из самых великолепных зрелищ в жизни Лары.

Толпа вскочила на ноги, стоя рукоплеща Сесиль Кабо.

Взмахом руки Сесиль Кабо заставила исчезнуть всё – и публику, и сам спектакль.

Она повернулась к Ларе и поклонилась.

– Это, моя дорогая, Тайный Цирк – где всё не то, чем кажется.

Женщина перед ней выглядела настолько не похожей на застенчивую, прячущуюся девушку из дневников. Идя к Ларе, она управляла пространством, надёжно и уверенно, но разве она не умерла? Лара не могла понять, как здесь, перед ней, может стоять давно умершая женщина.

Сесиль улыбнулась, очевидно, понимая мысли Лары.

– Я не та наивная девочка, какой была когда-то. И да, я долгое время была мертва, но в этом цирке и выступают преимущественно мертвецы.

Лара никак не могла запомнить, что всё, что она здесь думает, по сути, транслируется на здоровенном экране.

– Простите. Я не хотела сказать…

Но Сесиль покачала головой.

– Лара Барнс. Как же долго я тебя ждала.

Глава 22

Керриган Фоллз, штат Вирджиния

5 июля 2005 года

Бен перечитал большую часть досье Питера Бомонта, но так и не обнаружил ничего нового. Он вытащил одну фотографию из пачки снимков, соединённых скрепкой. При взгляде на человека за камерой лицо Питера как будто светилось, так что Бен предполагал, что снимок сделал кто-то, кто был ему очень дорог, несмотря на слова его матери о том, что любимой девушки у него не было.

Единственным, кого упомянула мать Питера, был Джейсон Барнс – его тогда допрашивали дважды, и он настаивал, что представить не может, чтобы Питер просто так взял и сбежал. Они планировали в ноябре отправиться вдвоём в Лос-Анджелес попытать счастья. Однако после исчезновения лучшего друга Джейсон Барнс в Лос-Анджелес не поехал. Бен задумался об этой детали. Почему? Наверняка Джейсон и один мог бы добиться успеха – в конечном счёте он преуспел как музыкант. Но, глядя на дату, Бен произвёл подсчёты и понял, что, скорее всего, Джейсон не поехал в Лос-Анджелес, поскольку Одри в то время была беременна Ларой. Джейсон и Одри поженились спустя два месяца после смерти Питера. Что же, как бы его ни отвращала эта мысль, надо будет поговорить с отцом Лары.

Он перевернул фотографию Питера и обнаружил, что к обратной стороне прикреплена старая записка. Конечно, «прикреплена» – не совсем верное слово: скотч практически вплавился в фотобумагу после многих лет во влажном помещении. Все эти папки хранились не на складе, без необходимых условий, и снимки уже немного покоробились. Хотя Бен часами изучал записи отца, на фотографии он не смотрел. Вот где она была. Маленькая деталь, которую он упустил.

Связано с другим делом? 1944.

Никто никогда не упоминал другое дело. Бен обыскал ящик, где отец хранил досье Бомонта. Ещё одного дела там не было. Бен изучил бумажку внимательнее. Чужой почерк, не его отца. С учётом того, что записку прицепили к обратной стороне фото, неясно было, получил ли вообще отец это послание. Все полицейские отчёты 1940-х годов находились в архиве в подвале здания суда, и Бен не до конца понимал, что именно ему искать. Архивы не были оцифрованы. Убийств в городе не случалось с 1930-х, так что благоразумно было бы ограничить поиски делами пропавших без вести. Ещё он мог бы позвонить Ким, узнать, не проще ли ей поднять архивные микроплёнки газет за тот год и поискать в них упоминания об исчезновениях людей. Бен поднял трубку, чтобы позвонить в газету, но потом вспомнил их ланч в воскресенье и передумал – взял ключи и отправился в здание суда через квартал.

По пути он остановился взять чёрный кофе в «Оформим и накормим». В последнее время Бен плохо спал, и вскоре после полудня его начинало клонить в сон. Вероятно, кофе – именно то, что ему нужно. Карен Джексон пополняла запасы выпечки на витрине после утреннего наплыва посетителей.

– Переходим от круассанов к капкейкам, как я погляжу?

Бен оглядел небольшое кафе и впечатлился тем, как преобразила Карен старую скобяную лавку. Любое заведение в Керриган Фоллз занимало помещение после какого-то другого. Шаги по старому полу с досками из цельного дерева всё ещё звучали особенно гулко. Бен когда-то приходил сюда с отцом, рылся в многочисленных ящиках с шурупами и гвоздями. Теперь в них держали чайные пакетики и кофейные зёрна. Богатый золотистый оттенок бархатной обивки диванчиков и стульев прекрасно сочетался с подержанными честерфилдовскими креслами и диванчиками, которые нашли Лара с Карен.

Карен засмеялась.

– Не желаете попробовать миндальный круассан? Пока свежий, через час уже остынет. Я обычно заказываю их для нашей общей подруги, но она, вероятно, сейчас наслаждается настоящими круассанами в Париже.

– Давайте, – согласился Бен. – Обычно мы с Ларой видимся за ужином, так что я не знал о её пристрастии к круассанам.

– Вы с ней созванивались? – В голосе Карен Бену послышался намёк на то, что она осведомлена о его зарождающихся отношениях с Ларой. Если это можно так назвать.

– Мы с ней говорили несколько дней тому. Она сегодня должна приехать домой, да?

Карен усмехнулась, как будто эта фраза лишь укрепила её подозрения.

– А вы с ней разговаривали?

– Она писала мне на имейл. Они продлили поездку на несколько дней. Что-то там с этим искусствоведом.

– Она вам не рассказывала, что в Париже за ней погналась на улице какая-то женщина?

– Что? – Карен невольно повысила голос. – Нет. Не рассказывала.

Бен хотел взять кофе с собой, но она уже налила ему фарфоровую кружку и положила на тарелку подогретый круассан. Девушка передала заказ и оперлась о прилавок.

– А Одри знает?

– Я не в курсе, – сознался он. – Я сказал Ларе вызвать полицию. У неё ценная картина. Кто-то может попытаться украсть её – или похитить саму Лару, чтобы потребовать выкуп. Если вы поговорите с ней раньше, чем я, убедитесь, пожалуйста, что она позвонила в полицию. – Бен отпил глоток и приятно удивился тому, что кофе был свежемолотый – редкость в середине дня. Он забрал кружку с собой к ближайшему столику. Карен подошла с тёплым круассаном на тарелке.

– Я за неё беспокоюсь. – Она облокотилась на спинку низкого кожаного кресла. – Я всю жизнь видела эту картину на стене через коридор от гостевого туалета. Кто бы мог подумать, что она ценная.

– То есть это была специальная «картина-напротив-сортира»?

– Точно так! – со смехом согласилась Карен. – Обычно там вешают какую-нибудь рекламу парижского шампанского или плакат с собаками, играющими в покер. Наименее почётная стена в доме.

Бен тоже рассмеялся.

– И Одри отдала эту картину Ларе?

– Ага. – Карен скрестила руки. – Лара была не в восторге. Для неё стало таким потрясением, что эта картина может представлять ценность… – Она помедлила.

– Вы как будто хотите меня о чём-то спросить? – Бен откусил миндальный круассан и вдруг понял, что никогда раньше их не пробовал и не ожидал, что у начинки будет нежный ванильный вкус.

– Это так очевидно? – Она замялась.

Он задумался, не собирается ли она поинтересоваться его намерениями в адрес её лучшей подруги.

– Как вы думаете, что на самом деле случилось с Тоддом? – Карен опустила голову, от движения её длинные кудряшки подпрыгнули.

Неудобный вопрос. Мишель Хиксон тоже об этом спрашивала, и у Бена в тот момент не было хорошего ответа. В интересах дела он не мог вдаваться в подробности как в разговоре с репортёркой, так и с Карен – особенно с Карен, которая в силу дружбы будет чувствовать себя обязанной всё рассказать Ларе и проговорится, умышленно или неумышленно. Он осторожно взвесил свой ответ.

– Что я точно могу сказать – я не думаю, что Тодд бросил Лару.

От такого ответа она вздохнула с облегчением.

– Просто ходит столько слухов, некоторые версии совершенно безумные. Я слышала, что здесь есть ведьминский ковен.

– Большую часть я слышал, но ведьминский ковен – это что-то новое, – отметил Бен, посмеиваясь, и отпил кофе. – Вот история с аэропортом Даллеса – неправда. Я видел этого парня на записях с камер – это точно не Тодд Саттон.

– Серьёзно, – Карен с лёгким удивлением покачала головой, – вам надо открыть горячую линию с актуальной информацией.

В этот момент звякнул колокольчик, и в кафе зашёл посетитель. Карен извинилась и вернулась за стойку.

Бен поставил кружку на кофейный столик и вдруг заметил старую спиритическую доску. Он коснулся изогнутых краёв. Доска была размером с два подноса, очень старая, но из красивого дерева и в хорошем состоянии. Он чуть-чуть подвинул пальцем планшетку-указатель. Она, казалось, продвинулась немного дальше, чем предполагало его усилие, и Бен слегка отпрянул.

– Что за…

Плавно, как будто катясь, планшетка начала перемещаться по дереву. Бен непроизвольно поднял глаза посмотреть, подключена ли доска к проводам, затем заглянул под стол проверить, есть ли там пульт. Выдумка, конечно, забавная, подумал он. Планшетка замерла, словно в ожидании, пока он снова сосредоточится на доске. А потом медленно поехала дальше и остановилась на букве «Д».

– Ладно, – нервно произнёс Бен, продолжая озираться в поисках наблюдателя, который разыгрывает над ним эту шутку. Его приятель из колледжа вполне способен был на такой розыгрыш… тут он вспомнил, что Уолкер умер.

Планшетка проскользила по доске и замерла на «Е».

Бен понюхал свою кружку. Она пахла обычным кофе, без добавок.

– Ладно.

Как будто дождавшись подтверждения, указатель переместился снова и оказался на букве «З».

«З»? Бен в замешательстве подождал следующей буквы. Прошла минута – ничего не изменилось.

– «Дез»?

Ничего.

За ним резко появилась Карен, и Бен отпрыгнул и схватился за сердце.

– Господи, вы меня напугали.

– Вы в порядке? – Карен широко распахнула глаза. Он заметил, что у неё очень длинные ресницы и один глаз на самом деле зелёный. Гетерохромия, так это называется.

– Это какая-то доска с фокусами? – он указал на доску Уиджа. Планшетка оставалась на «З».

– Нет, – удивилась Карен. – А что?

– Клянусь вам, она двигалась.

– Боже мой, – вздохнула Карен. – Ещё и вы.

– Мгм? – Бен растерялся.

– Лара терпеть не может доски Уиджа. По правде, это из-за того, что много лет назад на пижамной вечеринке у моей сестры одна такая штука свихнулась у нас на глазах. Был полный дом вопящих девчонок. Лара решила, что она это сделала силой мысли. Она до сих пор думает, что это всё случилось из-за неё. Мой папа сказал, что на доску подействовало что-то вроде статического электричества.

– Статического электричества? – Даже такому материалисту, как Бен, это объяснение не показалось правдоподобным. Но какие были другие варианты? Он взял кружку из-под кофе и пустую тарелку.

– Да оставьте, – махнула рукой Карен. – Я заберу.

Бен встал, как ни странно, чувствуя лёгкое головокружение. Так. У него никогда не было галлюцинаций. По его мнению, в мире существовал определённый порядок.

– Спасибо, Карен.

На улице он понял, что его трясёт. Вероятно, от недосыпа.

В здании суда Бен хотел пройти непосредственно в архив со своим ключом, но Эстер Херстон, секретарша, заверила его, что открывать дверь – её работа, и повела его по коридору. Ну, «повела» – это преувеличение, поскольку пожилая Эстер со своими больными суставами ковыляла очень медленно. В самом архиве Бен уже мог делать, что хочет.

Эстер открыла старомодную дверь с большой декоративной панелью из матового стекла наверху. Такие же были в сериалах о Филипе Марлоу. На этом стекле могло быть выгравировано «ЧАСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ». Кем-то в этом роде Бен и чувствовал себя сегодня. Непросто работать начальником полиции в городе, где ничего не происходит. Тайна этих исчезновений взволновала его больше, чем все вместе взятые события за очень долгое время.

Бесконечная стопка дел 1944 года немного обескураживала. Кондиционеров в архиве не было, так что Бен приоткрыл несколько окон, и внутрь проник приятный ветерок. В солнечном свете кружились мелкие пылинки. Документы лежали в хронологическом порядке по дате открытия дела, с декабря 1944-го обратно к началу года. Когда Бен открыл первую папку, его осенило, и он перешёл к октябрьской партии. Примерно через десять папок он нашёл то, что искал. Ему даже не пришлось перелопачивать эту кучу дальше. Это оно.

– Ох ты ж чёрт.

«Десмонд «Дез» Беннетт, 19 лет. Пропал на Дюваль-роуд 10 октября 1944 года».

Брошенную машину Беннетта с работающим двигателем и открытой водительской дверью нашли утром десятого октября. Фотографий места преступления в деле не было, но Бену они не требовались, он видел подобное уже дважды и готов был побиться об заклад, что машина стояла под тем же самым углом. При этом он никогда не слышал о Дюваль-роуд. Что такого важного в этой дате? Это что-то вроде ритуальных убийств, происходящих каждые тридцать лет? Должно быть, да. Бен даже вынужден был признать, что теория Карен про ковен стала сейчас чуть более состоятельна.

И ещё эта спиритическая доска. Как бы ему ни хотелось списать этот эпизод на недостаток сна – она сама по себе написала «Дез».

Господи, если бы только его отец был жив. Бен увяз по уши с этими тремя делами. С первого исчезновения прошло уже шестьдесят лет. Если предположить, что за все три инцидента несёт ответственность один и тот же человек, ему уже должно быть лет восемьдесят. Не то чтобы это невозможно, но вряд ли. Так что всё это значит? Наверняка нашлась бы какая-нибудь теория из области сверхъестественного, но Бен всё ещё не верил в мистику. Так что, это ритуальные убийства или серия убийств, совершённых несколькими людьми? Эти мысли чертовски его пугали.

Он захлопнул папку с делом, взял под мышку и вышел из архива, закрыв за собой дверь. В том же коридоре, где несколько дней назад они танцевали с Ларой, Бен осознал, что если вдруг случится чудо и Тодд Саттон вернётся в Керриган Фоллз, он не отступится и будет бороться за Лару. Он мельком глянул на папку: дело Десмонда Беннетта всё ещё было открыто, а это означало, что на 1965 год, когда дело отправили в архив, Беннетт так и не вернулся. Принимая во внимание схожесть их историй, маловероятно, что Тодд снова появится.

Бен вернул ключи Эстер. Кое-что его сильно беспокоило. Он думал, что всё знает о своём городе, но, очевидно, это было не так.

– Вы не знаете, где находится Дюваль-роуд? Никогда не слышал о такой улице.

Эстер хмыкнула.

– Находилась, вы имеете в виду.

Узловатые пальцы секретарши так яростно скрепляли документы, что Бен мысленно порадовался, что он не бумага и не степлер.

– Находилась?

– Это была дорога через старый Шумхольдский мост. Чудовищная однополоска. Приходилось сигналить и слушать, не едет ли кто-то навстречу, особенно на повороте, прежде чем его расширили. Водители молились, чтобы не встретить другую машину, иначе одному из них приходилось давать задний ход по ужасно узкому мосту.

– Подождите, – Бен склонился над столом. – Вы говорите, Дюваль-роуд переименовали?

– Да, когда открыли новый мост, её переименовали в Уиклоу-бенд-роуд. Я думала, это все знают. – Металлический степлер звучал с неотвратимостью инструмента каждый раз, когда рука Эстер опускалась. – Молодёжь сегодня просто не знает своей истории.

– Спасибо вам. – Бен прислонился к дверной раме. – Слушайте, а вы не помните человека по имени Десмонд Беннетт? Пропал в 1944-м.

Эстер посмотрела на него, и её лицо просияло.

– Гонщик? О да, я его помню. Такой был красавчик. Все мы, девчонки, выстраивались за билетами, когда дерби приезжали в город. Он вернулся с войны… раненым, полагаю… а потом устроился на автодром. В наших краях его все знали, а ещё в Северной Каролине, Джорджии и Теннесси. Сердцеед, каких поискать, хоть я и предвзята. Видела его однажды. – Она подняла брови и вздохнула.

– Спасибо, Эстер, – Бен повернул ручку.

– О! – возглас Эстер поймал Бена в дверях. – Ещё момент про Деза Беннетта. Он встречался… ну, был влюблён, по слухам… в Марго Кабо. Ну вы знаете, эта блондинка со всех цирковых постеров, они здесь повсюду. Ножки как у Бетти Грейбл.

– Нет. – Бен замер в дверном проёме. – Я об этом не знал.

Он вышел из архива в глубокой задумчивости. Теперь у него не просто трое пропавших – а трое пропавших, которые при этом все связаны с семьёй Лары.

В участке Дойл играл в видеоигру. Бен бросил папку на его стол.

– В любое время, как ты закончишь.

– Я вот-вот потеряю тролля! – Дойл расстроенно отодвинулся на стуле. – Ну вот, меня опять убили.

– Ты правда думаешь, что тебе следует в моём присутствии играть в компьютер, Дойл?

– Да хрен знает. – Помощник пожал плечами. – А что ещё нам делать?

– Как забавно, что ты об этом упомянул. – Бен указал на папку, которую только что положил на стол.

Дойл подобрал её и начал листать бумаги.

– Срань господня, какого года эта штука?

– Тысяча девятьсот сорок четвёртого. Это досье на человека по имени Десмонд Беннетт. Девятнадцати лет. Он исчез десятого октября 1944 года. Его машину на следующий день нашли на Дюваль-роуд.

– Это охренеть как странно.

– Ещё более странно, что, по словам Эстер Херстон, Дюваль-роул – прежнее название… – Бен не стал договаривать, чтобы проверить, слушает ли его помощник.

– Я бы предположил, что Уиклоу-бенд? – улыбнулся Дойл.

– В точку.

– То есть у нас три человека, которые пропадали в один и тот же день, одним и тем же образом, в одном и том же месте каждые тридцать лет?

– Да, я уже начал подозревать, что это какое-то ритуальное убийство. У нас есть какие-нибудь известные общины ведьм?

Бен испытывал некоторое облегчение только от того, что появление ещё одного убийства тридцатью годами раньше исключало Джейсона Барнса из числа потенциальных подозреваемых.

– Да вряд ли. – Дойл поглядел на свой компьютер.

– Сможешь узнать больше о Десмонде Беннетте? Может, спросишь в газете.

– А вы не можете сами позвонить Ким Ландау? – Помощник фыркнул себе под нос.

– Мне бы этого не хотелось.

– Я вижу, – подмигнул Дойл.

– Нет, Дойл. Ничего ты не видишь.

– Ага. – Тот пожал плечами с показным безразличием. – Вам, кстати, звонил агент по недвижимости.

Бен прочёл записку со своего стола и выругался вслух. Эбигейл Этуотер не дозвонилась ему и сейчас направлялась к его дому.

Бывший дом Бена отделяли от того, где он вырос, ещё пять домов в викторианском стиле, и каждый из них ко Дню независимости украсили огромным американским флагом. Бен миновал их бегом и различил магнитную эмблему «Этуотер и партнёры» на двери чёрного внедорожника «Кадиллак». Пока он ещё не приблизился достаточно, чтобы разглядеть, в машине ли Эбигейл Этуотер.

Все дома на Вашингтон-стрит выглядели, как будто ребёнок по очереди красил их разноцветными мелками из коробки «Крайола». Рядом с домом Бена стоял внушительного вида двухэтажный «викторианец» Виктора Бенсона, лимонно-жёлтый с сиреневато-голубой отделкой и круговым крыльцом. По выходным Вик с женой сидели у себя на крыльце и пили вино. Дом Бена был кирпичный, но Марла два года назад покрасила его, так что теперь и кирпичи, и раствор между ними были ярко-красного цвета пожарной машины.

– Ну не чудо ли? Как с картинки, – громко заявил Виктор Бенсон со своего крыльца. – Твоя жена… – Он запнулся, осознав ошибку. – Мгм, у неё правда талант к садоводству.

– Похоже на то, – согласился Бен. Домом теперь полностью распоряжалась Марла. На каждом углу крыльца появился горшок с пышно растущими цветами.

Виктор Бенсон укладывал свои седые до белизны волосы, как ведущий телеигры. Он всегда был загорелым – и всегда говорил о площадках для гольфа, где он играл регулярно, например о Торри Пайнс, как будто Бен понимал, о чём речь.

– Её стараниями стоимость вашего имущества подскочила до небес, – заметил Виктор. – Я видел, туда зашла Эбигейл Этуотер, – этот комментарий не нуждался в пояснениях. Виктор работал риелтором в «Керриган Кантри XXI век» и, похоже, более чем рассердился, увидев, как в дом его соседа заходит его главный конкурент. Бен не стал нанимать Вика, считая, что сосед к ним слишком близок.

– Мне надо будет пригласить тебя для предварительной оценки, – сказал Бен. – Я позвоню.

– Номер ты знаешь. – Виктор помахал ему, но, судя по взгляду, не поверил.

С тех пор как Бен последний раз был в доме, Марла направила своё внимание на сад. В прошлом году он предлагал нанять ландшафтного архитектора, но она только разозлилась. Открыв дверь, он увидел десять кустов хамелии и небольшой штабель каменных плиток, ожидающих хозяйку на крыльце.

Бен никогда не проводил много времени в саду, но теперь с крыльца видел, что небольшой клочок земли между их домом и «викторианцем» Бенсона полностью заполонили цветы: грядки и кусты самшита, герани, рудбекии, шалфея и азалии; соцветия и луковицы, сплошные яркие пятна зелёного, красного, жёлтого и фиолетового. Сад был в полном цвету, и Бен полагал, что скоро здесь появятся пчёлы.

Через дверь он увидел в прихожей Эбигейл Этуотер, сопровождающую свои реплики взмахами руки с розовым маникюром.

– У вас есть моя визитка, – настаивала она.

– Да, есть, – ответил голос Марлы. Она щёлкала карточкой, видимо, этой самой визиткой. – Я поговорю с Беном, и мы свяжемся с вами, когда будем готовы к продаже.

– Дом у вас просто потрясающий, – разглагольствовала Эбигейл. – Уйдёт в момент.

По натужному смеху Марлы Бен понял, что у него большие неприятности.

Эбигейл открыла дверь и воскликнула:

– О, посмотрите, кто здесь!

– О да, – эхом откликнулась Марла. – Посмотрите-ка.

– Прости, – сказал Бен. – Мне надо было тебя предупредить.

Марла приподняла брови в молчаливом согласии.

– Ну, я только что говорила вашей жене, что буду просто счастлива выставить эту крошку на торги. – Эбигейл наклонилась. – Не удивлена, что вы не стали связываться с Виктором Бенсоном. – Она указала подбородком в направлении соседнего дома. – Я слышала, он несколько… – И изобразила жестом, будто опрокидывает в себя выпивку.

– О, неужели, – сказала Марла и помахала на прощание, выпроваживая агента.

Как родители, которые перед ссорой ждут, когда дети выйдут из комнаты, Бен и Марла молчали, пока Эбигейл не отошла подальше.

– Как ты мог? – резко, но всё ещё тихо возмутилась Марла. – Какой ты трус, Бенджамин Арчер. Прислать ко мне агента по недвижимости… И даже не нашего соседа, господи боже!

– Я не думал, что она решит приехать сюда, – сказал Бен. – Я был далеко от телефона. Прости, Марла. Виктор Бенсон сказал, стоимость дома взлетела до небес благодаря твоему садоводству.

– О да? – Марла убрала руки в карманы белых джинсов. – Это всё для экскурсии по домам.

Как Бен мог забыть? Сотни людей бродили по этому дому во время Летнего Фестиваля, который прошёл двумя неделями раньше. Благодаря Марле их дом – а теперь и сад – всегда включали в программу экскурсии. Она также была официальным фотографом фестиваля, хотя большинство подобных заказов всё ещё не оплачивались.

– …Тогда, возможно, самое время для продажи?

– Мы это уже проходили. Я не буду его продавать.

Она раздражённо закрыла лицо руками и пошла прочь по коридору. Хотя Бен не думал, что должен и дальше замечать такие вещи, он обратил внимание на то, что Марла выглядела великолепно, даже зримо посвежела. Он слегка сник, когда понял, что, вероятно, она так преобразилась, когда избавилась от него. Марла была одета в джинсы и свободный розовый топик. Она пошлёпала на кухню, её босые ноги слегка шуршали по половицам, длинный каштановый хвост качался за спиной.

– Если ты приехал только затем, чтобы поговорить о продаже, лучше вообще не входи. Этот дом принадлежит мне.

С правовой точки зрения дом принадлежал им обоим, Бену и Марле, но он не собирался напирать на это. До них домом владела её мать, вся её семья давно в нём жила. Марла работала фотографом в Лос-Анджелесе, когда её мать тяжело заболела. Марла вернулась домой и ухаживала за матерью до её смерти, а потом обнаружила, что живёт в полуразрушенном доме на восемь комнат.

Дом нуждался в масштабном ремонте, так что Бен начал вкладываться в него ещё до свадьбы и отремонтировал на деньги, которые копил годами. Они встречались всего месяца четыре, когда он предложил Марле выйти за него замуж, но Бен чувствовал, что надолго такая женщина в Керриган Фоллз не задержится, поэтому поспешил с широкими жестами – предложение руки и сердца, финансовая ответственность за дом, – просто чтобы она осталась здесь. Бен вспомнил, как впервые пришёл сюда и подумал, что весь этот дом – скопление старомодных траурных комнат с вечно задёрнутыми шторами.

Теперь же дом выглядел как разворот из глянцевого журнала о домоводстве «Саузерн Ливин». На светло-сиреневых стенах в столовой висели образцы работ Марлы, чёрно-белые фото со сложной композицией и поразительным использованием света. Их продуманно сгруппировали: маленькие фотографии по краям, одно большое фото старых американских горок в центре. Марла прославилась в том числе фотографиями заброшенных мест: торговых центров, тематических парков, аэропортов. Вся коллекция была оформлена эффектными белыми паспарту и тонкими платиновыми рамками. Белая деревянная мебель и каминная полка в тон только что не блестели. Над этой идиллической комнатой Марла билась больше всего.

За десять лет их брака этот дом стал одним из самых известных в Керриган Фоллз. Они стали в городе в каком-то смысле звёздной парой, тем не менее Бен скрывал от посторонних тот факт, что дела Марлы всегда шли не особо хорошо и историческое общество платило ей скорее почётное вознаграждение, чем весомую сумму. Он чувствовал свою вину за то, что принудил её оставаться здесь, когда она могла вернуться – должна была вернуться – в Лос-Анджелес и фотографировать кинозвёзд для глянцевых журналов, как и мечтала, так что сначала не подталкивал её продавать дом.

– Может, ты могла бы открыть здесь гостиницу с завтраком?

– Мне и без того хватает людей, – фыркнула она.

– В смысле?

– Я везу группу двенадцатилеток на сплав через пороги.

– Господи, но с какой стати именно ты?

– Кто-то должен. – Марла дёрнула плечом и налила себе кофе, не предложив ему. Вместо этого она прислонилась к кухонному столу, держа огромную кружку обеими руками. Бен едва прошёл дальше входной двери, а они уже досаждали друг другу, как зудящий ожог. Вот что с ним стало.

– Послушай, я ценю, как сильно ты помог мне с этим домом. – Она отпила большой глоток кофе. – Ты об этом знаешь.

– Да пожалуйста. Но теперь я хочу освободиться от этого.

– От этого? Или от меня?

Вот сюда Бен не собирался влезать никоим образом. Она превращала деловой вопрос во что-то личное, а его предложение было сугубо деловым.

– Ты сама меня бросила.

– Выгнала из дома. – Она неохотно пожала плечами, словно не видела в этом ничего особенного.

– Я ушёл по своей воле, Марла, – напомнил Бен.

– И ревмя ревел. – Она ковыряла что-то на кружке, избегая его взгляда.

– Ну да, я был на эмоциях. – Он почувствовал, что в этом разговоре, очень похожем на ловушку, будто бы возникла лазейка. – Слушай, разве ты не хочешь начать всё сначала?

– С тобой? – Вопрос привёл её в ужас.

– Нет! – выпалил Бен чересчур быстро.

Марла поставила чашку на кухонный стол и скрестила на груди руки, становясь на позицию силы.

– Я хочу начать всё сначала в этом доме. Скажи мне. Ты действительно хочешь забрать у меня крышу над головой?

– Боже мой, Марла!.. – Бен сел на кухонную табуретку и заметил, что Марла слегка подняла бровь, словно он не имел права вести себя здесь как дома, хотя по факту за этот дом он всё ещё платил.

– Ну так? Ты этого хочешь?

– Нет, но я бы хотел, чтобы ты выкупила мою долю, как и было написано в нашем соглашении о разводе.

– Я пока не могу. Дела идут не очень хорошо. Мне просто нужно чуть больше времени.

– Ты всё время так говоришь. Насколько больше времени?

Она оскорбилась, словно он влепил ей пощёчину.

Бен вздохнул.

– Поговорим об этом позже.

Всякий раз происходило одно и то же. Марле нужен был дом. В единоличное пользование. Его следовало разделить, но она продолжала затягивать с ремонтом, так что его невозможно было описать и оценить. Сейчас она говорила, что стеснена в средствах, но, глядя на то, сколько растений она купила, Бен понимал, что вряд ли дело в деньгах. Он предполагал, что может добиться официального рассмотрения этого вопроса, но, учитывая публичный характер его работы, не хотел этого делать. И Марла осознанно рассчитывала на его молчание.

– Мне пора.

– Ты же только пришёл, – сказала Марла с непроницаемым лицом. За все эти годы Бен обнаружил, что не может предсказать, как она поступит. Она всегда была холодной, отчуждённой, незнакомой. Правда заключалась в том, что они поженились наскоро и оба чувствовали себя обязанными сохранять этот брак, когда стало очевидно, что они очень разные люди. Его поражало, что это продлилось десять лет.

– Господи, Марла… – Он понизил голос, сам не зная, почему. – Я готов двигаться дальше.

– Я вижу. Весь город видит, – заметила она холодно. – Лара Барнс. Интересный выбор. Несколько молода для тебя, правда, – но тебе же нравятся дамы в беде.

Бен развернулся и помахал ей на прощание, зная, что она всё так же стоит, прислонившись к столу, и чувствует себя победительницей из-за того, что выставила его – снова.

По пути обратно в участок Бен подумал, что они расстались не по какой-то одной конкретной причине. Они просто отдалились друг от друга и ходили по одному дому, как чужие люди, которым нечего друг другу сказать. В последний раз, когда они занимались сексом, он заметил, что Марла зажмуривается – она была не здесь или, по крайней мере, не хотела быть здесь. И он обнаружил, что тоже не хочет быть с пустой оболочкой жены.

Тогда начался медленный переезд в гостевую спальню, сперва он спал на диване, потом – в другой комнате, чтобы не будить жену, когда работает всю ночь. Их мысли с Марлой, кажется, совпадали, потому что на следующий месяц она попросила его уйти. Его потрясло, что его вещи сначала пришлось выносить в чемоданах, а потом – в чёрных мешках для мусора. В первую ночь в новой квартире у Бена не было даже дивана или матраса, и он заказал бесплатную пиццу по купону, который ему дали, когда устанавливали телефон.

Но потом пропал Тодд Саттон, и Бен с головой погрузился в работу. Глядя, как такая девушка, как Лара, тоскует по Тодду, он осознал, что и его могли бы любить так же.

Лара. Была ли Марла права в том, что ему нравились дамы в беде? Он прогонял эту мысль, но помнил, как возвращал Марлу к нормальной жизни в месяцы после смерти её матери. Теперь он снова делал то же самое с Ларой.

Он едва вернулся в офис, когда зазвонил его рабочий телефон. Бен взял трубку.

– Арчер слушает.

Возникла пауза, затем треск.

– Бен? – спросил далёкий голос. – Это Гастон Буше. Я здесь в Париже с Ларой Барнс.

– Привет, Гастон. – Бен начал вскрывать утреннюю почту и отделять почтовый мусор от важных писем, ухом прижав телефон к плечу, но остановился. Что-то пошло не так, иначе бы Гастон не позвонил. – Что стряслось?

– Ну… – протянул Гастон с запинкой.

– Что «ну»? – У Бена ёкнуло в животе и потемнело в глазах. Он практически не хотел слышать то, что прозвучит дальше.

– Лара пропала.

– Пропала? – Как полицейский, он прекрасно понимал важность следующего вопроса, даже если Гастон не понимал. – Как давно?

– Уже сутки как.

Глава 23

Бен купил билет на первый же рейс из Даллеса в Шарль-де-Голль и вообще не спал. Хуже всего было ожидание. Он взял с собой только спортивную сумку с теми вещами, какие подвернулись под руку: вторую пару джинсов, две футболки, поло и нижнее бельё. Потом время замедлилось, и Бену пришлось ждать в аэропорту, в самолёте и в очереди на стоянке такси. Теперь, раз он оказался в Париже, ему требовалось что-то делать. Бен ожидал, что будет страшно зол на Гастона и Барроу, но обнаружил, что оба мужчины, судя по всему, несколько дней не спали и не мылись.

– Эспрессо? – предложил Гастон.

Бен отмахнулся.

– Нет. Нужно отправляться на поиски.

– Ты без кофе долго не продержишься. – Гастон подтолкнул к нему крошечную чашечку. – А нужно продержаться.

– Мы пытались найти её. – Другой мужчина, Эдвард Бингемптон Барроу, снял очки для чтения и, в свою очередь, положил перед Беном общую тетрадь. – Мы думаем, что с Ларой мог связаться Тайный Цирк. В этом случае она больше не в Париже – в буквальном смысле.

– Что это значит? – Бен сделал глоток из крошечной чашечки, размешав в ней сахар не менее миниатюрной ложечкой.

– Цирк находится в другом измерении, – сказал Барроу.

Бен нервно хохотнул.

– Серьёзно?

– Серьёзно, – подтвердил Гастон. – Мы обыскали её комнату. Там был конверт с её именем; пустой. Мы считаем, что она получила билет.

Барроу покачал головой.

– Лара знала, что мы ни за что не отпустили бы её одну. Она не собиралась нам ничего говорить. Если история повторяется, билет был только один – для неё, на одно лицо.

– Я бы ни в коем случае не позволил ей пойти туда одной. – Гастон потёр подбородок, заросший седой щетиной.

Бену показалось, что эта дискуссия между ними происходит далеко не в первый раз.

– Никто не мог бы «позволить» или «не позволить» Ларе идти. Мы за ней не следим. Ей пришлось пойти. – Барроу говорил так, будто за несколько дней начал непревзойдённо разбираться в Ларе. – Невозможно получить билет в Тайный Цирк – впервые за все эти годы – и не пойти.

Бен сказал бы, что отношения у этих двоих весьма натянутые, но сильно сомневался, что их разборки хоть как-то помогали Ларе.

– Ты бы отпустил её, если бы знал? – Гастон сидел в кресле, откинувшись на спинку, но теперь подался вперёд, будто приготовившись к следующему раунду.

– Да, – не стал спорить Барроу, – этого требуют интересы науки.

– Какая, к чёртовой матери, наука, Барби? – рявкнул Гастон. – Она осталась одна в демоническом цирке!

– «Демоническом»? – Бен никогда не слышал, чтобы кто-то использовал это слово.

– Да, – откликнулись оба хором.

Барроу тоже повысил голос, у него прорезался отрывистый британский акцент:

– Ты можешь целыми днями сидеть тут и думать, что ты мог бы её удержать, но ты не мог. И не стал бы.

– Эта грёбаная картина не единственная моя забота, и тем более этот цирк! Это всё, что я хочу сказать. – Гастон скрестил руки на груди, у него на шее набухли вены. – Это была твоя мечта, за которой ты гонялся все эти годы!

Барроу собирался было заговорить, но Бен вмешался:

– А если это был невменяемый убийца – реальный человек из плоти и крови, а не какой-то потусторонний цирк под руководством дьявола? Кто-нибудь из вас об этом подумал? – По опыту Бена, во всём можно было разобраться, только сохраняя хладнокровие. Он пытался как-то нормализовать ситуацию. Для блага Лары ему надо было оставаться в здравом уме. – В Париже такие тоже есть, разве нет? Нам нужно вызвать полицию. На днях Лару кто-то преследовал – с её слов, это был вполне физический человек. Нельзя просто заявить, что она исчезла и попала в демонический цирк.

Барроу сощурился.

– У нас в Париже также есть психопаты, месье. Но консьерж сказал, что видел, как она уходила примерно в 22.45.

– И что?

– И то, что представления Тайного Цирка, насколько нам известно, начинаются ровно в одиннадцать, – произнёс Барроу медленно, будто старался проявить терпение к ребёнку. – Всегда. – Барроу уступил свой рабочий стул Бену, допивающему эспрессо. – Пустой конверт и время так близко к одиннадцати – наглядное свидетельство того, что у неё был билет.

– Ни сумасшедшие, ни похитители картин здесь ни при чём, Бен, – сказал Гастон. – А если бы мы пошли в полицию, нас самих сочли бы безумцами. Но, так или иначе, мы вызвали полицию. Мы позвонили тебе.

– Что сказала Лара, когда говорила с вами в последний раз? – спросил Барроу у Бена.

– Она заверила меня, что не станет шататься по Парижу без вас обоих. Что не будет рисковать… – Когда Бен вспомнил весь разговор, он почувствовал тяжесть во всём теле и на мгновение умолк. А что если Лара тоже пропала бесследно? Он так злился на неё за то, что она всё-таки подвергла себя опасности. Он кивнул в сторону общих тетрадей – ему самому не верилось, что он собирается задать такой вопрос:

– Так вот этот цирк, если он реален… у него нет никакого физического местонахождения?

– Нет. – Барроу постучал по столу. – В этом цирке не было ничего физического. В этом-то и проблема. Когда Гастон позвонил по поводу картины с цирком, принадлежащей Ларе, это было первым настоящим доказательством того, что картины реальны и что сам этот цирк когда-либо существовал. Но эти записи… – Он нежно положил на тетради ладонь – как коснулся бы любимого существа. – Эти книги – первое реальное свидетельство того, что происходило за кулисами Цирка. Дневники Сесиль Кабо объясняют всё. Легенда гласит, что цирк появляется только перед владельцами билетов, которым дали адрес. И мы знаем, что это звучит как бред, но именно это и произошло с Ларой. Я уверен. Цирк вышел с ней на связь.

Барроу снял очки и потёр глаза. Он, похоже, не спал несколько дней: он был небрит, мятая рубашка испачкана кофе и не заправлена в брюки.

– Зачем? – Бен уже понял, что ему придётся рассматривать все возможные варианты.

Гастон кивнул.

– Мы понимаем, что всё это звучит безумно. Но если прабабушкой Лары действительно была Сесиль Кабо, то и она сама связана с Тайным Цирком.

– Получается, Одри тоже, – напомнил Бен.

– Думаю, что Одри пребывает в неведении по поводу Тайного Цирка или, возможно, отрицает, – сказал Гастон. – В Ларе должно быть нечто особенное, но я не знаю, что.

Бен чуть не поперхнулся.

– И вы оба верите в эти фантастические истории?

Гастон выпрямил спину.

– Скажи, Бен, – начал он с явственной ноткой сарказма, – там, дома, ты в последнее время не видел ничего такого, что не поддавалось бы объяснению?

Бен вздохнул, вспомнив спиритическую доску и три исчезновения каждые тридцать лет.

– Да, видел.

– Так вот, либо это мистика, либо чокнутый псих. – Гастон снова откинулся в кресле. – Я надеюсь на первый вариант.

– Я не уверен, что это взаимоисключающие варианты, – отметил Бен, бегло просматривая заметки в общей тетради. – Из этого вашего перевода картинка складывается довольно странная. Вы уверены, что там никто не перепил абсента?

На рабочем столе лежала картина.

– Вы имеете в виду Жиру? – откликнулся Гастон. – Oui.

Бен подошёл к столу и поднял холст. Он услышал, как зашевелился Барроу, словно хотел сделать ему выговор за отсутствие перчаток, но они оба понимали, что Бен невероятно зол на Барроу и Гастона за то, что они не уберегли Лару.

Бен повернулся.

– Так вот из-за чего весь сыр-бор?

– Да. – Барроу выглядел как человек, который испытывает острый зуд. – Картина всю ночь пролежала здесь в сейфе. Возможно, вам лучше было бы надеть перчатки. – Он показал на упаковку перчаток рядом с лупой.

– Она сто лет висела у Одри на стене рядом с туалетом, – раздражённо огрызнулся Бен. – Я думаю, мои руки она уж как-нибудь выдержит.

– Лара сказала, что нашла вторую в цирке Фрагонара. – Эта информация вызывала у Барроу ещё большее оживление, по мнению Бена, неуместное, учитывая исчезновение Лары. – Я давно хотел её увидеть.

– Это там за Ларой гнались? – Бен положил картину обратно на стол и устало опёрся на него. – Вам это не кажется странным? Она случайно натыкается на картину, которую больше никто не видел, а потом пропадает? Где вообще находится цирк Фрагонара?

– Рядом с Марэ.

Бен схватил куртку.

– Пойдёмте. – Эспрессо помог ему встряхнуться, но глаза щипало, и про себя он мечтал рухнуть в кровать. Но тем не менее с отдыхом придётся подождать.

– Вот. – Гастон вручил ему толстую стопку рукописных заметок. – Мы нашли это на Лариной кровати в отеле.

– Что это?

– Лара перевела третий дневник. Возможно, тебе стоит прочитать перевод всех трёх дневников, прежде чем говорить, что не веришь во всё это. Она верила.

Дневник Сесиль Кабо

Книга третья

9 июня 1925 года

Хотя я сама предложила Эмилю нарисовать Эсме, я замерла как вкопанная, увидев их вместе. Он улыбался, и это ощущалось как маленькое предательство. Но чего я ожидала? Что ему будет неприятно проводить время с моей сестрой? Конечно, я не была так наивна.

Когда я шла к трапеции, на губах Эсме появилась ироничная улыбка. Для портрета она позировала в камзоле в чёрно-золотую полоску, короткополом спереди, но с длинными фалдами, золотых шортах и чулках в лёгкую сетку. На эскизе Эмиль заштриховал её бёдра, чтобы подчеркнуть рисунок чулок. Невзирая на все мои попытки не смотреть на них, я чувствовала, что чулкам моей сестры уделяется слишком много внимания.

Я схватила Испанскую Паутину и полезла вверх, но передумала и спустилась. Я довела до совершенства свой штопор, в котором могла парить в воздухе несколько минут. Всё это началось достаточно невинно. Утомившись после тренировки, я не хотела снова взбираться по лестнице. Стоя у её подножия, я закрыла глаза и попыталась себе представить, каково будет, двигаясь по воздуху, опуститься на вершине. На самом деле подъём почти не требовал усилий. Я чувствовала такую лёгкость в теле, словно оно только и ждало того, чтобы взлететь.

Теперь я могу подниматься в воздух по собственному желанию – лестница и канат вовсе не обязательны. Но для публики необходим реквизит. Если я просто воспарю под купол, это будет выглядеть как дешёвый трюк с зеркалами. Вместо этого я заманиваю зрителей вроде бы знакомым набором действий, а затем выбиваю землю у них из-под ног, бросая вызов всему, что, по их мнению, они знали о цирковых номерах. Мне нравилось слышать изумлённые вздохи публики, когда я отбрасывала канаты и планки и оставалась один на один с воздухом. Эти моменты приносили мне наивысшее чувство умиротворения, какое я когда-либо знала, как русалке – возвращение в воду.

Тем не менее, пока я не разомнусь, отвлекаться опасно. Для моей магии недостаточная концентрация опасна. Если меня застанут врасплох, моя способность летать может дать сбой именно тогда, когда она мне понадобится. Хоть у меня хорошо получается, мои умения пока не безграничны.

Когда я узнала, что я магическое существо, как и Эсме, у меня появилось своё назначение здесь, в цирке. Другие артисты, тот же Доро, начали относиться ко мне как к равной. Сейчас напряжение сохраняется, когда в комнате Эсме, потому что она требует от нашей труппы личной преданности. Любое проявление доброты по отношению ко мне она воспринимает как оскорбление в свой адрес. Но я вижу, как тягостна для всех необходимость выбирать между нами и как вокруг неё возникает молчаливое недовольство. Мы и так живём в Аду, зачем его усугублять?

Когда я возвращалась в комнату, проходящий мимо Доро кивнул на Эсме.

– Похоже, она поймала мушку в паутину, – сказал Доро-марионетка.

Клоун поднял брови, думая, что это наша личная шутка, но он не мог предугадать, как на меня повлияет это замечание. В порыве ревности я бросилась обратно в свою гримёрку, предоставляя Эсме и Эмиля самим себе. Я не чувствовала этого, когда он рисовал Сильви, но тогда я ещё не побывала в его квартире. Часть меня боялась, что он меня обманет.

У себя в комнате я сорвала платье и трико, решив вместо репетиции отправиться на Монпарнас. Я боялась, что, если останусь, то в гневе выскочу к ним и порву холст пополам. Откуда взялась эта злоба? Я потрогала лоб тыльной стороной ладони и убедилась, что жара у меня нет, но в последнее время я постоянно впадала в лихорадочное возбуждение.

По требованию Эсме у нас теперь были отдельные гримёрки, и в моей большая часть пространства пустовала, но я сохранила старую бархатную кушетку, свой туалетный столик и ковёр. Несколько недель назад мне доставили новое зеркало. Хотя я предположила, что это подарок от поклонника, оно не сопровождалось запиской. Оно довольно красивое, в полный рост, с барочной рамой из чистого золота, но я начала опасаться, что оно заколдовано. Когда я смотрюсь в него, я практически не узнаю то мстительное создание, которое глядит на меня в ответ. В некоторых ракурсах мне доводилось улавливать совершенно невозможное отражение. Но меня беспокоит не только это, само зеркало тоже. Я спрашивала у Доро, не позаимствовал ли кто с галереи кривое зеркало с запертым внутри несчастным духом, клоун жестами ответил «нет». Временами в стекле возникает образ молодой девушки с одной рукой и одной ногой, у неё полностью нет левых конечностей. Предполагая, что это мой собственный разум играет со мной злые шутки, я стала закрывать зеркало одеждой и попросила, чтобы его убрали, но никто не стал с этим возиться, утверждая, что оно слишком тяжёлое и громоздкое.

Сегодня вернулся Отец. Без него не может обойтись переезд цирка, из этого я заключила, что мы покидаем Булонский лес. В разговоре с ним я затронула тему зеркала, пожаловалась, что все отказались его передвигать, но Отец отмахнулся от меня, как от дурочки. «Да разверни ты его к стене, ради всего», – сказал он пренебрежительно. Так я и сделала. И всё же из-за зеркала моя гримёрка стала мне отвратительна, и я начала оставаться у Сильви.

10 июня 1925 года

Сегодня Эмиль делал наброски крупных планов лица Эсме, так что она сидела почти вплотную к нему. Он пытался перехватить меня раньше, но я отступила в гримёрку Сильви. Вид их вместе приводил меня в ярость.

– Ты не можешь просто сдаться, – уговаривала меня сочувствующая Сильви. – Выходи туда и борись за него. Это ты ему нужна, Сесиль.

Хоть я швырялась вещами и рвала собственные костюмы, я не знала, как сражаться с Эсме. Я до сих пор её боялась. Сильви ошиблась. Эсме хотели все, так что не было особого смысла бороться за Эмиля, если я наверняка проиграю.

Когда я зашла под купол, Отец наблюдал, как Эсме рассказывает Эмилю какую-то шутку, и они оба покатываются со смеху.

– Ты расстроена?

– Non. – Я не хотела, чтобы Отец знал о том, как мне небезразличен Эмиль, или о том, как меня беспокоит его внезапная дружба с моей сестрой.

– Рассказывай. Эсме снова пошла и украла твои конфеты? – Он указал жестом на художника и модель, сидевших так близко, что их ноги почти прикасались друг к другу.

Отец всегда умело выбирал самый острый нож и наносил удар в самое слабое место. Я взглянула на него.

– Понятия не имею, о чём ты.

На его губах мелькнула тонкая ехидная улыбка – он сделал вывод, что угадал верно.

– Или ты просто отдала свои конфеты ей, как раньше, когда вы были младше?

– Да тебе же это нравится, – сказала я, вытирая о бёдра натёртые мелом ладони.

– У меня нет на этот счёт того или иного однозначного мнения, хотя ты знаешь, как я наслаждаюсь хаосом. – Его тон изменился, он заговорил низко и серьёзно, как будто о чём-то меня предупреждал. – Это урок для тебя, Сесиль. Там, где дело касается твоей сестры, однажды тебе придётся бороться за то, что принадлежит тебе.

Его замечание ещё долго звучало у меня в ушах после его ухода.

После репетиции меня нашёл Доро.

– Художник искал тебя, – сказал Доро-марионетка. – Они ушли.

– Они?

– Эсме и её мушка.

У меня упало сердце.

– Вместе?

– Он сказал, ты знаешь, где их найти.

Вдохновлённая словами Отца, я решила, что сегодня заберу то, что, по моим ощущениям, принадлежало мне. Я надела своё лучшее синее шифоновое платье с заниженной талией и распустила волосы, чтобы они вились кольцами по спине. Уходя, я снова увидела Доро у двери. Однажды на спор с Эсме я попыталась взять его с собой, поглотив его сущность. Эта попытка меня чуть не убила, я на несколько недель слегла в постель с сильной лихорадкой.

На улице я поняла, что цирк действительно переехал, и я даже не сразу сориентировалась в пространстве. Мы переместились с левого берега Сены на Монмартр. Я села на омнибус до бульвара Сен-Жермен и дошла от него пешком до Монпарнаса. Это была приятная прогулка, но она заняла у меня почти два часа.

В «Дю Дом» я не увидела их ни в баре, ни в кафе. У меня возникло тревожное предчувствие. Я прошла два квартала до квартиры Эмиля. Едва открылась дверь подъезда, я услышала голос Эсме из комнаты наверху. Потом включился проигрыватель Эмиля – «Oh, How I Miss You Tonight». Интуиция подсказывала мне развернуться и пойти обратно в цирк, но ведь это я невольно привела к нему сестру, настаивая, чтобы Эмиль нарисовал её.

Я поднялась по лестнице и постучалась. Внутри шумно возились и хихикали. Они были пьяны. Прижавшись ухом к двери, я услышала шорох ткани, с каким обычно приводят в порядок одежду. Моё сердце замерло. Я опоздала.

Не так давно это я была в его комнате, это моя одежда лежала там на полу. Как глупо было думать, будто он неравнодушен ко мне. По щекам у меня потекли слёзы, я повернулась и начала спускаться по лестнице, мои ноги болели от долгой ходьбы.

Наконец Эмиль приоткрыл дверь, совсем чуть-чуть. Судя по выражению ужаса на лице, он явно не ожидал увидеть меня. В нём читалось противоречие, словно я прервала что-то, чего он в какой-то момент хотел, но теперь стыдился.

По крайней мере он сожалел о своём поступке, хоть какая-то малость. Настоящий подлец не проявил бы столько эмоций.

– Qu’est-ce?[21] – я услышала, как Эсме зовёт его. Я не видела её, но с моего ракурса на ступеньках сквозь дверную щель был виден клубок смятых простыней.

Мы с Эмилем встретились глазами. Я думаю, моё красное опухшее лицо выглядело отталкивающе, но меня это не волновало.

– Сесиль, – он двинулся ко мне, но я покачала головой и прижала палец к губам.

Я не хотела доставлять ей такого удовольствия – знать, что я застала их вместе. Я отвернулась и продолжила спускаться по лестнице.

24 июня 1925 года

Эмиль больше не возвращался в цирк.

Я не знаю, закончил ли он писать Эсме, или работу над портретом перенесли в его квартиру, подальше от меня.

После представления вчера ночью мы с Сильви зашли в кафе «Клозери де Лила». Мы перестали ходить в «Дю Дом», избегая встречи с Эмилем. Когда мы уже выходили, я услышала его голос – он звал меня через улицу.

– Не слушай его. – Сильви покровительственно коснулась моей руки. Недавно её поведение заметно переменилось. Она всегда была третьей в нашем трио смертных, но теперь она стала больше заботиться о моих чувствах, а не об Эсме. Так было не всегда. Когда мы были младше, Сильви всегда колебалась между мной и Эсме, выбирая стороны и склоняя чаши весов, как ей было удобно. Я помнила, какой Сильви может быть непостоянной. Часто меня оставляли в стороне, пока они с Эсме играли, решив, что по каким-то дурацким причинам я не могу присоединиться к ним. Но, как и её мать, Сильви была довольно расчётлива. Будучи моей подругой, она знала о том, как выросла моя ценность для труппы, и это несколько повлияло на её преданность.

– Сесиль! – голос Эмиля звучал умоляюще.

Я слышала гудки машин, когда он перебегал дорогу ко мне. Когда он наконец догнал нас, он запыхался от бега.

То, что я увидела, поразило меня. За две недели с того дня, как я застала Эсме в его комнате, в нём произошла пугающая перемена. Вокруг запавших глаз темнели круги. Всегда худой, сейчас он напоминал скелет, одежда на нём висела мешком.

– Эмиль? Что с тобой случилось?

– Я искал тебя, – сказал он, пытаясь отдышаться. – Тебя не так-то легко найти.

– Ты мог поискать её в цирке, – едко заметила Сильви. Она посмотрела мимо него, вниз по улице в сторону кафе, видимо, надеясь, что разговор не отвлечёт меня надолго.

– Мы можем пройтись с тобой наедине? – Он смотрел на меня умоляющими, совершенно оленьими глазами.

Сильви напряглась. Я жестом попросила её идти вперёд.

– Я буду ждать тебя в «Клозери де Лила». – Она бросила на Эмиля последний неодобрительный взгляд, убрала руки в карманы, крутнулась на каблуках и стремительно зашагала по бульвару Монпарнас, всем своим видом демонстрируя несогласие с моим решением.

Мы с Эмилем неспешно пошли по улице в противоположном направлении, молча.

– Зачем ты хотел меня видеть? – Я смотрела прямо перед собой, на людей на улице, не встречаясь с ним взглядом.

– Мне безумно жаль, что ты увидела меня с ней, – проговорил он тоном отчаяния. – Мне нужно было объясниться.

– Ты не обязан ничего мне объяснять, Эмиль. – Крепко стиснув сумочку, я в подробностях припомнила ту ночь. Теперь мне казалось унизительным, что он видел меня в таком состоянии: мои покрасневшие глаза, залитые слезами щёки и опухшее лицо.

– Нет, обязан! – Эмиль остановился передо мной. Лёгкий ветерок развевал его волосы, его освещали фары проезжающих мимо автомобилей. – Я совершенно её не хочу. Я не представляю, как это могло произойти.

Я выгнула бровь.

– О, я уверена, ты отлично представляешь.

Он положил руки мне на плечи, чтобы помешать мне идти дальше.

– Я пытался найти тебя, но не смог снова попасть в цирк.

Вот это было любопытное развитие событий. Отец перекрыл Эмилю доступ к нам.

– Ты потом тоже не возвращалась сюда. Когда я не смог найти тебя, я стал рисовать тебя снова и снова. Каждую ночь. И вот я рисую тебя, смотрю на тебя, говорю тебе всё то же самое, что говорю сейчас, а утром просыпаюсь, и…

– И меня нет, – договорила я. Возможно, я ужасный человек, но эта мысль вызвала у меня улыбку. Я всего лишь слегка приподняла уголки губ, но сама идея того, что он мучился из-за меня, представлялась мне справедливой. Теперь мы были квиты.

– Каждый раз я пытался изменить что-то… Форму твоего носа или губ… что-нибудь, чтобы это была не совсем ты.

– Это так не работает, Эмиль. Ты не можешь изобразить мою сущность, даже по памяти. Это не имеет никакого отношения к моему носу или губам.

В его дыхании чувствовался стойкий запах алкоголя.

– Ты ел?

Эмиль покачал головой.

– О, Сесиль. Я так сильно люблю тебя. После того как ты ушла, я прогнал Эсме. У нас с ней ничего не было, клянусь тебе. Твой взгляд тогда… Я и сам не мог поверить в то, что натворил, каким я был глупцом. – Он схватился за голову, как будто она пульсировала от боли. – Мы слишком много выпили, потом решили потанцевать, это всё. У меня в квартире было жарко. Пожалуйста, поверь мне.

– Можно кое-что у тебя спросить? – Мы стояли очень близко. Я посмотрела на него снизу вверх.

– Конечно, что угодно! – Он начал заводиться для новой волны заявлений о своей невиновности, но я подняла руку, чтобы заставить его замолчать.

– Даже если то, что ты говоришь, правда, если бы я не пришла к твоей двери, что произошло бы между тобой и моей сестрой? – Вопрос повис в воздухе. Его лицо стало виноватым. – Я вижу.

Получив ответ, я развернулась и пошла дальше по улице. За два квартала впереди я всё ещё могла различить фигуру Сильви.

– Мне так жаль. Пожалуйста, прости меня, – позвал Эмиль, догнал меня, схватил за руку. – Я сделаю всё, что потребуется, чтобы всё исправить. Я брошу живопись. Мы можем уехать вместе.

Я стряхнула его руку. Как он смел прикасаться ко мне, когда только что признался, что желал мою сестру? Нечто жестокое во мне жаждало ответить ему, что ничего уже не исправить, он сделал свой выбор, когда пригласил Эсме в свою квартиру. Желание увидеть, как исказится его лицо, отомстить за то, что он со мной сделал, было огромным. До встречи с ним я жила одинокой, но простой жизнью. Наверняка это тяготение ко злу во мне от Отца. Я сделала несколько глубоких вдохов через нос, пытаясь успокоиться. Снова оценив вид Эмиля, я немного смягчилась, поскольку человек, который стоял передо мной, выглядел так, словно стоял одной ногой в могиле. Он несколько дней не ел и, казалось, не спал.

– Пожалуйста!.. – умолял он. Он стал мерить шагами улицу, как сумасшедший, и тянуть себя за волосы.

Меня ошеломило, что я вижу в нём физическое воплощение моей собственной внутренней эмоциональной бури. Он выглядел так, как я себя чувствовала. Беспокойство за Эмиля нахлынуло на меня пополам с облегчением, когда я увидела, что он испытывает ко мне искренние чувства, но затем я поняла, что со стороны это выглядит как сцена на улице. Проходящие мимо женщины отшатывались от него в сторону.

– Давай найдём тебе что-нибудь поесть.

Я взяла его за руку и отвела в «Клозери де Лила». Когда мы добрались, Сильви, которая заняла столик на двоих, нахмурилась.

– Почему он всё ещё с тобой?

– Помолчи, Сильви, – тихо приказала я, пытаясь обнаружить ещё один свободный стул в переполненном кафе.

Мы втроём уселись за угловым столиком, и Эмиль заказал утку. В этом освещении я увидела, как сильно ввалились его глаза и заострились скулы. Кожа вокруг рта у него посерела. Его лицо напоминало один снимок Мана Рэя, фотопортрет Марселя Пруста на смертном одре.

Ужин прошёл в гробовой тишине. Сильви сверлила Эмиля взглядом, пока он ел: она сидела неподвижно с прямой, как у портновского манекена, спиной, держа руки вдоль тела. Как только Эмиль проглотил последний кусочек утки, Сильви хлопнула в ладоши и объявила:

– Ну, с этим покончено. Ты поел. Теперь мы можем идти, Сесиль?

Меня обескуражила её грубость.

– Сильви!..

Она нахмурилась, вытащила сигарету и встретилась со мной взглядом, её лицо выглядело воплощением непреклонности.

Когда мы вышли из ресторана, Эмиль потянулся к моей руке.

– Прошу тебя, пойдём ко мне.

Вернуться в ту квартиру, где я стояла снаружи и слушала их, было немыслимо. Сильви как будто поняла, о чём я думаю, и сказала:

– Мы можем пойти все вместе.

Не та реакция, которой ожидали мы с Эмилем. С начала ужина я очень хотела поговорить с ним наедине, но Сильви следовала за нами по пятам, ясно давая понять, что без меня не уйдёт. Когда мы поднимались по лестнице, на меня нахлынули воспоминания о том вечере, и я остановилась. Эмиль, который в это время открывал дверь, совсем растерялся. Это был тот же самый ракурс – он в дверях и я на лестнице. Меня настигло ужасное дежавю.

Если даже от воспоминаний мне было так плохо, что у меня не выходило преодолеть несколько ступенек до его квартиры, то я точно не смогу войти туда; я не могу снова смеяться с этим человеком, целовать его, конечно, не могу заниматься с ним любовью. Печально, но я поняла, что простить его для меня невозможно.

Однако плачевное состояние Эмиля подтолкнуло меня подняться вверх по лестнице, Сильви со мной на буксире. Хотя к его лицу вернулся цвет, он явно был нездоров. Он нерешительно открыл дверь, и я прошла внутрь, Сильви за мной. Комната была в полном беспорядке: холсты разорваны, на кровати – их деревянные рамки, расколотые в щепки, пустые и разбитые бутылки из-под спиртного разбросаны по полу, пластинки разломаны на мелкие кусочки.

– Да что здесь?.. – Сильви, потрясённая состоянием комнаты, схватила меня за руку.

– Уходи, если не можешь вынести этого, – сказал он пронзительно. – Я пойму, Сесиль. Я этого заслуживаю.

– Вполне, – согласилась Сильви. Она не сводила с него глаз: круглое лицо с острым подбородком, поджатые губы.

– Сильви, перестань. – Я бросила на неё неодобрительный взгляд.

Ощущая моё недовольство, она повернулась и вышла, с силой захлопнув за собой дверь. Я услышала, как она нарочито громко топает по лестнице, затем на первом этаже открылась и снова закрылась дверь.

Мы остались одни.

Несмотря на внешний вид Эмиля, к нему вернулась гордость, и он немного собрался, выпрямился, но всё ещё не мог смотреть на меня.

– Ты сможешь меня простить?

Я дёрнула плечом.

– Я не знаю.

– Ты сможешь хотя бы попробовать?

Я хотела сказать «нет», развернуться на каблуках, вслед за Сильви выйти прочь и вернуться к своей жизни и своей трапеции. Будут и другие поклонники, теперь я это знала. От Эмиля Жиру слишком много проблем для простой девушки вроде меня. Слова уже вертелись у меня на языке, но потом я вспомнила последние две недели без него, эту опустошённость. В моменты, когда я представляла себе его там, в мире, без меня, эти мысли вызывали у меня тошноту. До встречи с ним я не знала, что внутри у меня такая пустота. Как быстро он проник в мою маленькую жизнь и моё сердце.

– Думаю, я могу попытаться.

Было так просто это сказать.

– Большего я и не прошу. – На его лице не проявилось никакого удовлетворения. Мне показалось, что он мне не поверил.

– Что ты сделал с её портретом?

– Выбросил его.

Он пропустил волосы сквозь пальцы, обвёл взглядом разорённую комнату вокруг.

Наверняка он мне соврал.

– Не надо было этого делать. Однажды он может стать очень ценным.

– Я не хочу иметь с ней ничего общего.

Я бы предположила, что он жаждал наказать Эсме за момент своей слабости, – но её вины в этом было не более, чем его.

– Я приду, когда смогу, Эмиль.

Я перешагнула через осколки стекла и повернула дверную ручку, оставив его стоять посреди руин.

27 июня 1925 года

Уже несколько дней меня одолевает странная болезнь. Сегодня утром я решила выйти из цирка, чтобы выяснить, не от него ли меня тошнит. Чем дольше я оставалась на той стороне, тем больше гадала, не станет ли мне лучше здесь. К моему огорчению, на этой стороне меня всё равно тошнило и на Монмартре вырвало прямо на тротуар.

Я вернулась довольно поздно и встретила Эсме у дверей. Её вид меня удивил. Платье на ней было очень открытым, достаточно, чтобы заметить, что она не надела лифчик. Глаза у неё были как стеклянные от слёз и густо подведены сурьмой. Если бы я не знала её, я решила бы, что это проститутка.

– Прочь с дороги! – Она чуть не сшибла меня с ног. Её выдал голос – она не ожидала меня увидеть.

– У тебя всё хорошо? – Я протянула руку и коснулась её.

Эсме остановилась и с силой сбросила мои пальцы со своей руки.

– У меня больше ничего не будет хорошо. – Она с трудом выжимала из себя слова, будто давила вздутия на коже.

– Я не понимаю…

– Эмиль, – оборвала она. – У тебя и так есть всё. – Когда Эсме повернулась ко мне, её обычной блестящей личины не было и в помине – измождённое лицо, стеклянные помертвевшие глаза. – Почему и он тоже?

Эти несколько слов как будто истощили её. Без сил она отвернулась от меня и выбралась сквозь двери цирка в ночь.

После того как Отец отправил Эсме в Белый Лес, я поклялась, что никогда больше не причиню вреда моей сестре. Принимала она это или нет, мы были связаны телесно и духовно. То, что я увидела свою сестру-близняшку такой сломленной, лишь облегчило мне сложное решение. Я больше не буду причиной её страданий.

28 июня 1925 года

Я пришла к Эмилю на квартиру. К счастью, там стало чище. Он увидел, как я стою за дверью, и втянул меня внутрь.

– Что-то не так?

По лицу Эмиля я поняла, что он надеялся после нашего быстрого воссоединения заново сосредоточиться на других вещах – на своей живописи. В углу появилась новая картина, обнажённая женщина. Она не была красивой, но он обнаружил внутри неё искру и сумел извлечь с помощью кисти. Я могла только гадать, как ему это удавалось. Как ни крути, он был настоящим художником. Если он соблазнял своих моделей, это было лишь частью его искусства, таким же способом улучшить работу, как мазки его кисти. Хотя я пришла сюда единственно с целью попрощаться с ним, в этот момент я поняла наверняка, что приняла правильное решение. Как бы я ни мечтала об этом, я никогда не стану женщиной, которая ему нужна. Я легко могла представить, как по прошествии лет превращусь в пустую оболочку, сравнивая себя с каждой его моделью. Даже без злого умысла, его талант и страсть – и их последствия – постепенно разрушили бы меня.

Эмиль вытирал кисти, на его одежде виднелись пятна краски от нескольких случайных мазков. Наконец он положил кисти на стол, обеими руками обхватил мою голову и крепко меня поцеловал.

Я отпрянула.

– Постой. Эсме.

Я не могла отвести взгляд от картины, глаза женщины смотрели на меня с жалостью.

– А что с ней? – Он верил, что завоевал меня снова, показав, что Эсме для него не имеет значения.

– Она любит тебя. – Я дышала мелкими вдохами. Произнося эти слова, я знала, что поступаю правильно, но всё же в душе я никогда ничего не хотела больше, чем этого человека.

– Это же нелепо! – заявил он со смехом, но всё же в его лице промелькнула короткая вспышка удовлетворения, возможно, отчасти ему это польстило. Обожание такой красавицы, как Эсме, было значимой победой, любил он её или нет.

– Мы не можем быть вместе, Эмиль. Это невозможно.

Я увидела, как разгоревшийся было свет в его глазах тускнеет, будто гаснущие люстры в цирке перед началом представления. Его обычно светлая искренняя улыбка тоже исчезла, как только он в полной мере осознал смысл моих слов.

– Но я люблю только тебя, Сесиль. Я не люблю её.

– Я не стану изводить свою сестру, Эмиль. Я люблю тебя, но её я люблю больше.

Новый приступ сотряс моё тело, к горлу мгновенно подкатила тошнота. Я подбежала к окну, дотянулась до умывальника, и меня вывернуло.

Эмиль отвёл меня к кровати, где я обеими руками вцепилась в простыни, ожидая ещё одну волну подступающей дурноты, она уже возникала. Он легко коснулся моей щеки.

– Жара у тебя нет.

Эмиль прилёг рядом и обнял меня обеими руками.

– Сесиль.

– Да, – откликнулась я, позволяя себе в последний раз в полной мере прочувствовать его тепло и вес его тела, прижавшегося ко мне вплотную.

– Ты беременна?

1 июля 1925 года

Я побывала у врача. Всё казалось мне странным: от небольшого кабинета, где мы с Сильви ждали приёма, до самого процесса, когда обнаружилось, что я действительно беременна. Для меня ничего не изменилось. Я решила, что воспитаю этого ребёнка в цирке. Это будет маленькая часть Эмиля, которую я смогу сохранить.

Я нашла Эсме в её гримёрке. Она снова собиралась перегородить дверь рукой, но мне больше незачем было умолять её поговорить со мной.

– Что тебе нужно?

– Он твой, – зло сказала я. – Я сказала ему, что мы с ним больше не увидимся.

Я подняла воротник кофточки, развернулась и ушла прочь. Я знала, что Эсме стоит в дверях, безмолвная – и ликующая.

Я держала своё слово и отказывалась от встречи с Эмилем, несмотря на его мольбы. Если моя сестра хочет его, я уступлю и не стану мешать. Я не сомневалась, что лишь немного уговоров со стороны Эсме – и его привязанность ко мне перекинется на неё.

8 августа 1925 года

Перед сегодняшним представлением меня снова тошнило, и я пошла в стойла к животным, где никто не обнаружит, что меня рвёт. Я была в конюшне у закутка Его Величества – это искусно отделанный роскошный загон с бархатной занавеской, подходящей для короля, – когда увидела, как Эсме, вся в крови, смывает её с себя в соседнем пустом стойле.

Я всегда подозревала, что у нашего цирка есть какой-то повторяющийся сценарий. Завтра планировал вернуться Отец, и тогда мы скорее всего снова переменим своё местоположение и вернёмся на месяц в Булонский лес. На полотенце, которым вытиралась Эсме, оставались кровавые пятна. Она стояла в проходе, дрожа, под её шёлковой комбинацией выступали контуры сосков и бедренные кости.

Позже мы с Сильви были в «Ле Селект», где никто не уступил нам место у барной стойки. Я слышала, как там шептались о двух мужчинах, которые пропали неподалёку от последнего известного расположения нашего цирка. Хемингуэй поднял голову от стола и спросил меня, известно ли мне что-нибудь об этом. Все глаза обратились к нам с Сильви, беспорядочно вспыхнули сигареты.

– Она ничего не знает, – сказал Эмиль, сидевший в углу у бара. Даже Сильви была тронута тем, что он защищал нас. Увидев его, я почувствовала острую боль по всему телу, как будто меня ударило током от случайного замыкания.

Когда я вернулась в цирк, Отец пригласил меня сопровождать его в поездке на колесе обозрения – Курио завершил работу. Я поколебалась, поскольку знала, что этот аттракцион проезжает мимо Белого Леса. Но потом забралась в кабинку, и по мановению руки Отца мы начали снижаться.

– Говорят, что наш цирк виноват в исчезновении нескольких мужчин.

Сегодня у Отца был отсутствующий вид. Я знала, что он великий полководец Армии Преисподней, – но в то же время он оставался моим единственным родителем. Хоть я и видела его жестокость, я ощущала тянущую грусть и любовь к нему.

– Кто так говорит? – Он рассеянно смотрел вниз на реку Стикс справа от нас. – Жиру?

– Нет. Это всё сплетни на Монпарнасе. И в газетах об этом тоже пишут.

– Это не твоя забота, Сесиль, – ответил он строго.

– Почему? – наклонившись вперёд, я коснулась его ноги. – В начале вечера, перед представлением, я застала Эсме в стойлах, она смывала с себя кровь. Потом я услышала о пропавших мужчинах, а теперь ты здесь, и я знаю, что это значит. Цирк снова переезжает. Здесь есть закономерность.

Отец взглянул на меня, как на любимую куклу.

– Ты так похожа на неё… На мою Юнону. – Он закрыл глаза, вспоминая мою маму; её образ всё ещё причинял ему боль. Как тягостно быть могущественным существом, но лишиться единственного, чего ты когда-либо желал. Тогда я впервые увидела в нём отпечаток его собственной несвободы. – Но вы обе, ты и твоя сестра, дорого мне обошлись. – Отец говорил медленно и взвешенно, так, чтобы я усвоила каждое слово. – Когда ты родилась, надо было выкинуть и тебя, и Эсме в Стикс и позволить реке забрать вас.

Я медленно подняла взгляд, чтобы встретиться с ним глазами. Его плоские зрачки неколебимо глядели прямо на меня.

Меня захлестнул жуткий страх. Я крепко схватилась за поручень.

– Я бы мог это сделать и сейчас на самом деле, – сказал он сдержанным тоном, как будто обсуждал погоду. – Начать с тебя, прямо здесь, потом её следом. – Он стукнул тростью об пол и погладил поручень гондолы.

В напряжении я отодвинулась от него так далеко, как только могла. Он обладал странным чувством юмора, но это было совершенно не смешно. Моё сердце бешено стучало. Неужели он правда выбросит меня из кабинки? Для этого он заманил меня сюда?

Отец откинулся назад и положил руку на сиденье.

– Расслабься, Сесиль. Я сегодня не в настроении для мести, хотя ни один демон не стал бы терпеть того, через что вы, девочки, заставили меня пройти. Ни один, уверяю тебя. Тем не менее некой своей частью я знаю, что ты сделаешь, когда ты ещё не успела об этом даже подумать. Вот почему я знаю, что ты не сможешь безболезненно справиться с тем, что мы такое – что ты такое. Ты думаешь, что справишься с чем угодно – ах, ты же теперь звезда трапеции, на слуху у всего Парижа, – сказал он насмешливо. – Ты совершенно права, это твоя сестра убила тех людей. И я знаю, что ты спросишь дальше.

Я хотела было заговорить, но он оборвал меня:

– Ты захочешь узнать, почему.

Это был именно тот вопрос, который я хотела задать.

– Потому что такова цена цирка, в котором живёте вы обе. Эсме несёт этот груз, одна. Теперь ты собираешься настаивать… решительно, с большим апломбом… что это несправедливо – возложить на неё такое бремя. А сейчас послушай меня. Ты действительно так наивна, что думаешь, будто меня волнует справедливость, Сесиль? Разве я давал тебе повод столь неверно судить обо мне? – Он направил взгляд на меня – его глаза были совершенно холодными. Я не видела ни следа любви или хотя бы привязанности ко мне. Ещё никогда я не была так напугана.

Я знала, к чему он клонит. Отец был самым страшным из полководцев, и всё же он успокаивал свою плачущую дочь.

– Из-за этого она ненавидит меня, – сказала я, глядя на голые деревья Белого Леса. Эсме отправилась туда и вынесла из-за меня неописуемые ужасы. Теперь все встало на свои места.

– Увы, она ещё больше возненавидит тебя, когда узнает твою новость. – Его взгляд пропутешествовал к крошечной выпуклости на моей талии.

– Как ты узнал? – изумилась я, защитным жестом обхватив живот. Под пальцами я чувствовала тёплый шар пониже пупка, жёсткий и круглый, как апельсин.

– Как я мог не узнать? Ты должна понимать, что для тебя это плохо, Сесиль, – продолжил он. – Ты и твоя сестра – камбионы, потомки человека и демона. Ты носишь ребёнка, тоже частично камбиона. Хотя эта кровь может ослабевать с каждым поколением, родить ребёнка с сущностью демона тебе будет трудно. Тебе следовало бы знать, что твою мать это убило.

– Я умру?

– К несчастью, дорогая моя, жатва смерти – единственное, чем я не могу управлять.

– Но во мне есть и твоя кровь, кровь демона. Это мне не поможет?

Он пожал плечами.

– И хрупкая смертная оболочка, как у яйца. Внутри тебя есть магия, это правда, но ты, к сожалению, не бессмертна.

Я обдумала его слова.

– Эмиль не знает о ребёнке.

– Это к лучшему.

– Если бы он знал, он бы настаивал, чтобы мы были вместе.

– Боюсь, что это невозможно, – устало ответил Отец.

Он продолжал смотреть на Стикс внизу. Угольно-чёрные воды реки питали его силу. Это был мой мир. Хотя я могла уходить из цирка и возвращаться, по существу, я была как Доро – порождением Ада. Глубоко внутри я осознавала, что не могу быть с Эмилем, я ожидала такого ответа.

– Это полностью моя вина, что я привёл этого художника в цирк. Я жалею лишь, что ты оказалась в незавидном положении пешки.

– Что ты имеешь в виду? – Я устремила взгляд на белые песчаные берега у Белого Леса.

– Я заколдовал картины.

– Я это знаю.

– Хотя заколдовал их так, чтобы любой, кто взглянет на эти три картины, видел то, что я хочу ему показать, но это ещё не всё.

– Что ты сделал? – У меня раздулись ноздри, мой громкий голос эхом разнёсся по пещере. У Отца была привычка устраивать злые шутки. Я тут же вспомнила о сделке, которую заключил с ним Эмиль, чтобы получить заказ. А если платой была душа Эмиля?

– Этим летом здесь было скучно, так что я наложил одно маленькое заклятие. – Он пренебрежительно отмахнулся от меня. – Пустяк, на самом деле. Я просто позволил Эмилю выбрать три объекта для изображения. И каждый из них влюбился бы в него. Он нарисовал тебя, ты в него влюбилась… Эсме, Сильви…

– Это жестоко! – Я подавилась воздухом. – Как ты мог?

Моя рука снова легла на живот, где был мой ребёнок. Важны были даты. Неужели мои чувства к Эмилю были следствием чар? Было ли у нас с ним что-нибудь настоящее, кроме ребёнка, которого я носила под сердцем?

– Когда… когда ты это сделал? – Мне было очень плохо.

Отец пожал плечами.

– Когда нанял его, конечно.

Я снова опёрлась на спинку сиденья, вспоминая ту встречу на рынке на улице Муфтар, когда Эмиль купил мне яблоко. В этот момент я полюбила его – раньше, чем Отец дал ему заказ. Мои чувства к Эмилю – и его ко мне – были искренними.

9 августа 1925 года

Доро сообщил мне, что Эсме достала для Эмиля билет в цирк. К его удивлению, билеты разрешили Эмилю беспрецедентное третье посещение в качестве гостя. Я приготовилась к встрече с ним, но точно не ожидала пронзительного вопля из гримёрки Эсме. По настоянию Отца мадам Плутар рассказала сестре о моей беременности. Звук, доносящийся из комнаты, был похож на вой раненого животного.

15 августа 1925 года

На субботнем представлении Эмиль с очень несчастным видом сидел в первом ряду.

После шоу я нарочно избегала столкновения с ним, но, когда шла к себе переодеваться, услышала голос Эсме из гримёрки. Она резко крикнула:

– Убирайся!

Из её двери вышел понурый Эмиль.

– Что случилось?

– Она злится, – растерянно сказал он. – Упорно настаивает, что любит меня. Это какое-то помешательство. В конце концов я написал ей письмо, в котором объяснял, что не могу быть с ней, и просил прекратить меня преследовать. Она всё равно прислала мне билет, а потом отправила ваших двух клоунов, чтобы вызвать меня к себе. Я только что попросил её оставить меня в покое. Она в ярости, как ты слышишь. – Он указал в сторону её комнаты. – Она говорит, мы пожалеем о том, что сделали.

– Что мы сделали? – Я склонила голову и подтянула воротник к шее.

Его лицо тут же потеплело, и я поняла, что она сказала ему о нашем ребёнке. Я задохнулась. Он должен был услышать это от меня, и сестра, посчитав себя вправе рассказать Эмилю мою новость, меня предала. Её дверь была закрыта и, скорее всего, крепко заперта на замок. Я не знаю, что сделала бы с Эсме, будь там открыто.

– Я не хотела, чтобы ты узнал об этом таким образом.

– Я вообще не уверен, что ты хотела мне рассказать. – Эмиль вздрогнул, как от боли, и схватился за руку.

– Ты в порядке? – Я заметила, что на пол с его рукава не переставая капает кровь.

– О, я порезался, только и всего. – Он махнул в сторону гримёрки Эсме. – Там у двери валялся осколок стекла, я его подобрал.

Я отвела Эмиля в свою гримёрку через две двери по коридору, чтобы заняться его рукой. Порез оказался небольшой ранкой на ладони. Я промыла и перевязала рану, но боялась, что в центре она гораздо глубже.

– Тебе нужно показаться врачу.

– Не беспокойся обо мне. – Он коротко коснулся моей щеки. – Это я должен о тебе беспокоиться.

– Со мной всё хорошо. – Я отодвинулась от его руки.

– Позволь напомнить, я подозревал это, ещё когда тебя тошнило.

Я сдержанно фыркнула.

– Мы можем жить в моей квартире. Она небольшая, но на первое время подойдёт.

– Я уже говорила тебе. – Я уселась в кресло. – Мы не можем быть вместе.

– Пожалуйста, перестань думать об Эсме и подумай о нашем ребёнке, – настоятельно попросил Эмиль. – Чего ты хочешь – растить его здесь? – Он оглядел стены вокруг. – Это место ужаса. Меня предупреждали, что здесь тьма, но она же как будто проникает в кости.

– Это мой дом, – сказала я.

– Но он не будет домом нашего ребёнка.

– Ох, Эмиль.

Моя беременность всё больше страшила меня. Я знала, что не могу жить с Эмилем вне цирка. Я была уверена, относится ли это также к моему ребёнку, но даже если бы я смогла существовать в том мире, с Эмилем, я понимала, что жизнь художника требует постоянного уединения. Я видела, как мучаются Хэдли и Эрнест Хемингуэй со своим сыном, Бамби. Эрнест всегда сидит в кафе в одиночестве и пишет, пока Бамби плетётся за матерью на прогулке по Люксембургскому саду. Моя жизнь в цирке была необыкновенно яркой, меня всегда окружали только артисты. Я не могла представить себе, как жить иначе, даже с Эмилем.

Но он смотрел на меня с такой надеждой, так влюблённо.

– Сесиль?

– Звучит прекрасно, – солгала я.

23 августа 1925 года

Трудно это писать, но мне нужно запечатлеть каждую подробность.

После представления неделю назад на Монпарнасе я встретила Эмиля, и меня встревожило, что он снова выглядел так же, как в ту ночь, когда он догнал меня у «Клозери де Лила». Снова он был бледен и с тёмными кругами под глазами, в этот раз ещё более заметными.

Я настояла, чтобы он присоединился к нам с Сильви за ужином. Он ел очень мало, убеждая меня, что просто расстроен. От беспокойства за него я осталась на ночь в его квартире. Он проснулся в лихорадке. Испугавшись, что подхватил какую-то болезнь, он отправил меня обратно в цирк, чтобы не заразить меня и ребёнка, в памяти солдат вроде него ещё были живы ужасы испанки. Хотя я не сказала этого Эмилю, я рада была вернуться на другую сторону. У меня сильно болели рука и нога. Я как будто разваливалась; эта беременность уже плохо сказывалась на моём теле.

Спустя три дня от Эмиля всё ещё не было никаких вестей, и я настояла, чтобы Сильви проводила меня к нему на квартиру. Сначала она колебалась, но неохотно согласилась. После того как он разбил сердце Эсме, Сильви стала ненавидеть его даже больше.

Такси высадило нас в двух кварталах от его квартиры. Стояла летняя духота. В кафе женщины обмахивались веерами и поворачивали кресла так, чтобы сидеть в тени, по улицам струились звуки джаза.

– Он так тебе не нравится.

Сильви стиснула в кулаках подол платья.

– Не понимаю, как тебе-то он может нравиться, не говоря уже про любовь. Он спал с Эсме.

– Он не спал с ней. – Так мне сказал Эмиль, и я ему верила.

Она фыркнула и резко развернулась ко мне посреди улицы.

– Ты правда думаешь, что Эсме бы так злилась и ревновала, если бы не спала с ним? – Квартал мы прошли молча, только Сильви раздражённо вздыхала.

Справедливость её вопроса заставила меня защищаться.

– Ты не стесняешься в выражениях, говоря о нём.

Мы повернули к переулку возле квартиры Эмиля. Сильви снова остановилась лицом ко мне.

– А чего ещё ты от меня хочешь?

– Ты моя подруга. Я ничего от тебя не хочу.

– Ты что, слепая? – Сильви покачала головой, в глазах у неё стояли слёзы. Она дёрнула себя за короткий локон, а потом внезапно обхватила моё лицо обеими руками и пылко поцеловала меня в губы. Отстраняясь, она уже плакала. – Я влюблена в тебя, Сесиль! Ты этого не видишь? Этот человек тебя не стоит.

Я так растерялась от её слов – и поцелуя, что у меня закружилась голова.

– Как давно ты в меня влюблена, Сильви?

Она отмахнулась от меня и пошла вперёд.

– Сейчас уже несколько месяцев. Я удивилась не меньше, чем ты. Мерзко было даже просто смотреть, как ты расстилаешься перед ним всё это время, особенно после того, что он сделал.

– Несколько месяцев? – Я застыла. – После картины?

Сильви обдумала это предположение и пожала плечами, от движения её светлые кудряшки подпрыгнули.

– Ну, наверное.

– Подумай. – Я ткнула в неё пальцем. – Когда?

Она опустила глаза.

– Да, думаю, тогда. Я помню, как начала замечать за тобой всякие мелочи… я видела их годами, но только теперь они выступили на первый план. Я обнаружила, что задерживаю дыхание каждый раз, когда ты входишь в комнату посмотреть, как продвигается картина. Сначала я думала, что это какое-то безумие, мы же были подругами с самого детства. Но когда ты помогала ему рисовать моё лицо на холсте… – Она помедлила и перевела взгляд на улицу. – Не знаю, во мне что-то перевернулось.

Я знала, что у Сильви была короткая интрижка со светской львицей, с которой они познакомились в «Ритце». Мы перестали туда ходить, когда муж этой женщины переехал в Париж, хотя она сама очень хотела продолжать видеться с Сильви.

В тот момент я необыкновенно остро воспринимала всё вокруг. Машины, едущие по бульвару Монпарнас, звон бокалов, запах пота от мужчин, когда они проходили слишком близко, и Сильви, контуры её платья против солнца и веснушки на круглых щеках, появлявшиеся, когда она подолгу бывала снаружи. У неё было лицо идеальной формы, сердечком, как у купидона. Тогда я вспомнила, что это я поставила на портрете Сильви подпись ЭЖ. Проклятие Отца заключалось в том, что изображённый на картине влюбится в художника. Видимо, по версии чар, картину можно было приписать мне.

Я закрыла глаза.

– Это не по-настоящему, Сильви. Это из-за проклятия, которое Отец наложил на картины.

Красивое лицо Сильви исказилось, серые глаза широко распахнулись.

– Как ты смеешь, Сесиль? – процедила она оскорблённо. – Как ты смеешь говорить мне такие ужасные вещи? По-твоему, только ты можешь что-то чувствовать?

Я сразу же пожалела о своих жестоких словах, но от этого замечание не стало менее справедливым. Чары, сотворённые Отцом, заставляли модель влюбиться в «художника». Он не обозначил точнее.

На лестнице мы встретили квартирную хозяйку – она шла вниз с очень мрачным видом.

– Я не знала, где вас найти, – сказала она. – У него сейчас врач.

Я бросилась по лестнице в комнату Эмиля. Там было темно, и мне в ноздри ударил запах – смрадная смесь пота и рвоты. Доктор как раз открывал окна, но душный летний воздух не сильно помогал.

– Он говорит, что от ветерка мёрзнет.

Я повернулась посмотреть на контуры тела Эмиля. Даже под толстыми одеялами он выглядел совсем крошечным.

– Что с ним случилось?

Врач покачал головой.

– Честно говоря, я не знаю. Судя по тому, как он потеет, похоже на малярию, но другие симптомы говорят о кровотечении. Я не могу найти источник. Больной слабеет. Возможно, это почки. – Мужчина поднял сумку. – Я ничего не могу сделать. Видели бы вы его сейчас. Останьтесь с ним и позаботьтесь о нём, если можете.

Сильви коснулась моей спины.

– Мне так жаль, Сесиль.

Я с трудом могла дышать.

– Можешь вернуться и сказать Отцу?

Повисло долгое молчание. Сильви понимала, что я имею в виду этой просьбой. Я хотела просить Отца о милости.

– Ты уверена?

Даже нам, своим детям, Отец не раздавал милости свободно. Взамен потребуется отдать нечто ценное.

Когда я не ответила, Сильви повернулась и вышла из комнаты. Дверь она закрыла так тихо, словно не хотела беспокоить больного.

Я подошла к кровати. Эмиль спал. Когда я села рядом с ним, он затрясся и тяжело задышал. Его лицо казалось серым, как камень.

– Я здесь, любовь моя. – Я погладила его по щеке. Щетина у него была минимум недельная.

Эмиль взглянул на меня, но вряд ли узнал – его глаза остались пустыми. Я видела, как его жизнь постепенно угасает.

Отец прибыл в течение часа. Конечно, «прибыл» – странный выбор слова, потому что ему не нужна была дверь. Он просто появился в комнате.

– Он умирает.

Я почувствовала присутствие Отца, даже не глядя на него.

– Это дело рук твоей сестры, – сказал он печально. – Об этом я сожалею.

К несчастью, я знала, что означает его ответ. Он не отменит её заклинание. Даже когда мы были младше, он не обращал вспять нашу магию против друг друга, принуждая нас прийти к миру самостоятельно.

– Пожалуйста. – Я обернулась к нему. – Это всё твоя вина. Проклятие, которое ты наложил на картины. Из-за этого Сильви влюбилась в меня, а Эсме – в него.

Едва прозвучали эти слова, я поняла, что выбрала неправильный подход к Отцу. Его лицо изменилось, приняло свою истинную форму. Не будь я беременна, не сомневаюсь, я провела бы три дня в Белом Лесу.

– Я не стану противодействовать проклятию твоей сестры, – прогрохотал его голос, и эхо разнеслось по тихой комнате, как отголосок бури.

– А я могу обратить его вспять?

Отец посмотрел на фигуру на кровати.

– Он слишком болен, а твоя сестра слишком могущественна. – Он пересёк комнату и встал над постелью, пристально изучая Эмиля. – Ты хочешь быть с ним?

– Да. – Я уже начала всхлипывать.

– Ты хочешь быть с ним на любых условиях? – Я понимала, что он сейчас делает: привязывает меня к чему-то. – Я не смогу вернуть его тебе так, как ты хочешь. Это не в моих силах.

Я готова была принять Эмиля на любых условиях.

– Да. Я согласна.

В комнате стало тихо, только штора шелестела о стену. Когда я обернулась, Отца здесь уже не было.

Я снова села у кровати, ожидая некоторого улучшения. Но к вечеру у Эмиля начался кашель с кровью, затем кровавый понос. Из его носа, глаз и пениса текла кровь. Простыни пропитались кровью насквозь, я взяла его рубашки, уже понимая, что они ему больше не понадобятся, и стала вытирать кровь ими. Тщательно вытерев всё его тело, я заметила, что порез на его руке остался нетронутым и за неделю нисколько не зажил. Только тогда я осознала, что сделала Эсме. Я держала Эмиля за руку, вперив взгляд в порез.

Когда кровь остановилась, меня обуял страх. Эмиль дышал всё медленнее, но с трудом, задыхаясь. Я не понимала, что происходит. Я заключила сделку с Отцом, но похоже, он не сдержал обещания. На рассвете Эмиль умер у меня на руках.

Его тело забрали, простыни сожгли; квартирная хозяйка даже не стала дожидаться пока унесут покойника, и сразу принялась дочиста убирать комнату, готовясь к въезду другого художника, нуждающегося в дешёвом жилье. В помутнении я забыла забрать картины. Когда я спохватилась и побежала наверх, их уже не было. Внизу в переулке соседи копались в его холстах. Я заметила портрет Сильви и схватила его из кучи, вырвав из рук другого мужчины с силой, которая его удивила. Я просмотрела остальные картины, ища свой портрет или портрет Эсме, но они пропали.

У входа в цирк меня ждал Доро.

– Появился новый аттракцион, – сказал Доро-марионетка.

Клоун Доро выглядел воодушевлённым, пока не увидел моё лицо. Кукла посмотрела на меня.

– В чём дело, дорогая?

– Эмиль умер.

Клоун Доро взял меня за руку.

– Тогда ты точно захочешь увидеть этот аттракцион, – настояла кукла.

Измученная, испачканная в крови, я хотела было запротестовать, но он взял меня за руку и повёл по Главной Аллее от галереи к новой карусели.

– Твой отец только сегодня утром на рассвете создал её, – сказала кукла.

Я остановилась на полдороге.

– Доро, что делает эта карусель?

– Я не могу объяснить. Тебе нужно прокатиться на ней. Она великолепна. Возможно, это величайшее его творение.

Доро помог мне взобраться на лошадь. Он потянул за рычаг, и мой конь шагнул назад. Словно просыпаясь, ярко раскрашенная карусельная лошадка начала меняться прямо подо мной, на её шее проросла настоящая грива. Конь опустил голову и начал странно бежать рысью задом наперёд, затем перешёл на галоп. Лев рядом со мной тоже проснулся и побежал задом наперёд. Все животные на карусели: жираф, слон, другие лошади – синхронно бежали в обратном направлении.

Какое безумие, подумала я. И почувствовала сонливость. Моя голова отяжелела, и я прильнула к гриве коня. Он, кажется, ожидал этого.

Первая картина поразила меня. Эмиль сидел со мной в «Кафе дю Дом». В воздухе пахло сигаретами. Я коснулась его руки – в этой версии тёплой и здоровой. Затем изображение сместилось, появилась его кровать – та, в которой он только что умер. Но здесь Эмиль был вполне живым, а я лежала под ним. Я могла коснуться его потной спины, когда он входил в меня. Я задержалась там, чувствуя, что могу оставаться в этой картине так долго, как захочу, но затем проявился ещё один момент, и я подумала, что у меня сердце разорвётся, когда я останусь без моего Эмиля. В этой сцене он рисовал меня в цирке. Смотрел на меня. Потом возник Эмиль, крошащий сыр в миску обжигающе-горячего лукового супа. Я на рынке Ле Аль. Я вдруг увидела, как сильно он хотел взять меня за руку, хотя тогда этого не замечала. Мимо торопливо прошла женщина в серебристом платье и с диадемой, её догонял мужчина в чёрном смокинге. Я позавидовала их счастью и зримо вспомнила, каким чудесным выглядел утренний рынок в те рассветные часы. Дальше, дальше: мы у прилавка на улице Муфтар, где Эмиль вручил мне яблоко. От этой сцены весь мой мир содрогнулся. Отец ошибался. Эмиль мог рисовать меня или не рисовать, результат был бы тот же самый. Я любила Эмиля Жиру. Лошадь замедлилась, и сквозь изображение начал пробиваться свет, словно иллюзия была дырявой занавеской, которую проела моль. И Эмиль исчез.

Когда я наконец подняла голову, насытившись образами Эмиля, Отец сидел за пультом управления.

– Ну как?

– Это не то же самое, – сказала я. – Это не он.

– Ты сказала, что хочешь быть с ним на любых условиях.

Я слезла с лошади, сошла с карусели и пошла мимо отца по Главной Аллее.

– Ты не спросила о цене, – громко напомнил он вслед.

– Потому что мне было всё равно, – ответила я.

30 ноября 1925 года

Последние несколько месяцев, с тех пор как моё состояние стало более заметным, я лишена возможности выступать. Вместо этого я теперь катаюсь на карусели. Однажды я наткнулась на Эсме, когда та спускалась с площадки. Казалось, что она одновременно в отчаянии и в пьяном угаре, затем она увидела меня. Я побледнела от злости при мысли о том, что на карусели Эсме блуждает среди собственных образов Эмиля. Эмиль и моя карусель ей не принадлежат.

Если бы я не носила нашего ребёнка – его ребёнка, я уверена, я убила бы Эсме голыми руками и понесла бы наказание от Отца. Я никогда не чувствовала такого гнева. Я месяцами не говорила с ней. Когда Эсме проходила мимо меня, я сказала:

– Теперь мы обе его потеряли.

– И меня это устраивает больше, – ответила она, хотя в её лице явственно читалась боль. Эмиль был и связующим звеном между нами, и тем клином, который разделил нас окончательно.

– Потому что ты знала, что проиграешь. – Я никогда не ненавидела её так, как она меня, но на этот раз я наконец-то поняла её и испытала то же презрение. Я не думала до этого момента, что во мне существует это чувство. – Он никогда не был твоим, Эсме.

Она казалась безжизненной, её движения были скованными, когда она развернулась идти к себе.

– Но он никогда снова не будет твоим, дорогая сестра.

24 июля 1926 года

Я стала редко писать. Думаю, я больше не хочу рассказывать свою историю. Моя история – моя жизнь – без него не имеет особого смысла. Сегодня моё первое вечернее выступление после перерыва. Я знаю, что выгляжу не очень хорошо, но все настаивают, что это не так.

В последнюю неделю февраля у меня начались схватки. Я мучилась два дня. По взглядам мадам Плутар, которая помогала мне всем, чем могла, и даже отца я заключила, что прогнозы плохие. Все собирались по углам и говорили приглушённым голосом. К этому моменту меня уже не волновало, умру я или нет. На самом деле, думаю, я предпочла бы умереть. Боль была ужаснее всего, что я испытывала прежде, как будто меня разрывало надвое. В рождении этого ребёнка было что-то особенное. Пока он рос внутри меня, я чувствовала, как моя собственная сущность истощается. Это дитя стало очень сильным, но оно ослабило меня. Сквозь затуманенное сознание я попросила позвать Сильви. Она выглядела живой и свежей в своём белом костюме. В противоположность ей я, насквозь мокрая от пота, сидела в луже собственной мочи.

– Пообещай мне забрать отсюда моего ребёнка, если я умру.

– Ты не…

Но её лицо было как открытая книга. Я ясно видела её напряжённые веки и знала, что она лжёт. Я точно так же лгала Эмилю месяцы назад. Я достаточно хорошо знала эту ложь. Я не боюсь смерти. Я не знаю, куда уходит после наша порода, камбионы, но я надеюсь, что окажусь где-нибудь рядом с Эмилем. Я бы очень хотела увидеть его снова.

– Если я умру, а мой ребёнок выживет, ты должна пообещать, что не позволишь ей растить моё дитя. Пообещай мне, Сильви! Она не будет растить его ребёнка.

– Я обещаю.

Но я выжила. И моя дочь тоже. Я дала ей имя Марго, так звали мать Эмиля. Она была прекрасным ребёнком: резвая, розовая, здоровая и крикливая.

Всё это постепенно подводит меня к нынешнему вечеру. Сильви только что ушла из моей гримёрки, она снова тревожится обо мне. Я убедила её, что летать для меня так же естественно, как дышать, но не упомянула, что даже это после родов даётся мне с трудом. Иногда мне приходится присесть отдохнуть на пути к карусели. Доро поставил для меня скамейку. Он не обозначал этого прямо, но скамейка появилась точно в том месте, где я чаще всего прислонялась к стене у всех на виду.

На прошлой неделе перед уходом из гримёрки Сильви от двери обернулась ко мне.

– Я тебе соврала.

– О чём?

– Ты спросила, когда я в тебя влюбилась. Я сказала, что в тот день, когда ты рисовала меня, но это неправда. Это случилось в первый день, когда ты карабкалась по лестнице к трапеции. Ты падала снова и снова, и в тебе была такая решимость, какой я никогда раньше не замечала. И что-то изменилось. Я не знаю… это не имеет значения, наверное.

Но это имело значение. Она полюбила меня по-настоящему, но в этом смысле я не могла ответить ей взаимностью, и это разбивало мне сердце.

Я сегодня ужасно уставшая и немного рассеянная. Это продолжается с рождения Марго, но сегодня я ожидаю снова ощутить приятное покалывание от полёта, как прежде. Мой костюм готов и ждёт меня, висит на завешенном зеркале. Я хочу снять с него покрывало, но тогда жалкое существо, которое запер в нём Отец, будет пялиться на меня. Я нерешительно отдёргиваю ткань. К моему удивлению, там не одно существо, а два, и они мне знакомы.

По пути на арену я гадаю, кого Отец сегодня пригласил в качестве публики. Он снова начал рассылать билеты, думая, что всё вернётся на круги своя.

Но я боюсь, этому больше не бывать.

Глава 24

Париж / Восьмой уровень Ада

3 июля 2005 года

Ещё после прочтения последнего дневника Ларе понадобилось время, чтобы привыкнуть к тому, что Альтаказр – демон всякой крутой херни – приходился ей… кем? Прапрадедом? О господи. Такое несколько выбивало из колеи.

Сейчас Альтаказр, ни на кого не обращая внимания, закинул ногу на подлокотник кресла и сидел, как нахальный подросток, качая в воздухе сапогом.

– Итак, – начал он. – Давай я расскажу тебе историю. Жил-был один очень крутой нобль.

– Нобль? – Лара не могла не посмеяться над его выбором слова.

– Благородный джентльмен, ну, – пояснил он снисходительно и сделал такие глаза, как будто Лара брякнула глупость.

Она хмыкнула.

– Так и знала.

– Ладно, – буркнул он, раздражённый тем, что его прервали. – Этот нобль, который так-то действительно был невероятно могущественным, встретил одну смертную актрису – Юнону Вагнер. Такое красивое имя. Ну, и влюбился в неё по уши – а с главными демонами такое не часто случается.

– Отец, – едко произнесла Сесиль. Она стояла в центре арены, уперев руки в боки. – Нам действительно нужно во это всё углубляться?

– Она наша семья, Сесиль. Я пообещал, что, если она приедет в Париж, она получит все ответы на свои мелкие глупые человеческие вопросы.

Сесиль закатила глаза.

– Итак, возвращаясь к моей истории, – сказал Альтаказр, немного сменив тон, чтобы угодить Сесиль. – На чём я остановился?

– На том, что я часть семьи, – сказала Лара, тщетно пытаясь не показывать отвращения.

– Ах да. – Он поднял палец вверх. – Спустя девять месяцев… Я думаю, ты знаешь, к чему всё идёт. Моя милая Юнона родила… – он остановился, словно обдумывая что-то, – прелестное существо.

– Существо? – Лара не знала, должна ли задавать вопросы. Она читала эту историю в статье об Альтаказре на портале The New Demonpedia.com. Юнона Вагнер и её ребёнок умерли во время родов.

Альтаказр проигнорировал её.

– Возможно, я не смог полностью объяснить Юноне правила, настолько я был очарован ею. Видишь ли, моя любимая была человеком, а я – демоном, и против таких связей существуют законы. Честно говоря, это запрещено. Я имею в виду, не я создавал эти законы, я в любом случае никогда не был завзятым сторонником правил. Таким образом, Юнона умерла родами. Все женщины, которые вынашивают моих детей, умирают. Человеку не по силам выносить ребёнка демона, вне зависимости от того, что там Миа Фэрроу делает на экране. На самом деле обычно потомство тоже не выживает. Но в этом случае – нет. Перед смертью моя дорогая Юнона родила бесконечно прекрасное существо – редкого камбиона. В нём замечательно соединились доброе начало… от Юноны… и злое… ну, от меня.

Как правило, камбионы не выживают вполне оправданно. Возможно, в силу того, что я не просто рядовой, а главный демон, в этом отдельном камбионе смертное и демоническое начала смешались не поровну, как хотелось бы. Всё в них было в некотором беспорядке. Сложно объяснить смертному, но Эсме и Сесиль были слиты. – Как фокусник, Альтаказр достал из воздуха снимок, затем спрыгнул с трона и вручил его Ларе – зернистое старинное фото.

Лара изучила старую фотографию, отпечатанную на толстой бумаге, – настолько выраженного цвета сепии были, как правило, снимки викторианских времён. На этой изображено было потустороннее дитя, наполовину демон, с двумя головками, в слитном чёрном кружевном платьице. Девочек, на вид лет четырёх, заботливо усадили в кресло, как кукол. В соответствии с викторианским стилем, на каждой головке громоздился пышный атласный бант, аккуратно располагаясь над ухоженными локонами – у одной светлыми, у другой тёмными.

Кто бы ни заказал это фото – скорее всего мадам Плутар, этот человек любил девочек и хотел, чтобы их запечатлели так, как он их видит. Глядя на одухотворённые лица девочек, Лара тоже видела их такими.

– Они такие красивые, – сказала она.

Обе чуть опустили маленькие пухлые губки, словно что-то за камерой сбивало их с толку. Лара не видела ничего более душераздирающего, чем это фото, – нет, более верным словом было бы «чувствовала», поскольку она чувствовала, как притягивает её этот снимок из другого времени. Судя по их лицам, эти несчастные дети сильно страдали. Лара посчитала крошечные атласные туфельки, свисавшие со стула, – три. Закрыв глаза, она представила, как они пытаются ходить. Теперь она понимала. На неё нахлынуло желание защитить их, позаботиться о них. Этот ребёнок принадлежал и ей тоже, он продолжился в ней, будучи первопричиной её семьи. Она взглянула на Сесиль – та скрестила напряжённые руки перед собой, её лицо не выражало никаких эмоций, словно она крепилась перед тем, как прозвучит история.

– Я не знал, что делать с моим маленьким созданием… Я задумался, кто же сможет позаботиться о нём. Тогда я посмотрел на души грешников и подумал: «Вау, Альтаказр, да это же мировая идея!» Так что я цапнул группу всякого рода исполнителей и собрал их с мыслью, что вверяю своих детей их попечению – вместе с мадам Плутар, которая доказала свою преданность Юноне. – Он повернулся на каблуках. – И это работало – до тех пор, пока они не начали взрослеть. – Он взглянул на свои ногти. – Я терпеть не могу несмешные вещи, Лара, правда. Поэтому я разрезал их пополам, освобождая друг от друга. Да, заметим, с этим были некоторые проблемы. Всё вышло не слишком гладко, но внутри цирка я создал пространство иллюзии.

Сесиль опустила глаза, как будто слушать эту часть рассказа ей было больно. Лара представить себе не могла, что всё это ей пришлось пережить.

Альтаказр тут же спохватился:

– Сесиль, радость моя, возможно, тебе не стоит это слушать.

– Нет, – сказала она твёрдо. – Продолжай. Я годами ждала этих ответов, а ты отказывал мне.

С видом раскаяния он махнул Ларе идти с ним. Сесиль двинулась за ними.

– Тисдейл, Тисдейл! Опасность миновала! – позвал Альтаказр на выходе с главной арены. – Все чудовища заперты в клетках.

По пути Лара не могла не пялиться на Сесиль во все глаза. Она была такой красивой и невесомой.

– Я читала твои дневники. – Хорошо это было или плохо, но говорила Лара как фанатка или групи.

– Я знаю, – с улыбкой сказала Сесиль. – Это я попросила его прислать их тебе. Всё это время я писала их для тебя, просто тогда не знала об этом.

Вживую Сесиль была ниже ростом и тоньше Лары, но в их лицах было заметное сходство – волевой подбородок, вздёрнутый нос, зелёные глаза.

Сесиль взяла Лару за руки. Её длинные серебристые волосы спадали кольцами по спине.

– Дай мне посмотреть на тебя.

– Я похожа на тебя.

Та прикрыла рот ладонью.

– Да.

– Хоть это маленькое воссоединение и трогательно, дамы… – Альтаказр с Тисдейлом позади выглядели вместе как мистер Рорк и Тату из «Острова фантазий». Демон махнул в сторону двери с табличкой «КОЛЕСО ОБОЗРЕНИЯ».

Лара остановилась и обернулась к Сесиль, помня запись из дневника о том, когда Альтаказр построил колесо обозрения.

– Я помню этот аттракцион по твоему дневнику.

Сесиль опустила взгляд.

– Мне нет дела до аттракционов Отца.

– Ой, да ладно, – оскорбился Альтаказр. – Если собираетесь кукситься всю поездку, юная леди, оставайтесь здесь.

Сесиль сложила руки и улыбнулась, слишком демонстративно тепло, чтобы можно было ей поверить.

– Уже лучше.

Пока Лара вознамерилась сесть на аттракцион, она даже не представляла, на чём на самом деле поедет. Можно было назвать его колесом обозрения, но оно не поднималось. Потолок был довольно низким, почти как в подвале, и, когда посетители садились в кабинку, она уезжала ниже в преисподнюю. Как будто мир перевернулся с ног на голову.

Маленькая обезьянка потянула за рычаг и прыгнула в кабинку. Альтаказр посмотрел на Лару.

– Он отправляется не сразу, но я бы на твоём месте не стоял там, девочка. Садись. Ты даром теряешь время.

Лара подумала, что где-то здесь есть бутылочка с этикеткой «ВЫПЕЙ МЕНЯ». Она услышала рывок мотора и прыгнула в гондолу. Альтаказр опустил на их колени поручень безопасности, что, подумала Лара, было не менее странным, чем всё остальное, учитывая, что они находились в другом измерении. Кабинка ползла вниз, казалось, к центру Земли. Под ними блестела чёрная вода реки.

– Стикс, – сказал Альтаказр, указывая туда. – Великолепный вид, как тебе кажется?

Река огибала густой лес с безлистными белыми деревьями, похожими на берёзы. Они напоминали ей деревья рядом с Уиклоу-бенд. Лара не могла не признать, что белая почва, белые деревья и чёрная река вместе действительно выглядели великолепно.

– Это Белый Лес, – сказал Альтаказр.

Сесиль смотрела на лес безучастно, но сильно сжимала зубы.

– У этого места ужасная репутация, но мне оно нравится… особенно во время l’hiver[22]. Там, наверху, в январе меня не увидишь. – Он указал на потолок. – Так где я… ах да. Всё в этом существе было в некотором беспорядке, и я имею в виду, не только в отношении доброго и злого начал. У Сесиль осталась матка, но только одна нога и одна рука. И одна почка.

Лара покачнулась. Это у неё была только одна почка. Она ужаснулась перечислению, которое Альтаказр выпалил так запросто, но Сесиль как будто не обратила на него внимания, всё ещё напряжённо глядя на Белый Лес.

– У другой близняшки – Эсме – нет одной руки и матки, зато две ноги и обе почки. Физически Эсме была более сильной сестрой. Но, видишь ли, камбионы – люди только наполовину. По венам моего существа бежала в том числе и демонская кровь, так что я мог сделать кое-что, что никогда бы не получилось с немагическим созданием. Я, так сказать, заполнил бреши магией. Каждая девочка выглядела… безупречной, без изъянов.

– Заполнил бреши?..

– Я заколдовал весь свой грёбаный цирк, так что мои девочки внутри него выглядели красавицами. Они были как куколки. За пределами цирка тоже, если не задерживались снаружи надолго. О, да весь Париж говорил о моих красотках. Плутар одевала их, как маленьких принцесс, но я совершил ошибку. – Он повернулся к Сесиль и поднял руку, привлекая её внимание. – Видишь, я могу признать, когда я не прав.

Сесиль сверкнула озлобленным взглядом.

– Ты на стольких фронтах был не прав, Отец. Трудно уследить.

– Ну, да, я совершил ошибку, возложив обязанность поддержания иллюзии на одну Эсме, но она была гениальной иллюзионисткой! Сесиль не так хорошо справлялась после того, как я разделил их, поэтому я решил стереть ей память, чтобы она не помнила, как её отрезали от сестры. Однако Эсме нужно было знать это, чтобы поддерживать иллюзию.

Лара подумала, что это совершенно несправедливая ноша для юной девушки.

– То, на что Отец намекает, но не говорит напрямую, – произнесла Сесиль, прерывая его монолог, – что для сохранения внутри цирка иллюзии, будто мы цельные, Эсме была вынуждена совершать убийства – необходимый обряд, – которые подпитывали её.

– Да-да, – отмахнулся Альтаказр, – она так любит порицать меня теперь, когда она мертва. Возможно, я чувствовал себя виноватым из-за того, что Сесиль была так похожа на свою мать. На смертном одре, – продолжил он, совершенно не отдавая себе отчёта в том, как этот рассказ расстраивает её дочь, – я дал обещание моей Юноне, что позабочусь о её ребёнке. Ей так и не рассказали всю историю рождения – что детей было двое. Не думая, что они выживут, я согласился, а потом она умерла, и я, как видишь, оказался связан словом. – Вид у него был сконфуженный. – Как мне только предстояло узнать, это была огромная ошибка.

– Тебе не надо было нас разделять. Мы были счастливы как есть. – Сесиль посмотрела на него с вызовом.

– А потом всё окончательно испортил этот художник, Эмиль Жиру, – проигнорировал её Альтаказр. – Хотя Тисдейл любит напоминать мне, что я не знаю собственной силы и что это моя вина. Видишь ли, поскольку я и сам художник… Я наложил на Жиру небольшое заклятие, чтобы все, кого он нарисует, влюблялись в него.

– То, что ты сделал, было непростительно, – зло бросила Сесиль, скрестив на груди руки.

Лара знала об этом из её дневников.

– Ну, что же, хоть я и смог разделить вас на две части физически, нож в виде Жиру был острее.

– Тебе спасибо. – Сесиль отклонилась назад на сиденье и оперлась подбородком на руку.

Лару не оставила равнодушной эта странная семейная ссора, которой она случайно стала свидетельницей. Она пыталась заглушить свою мысль, это было очень похоже на попытку сдержать сухой кашель, возникающий после тяжелой простуды, но мысль пробивалась обратно. Этот человек – сумасшедший. Мы утихомириваем сумасшедшего.

Как только эта мысль закружилась в её голове, она взглянула на Мистера Тисдейла, который, кажется, способен был прочесть, что она думает. Он предупреждающе округлил глаза.

Кабинка продолжала спускаться.

– И, как ты, наверное, уже догадалась, обе мои девочки влюбились в Жиру, поэтому когда Жиру предпочёл Сесиль Эсме, та, ну, немного повредилась в уме.

– Она убила его, – сказала Сесиль.

– Но не раньше, чем крошка Сесиль зачала твою… ну, как я понимаю, твою бабушку Марго. Думаю, ты видела её раньше верхом на Его Величестве. Она изумительная акробатка, держится на лошади гораздо лучше, чем Сильви когда-либо.

Сесиль сквозь зубы произнесла:

– Отец ошибается. Я влюбилась в Эмиля до того, как он наложил заклятие. Оно повлияло только на Эсме. Её любовь к Жиру никогда не была подлинной.

Альтаказр изобразил гримасу, демонстрирующую, что он не согласен с этим заявлением.

Лара лишилась дара речи. Этот человек – этот демон – абсолютно поехавший. Какой в этом всём смысл для неё? Это что, какой-то тяжёлый приход?

– В результате Эсме никак не могла успокоиться по поводу Эмиля Жиру, и все эти пляски затянулись на десятилетия. Первые десять лет она путешествовала по миру, ввязываясь в разнообразные неприятности. Другие демоны очень бесились. Потом она решила поселиться в этом жутком маленьком городке, где ты живёшь. Я думаю, ей нравится убивать возлюбленных всех потомков Сесиль в качестве платы за Эмиля Жиру, который, будем честны, был унылым, как водянистый суп, и по своей воле она бы никогда его не полюбила.

Сесиль попыталась запротестовать, но Альтаказр поднял руку.

– Знаю-знаю, – протянул он саркастически. – Великая любовь, бла-бла-бла.

Мистер Тисдейл заверещал.

– Я знаю, что нечестно поступил по отношению к Эсме, но эта детская истерика на протяжении долгих десятилетий откровенно утомляет. Мне от неё одни огорчения. Люцифер сказал мне, что я должен её утихомирить. И теперь мы дошли до вас, мисс Барнс. Вы происходите из рода моих потомков. Вы не полностью смертны – вы тоже частично камбион. Возможно, вы заметили, что живёте в абсолютно идеальном городке. В котором нет преступности. Ноль. Так это дело рук Сесиль. Она дала заклинание Марго, но я слышал, что ваша мать поддерживает его довольно аккуратно, как некоторые подстригают газон. Одри невыносимая зануда, но она знает, как защитить вас от Эсме. К сожалению, это заклинание не действует за пределами Керриган Фоллз, так что моя дорогая дочка едва вас не убила на днях на Пер-Лашез.

– Женщина, которая гналась за мной? Это была Эсме?

– Да, это моя сестра пыталась убить тебя, – сказала Сесиль. – Одри научила тебя заклинанию, но оно не сработало или ты произнесла его неправильно. Я заставила Отца вмешаться. Обычно он этого не делает, но по какой-то причине ты ему нравишься.

– Почему она пытается убить меня?

Лара перевела взгляд с Сесиль на Альтаказра в раздражении от того, что никто не торопится дать ответ на, по её мнению, насущный вопрос.

Сесиль поморщилась и начала рассказ.

– После того как я сорвалась с трапеции и погибла, Сильви, как и обещала, забрала Марго и скрылась в Америке. Ты знаешь её как Сесиль Кабо, свою прабабушку. Моя сестра также сбежала из цирка, но это было нелегко. После моей смерти и её побега в цирке больше не требовалось никаких чар. Она прекрасная иллюзионистка, так что она взяла всё, чему научилась у Отца, и поняла, что, если она хочет поддерживать иллюзию молодости, красоты и бессмертия, ей нужно продолжать убивать. Поддерживать заклятие на себе гораздо легче, чем на целом цирке, и, если раньше она совершала убийство каждый раз, когда мы переезжали, теперь ей приходится делать это раз в тридцать лет, девятого октября, на наш день рождения. В этот день она находит мужчину и приносит его в жертву. Как и Эмиль, он должен истечь кровью. Сейчас ей сто лет, но я готова побиться об заклад, она всё ещё потрясающе выглядит. – Сесиль посмотрела на Альтаказра. – Ну как это было?

– Довольно точно, – сказал Альтаказр. – Разве что всяких горестных завитушек чересчур.

С видом скучающего гида он указал на следующую достопримечательность.

– Сейчас мы находимся прямо над Стиксом – это что-то вроде адской транспортной линии «Евростар».

Они приблизились к белому песчаному пляжу с чёрными деревьями с красной листвой. Лара разглядела животных – если точнее, скелеты животных, – пасущихся на песке.

Деревья трепетали, когда они проезжали мимо, и сбрасывали на них листья. Альтаказр снял несколько листьев с волос Лары.

– О нет! – воскликнула Сесиль, схватила Лару и принялась тщательно отряхивать листья.

Лара вдруг почувствовала головокружение и тошноту.

– Они ядовитые, – досадливо пояснил Альтаказр. – Это дерево перед тобой рисовалось. Не пугайся, если перестанешь дышать. У Тисдейла есть в кармане антидот.

Обезьянка, выглядевшая куда более встревоженной, похлопала по карману и покачала головой.

– Нам нужно возвращаться сейчас же. – Сесиль вскочила на ноги.

– А Тодд? Ты говорил, что расскажешь, что с ним случилось. – Во рту у Лары внезапно стало сухо.

Сесиль кивнула и ласково похлопала её по руке.

– Она могла убить любого, кого хотела. Это не имеет значения, но убийство Эмиля что-то с ней сделало – она получила от этого удовольствие, и, мне кажется, сделалась сильнее. Когда я ослабела от родов, она тоже набрала силу. В её представлении, если бы я не была беременна Марго, Эмиль выбрал бы её, и она отомстила Марго, убив Десмонда Беннетта. Бедняжка Марго совсем лишилась разума – у неё всегда была склонность к эксцентричным поступкам, у некоторых камбионов она есть, – но магия вместе с исчезновением Деза её погубили. Эсме убила Эмиля, Деза, Питера и Тодда. Она из мести выбирает именно тех, кого мы любим.

– Я виню себя. Я отправил Эсме в Белый Лес. К несчастью, она вернулась назад уже другой, – сказал Альтаказр с искренней печалью в голосе. – Я думал, что она такая же, как я, и сможет это выдержать, но я ошибался. За это я позволял ей некоторые вольности, но продолжать эту практику становится политически невыгодно. Она должна вернуться в цирк.

Лара задумалась, осознают ли они, что её состояние ухудшается, но они продолжали говорить между собой.

– Мне нехорошо.

Голова у неё отяжелела, разбирать слова стало сложно. Остальные трое уставились на неё, пытаясь понять, что она говорит.

– Мы почти на вершине, – сказал Альтаказр.

Но Лара перестала слушать их беседу, мысленно отключив её, как радиочастоту.

Тодд мёртв.

На неё обрушилась тишина. Всё это время, поняла Лара, она обманывала себя, считая, что готова к этому известию. О, она бросалась громкими словами о том, что хочет знать правду, расследовала тайну исчезновения Тодда с Беном Арчером, как некая современная Нэнси Дрю, но никогда, никогда не задумывалась о том, как будет ощущать себя в этот момент. Надежды больше не осталось, и суровая реальность его смерти потрясла её. Конечно, она ждала, что поисковый отряд найдёт его тело в какой-то части леса Уиклоу или хотя бы обнаружит обрывок его рубашки или кед, какое-то доказательство его участи, чтобы оттянуть время до этого момента. Временами она думала, что смогла пережить его смерть и уже закалилась для той новости, которую получит когда-нибудь. И тут Лара обнаружила, что не может плакать. Даже при том, что она была отравлена и не сильно волновалась о себе, она отказывалась плакать перед этими людьми. Одри, Бен, Карен – да, но не эти чужаки.

– Лара, – позвала Сесиль.

Лара увидела люстру, на самом деле очень красивую. Будь ей получше, она бы восхитилась. Они были где-то в подземелье? Она забыла. Над ней кружилась люстра – или это она сама кружилась? Она думала, что она на аттракционе, но в этом долбаном месте всё было наоборот. Может быть, то, что Тодд мёртв, означает, что на самом деле он жив? Здесь ведь всё такое, вывернутое наизнанку.

Для мёртвой женщины у Сесиль была сильная хватка. Она поддержала Лару, чтобы та снова села вертикально на сиденье гондолы.

– Извините. – Лара закрыла глаза и мысленно поклялась, что если Альтаказр снова начнёт болтать попусту, она скажет что-нибудь, из-за чего её, вероятно, отправят в Белый Лес, – но ей было всё равно. – Ты сказала, что Тодд мёртв?

– Да, мёртв. – Сесиль коснулась её руки. – Мне очень жаль.

– Ты уверена? – Лара сфокусировала взгляд на глазах Сесиль, зафиксировалась на них. Возможно, из-за яда она как будто задеревенела. Губы пересохли и отекли. Её начало трясти.

– Увы, да.

– Думаю, меня сейчас стошнит. – Лара перегнулась через борт гондолы, и её вырвало в реку Стикс.

Она сейчас очень сильно погрузилась в свои ощущения, как будто испытывала некие побочные эффекты болеутоляющего, в то же время откуда-то издалека доносился продолжающийся монолог Альтаказра.

– Эсме знает, что её время подошло к концу. Она знает, что Лара – самое могущественное существо в этом роду. Я сделал тебя настолько сильным магическим существом, насколько мог, с единственной целью – остановить мою дочь. Вот почему, Лара, она хочет тебя убить.

Кабинка начала подниматься. Лара всё ещё была не в себе и не понимала эту часть разговора. Господи, это всё какое-то недоразумение.

– Продержись до вершины. Не умирай тут при нас. Это было бы такое разочарование, – сказал Альтаказр со смешком.

Умереть. Лара подумала, что, вероятно, близка к этому сейчас, учитывая эффект токсина. Она решила, что это был бы приемлемый конец её истории. Когда они добрались обратно до вестибюля галереи, Альтаказр поднял поручень, вышел из кабинки и подал Ларе руку в перчатке. Сесиль помогла ей вылезти. Тисдейл опрометью бросился выключать механизм.

Лара всё ещё спотыкалась даже с поддержкой Сесиль, когда Тисдейл прибежал и подал ей леденец на палочке.

– О нет, я не могу. – Она скривилась. Сейчас казалось невозможным что-либо есть.

– Это противоядие, – объяснил Альтаказр, забрал леденец у обезьянки и вручил Ларе. – Но предупреждаю тебя, на вкус оно…

Лара сунула леденец в рот и закашлялась.

– Что за дерьмо! На вкус просто мерзость.

– Буквально. Оно из окаменевшего ослиного дерьма из Аида, но зато спасёт тебе жизнь.

Лара покачнулась, упала на пол, и её снова вырвало. Когда она немного собралась, Тисдейл жестом показал ей сосать леденец дальше.

Противоядие действительно прояснило ей голову, но ей требовалось срочно уйти из этого цирка и вернуться домой к Одри и Джейсону… и к Бену. Ей потребуется время, чтобы как-то осмыслить то, что она узнала о Тодде, но они ей помогут.

Вернувшись с остальными обратно на главную арену, Лара увидела, что теперь круг заполнен артистами, стоящими по стойке «смирно». Альтаказр подошёл к Сесиль и приподнял её голову за подбородок.

– Я согласен, моя самая фатальная ошибка – в первую очередь то, что я разделил вас. Вы были совершенны в своём изначальном виде. Я этого не понял. Когда всё это закончится, вы двое воссоединитесь, обещаю тебе. – Альтаказр погладил её по лицу. – Я отказывался вмешиваться в ваши отношения, девочки, но теперь намерен это сделать. Но это нужно осуществить твоей рукой, Сесиль. Я предупреждал тебя когда-то, это поединок между вами двумя. Я достаточно помог тебе тем, что привёл сюда Лару и удостоверился, что её магия достаточно сильна. Она идеальное оружие.

Он прошёлся по арене, обводя всё вокруг себя широким жестом, как Ванна Уайт.

– Так что это для тебя. Я сделал для тебя целый цирк, Лара Барнс! Помнишь, когда я навещал тебя в детстве, я сказал, что этот цирк – твоя судьба? – Он раскинул руки. – Теперь забота обо всех этих существах ложится на твои плечи, дорогая моя. Видишь ли, цирку нужен человек-хранитель. Ты в достаточной степени человек, хотя в твоих жилах течёт и мощная кровь камбиона – моя кровь. Это великолепное наследие нуждается в том, кто будет сохранять его связь с внешним миром, возможно, даже сумеет убедить билеты снова появиться. – Он пожал плечами. – Я надеялся, что Сильви вслед за своей матерью станет хранительницей, но этого не случилось. Тогда мои надежды обратились к милой Марго, затем к Одри. Но теперь, когда ты, Лара, встанешь у руля цирка, я наконец-то освобожусь от этого места и буду мастером своего дела как демон, каким и должен быть.

Они все глядели на неё: циркачи, Альтаказр, Марго, Сесиль, Доро и Тисдейл. Лара посмотрела вокруг, растерянная, не понимая, что они ждут ответа. Она слегка споткнулась – голова у неё до сих пор немного кружилась.

– Но я не хочу.

Всё, что требовалось Ларе, – это подумать… и оплакать Тодда. Всё это было абсолютно нелепо. Но когда она произнесла эти слова, все существа перед ней словно поникли. Слон, крылатый лев и Тисдейл опустили головы. Музыка резко смолкла.

Сесиль заговорила было, пока Альтаказр поправлял костюм, но он её оборвал.

Он подошёл к Ларе, от его присутствия она сжалась. Внезапно это стало похоже на поездку в кредит в место с временной арендой, и теперь ей надо было терпеть маркетинговые трюки.

– Ты знаешь, что с ними произойдёт, – невозмутимо сказал Альтаказр. Он указал на артистов; бойкий ведущий пропал без следа. – Я просто отправлю их всех обратно в Ад. Они выполнили свою задачу, пока нянчились с Сесиль и Эсме. – Лара увидела, что глаза у него вовсе не янтарные – это была иллюзия. Они были чёрные, непроглядно-чёрные, и на мгновение она увидела его в настоящем облике – в пурпурной мантии и с головой барана – прежде чем он снова обернулся красивым мужчиной с каштановыми локонами и глазами цвета пожухлой травы. Лара вспомнила, что писали о нём в статье онлайн-энциклопедии: «Свойственное ему обаяние часто принимают за легкомыслие, и это фатальная ошибка, поскольку он наиболее тщеславный и беспощадный из полководцев Ада».

Она резко выдохнула и посмотрела по сторонам. Циркачи на арене глядели на неё, как звери в загоне.

– В ад ко всем чертям, крошка! – воскликнул Альтаказр с издевательским смешком. – Пусть горят. Мне вообще плевать. Я закрою цирк и отправлю всех вас обратно к Люциферу – включая тебя, Сесиль. – Он снова повернулся к Ларе, его каблуки скрипнули. – И предоставлю вам с Эсме разбираться самим. Ты умрёшь в момент. – Он эффектно развернулся. – Тем больше топлива для Люцифера!

– Отец! – возмутилась Сесиль. – Нет! Ты не можешь отправить их обратно. Это жестоко. Ты смягчил их приговор, пообещал, что они могут остаться здесь навечно. Они всё сделали, как ты приказывал. – Она хмыкнула. – А теперь тебе словно надоело нести эту ношу. – Её лицо вытянулось. – Прости меня, Лара. Я не знала, что он привёл тебя сюда, чтобы обманом заставить возглавить цирк.

– Но ты помогла мне привести её, – напомнил Альтаказр. – Разумеется, ты это знала.

– Ты никогда не говорил. – Сесиль сдвинула брови.

– А ты, дорогая моя, никогда не спрашивала.

– А можно я выскажусь? – Лара скрестила руки на груди, пытаясь прийти в себя. Помимо того, что она, естественно, злилась, с неё уже хватило и этого дикого мира, и этой безумной истории, и этого чокнутого мужчины.

– Я послушала твою историю. Я посмотрела на этот цирк – он правда прекрасен, кстати. Я покаталась на одном из этих долбаных аттракционов и съела конфету из дерьма – вкус, который я в жизни не забуду. Но давай проясним: единственная причина, по которой я пришла сюда, – потому что ты обещал мне, что я узнаю, что случилось с моим женихом. Теперь я знаю. – Голос Лары оборвался, и она сделала несколько шагов в сторону. – Он мёртв.

Она еле смогла произнести это слово – острое, как бритва.

Все пристально наблюдали за ней. Она вытерла потёкшую тушь, набралась решимости и посмотрела на Альтаказра.

– А теперь, когда я знаю, что с ним случилось, я просто хочу пойти домой.

Альтаказр с показным безразличием упёр руки в боки. Он обошёл Лару кругом, его гнев ощущался почти физически.

– Я показываю тебе своё, пожалуй, величайшее творение. Я предлагаю тебе целый мир – этот, чтоб его, идеальный цирк – и ты не хочешь? – Он передразнил её – и его грохочущий голос разнёсся по всей арене. – Я всю жизнь тебе говорил: этот мальчишка неважен. Важен только цирк. Всегда цирк. Информация о мальчишке должна была заманить тебя сюда, чтобы ты взглянула в глаза своей судьбе.

Лара подумала, что он неправ. Смертный мальчишка был важен. Тодд имел для неё значение, не меньшее, чем некогда Юнона Вагнер – для самого Альтаказра. Лара огляделась – все уставились на неё. Она забыла, что все здесь читают её мысли.

– Чёрт, – сказала она вслух.

Гнев исказил лицо Альтаказра. Тисдейл поднял ручку, чтобы остановить его от чего-то, но тот отшвырнул крошечную обезьянку прочь, отошёл и плюхнулся в бархатное кресло.

– Что я такого сделал, чтобы она оказалась настолько тупой? Я старался, как же я старался. Я сделал из неё идеальный инструмент, чтобы привести домой мою Эсме – и потом передать ей дела. – Он сидел на троне и буквально брызгал слюной, указывая на Лару. Она боялась, что с ним случится припадок. – Почему все мои потомки такие недоделанные? Я ходил в эту убогую дыру, где она живёт, проводил с ней время. Бедняжка Марго свихнулась! – Он ткнул в сторону Марго, она опустила взгляд. – Одри – зануда! Я так надеялся, что хотя бы эта будет достойна цирка и сможет сдержать Эсме. – Он дулся, как обиженный ребёнок, но Лара видела ужас, написанный на личике Тисдейла. Альтаказр снова махнул на Лару. – Ты знаешь, Эсме должна победить, амбиции у неё мои. Через тридцать лет, Лара, когда у тебя будет дочь, любовь всей её жизни станет следующей жертвой Эсме. И виновата в этом будешь только ты. – Он в последний раз посмотрел на Лару с отвращением и отвернулся в кресле. – Вали в свой унылый городишко. Сесиль, Тис… уберите её с глаз моих, пока я её не убил.

– Отец, – Сесиль присела рядом с ним, осторожно положила пальцы на ручку кресла, – пойми, для неё это была ужасная новость. Тебе не стоит так гневаться на бедную человеческую девочку. Пожалуйста.

Лара увидела, как он смягчился, его лицо расслабилось. Сесиль очень сильно напоминала ему Юнону. Теперь Лара это видела, видела, как потеря читалась в нём каждый раз, когда он смотрел на дочь. Это и был настоящий источник власти Сесиль над ним.

– Мы ещё не показали ей настоящий цирк. Ты не можешь винить её. Она не выступала в нём, не чувствовала, что это в её крови. Она не знает, на что способна.

Альтаказр сидел, перевесившись через кресло, но его губы медленно расползлись в улыбке.

– Мы действительно ей не показали, не так ли? – Он хлопнул в ладони и вскочил на ноги. – Начнём сначала.

Он успокоился и жестом позвал Лару подойти к нему в центр.

Лара пыталась как-то сопоставить его злой образ, который был перед ней только что, и мужчину, который теперь расхаживал вокруг, как рок-звезда 1970-х с некоторой примесью лорда Байрона, так что она настороженно подошла к нему.

– Я просто хочу уйти…

Но Сесиль бросила на неё предостерегающий взгляд.

Оркестр заново начал играть Грига, «В пещере горного короля». Ворвались две бородатые дамы с костюмами и простынями. Они завернули Лару в простыню, затем быстро сорвали с неё платье. Одна из них держала костюм с расшитым блёстками розовым лифом, золотой отделкой и юбкой с бахромой. Это трико описывала Сесиль – её фирменный сценический костюм. Пока они поворачивали Лару, лиф облепил её и зашил сам себя, когда оркестр ускорился в неистовой заключительной части композиции.

– О, хорошо. Подходит. – Альтаказр выглядел довольным.

Двое мужчин в длинных трико в розовую и золотую полоску встретили её и указали на верёвочную лестницу, появившуюся с потолка.

– Ты хочешь, чтобы я взобралась туда?

Альтаказр кивнул и восторженно захлопал. Он взглянул вниз на Тисдейла, который начал подражать хлопкам своего хозяина, и поторопил её:

– Вверх, вверх!

– Но здесь нет сетки. – Лара вытянула шею, чтобы посмотреть, как далеко от земли ей предстояло оказаться. По её прикидкам, в самой высокой точке было около сорока футов.

Альтаказр закатил глаза.

– Ну так сделай её.

Лара подумала, что он говорит, как капризный подросток в торговом центре. Альтаказр рассматривал кольцо с печаткой у себя на пальце, избегая её взгляда.

Лара подёргала на себе костюм, убеждаясь, что он везде зашит.

– А я что, могу это сделать?

Демон откинул голову и закрыл глаза.

– Почему, Тисдейл, ну почему она такая дура?

– Отец! – рявкнула Сесиль.

– Да, да, – протянул Альтаказр, как будто устал с ней спорить.

Тисдейл похлопал его по руке, и она могла бы поклясться, что видела, как маленькая обезьянка другой ручкой чертит в воздухе линию. Под трапецией появилась золотая сетка.

– Так лучше? – Альтаказр заинтересованно склонил голову.

Лара вздохнула и полезла вверх по верёвочной лестнице. Карабкаясь по ступенькам, она думала, что всё, чего она хочет сейчас, – это снова оказаться в Керриган Фоллз и выждать какое-то время, чтобы разобраться, что делать дальше. Когда она добралась до самого верха и посмотрела вниз, это напомнило ей сцену из «Головокружения» Хичкока, в которой камера приближается и отдаляется. Это может быть сложнее, чем казалось. Рассмотрев имеющиеся варианты, Лара решила, что просто пролетит на перекладине над ареной. Похоже на тарзанку, она каталась на такой в колледже. Ничего страшного.

– Мы ждём. – Альтаказр на пурпурном троне жевал попкорн. Запах подгоревшего масла доносился до потолка. Лара вспомнила запись из дневника Сесиль о том, как та прыгала в первый раз. Не вполне представляя, что делать дальше, она опустила сверху перекладину и спрыгнула с мостика. Примерно через десять секунд вес её тела и гравитация вступили в силу, и она почувствовала нагрузку на руки. Это не было похоже на болтание на турнике-рукоходе в детстве. Она качнулась назад и неуклюже влетела на мостик, но сумела найти опору для ног. В надежде, что на этом всё закончится, она приподняла руки, как делают фигуристы, чтобы продемонстрировать конец движения.

– И это всё? – Альтаказр свесился с бархатного трона. – Тисдейл, Сесиль… Сделайте что-нибудь, иначе я её убью.

Лара не понимала, шутит ли он, но не сомневалась в том, что он мог бы убить её, если бы захотел.

Обезьянка вздохнула и легко взлетела по лестнице. Зверёк забрал у Лары перекладину и встряхнул, затем вернул ей в руки. Перекладина ощущалась тёплой, вероятно, её заколдовали. Что он сделал? Применил магию? Он что-то прострекотал, и Лара странным образом поняла его.

Только не облажайся. Он, щёлкая, показал на другую сторону и покрутил в воздухе пальчиком. Мы все за это заплатим. Иди туда.

Она поискала взглядом Сесиль на арене, но не нашла. Снова Лара спрыгнула с мостика и увидела, что с противоположной стороны к ней отправили другую перекладину. Словно её тело знало, что делать, она разжала пальцы и сделала сальто – да, сальто – в протянутые руки мужчины в розовом трико. Она снова качнулась к мостику и увидела, что на другой стороне возник ещё один мужчина. Лара сделала кувырок назад к его протянутым рукам, приземлилась на мостик и обнаружила, что запыхалась.

– Ну, это уже не такой отстой. – Альтаказр пожал плечами, как театральный режиссёр или двинутый, мать его, Боб Фосс, критикующий её из первого ряда. Он повертел пальцем. – Заново. Никколо, давай мне Вилла-Лобоса, «Арию» из «Бразильской бахианы № 5». И мне плевать, если она тебе не нравится или это не твоя композиция. Играйте.

Из оркестровой ямы послышались звуки струнных.

Лара прыгнула с мостика, готовясь просто повторить свой предыдущий перелёт. Она видела, как крутятся ручки Тисдейла и шевелятся его губы. Он помогал ей, колдуя над её движениями. На этот раз было проще, её тело ощущалось легче, когда она раскачивалась. Она перекинула ноги через перекладину, отпустила руки и перевела взгляд на мужчину, чтобы тот поймал её. Но вместо этого к ней протянулись уверенные руки Сесиль. Они качнулись вместе, и Лара прыгнула, чтобы схватить противоположную перекладину. Увлёкшись мыслью о том, что её ловила Сесиль, в полёте назад она упустила момент для перехвата. Взглянув вниз на страховку, Лара увидела – и перепугалась, – что золотая сетка, натянутая под ней, исчезла.

Исчезла!

Тисдейл заверещал.

Альтаказр засмеялся.

Никколо оборвал музыку.

Грохнули тарелки.

Падая, Лара подумала, что невозможно вообразить более глупую смерть. Подумала и о Гастоне – ему придётся рассказать её родителям, что она разбилась насмерть, будучи одетой в пачку во время представления для обезьянки.

– Нет! – закричала Лара, а потом: – Твою мать!

Она раскинула руки и зажмурилась, готовясь к столкновению, но ничего не произошло. Тогда она открыла глаза и обнаружила, что зависла, как стоп-кадр в телевизоре, примерно в шести футах над землёй.

– Ну слава тебе господи, – с облегчением сказал Альтаказр, выпрямившись в кресле. – Я уже заскучал. Так-то лучше.

– Закрой рот, Отец, – сказала Сесиль, сидевшая на трапеции над ними.

Лара висела на месте, не зная, что делать. Вспомнив дневники Сесиль, Лара задумала перейти в «штопор». Совершенно не понимая, как можно сделать сальто из неподвижного положения, она повернулась – и открыла для себя, что её тело удерживает высоту, пока она вращается. Лара посмотрела на мостик далеко над собой, где ей нужно было оказаться. Где-то на периферии сознания звучали слова Альтаказра: «Думай о том, как вращаешь цветок. Не думай о карусели». Лара представила себе цветок, крутящийся вокруг стебелька. Когда она вообразила эту картинку, её тело начало подниматься, одновременно с этим вращаясь, подражая движениям из её разума. Сфокусировавшись на мостике, она набрала скорость, как фигуристка, и вертикально докрутилась до цели.

– Если ты не поняла, тебе не нужна сетка! – Альтаказр демонстративно медленно хлопал в ладоши.

Взглянув на противоположную сторону трапеции, Лара оставила перекладину и прыгнула снова, аккуратно вертясь в воздухе вокруг своей оси, как будто просверливала себе путь. Её тело вращалось, как кручёный мяч. Лара приземлилась на мостике рядом с Сесиль.

– Это ты сделала?

Сесиль покачала головой.

– Нет. Это ты.

И Лара хотела сделать это снова, настолько сильно желала этого, что немедленно прыгнула и докрутилась спиралью до той стороны, но потом замедлилась, зависла и начала делать изящные вращения, как фигуры из синхронного плавания в воздухе. Её захватило ощущение необыкновенной силы. Такое использование магии было восхитительнее всего, что она когда-либо делала. К чёрту «корректировки». Её дар не нужно было прятать или сдерживать. Пока магия непрерывно протекала через неё, она чувствовала, что становится сильнее. Эта сила всегда была в ней, но Лару никогда не призывали использовать её, и та, как неразвитая мышца, ослабла. Она, Лара, была слабой. До этого дня.

Потом Сесиль спрыгнула с трапеции, словно ныряла в бассейн, слетела на землю, как птица, и мягко приземлилась.

– Теперь попробуй ты! – крикнула она Ларе.

Лара колебалась, но Сесиль протянула к ней руку.

– Я не позволю случиться ничему плохому, но тебе нужно научиться это делать самой. – Сесиль улыбалась, но её голос звучал строго. – Иди сюда.

Какого чёрта, подумала Лара. Она спрыгнула с площадки, думая «нет», пока падала. Нет, она не упадёт. Лара упала скорее как листок, в отличие от продуманного броска Сесиль. Она приземлилась немного неловко, на обе ноги, но Альтаказр был просто счастлив.

Тем не менее больше всего Лара ждала одобрения Сесиль. Женщина подошла и обняла её.

– Ты прекрасно справилась. У меня в первый раз получилось хуже.

У Лары дрожали ноги, но она чувствовала, как магия струится сквозь неё потоком. Она развернулась к Альтаказру. Он был прав. Это и есть её судьба. На губах у него появилась улыбка. Он заманил её сюда обещанием ответов. Теперь она их получила – о Тодде, о Сесиль и о том, кто она на самом деле.

Затем по мановению его руки все артисты исчезли.

Альтаказр вздохнул.

– А сейчас мы можем обсудить одно небольшое дельце? Мне нужно, чтобы Эсме вернулась сюда, где ей и место. Люцифер теряет терпение.

– Но я не понимаю. Ты же демон всякой крутой херни. Почему ты сам не вернёшь собственную дочь в цирк? Зачем тебе нужна чья-то помощь?

– Потому что он действительно не может. – Это произнесла Сесиль, Альтаказр выглядел потрясённым. – Он не хочет этого признавать, но он уже вызвал гнев других демонов, соблазнив нашу мать и получив в результате нас. Это запрещено, но он был любимчиком, так что Люцифер оставил его поступок без последствий. Но когда Отец отправил Эсме в Белый Лес, это Люцифер нашёл её и прислал обратно. – Она обратилась к Альтаказру: – После её возвращения ты начал вести себя с ней по-другому. Я думаю, что теперь ты не можешь её трогать, так?

– Ты так поумнела после смерти, Сесиль. – Альтаказр выдохнул, словно признавая поражение. – После того, что Эсме пережила в Белом Лесу, Люцифер не позволяет мне её пальцем тронуть. Он обвиняет меня, и в целом обоснованно, за то, что я сослал её туда и подверг довольно суровому наказанию, но сам ставит меня в неловкое положение. Демоны шумно требуют уничтожить её, потому что она камбион. Они думают, что её дерзость и могущество слишком велики. Я не хочу, чтобы мою дочь уничтожили, но не могу помочь ей напрямую.

– Я не хочу помогать ей, – фыркнула Лара.

– Нет, ты просто хочешь спокойно жить своей жизнью без неё. А я хочу вернуть её сюда, так что, в сущности, мы хотим одного и того же. Даже если бы я мог поднять на неё руку, у сообщества демонов есть гордость. Она первой выступила против Сесиль, убив Эмиля. Теперь Сесиль – или кто-то от её лица – должны нанести ответный удар. Я помог всем, чем мог, создав идеальную замену. Гораздо больше, чем ты думаешь.

– Звучит как что-то в понятиях мафии, – съязвила Лара, отряхивая с рук нечто вроде пыли или мела. – Ну, с меня, пожалуй, хватит декламировать защитные заклинания и прятаться в Керриган Фоллз. Если тебе нужно, чтобы я доставила её сюда, я это сделаю. Мне нечего терять.

– Вот это я понимаю, моя девочка! – Альтаказр хлопнул в ладоши. – Одна беда: в одиночку тебе с Эсме не потягаться. О, допустим, ты маленькая умничка и умеешь включать и выключать свет – и тот небольшой фокус с воздушной гимнасткой в Риволи тоже внушает надежду, не говоря уже о том, что ты сделала сейчас. Я основательно над тобой поработал, и, бьюсь об заклад, сейчас ты чувствуешь себя очень сильной, но столетнему ребёнку архидемона ты не ровня. Так что позволь мне предложить тебе небольшую сделку. Возьми прабабушку с собой, чтобы у тебя были шансы в поединке.

Когда прозвучало это предложение, Лара увидела, как переменилась Сесиль, сильно обеспокоившись. Альтаказр явно не обсуждал с ней этот план.

– Я не за этим звала Лару сюда.

Альтаказр рассмеялся.

– А как ты думала? Ты просто всё расскажешь ей об Эсме, и она вернётся в свой маленький городок и одолеет твою сестру? Ты наверняка видишь, что это глупая затея, Сесиль. Она не способна это сделать. Это можешь только ты.

– Но я не могу уйти отсюда, Отец. Я мертва.

– А она – нет. Теперь о тебе. – Он повернулся к Ларе. – Эсме у вас буквально как кошка с игрушкой. Она знает, что демоны хотят вернуть её сюда и что я ищу кого-то, чтобы захватить её. Этот человек – ты, Лара, и она знает это. Как дикая кошка, она не хочет быть пойманной. Когда ты снова вернёшься в то кошмарное местечко, где живёшь, она точно тебя убьёт вместе с твоей матерью и тем симпатичным детективом, которым ты так увлечена.

– Нет. – Сесиль покачала головой. – Это слишком опасно.

– Что для этого требуется? – Лара посмотрела на Сесиль. У неё голова шла кругом от всего, что она узнала сегодня. Да, она пала духом от новостей о Тодде, но в то же время чувствовала себя чрезвычайно сильной – в её венах бурлила магия, в ней пробуждалась часть камбиона. Лара была готова услышать любой план.

– Ты должна поглотить меня, – нахмурилась Сесиль.

– И?

– Ты можешь умереть, как только мы выйдем отсюда. Я пыталась один раз сделать так с Доро. Ничего хорошего не получилось.

– Нет, – сказал Альтаказр. – Это не так, как с Доро. Она не должна умереть. Я изменил её именно ради этого момента. У неё только одна почка, как у тебя, Сесиль. Её тело больше всего похоже на твоё, так что она сможет успешно поглотить тебя. Она самая сильная из всех вас. Это должно сработать.

– Рада слышать, что я не должна умереть – Лара сглотнула. В её тело внесли изменения для этого момента, для превращения в сосуд. Она припомнила Альтаказра и Марго на поле в тот день. Марго спрашивала, действительно ли она та самая. Альтаказр не просто надеялся, что она станет хранителем. Ему нужен был солдат.

– Нет, – сказала Сесиль, снова резким тоном. – Категорически нет.

Она кусала свой ноготь, что-то рассчитывая.

Чтобы убедить её, Альтаказр обратился к Ларе:

– Если она этого не сделает, ты точно умрёшь.

– Я поняла, – сказала Лара. – Может быть, я и глупая, но в остальном просто подарок.

– Я не так уж в этом уверен, – заметил Альтаказр с бархатного кресла. – В любой момент, Сесиль.

Лара продолжала смотреть на Сесиль.

– Я поняла, что меня преследует большое зло. Когда я впитаю тебя, это меня изменит?

Она кивнула.

– У тебя не появится моих воспоминаний, но я буду видеть твоими глазами, и ты будешь чувствовать меня. Ты начнёшь иначе воспринимать мир.

– Она в тебя вселится, тупица. Никогда фильмов ужасов не видела? – Альтаказр счищал какие-то ворсинки со своего фрака. – Если у тебя всё получится – и это довольно внушительное «если», я верну Сесиль и Эсме туда, где им самое место. И ты согласишься служить нашей хранительницей. Мне нужно освободиться от этого цирка. Ты меня поняла?

– Я не буду убивать ради этого цирка. – Лара обернулась и встретилась с ним взглядом.

Альтаказр закатил глаза.

– Кто тебя просил кого-то убивать? Если ты преуспеешь, то одолеешь Эсме – а она в любом случае уже должна быть мертва, так что чары нам больше не нужны. Хотя я признаю, сейчас для меня почти невыносимо представить тебя своим человеком-хранителем. А я ещё жаловался на Плутар.

– Если ты станешь хранительницей, ты не сможешь покидать цирк. – Сесиль покачала головой. – Никогда. Как только мадам Плутар согласилась, она больше не могла выйти. Она была прикована к цирку.

Ларе было всё равно. Она выбирала между неминуемой гибелью и этим цирком. И это был единственный шанс отомстить за Тодда.

– Можно тебя попросить об одной вещи?

– Давай, – согласился Альтаказр, но её вопрос предназначался Сесиль.

– Можно я в последний раз проеду на карусели? – Лара уточнила: – До того как мы это сделаем.

Сесиль немедленно её поняла.

– Конечно.

Лара вышла через главные двери на Главную Аллею, Тисдейл следовал за ней по пятам. Она задумалась о том, что в случае успеха станет хранительницей этого места, похожего на потусторонний дворец с некоторой примесью Лас-Вегаса. Проходя мимо каждой комнаты и аттракциона, Лара изучала барочные украшения на стенах. За окнами, среди причудливых живых изгородей, она видела клоунов – те играли в крокет и пили чай из фарфоровых чашек. Когда они добрались до карусели, она села на ту же лошадь, что и прежде, и Тисдейл нажал на рычаг.

– Не дай мне испариться, Тисдейл.

Обезьянка кивнула.

Когда карусель поехала назад и лошадь встряхнула головой, Лара склонилась к её гриве и закрыла глаза. У неё остался только этот последний момент наедине со своими мыслями – возможно, последний раз, когда она ещё может быть собой.

Воспоминания начались тут же, с их танца с Беном на вечере. Лара чувствовала тепло его тела и ощущение безопасности, возникавшее всегда, когда он прижимал её к себе. Потом увидела, как Бен смеётся в ресторане у Делайлы, его перекрахмаленные рукава. Прямо перед ней образ Бена трансформировался, практически переплавился в Тодда. Здесь Лара остановилась и попыталась замедлить иллюзию. Она мысленно удерживала его лицо. Это было воспоминание – настоящее, но у неё была возможность изменить его.

Это был последний раз, когда Лара его видела. Она уже села в свою машину. Потом упорно возвращалась к этому моменту – тогда она так и не взглянула на него. Но дальше Лара сделала то, чего не было в реальности: повернула голову назад к дому – Тодд стоял на подъездной дорожке. От знания о том, что случится дальше с ними обоими, Лара разразилась горькими рыданиями.

– Тодд, – всхлипнула она, но он не услышал.

Вместо этого Тодд повернулся и пошёл к дому, руки в карманах. Как и она, он не понимал значительность этого момента. Через двенадцать часов он умрёт.

Затем, словно фильм перешёл к следующей сцене, картинка сменилась: они с Тоддом лежали у реки. Солнце жарило их кожу, от обоих пахло потом и лосьоном для загара. Тодд скользнул на Лару сверху и поцеловал её. Она отстранилась – хотя на самом деле в тот момент сделала не это. Изучая каждую линию и чёрточку его лица, она чувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы, – она знала, что вскоре случится с ними и чего не будет никогда.

– Да что с тобой? – спросил Тодд со смехом. Он прибрал назад свои волосы и коснулся её подбородка.

– Я просто хочу посмотреть на тебя, – сказала Лара.

– У тебя есть вся жизнь, чтобы на меня смотреть.

Ей стало ещё больнее от того, что он выбрал именно эти слова. У красивого парня перед ней не было «всей жизни» ни на что.

– Я всегда буду любить тебя.

Лара задумалась, не рассердится ли он, он иногда сердился, когда она становилась слишком сентиментальной. Но эта версия Тодда не стала.

Он погладил её по лицу тыльной стороной ладони.

– Я это знаю.

Лара очень крепко вцепилась в него. Она тоже это знала. В тот момент в реальности она ничего такого не делала, но сейчас она чувствовала жар его кожи, волоски на его руках. Слёзы покатились у неё по щекам, и она пылко его поцеловала. Её захлестнула необыкновенно сильная печаль. Лошадь бежала всё медленнее, и Тодд растворялся в воздухе, словно его подсвечивала неисправная лампочка.

Когда аттракцион остановился, Лара увидела, что у пульта её ждут Сесиль и Марго.

Лица обеих женщин были похожи на её собственное. Как в объёмной проекции, Марго была промежуточным переходным звеном между холодной красотой Сесиль и кожей более тёплого оттенка, которую Лара унаследовала от Одри.

– Ужасная машина, – заметила Марго, глядя на карусель. – Они там ненастоящие, знаешь. Когда я впервые оказалась здесь, я часами каталась на ней, чтобы посмотреть на моего Деза.

Сесиль коснулась руки дочери. Марго была такой хрупкой, Сесиль рядом с ней становилась защитницей. Они – её семья, её наследие. И Лара снова подумала о том, как картина привела её сюда.

– Я всё это время пыталась давать тебе подсказки, – объявила Марго. – Пластинка, доски Уиджа. Я хотела помочь.

– Это ты отправила послание на пластинке? – Лара вспомнила описание женщины, которая подбросила доску Уиджа в «Оформим и накормим».

Та с гордостью кивнула.

– Я также отправила послание через доску этому твоему детективу. – Марго засмеялась слишком громко, всё её тело затрепетало, как будто смех исходил откуда-то глубоко изнутри. – Он был в ужасе!

– Ты это сделала? – Лара взяла обе руки Марго в свои. Она подумала о Бене Арчере – эта тайна связывала их даже на таком далёком расстоянии.

– Я дала ему подсказку, – сказала Марго, – чтобы направить его на верный путь.

– Мы все так много страдали. – Сесиль стиснула зубы и притянула к себе Марго. Затем взяла Лару за руку. В тот момент, когда они втроём держались друг за друга, Лара ощущала мощную магию, протекающую через них, придающую ей силы для боя.

Глава 25

Бен, Барроу и Гастон взяли такси на рю де Риволи и свернули на узкую улицу, где были двор и старое здание. Неоновая вывеска гласила:

Сегодня вечером представление цирка Фрагонара!

Они нашли открытый служебный вход, но билетные кассы были закрыты. Внутри высокий мужчина в брюках с подтяжками, прислонившись к стене здания, курил сигарету. Барроу взял инициативу на себя.

– Управляющий здесь?

– Это как посмотреть, – сказал мужчина. – Для чего он вам?

– Какая вам разница? – Гастона раздражал его тон.

Мужчина пожал плечами, судя по всему, понимая, что он в меньшинстве, и направил их обратно в коридор через открытую дверь. Троица услышала звуки фырканья лошадей и цокот копыт. Два мужских голоса кричали: «Алле!»

Дверь была приоткрыта, и Барроу постучал.

– Entrez, – сказал голос.

Трое мужчин оказались в загромождённом кабинете без окон, где по стенам висели цирковые памятные вещи.

– Мы искали управляющего.

– Я владелец цирка, – на безупречном английском поправил их человек за столом. Это был пожилой мужчина с копной седеющих волос и в маленьких очках для чтения. Кабинет был слабо освещён, его заполняла дымчато-серая пелена, потому что Фрагонар курил короткую коричневую сигару.

– Я Эдвард Барроу из Национального института истории искусств. Это мои коллеги из les États-Unis[23]. Несколько дней назад ещё одной нашей коллеге здесь показали картину.

– Это невозможно, – мужчина откинулся на стуле и сложил на груди руки.

– Pourquoi?

Он пожал плечами.

– Я вчера вернулся из Рима. Цирк открылся только сегодня утром. – Он сделал паузу, когда Барроу, кажется, не поверил ему. – Очень дорого кондиционировать летом такое большое помещение. Здесь никого не было.

– Вы уверены? – Гастон осматривал картины. – Никто здесь не убирался?

– Совершенно уверен, – ответил мужчина. – Без нас здесь не бывает уборщиков. Тут всё было заперто с апреля. – Он провёл рукой по книжной полке за собой и продемонстрировал пальцы, покрытые толстым слоем пыли. – Видите, уборки не было.

– Картина, которую видела наша коллега, – сказал Гастон, – это портрет Сесиль Кабо.

Мужчина кивнул и беспечно указал на стену.

– Oui.

Бен стоял ближе всего к месту, на которое он махнул. На стене он заметил небольшую картину и склонился, чтобы изучить её. Картину окружали фотографии, многие из них – смущающие винтажные ню. Полотно было того же размера и выполнено в той же манере, что и «Сильви на скакуне», но изображало женщину с серебристыми волосами в розовом полосатом трико на второй ступеньке верёвочной лестницы. Она пристально смотрела на художника, слегка улыбаясь, её тело изгибалось, как представлялось Бену, сообразно движениям реквизита. Он сказал бы, что эта картина более детализированная, чем другая в кабинете Барроу. Если главной темой того портрета было взаимодействие лошади и наездницы, Сильви, здесь был только один субъект: девушка.

Барроу молниеносно оттолкнул Бена с дороги.

– Это вторая картина. – В его голосе слышно было крайнее воодушевление, когда он наклонился, чтобы внимательнее исследовать её. Повернувшись обратно к мужчине, он объявил: – Это картина работы Эмиля Жиру!

Тот затушил сигарету в полной пепельнице рядом с собой.

– Почему меня должно волновать, кто её нарисовал?

– Потому что это очень важная картина, – рассердился Барроу. – Это большая ценность. Её следует охранять и повесить в музее, а не у вас на стене, особенно если вы не поддерживаете температуру в здании летом. Эта картина – национальное достояние.

– Мой отец был увлечённым коллекционером памятных вещей из cirque, – сказал мужчина. – Он нашёл эту картину в маленьком магазинчике в Латинском квартале. Кто-то продавал её, чтобы уплатить долги, вместе с красками и прочим инвентарём. Ему сказали, что художник скоропостижно скончался, оставив все вещи в своей маленькой квартирке. Моего отца заинтересовала только эта картина. Она благополучно провисела на этой стене семьдесят лет. И здесь она и останется.

– Наша коллега пропала, – вставил Гастон.

– Меня это не касается. Если ваша коллега видела эту картину несколько дней назад, значит, она проникла в это здание. Возможно, она попыталась сделать это снова, и на этот раз ей не повезло. Если у вас на этом всё, джентльмены, то мне ещё нужно заняться кое-какой работой. – Он указал на рукописный гроссбух.

Барроу достал из кармана визитку.

– Если вы задумаетесь о том, чтобы расстаться с этой картиной, институт с радостью это обсудит.

Владелец цирка не потянулся, чтобы взять карточку, поэтому Барроу положил её на стол.

Бен мог бы сказать, что Барроу горел желанием снова прикоснуться к картине, но каждому из них пришлось довольствоваться последним взглядом на Сесиль Кабо, когда они покидали кабинет. Они отошли на несколько шагов, когда за ними плотно захлопнулась дверь.

– Вы заметили кое-что необычное в этой картине? – спросил Бен уже на улице.

– Там вся комната жутковатая, если ты об этом, – отметил Гастон.

– Женщина на ней выглядит точь-в-точь как Лара. – Бен начал ходить кругами вокруг Барроу и Гастона.

– Если подумать, то да, женщина правда очень похожа, – согласился Гастон. – только волосы у неё белые. Но за этот час мы ничуть не приблизились к тому, чтобы найти Лару. Пустая трата времени.

– Мы восстанавливаем её перемещения, – рассеянно напомнил Барроу. Он, похоже, полностью погрузился в себя с момента, как увидел второе полотно. Он провернулся на каблуках. – Вы видели эту картину? Она прекрасна.

– Прямо сейчас меня гораздо меньше волнует картина, чем Лара, – раздражённо бросил Бен.

– Но кто её пустил? – Гастон упёр руки в бёдра и взглянул на улицу, словно ответ мог внезапно появиться перед ними. – Как любезно напомнил нам этот тип, они были закрыты.

– Я бы сказал, что это тот, кто дал ей билет. – Бен мрачно посмотрел на Гастона. – И дома у меня уже не один пропавший человек, Гастон, – их теперь трое. – Бен пропустил волосы сквозь пальцы. – И никто из них так и не вернулся. Я боюсь, что и Лара может не вернуться.

Гастон выглядел сильно уставшим.

– Думаешь, все они связаны?

– Очень надеюсь, что нет. – Бен покачал головой. – Единственный, кто действительно был связан с Ларой, – это Тодд.

– Мне кажется, всё это довольно косвенные обстоятельства, – сказал Барроу.

– Вот только все они растворились в воздухе. – Голос Гастона изменился, смягчился почти по-отечески. Он знал Лару. Её имя не было для него пустым звуком.

– Ты сообщил Одри? – спросил Бен.

Гастон кивнул.

– Я сказал ей, что ты приедешь, и попросил дать тебе двадцать четыре часа. Если ничего не изменится, она садится на самолёт сюда.

– Гастон, не хочу тебя расстраивать, но мои двадцать четыре часа почти закончились.

– Я в курсе, который час, – ответил тот тихо.

Во время поездки на такси обратно в отель он долгое время молчал и наконец произнёс:

– Если что-то случится с Ларой, я никогда себе не прощу, что втянул её в эту авантюру. Я правда думал, что с ней всё будет в порядке. Что для неё это станет хорошим способом отвлечься.

– Мы найдём её, – твёрдо сказал Бен. Пока такси подъезжало к месту назначения, у него возникла идея. – Что мы знаем из записей в дневниках о местонахождении цирка?

– Ничего, – сказал Барроу.

– Неправда. – Гастон обернулся с переднего сиденья. – Как правило, ему требовалось большое свободное пространство: площадь перед Домом Инвалидов… Булонский лес…

– Именно, – подтвердил Бен. – Следовательно мы ищем большое открытое пространство в нескольких минутах ходьбы от отеля.

– Но ведь этот цирк не находится на улице, – возразил Барроу. – Даже если мы найдём такое место – да даже если мы найдём то самое место, нам это не поможет.

– Но это всё, что у нас есть, – сказал Бен. – Если я смогу подобраться к Ларе ближе, я найду её.

Гастон повернулся к таксисту. Они обсудили ближайшие несколько кварталов. Таксист отвёз их на улицу Фавар к площади Буальдьё, где находился большой двор у входа в театр «Опера-Комик».

– Не думаю, что это оно, – оценил Бен. – Где ещё?

Водитель объехал квартал и по узким улочкам выехал к улице Вивьен. Они остановились перед зданием с колоннами.

– Дворец Броньяр, – сказал Гастон. – По ночам здесь никого нет.

– Сколько времени займёт дорога туда от отеля? – спросил Бен.

– Около десяти минут.

– И пять минут в запасе, верно?

– Я бы оставил, – поддакнул Гастон и расплатился с таксистом. Трое мужчин прошли до кафе на противоположной стороне улицы и взглянули на дворец Броньяр с его внушительными колоннами.

– Ночью это довольно пугающее здание. Давайте поужинаем и подождём, пока стемнеет.

Бен взглянул на часы. Он всё ещё не сменил часовой пояс на европейский с восточного побережья, но кажется, время приближалось к восьми. Он был очень голоден и чертовски устал.

Они попросили столик на улице. Пока они просматривали меню, изнутри кафе от кухни послышался какой-то шум. Вышел официант.

– Извините, у нас примерно час назад появилась бездомная. Ей оказывают помощь, а мы пока вызываем полицию.

Бен посмотрел на него:

– Бездомная… девушка? – и вскочил с места.

– Oui, – официант от неожиданности разлил воду.

Гастон указал на Бена.

– Il est gendarmerie. Peut-il aider?[24]

Официант пожал плечами и ткнул в сторону кухни пустой бутылкой.

Бен устремился к кухне, огибая переполненные столики. Гастон следовал за ним, уверяя всех, что Бен – gendarmerie.

– Что такое «gendarmerie»? – спросил Бен, прокладывая путь между посетителями. – Мне следует знать.

– Полиция в небольших городках за пределами Парижа. Тебе подходит.

В самом дальнем свободном полукабинете лежала девушка, свернувшись в клубок спиной к ним. Она выглядела как ворох розовой ткани – нечто похожее на купальный костюм.

– Это же трико, – понял Гастон. – Как в цирке.

– Она не знает своего имени, – сказал метрдотель по-английски и вздохнул с заметным недовольством.

– Лара. – Бен протянул руку и коснулся девушки. Её светлые волосы испачкались и спутались. Он осторожно перевернул её и увидел знакомые черты Лары.

Та посмотрела на него пустым взглядом.

– Она вся горит. – Бен коснулся её лица и глянул на Гастона. – Пусть немедленно вызовут «Скорую», или мы отвезём её в больницу на такси.

Гастон кивнул и отошёл с метрдотелем.

В ожидании Бен сел на пол, чтобы лучше видеть лицо Лары.

– Это я, Лара. Бен. Ты помнишь меня?

Лара безучастно глядела в пространство, редко моргая.

– Я прилетел по первому звонку. Ты пропала три дня назад. Ты знаешь, где ты? Ты в Париже.

Неподвижная девушка перед ним была как пустотелая оболочка.

Бен почувствовал прикосновение к плечу. Это вернулся Гастон, за ним стояли два санитара «Скорой помощи». Он действительно так долго просидел с ней здесь?.. Бен и Гастон отошли в сторону, чтобы позволить санитарам помочь Ларе.

– У неё шок, – резюмировал Гастон, послушав разговор парамедиков. Они поставили Ларе капельницу и вывезли наружу на носилках. Трио последовало за «Скорой» на такси в больницу «Отель-Дьё».

Время будто остановилось. В пустой комнате ожидания рядом с Беном громко передавали французскую телевикторину, закадровый смех бесил его, пока он наконец не встал и не выключил экран пультом. Но в отсутствие телевизора стали громче больничные объявления, которых Бен не понимал. Он уже прочёл Ларины переводы дневников Сесиль Кабо дважды и сидел с воспалёнными глазами, клюя носом, но каждый раз ловил себя на том, что засыпает, и принуждал бодрствовать, чтобы узнать, что произойдёт дальше. Но ничего не происходило. Они втроём просто сидели в тишине. Бен предположил, что ситуация вполне подходит под описание «дама в беде». И он вынужден был признать, что, прилетев в Париж, чтобы спасти Лару, снова почувствовал себя живым. После, как им показалось, нескольких часов, проведённых на пластиковых стульях, наконец появился врач. Гастон и Барроу вступили с ним в разговор, серьёзно кивая его репликам. Бен мысленно проклинал себя за то, что в старших классах не учил французский. Наконец врач тоже кивнул и ушёл.

– Звучит это всё как-то скверно. – Бен убрал руки в карманы и приготовился к худшему.

– Да, – Гастон выглядел деморализованным.

– У Лары сильная лихорадка, – объяснил Барроу. – Они не знают, инфекция ли это, но сейчас она не реагирует на антибиотики и любые другие препараты, которые ей дают. Она под капельницей, ужасно обезвожена, к тому же всё ещё в шоковом состоянии.

– Я хочу увидеть её, – сказал Бен.

Барроу покачал головой.

– Прямо сейчас посещения ограничены. Врачи подозревают заражение крови.

Гастон ушёл в поисках таксофона.

Наверное, он звонил Одри, подумал Бен. Бедолага. Никто бы не хотел совершать этот звонок.

Барроу сел на стул. Они заняли всю зону ожидания для родственников, где учёный корпел над дневниками, уделяя особое внимание отрывкам о приходах и уходах в цирк и о плохом самочувствии Сесиль. Бен тяжело опустился на стул напротив.

Они все уже запомнили в деталях историю, изложенную в трёх тетрадях, пока искали подсказки к тому, что могло случиться с Ларой в Тайном Цирке. Но не то чтобы кто-то в больнице поверил им, если бы ответ содержался в дневниках.

Вообще Бену и самому верилось с трудом. Раз эти дневники – фантастические сказки о другом измерении, ему отчасти хотелось рассматривать их как вымысел. Однако доску Уиджа, которая привела его к Десмонду «Дезу» Беннету, Бен всё ещё ничем не мог объяснить, не было у него и рациональной версии по поводу ритуальных убийств в Керриган Фоллз. В душе Бен Арчер был материалистом, так что потустороннее объяснение всего происходящего вызывало у него большие сомнения, и, не поговорив с Ларой, он не мог переменить своё мнение и принять его. Оставалась определённая вероятность, что Лару похитил тот же, кто до этого преследовал её, – человек. Этот момент могла прояснить только сама Лара – когда очнётся.

– Она писала, что путешествие туда и обратно тяжело переносится телом. – Барроу указал на строчку в заметках.

Вернувшийся Гастон сел рядом с ним.

– Да, но за два года работы цирка сотни людей путешествовали туда-сюда безо всякого вреда.

– Они оставались там не в течение трёх дней, – заметил Бен, прерывая их бесконечное теоретизирование.

– Как вы считаете, он придёт, если мы позовём его? – спросил Барроу. Он повернулся к остальным, по его настойчивому взгляду было ясно, что он совершенно серьёзен. – Когда Жиру умирал, Сесиль позвала его. И мы можем попробовать.

– И Жиру всё равно умер, а Сесиль получила только грёбаную карусель. – Гастон запрокинул голову, изучая потолок.

– Ненавижу ждать. – Бен, хоть и вымотанный до крайности, не мог расслабиться и постоянно вставал со стула и расхаживал из стороны в сторону.

– Это не поможет, знаешь, – сказал Гастон. – Если, конечно, цель не в том, чтобы отполировать ботинками пол.

Бен Арчер остро ощущал собственное бессилие. Ему всегда требовалось контролировать всё вокруг себя. А теперь он был здесь – кто бы мог подумать! – в Париже, ожидая, пока Лара очнётся, и одновременно с этим понимая: чем больше времени проходит, тем меньше её шансы выздороветь. По системе громкой связи женский голос звал врачей и время от времени повторял «code bleu» по-французски. Бена выводило из себя, что в этой стране он не понимал даже их грёбаный язык. Он потёр шею, мышцы отчаянно болели. Всё тело ломило, как от гриппа. Бен не спал уже больше сорока восьми часов.

– Я поеду в отель и приму душ, возможно, вздремну, – предупредил Гастон. У него на лице прорезались глубокие морщины, а под глазами залегли тёмные круги. Хотя он постоянно поглощал эспрессо и шоколадки «Тоблерон», на нём болталась одежда. – И тебе бы стоило сделать то же самое. Вид у тебя ужасный.

Сумку Бен всё ещё не распаковал – и надеялся только на то, что у него до сих пор забронирован номер в отеле и он сможет там зарегистрироваться.

– Успею в следующую смену, – сказал он. – Иди.

После ухода Гастона Бен устроился на стуле смотреть франкоязычный дубляж «Фотоувеличения». Вскоре он крепко заснул.

Звякнул лифт, и бригада уборщиков двинулась по коридору мыть пол и чистить стулья. От этого Бен проснулся. Он посмотрел на часы: шесть утра. Он проспал пять часов.

Бен вздрогнул от стука каблуков по натёртому полу, поднял глаза и увидел Одри Барнс. Она прошла мимо него, у неё было напряжённое, почти неузнаваемое лицо, её внимание было сосредоточено на коридоре перед ней.

Странное это было зрелище. Она уверенно прошагала по пустому коридору, миновала сестринский пост и вошла ровно в палату своей дочери.

Как будто точно знала, где её найти.

Глава 26

Двадцать четыре часа Лара балансировала между жизнью и смертью. Света не было, только матовая бесконечная чернота под веками. От боли всё расплывалось.

Ещё издалека звучал голос, тихий, но настойчивый.

Лара, вставай. Вставай.

Но голос не знал об ознобе, настолько сильном, что любое прикосновение ткани к конечностям причиняло Ларе боль. Её руки блестели от пота – холодного, как испарина на стакане с ледяной водой. Лара дрожала и всем сердцем желала потерять сознание, на время или навсегда, для неё уже не имело значения.

Покидая цирк, она взяла Сесиль за руку. Этого было достаточно, чтобы та полностью втянулась в Лару. Кроме того, ее тело было тщательно подготовлено, чтобы соответствовать собственному телу Сесиль.

Вот только Альтаказр ошибся.

Когда Лара шагнула обратно на парижскую улицу, ярко светило солнце, и ей немедленно стало плохо. За несколько секунд у неё возникла слабость, пульсирующая головная боль застучала в виски, и голова закружилась. Кафе через дорогу работало, и Лара двинулась туда нетвёрдой походкой, не осознавая, что теперь одета не в чёрный летний сарафан и джинсовую куртку, а в блестящее трико. Её обувь исчезла. У кафе официант попытался её отогнать. В растерянности Лара не понимала, что он говорит.

Её мучила жажда, и голова ужасно кружилась, но у неё не было при себе сумки. Что случилось с её сумочкой? На мгновение Лара запаниковала, пытаясь понять, где её паспорт, но вспомнила, что он надёжно заперт в сейфе отеля.

Она споткнулась, мужчина начал отгонять её интенсивнее и вышел на тротуар, чтобы задержать её там. Но Лара обнаружила, что ноги ей не повинуются. Также внутри неё теперь звучал голос.

Они думают, что ты пьяна.

– Но я не пьяна, – ответила Лара.

Не говори со мной, Лара. Они меня не видят.

– М? – этот голос был каким-то странным. – Сесиль?

Да. Лара, послушай меня. У твоего тела ответная реакция на то, что я в нём. Этого я и боялась. Потребуется время, чтобы приспособиться, если оно может поглотить меня. Если нет, то у нас будут проблемы посерьёзнее, но сейчас тебе нужно вести себя нормально. Ты меня понимаешь?

Оглядев улицу, Лара увидела, что все посетители в ресторане повернулись и глазеют на неё. Полные ложки с супом и кусочки утки на вилках застыли в воздухе, рты остались открытыми – все прервали еду и разговоры, чтобы посмотреть спектакль с ней в главной роли.

– Я понимаю.

У себя в голове Лара услышала тяжёлый стон и вздох разочарования.

Очевидно, что нет.

Появился мужчина в костюме и встал перед официантом.

– Вам следует уйти, сейчас же.

Лара не понимала его, но голос в её голове понимал.

Ты знаешь, где остановилась до того, как попала в цирк? Я не могу тебе помочь, эти улицы для меня выглядят иначе.

– Отель «Вивьен», – сказала Лара голосу.

Мужчина не сдвинулся с места и указал направо.

– Рю Вивьен. Отель «Вивьен». Allez.

Лара знала, что означает «allez» – «иди». Но её ноги подгибались, и ей вспомнился озноб, который она чувствовала в темноте. Жестокий озноб.

Лара. Лара.

Она не услышала свой ответ, но почувствовала удар коленями о тротуар и поняла, что разбила их до крови.

Здесь был Тодд. Тодд? Он выглядел пересвеченным – слишком яркое солнце, как иллюзия с карусели, и Ларе пришлось смотреть на него сощурившись. Она была так рада его видеть. Он ей поможет. Эта его версия была восхитительна – квадратный подбородок, каштановые волосы, собранные в низкий хвост. Он сидел на капоте машины, своего обожаемого «Мустанга». Той самой, с которой его разлучили, – автомобиль отбуксировали через весь город. А теперь он сидел на капоте, словно дня их свадьбы никогда не было. Вот так всё было бы, подумала Лара. На нём были чёрная футболка с длинными рукавами, джинсы и высокие чёрные кеды. Тодд рвал надвое травинку, и Лара поняла, что они припарковались в поле. Она повернулась и пошла по холму, не зная, что означает эта сцена, – пытаясь трактовать её как сон.

– Куда ты, Лара? – позвал Тодд. – Останься со мной.

Лара посмотрела вниз. Она была в трико, её колени кровоточили.

– Я не могу остаться с тобой, – сказала она. – Ты мёртв.

Что-то подсказывало ей, что это видение – ловушка или выбор. Этого эпизода между ними никогда не происходило, и признание его реальным окончательно решило бы её участь. Лара увидела, как кто-то выглядывает из-за дерева, жестом подзывая её к себе. Это был Мистер Тисдейл. Мы твоя судьба, – сказал он, не произнося ни слова, конечно. Она всё равно побежала к нему, подальше от Тодда, ни разу не обернувшись. Затем кто-то слегка похлопал её по плечу и перевернул. Она открыла глаза.

Мы его знаем?

– Лара. Это Бен. – Бен Арчер сидел рядом с ней на корточках, его чудесное лицо мучительно кривилось от волнения. Но это же невозможно. Бен не в Париже. О, как она по нему скучала. После этого снова начался озноб, и всё заволокло туманом.

Лара. Лара. Проснись.

Лара слегка приоткрыла глаза. Что-то было в её руке. Она услышала механический звук. Серые стены с надписями по-французски о том, как безопасно опустить кровать. Потом ничего.

Перестань бороться со мной, или мы обе умрём.

– Я не борюсь с тобой. – Она даже посмеялась над этим. Снова этот голос. Единственный, кого волновало, выживут они или умрут. – Бабах, – сказала Лара.

Да, бабах. И бабах – это плохо, поверь мне. Это случится с нами обеими: бабах – и всё.

Зашла медсестра, проверила пакет с раствором на капельнице и протёрла у Лары на лбу что-то, что пиликало. Холод перестал мучить её на время, но теперь снова подступал волнами. Женщина повесила за пустым пакетом из-под раствора ещё один полный. Лару сотряс приступ страшного озноба, а потом она снова заснула.

В самый трудный момент, когда она почувствовала, как качается на трапеции, а затем отпускает перекладину и внизу нет никакой видимой сетки, Лару успокоило знакомое прикосновение и голос матери. Она открыла глаза и ощутила у себя на щеке тёплую руку Одри, но снова задремала, а когда проснулась позже, палата была пуста.

Глава 27

В какой-то момент температура у Лары резко подскочила до 41,1 по Цельсию. Врачи искали вирусы, кровоизлияние в мозг, сепсис, но не обнаружили никакой причины. Медсёстры делали Ларе капельницы, холодные обтирания и инъекции дантролена.

Бен первым заметил, как Одри выходит из палаты Лары. По мрачному виду женщины он предположил худшие новости из возможных.

– Бен, – сказала она с бледной улыбкой. Было заметно, что она плакала.

– Одри. – Он был готов предложить помощь, быть полезным, заняться организацией похорон. Когда Бен мысленно перечислял эти задачи, глубоко внутри него начала разверзаться дыра. Лара не могла покинуть его, ещё прежде чем они успели начать. Он не был к этому готов. Недосып, недоедание, долгая дорога – всё, что было в эти три дня, – наложились друг на друга, и он обнаружил, что вытирает слёзы.

– Она поправится, – сказала Одри устало. Она взяла Бена за руку и крепко сжала.

Несколько часов они просидели бок о бок на пластиковых стульях молча. Затем жар у Лары спал и впервые установилась нормальная температура. Требовалось ещё восемь часов, чтобы она полностью пришла в сознание.

Но кое-что в действиях Одри несколько нервировало Бена. Он никак не мог разобраться, что к чему. Возможно, это правда был шок, но он никак не мог избавиться от мысли, что Ларе стало лучше только после того, как приехала её мать. Катализатором послужила Одри.

Когда в больницу вернулись Барроу и Гастон, Бен посвятил Одри в историю, изложенную в тетрадях. Трое мужчин по очереди просвещали её, уточняя и исправляя друг друга. Лучшее, о чём смогли догадаться Бен и Гастон, – что в 1926 году настоящая Сесиль Кабо, ослабев после родов, упала с трапеции и разбилась. Сильви исполнила своё обещание, забрала Марго и сбежала, до конца жизни выдавая себя за Сесиль Кабо.

Одри восприняла новости со стоическим отношением, удивившим Бена. Они раскрыли большую тайну о женщине, которая вырастила её, но Одри сидела на стуле, не выражая никаких эмоций. В её облике он видел Лару через несколько лет. Бен попытался подумать о том, как черты Джейсона и Одри соединились в Ларины – светлые волосы, большие зелёные глаза, вздёрнутый нос, но не увидел ничего от Джейсона. Во всём, кроме низкого голоса, Лара определённо пошла в мать. Тем не менее Бен никак не мог определить, что же не так с Одри. Он не мог не думать о том, что она как будто скорбит о чём-то, вместо того чтобы испытывать облегчение, что лихорадка её дочери прошла.

Одри встала и подошла к окну.

– Не надо было мне её сюда отпускать.

Гастон положил руку ей на плечо.

– Ты не могла этому помешать. Если она понадобилась цирку, они нашли бы способ заполучить её. И она бы ушла, Одри. Ты это знаешь.

Одри безучастно кивнула.

Бен знал, что Гастон говорит правду. Конечно, Лара бы ушла.

В полдень Бен решил поехать в отель. Перед уходом он остановился у палаты Лары, не спрашивая ни у кого, Одри или медсестёр, можно ли к ней зайти. Ему нужно было её увидеть. К его удивлению, она лежала с открытыми глазами. Бена охватил страх. Температура держалась слишком высокой и слишком долго. Врачи предупреждали их о том, что шоковое состояние могло вызвать поражение мозга.

– Я не умерла. – Голос звучал более хрипло, чем обычно, но интонация была абсолютно Ларина. – Прекрати смотреть на меня, как на покойницу.

Это была Лара, которую он знал, девушка из ресторана «У Делайлы». Бен понял, что может расклеиться прямо здесь перед ней от смеси изнеможения и облегчения.

– Ты должен забрать меня отсюда. – Лара сосредоточилась на нём. Глаза у неё были яркие, но она выглядела уставшей и бледной до прозрачности. Он и раньше наблюдал её в ужасном состоянии – в начале истории с Тоддом. Лара отекла от капельниц, но он был бесконечно рад слышать, что она чего-то требует. – Бен? Ты меня услышал?

– Я так счастлив, что ты в порядке…

– Ты не понимаешь, – перебила она, изучая свою больничную одежду. – Нам нужно убираться отсюда. Для меня здесь небезопасно.

– Давай я позову Одри. – Бен поднял палец.

– Моя мать здесь?

– Лара, ты приходила в сознание и отключалась несколько дней. Конечно, она здесь.

На мгновение Бен испугался, что её мозг действительно повредило что-то ужасное. В голове у него промелькнула мысль о реабилитационных центрах, он испугался, не инсульт ли это, но, к его удивлению Лара натянула на себя одеяло с ловкостью человека, который по крайней мере физически был в норме.

– Бен? С тобой что-то не так?

– Нет. – Он удивился ясности её речи и сосредоточенности.

– Ты меня слышал? – Она осмотрела палату. – Полагаю, с учётом того, сколько здесь французских знаков «salle d’attente[25]», что мы всё ещё во Франции? Я в опасности. Скажи моей матери, что нам надо ехать домой прямо сейчас.

Он присел на стул рядом с ней.

– Можешь подождать, пока тебя посмотрит врач, прежде чем сбегать? Ты пережила тяжёлое испытание.

Она фыркнула и уставилась в стену, как будто что-то продумывала.

Дверь открылась толчком.

– Я слышала здесь какой-то шум, – сказала Одри, просовывая голову в палату.

– Матушка, – обрадовалась Лара, – ну слава богу!

Одри обхватила лицо ладонями и заплакала.

– Ты правда в порядке.

– Естественно, я в порядке, – Лара посмотрела на них обоих. – Нам нужно отправляться домой, – повторила она. – Прямо сейчас.

– Мы скоро поедем. – Одри присела на край кровати Лары и начала гладить дочь по волосам. – Тебе надо отдохнуть.

– Мне угрожает опасность, – настаивала Лара.

– Нет, – ответила Одри. – Не угрожает.

– Ты не понимаешь! – воскликнула Лара.

– Я всё понимаю, – сказала Одри увещевающим голосом. – Сейчас ты в безопасности.

У Бена был миллион вопросов к Ларе, но он не мог заставить себя сформулировать ни один из них.

– Тебе надо отдохнуть, – повторила Одри. – Теперь я здесь. С тобой ничего не случится.

– Но… – начала Лара.

Одри потянулась и снова провела рукой по волосам дочери. К изумлению Бена, глаза Лары начали закрываться, казалось, она борется с желанием спать, но Одри продолжала гладить её по голове. – Отдыхай.

Уже проваливаясь в сон, Лара пробормотала:

– Он прислал мне билет.

– Я знаю, – сказала Одри.

Глава 28

Восемь часов спустя по настоянию Лары врачи отпустили её из больницы, всё ещё пребывая в недоумении по поводу причин лихорадки. Но поскольку все жизненные показатели были в норме, и она настаивала, что хочет уехать, не было никаких весомых причин оставлять её в стационаре.

Лара была сильно взволнована и всё ещё хотела немедленно ехать домой в Керриган Фоллз. Гастон устроил им четверым вылет первым же рейсом на следующее утро.

Бен видел, как вытянулось лицо Барроу от этих новостей. Он надеялся поговорить с ней о том, что она видела в цирке. Он подстерёг Бена у кофемашины в вестибюле отеля.

– Она что-нибудь сказала?

– Нет, – покачал головой Бен, не менее обеспокоенный поведением Лары, чем Барроу. – Она сейчас очень неразговорчива, но ей многое пришлось пережить, так что, я думаю, этого следовало ожидать.

Пока Лара отдыхала у себя в номере, остальные собрались на диванчиках в вестибюле отеля, как верные придворные.

– Она хочет более ранний рейс, – сказала Одри.

– Мы никак не можем улететь раньше. – Гастон окончательно вышел из равновесия.

Через несколько часов Бен заглянул в её номер. Лара сидела на краю кровати, словно решала, что делать дальше.

– Мы можем поехать на Монпарнас?

– Ага, – сказал он и потянулся к внутреннему телефону. – Я только позвоню Одри.

– Нет. – Она помотала головой. – Только мы вдвоём.

– Почти десять часов. Я не уверен, что это хорошая идея.

Лара только что вернулась едва ли не из мёртвых – и вот уже предлагает какой-то новый замысел на Монпарнасе.

– Тогда я сама пойду. – Она полезла в шкаф за курткой.

– Нет, я пойду с тобой, но определись, пожалуйста, – бросил Бен раздражённо. – Ты твердишь нам, что здесь для тебя небезопасно, а теперь собралась бежать на Монпарнас – в одиночку – в поисках лишних неприятностей на свою голову.

– Я тоже по тебе скучала. – Она улыбнулась.

Когда они на такси миновали мост через Сену и быстро проехали мимо Дома Инвалидов к Монпарнасу, Лара выглядела растерянной. Она слегка касалась пальцами стекла в дверце, словно удивляясь хрупкости и мимолётности вида за окном.

Аптеки, продавцы техники с телевизорами, рестораны с рекламными афишами неаппетитной, пластикового вида еды – она с изумлением провожала их взглядом.

– Вы можете высадить нас здесь, – сказала Лара таксисту, когда они добрались до кольца. Она уже выскочила за дверь, пока Бен расплачивался с водителем и выбирался из машины следом. Он нашёл Лару у входа в «Кафе дю Дом», разглядывающей вывеску.

– Оно не изменилось!

Бен подумал, что это странный комментарий, но после всего, что Лара пережила, он был счастлив уже тому, что она стоит на ногах и говорит в основном связно. Так что он ничего не сказал, хотя обнаружил, что до сих пор злится на неё. Хотя Барроу и Гастон были убеждены, что её похитил какой-то сверхъестественный цирк, Бен в этом сомневался. Странности в её поведении, однако, лишь усиливали его подозрения.

– Что ты хочешь делать? – Бен не знал, есть ли цель у этой авантюры, но сейчас Лару завораживала обычная парижская улица.

– Я просто хотела снова увидеть это место. – Лара вертела головой во все стороны, озираясь в изумлении. Бен не дал ей закружиться на месте – она привлекала слишком много внимания. Это заставило его задуматься, когда она ела в последний раз, возможно, еда могла немного поправить её состояние. Бен смог оставить на ресепшене записку для Одри с сообщением о том, куда они пошли. Он решил, что они займут места в ресторане, а потом Бен быстро улизнёт в туалет и позвонит Одри подтвердить, что Лара в порядке.

– А почему бы нам не поесть?

Обрадованная Лара повернулась к нему.

– О да, я бы с удовольствием поела!

– Хорошо, – кивнул Бен и взял её за руку. Она переплела их пальцы, и они перешли улицу и нашли итальянский ресторан на бульваре Распай, где были места на открытом воздухе. Кондиционер овевал их прохладным ветерком – ночь была душная, в воздухе парило.

– У Пикассо была студия вон там. – Лара показала направо. Бен повернулся посмотреть, куда она указывает, хотя подумал, что странно для Лары знать что-то о студии Пикассо. Сейчас, на Монпарнасе, она выглядела энергичной и живой, двигала по столу солонку, как будто для неё было в новинку трогать предметы. Она поражалась спортивным автомобилям и одежде, вывернула шею вслед прохожему с ирокезом и пирсингом.

Бен заказал себе бокал вина и отказался повторять заказ для Лары. Та насупилась и отхлебнула глоток из его бокала, прежде чем он успел попробовать. Он был очень рад, когда пряный напиток полился ему в горло. Господи, ему действительно надо было выпить. Поколебавшись, Бен повертел в руках бокал.

– Не хочешь рассказать мне, что случилось?

– Ты знаешь, что случилось. Я пошла в цирк. – Лара откинулась на сиденье, устремив взгляд на поток машин и не встречаясь с ним глазами. На лице у неё играла ребяческая улыбка.

– На самом деле?

– В каком смысле «на самом деле»?

– Я думал, что тебя могли похитить.

Лара изобразила протестующую гримаску.

– В тот праздничный вечер, после того как мне померещилось, что я видела Тодда, там был один странный мужчина.

– Господи. – Бен сел удобнее. – Сначала Тодд, теперь странный мужчина. Сколько же народу было на этом долбаном вечере.

Она коротко засмеялась.

– Я уже видела этого мужчину в детстве. Он сказал, что мне нужно отправиться в Париж, потому что он может рассказать мне, что случилось с Тоддом. После этого я не могла не поехать.

– А тебе не приходило в голову, что это может быть какой-то чокнутый псих?

– О, ну он и правда чокнутый псих, но нет, это не приходило мне в голову, – сказала она. – Ни разу, даже когда я сидела с Гастоном и Барроу с проклятым билетом в кармане, я не сомневалась, что должна пойти. – Лара подняла одну ногу на стул и рассмеялась, как часто смеялась в баре у Делайл – глубоким горловым смехом. Это был первый её искренний смех, который услышал Бен – и тут же понял, насколько переживал, что она никогда не вернётся к жизни. – Скажи, разве ты бы не пошёл? Даже билет был магическим. У него выступила кровь, когда я попыталась надорвать его.

– Это фантастическая история. – Бен отодвинул свой бокал и задался вопросом, почему же все так уверены, что вокруг них творится что-то потустороннее.

Она вскинула бровь и села ровно.

– Ну а что, по-твоему, со мной случилось?

– Женщина, которая преследовала тебя, могла тебя похитить и накачать наркотиками.

– А потом? – В Ларе что-то изменилось, появилась уверенность, которой он не видел раньше. – Она меня просто отпустила?

Бен вынужден был признать, что в этом не было смысла. Если бы Лару похитили из-за картины, то потребовали бы выкуп. Никаких требований не поступало.

Он скрестил на груди руки.

Кое-что беспокоило его по поводу Лары. Возможно, горюя по Тодду, Лара вообразила себе этот цирк, этот билет. Она могла вот так бродить по улицам Парижа несколько дней. Он знал, что её бабушка, Марго, страдала от душевного расстройства. А если это случилось и с Ларой? Может быть, это так сильно потрясло Одри?

– Я уверена, есть те, кто и не подумал бы, что пойти в Цирк Дьявола – отличная идея, – сказала Лара, не подозревая о том, какие рассуждения бродят в его голове, – но потом я вспомнила, что люди в Париже годами мечтали об этих билетах. Насколько я знала, они все благополучно вернулись. Мне нужны были ответы, и я пошла. Я стояла у дворца Броньяр, одну минуту там ничего не было, а потом на этом месте появился цирк. Не шатёр, Бен. Целое здание в другом измерении. Я проехала на колесе обозрения над рекой Стикс в сопровождении обезьянки – которая, возможно, является осуждённым на адские муки Бенито Муссолини. Там были роскошные залы. Жиру очень точно запечатлел, как там всё выглядит. Всё немного расфокусировано, и цвета резкие и перенасыщенные. – Она вздохнула. – Я знаю, что это звучит как бред, правда знаю. Да, это Ад, и всё же это одно из самых волшебных, великолепных мест, какие я когда-либо видела.

– Ты отсутствовала больше двух суток.

– Ты мне выговариваешь? – поддразнила она. – Я смотрю, они вызвали силы быстрого реагирования. Что, во Франции нет полицейских?

– Очевидно, нет таких, которые допускают идею Дьявольского Цирка. – Бен посмотрел на улицу. – Эти двое перепугались до смерти. – Он взял Лару за руку. – И я перепугался… и разозлился. Я был жутко зол на них и на тебя.

– Ты до сих пор на меня злишься. – Она крепко сжала его руку. – Мне казалось, что меня не было часа два, не больше. – Она отпила глоток воды и тоже задумчиво глянула на улицу. – Всё настолько иначе выглядит.

– Что?

– Монпарнас.

Бен растерялся.

– Иначе, чем два дня назад?

Лара не ответила, отклонившись в сторону, пока официант, потянувшись через её плечо, расставлял перед ними салаты со свежим итальянским сыром, томатами и базиликом.

– Так ты получила ответы, которые искала? – Бен опустил взгляд в свою тарелку, стараясь не показывать Ларе, что от одного только упоминания имени Тодда сердце в его груди кололо. То, что она всё это сделала, подвергла себя опасности ради ответов – ответов, которые он, Бен, не смог ей дать. Он потерпел неудачу, в точности как его отец с делом Питера Бомонта.

Она взяла свой бокал, крепко стиснув в руке, как будто могла его уронить.

– Он мёртв.

– Как ты это…

– Если ты не против, я бы хотела сама немного переварить эту информацию. – По её пронзительному взгляду он понял, что лучше не спрашивать. Она отдалилась, словно плыла в море в ритме прилива. – Я попрощалась. Больше нет смысла его искать. И Питера Бомонта тоже.

– А Десмонда Беннета? – Бен отпил вина и поставил бокал обратно на стол. Он не говорил ей, что появилось третье дело.

Лара наклонилась вперёд и встретилась с ним взглядом.

– А что ты знаешь о Десмонде Беннете? – затем на её лице появилась понимающая улыбка. – А, тебе немного помогла доска Уиджа?

– Откуда ты?.. – изумился Бен. – Я заходил в «Оформим и накормим», и там старая спиритическая доска по буквам написала «ДЕЗ». Я пошёл, поднял дела 1944 года, и угадай, что я нашёл.

– Десмонд Беннет пропал в 1944 году. Он был возлюбленным моей бабушки Марго. Это она дала тебе подсказку. О, к слову: она мертва и существует только внутри цирка. – Она отломила кусочек хлеба и обмакнула его в оливковое масло. – Но ты же наверняка можешь всё объяснить, ничего магического не происходит.

– Я признаю, – сказал он, – что в последнее время видел то, что не могу объяснить.

Бен слышал, как шумно разгоняются машины на улице, как смеются люди, выгуливающие собак, звон столовых приборов – когда стукались о столы вилки и ложки. Он подумал о том, что Пикассо работал всего лишь в паре домов отсюда. Это было действительно волшебное место здесь, в Париже. Он осознал, что им с Марлой стоило путешествовать чаще.

– Я никогда не поддерживала оккультную версию, объясняющую исчезновение Тодда, ты помнишь. Но ты когда-нибудь задавался вопросом, почему в нашем городе нулевая преступность?

– Я полагаю, ты знаешь, что я задаюсь этим вопросом каждый день.

– Начиная с Марго, – сказала Лара, – моя семья каждый год использовала защитное заклинание – девятого октября. И оно действует, исключая один раз за тридцать лет, когда на одну ночь чары спадают. Ты читал дневники, да?

– Да. До сих пор голова кругом. Такая сказка.

– Я знаю, что ты скептически настроен, но всё описанное в этих дневниках – правда. Это дело рук Эсме, так что теперь нам нужно найти её портрет. Мне надо увидеть, как она выглядит.

– Сейчас?

– Мы не улетим до одиннадцати утра завтра. У нас есть двенадцать часов. Нам нужно найти её, прежде чем она найдёт нас.

– Лара, ей же около ста лет, – озадаченно напомнил Бен. – Ты имеешь в виду, что нам нужно найти её могилу?

– Нет, – помотала головой Лара. – Она вполне себе жива. Это Эсме гналась за мной на кладбище Пер-Лашез.

– Лара, я повторю ещё раз: ей бы было сейчас сто лет.

– Она выглядит не на сто. И бегает отлично. – Лара подозвала официанта и указала на тирамису. – У тебя есть выбор. Либо я сумасшедшая, и ты можешь объяснить всё, или я в своём уме, но творится какое-то странное дерьмо. Я знаю правду, и мне нужны ответы. Ты либо идёшь со мной, либо нет, но я не хочу, чтобы ты помогал мне, если ты мне не веришь. Я могу взять с собой Барроу. Это зависит от тебя.

Он поудобнее устроился на стуле. С момента, как он в последний раз видел её на крыльце после приёма, в ней произошла перемена. Неуверенная девушка, которая скрывала от всех своё горе, ушла. Эта Лара не испытывала сомнений. Он никогда раньше не видел её настолько уверенной в чём-либо, но за год, что её знал, он всегда считал её ментально стабильной. Она заслуживала его доверия сейчас. Внезапно люди вокруг показались Бену подозрительными.

– Расскажи мне всё с самого начала.

Она улыбнулась и откинулась на спинку стула, крутя свою вилку.

– Закажи лучше себе крепкого кофе. Он тебе понадобится.

Глава 29

Утром Лара и Одри встретили Бена, Барроу и Гастона за завтраком. Когда Лара спустилась в фойе отеля, все уже с нетерпением ждали её.

– Плохие новости, – объявил Гастон. – Наш рейс перенесли. Нам переоформили билеты на завтрашнее утро.

– Значит, теперь у нас больше времени послушать историю, – заметил Барроу.

За круассанами и булочками с шоколадом Лара пересказала историю ещё и им.

– Нам нужно найти портрет Эсме, – заключила она, отставив в сторону фарфоровую чашку.

– Я двадцать лет как ищу эту картину, – с вызовом напомнил Барроу.

– И Лара за несколько недель обнаружила две из серии. – Гастон отхлебнул свой вечный эспрессо. – Ставлю на то, что она и последнюю оставшуюся найдёт.

Барроу уступил.

– Понимаю, что Эмиль сказал Сесиль, будто от стыда выбросил портрет Эсме, но я сомневаюсь, что он вправду его уничтожил, – предположила Лара. Она чувствовала внутри боль Сесиль, бремя носить в себе иную сущность. Острые приступы тоски настигали её всякий раз, когда именем Жиру легко перекидывались между собой члены группы. Лара осознавала, что это эмоции Сесиль, хотя теперь они принадлежали и ей тоже.

– Согласен, – кивнул Барроу. – Художник не станет уничтожать своё творение, особенно великое. Он не мог не знать, что эти три картины – нечто особенное.

– Фрагонар сказал, что его отец нашёл картину «Сесиль Кабо начинает полёт» буквально среди старого хлама, – сказал Гастон.

– В те времена в этом районе чуть-чуть торговали произведениями искусства, – вспомнил Барроу. – Хорошо было бы для начала осмотреть квартиру Жиру, но, честно говоря, шансов мало.

– У всего этого предприятия шансы на успех были невелики, – вклинился Бен. – Мы с Ларой попробуем добраться до дома, где находилась его старая квартира.

– Я проверю записи по поводу других картин, которые примерно в то время продавали и покупали на Монпарнасе, – Барроу встал из-за стола, опуская на лоб солнечные очки. В Париже снова выдался жаркий и влажный день, но его белые джинсы и чёрная футболка выглядели охлаждающе свежими. – Картину могли добавить к другой покупке, если в те времена считали, что она не очень много стоит.

Лара подумала, что мать выглядит очень уставшей.

– Ты лучше возвращайся и отдохни. Мы пробыли здесь дольше, уже привыкли к часовому поясу.

– Я просто хочу, чтобы ты была осторожна. – Одри коснулась её руки.

– Давай выберемся на небольшую экскурсию. – Гастон взял Одри за руку. – Я покажу тебе мой родной город.

– Я позабочусь о ней, Одри, – сказал Бен.

– Ты можешь составить мне компанию, – поправила Лара, вскидывая на плечо сумку-мессенджер. – Позаботиться о себе я могу сама.

Бен и Лара взяли такси до старой квартиры Эмиля Жиру на Монпарнасе, всего в нескольких кварталах от места, где они ужинали накануне. Ларе не требовалось сверяться с картой улиц. Сесиль знала дорогу на рю Деламбре. Когда открылась дверь подъезда, Лара почувствовала душевную боль Сесиль внутри, особенно когда она взглянула на лестницу на второй этаж и на его дверь.

Снова вернуться в его дом.

– Ты в порядке? – Лара неприятно удивилась, услышав собственный голос – она забыла, что не одна.

– Мгм? – хмыкнул Бен в недоумении. – Да, в порядке.

– Да, конечно же, – поддакнула Лара, успокаиваясь. Сесиль не ответила, и Лара почувствовала укол острой жалости.

Здание было в не очень хорошем состоянии, и Лара подумала, что скрипучую лестницу не ремонтировали ни разу с тех пор, как здесь жил Жиру. Хотя старое дерево всё ещё сохраняло красоту, оно сильно обветшало из-за небрежного отношения. Чёрно-белую плитку на полу заменили новой, но дешёвенькой. Всё в этом многоквартирном доме выглядело таким же запущенным, как и в те дни, когда Жиру снимал здесь студию.

Бен постучал в дверь квартиры на первом этаже.

Через некоторое время им открыла старая женщина. Волосы у неё были красного, почти бордового цвета, но виднелись седые корни. Она была одета в чёрный спортивный костюм «Адидас».

– Bonjour, – сказала Лара. Она позволила Сесиль говорить за неё на превосходном французском: – Вы владелица дома?

– Да, – сказала дама. Она скрестила на груди руки защитным жестом, на её ногтях блестел ярко-красный лак.

– Вы не знаете, кто владел этим домом до вас? – Лара заглянула мимо женщины в её квартиру. Там был беспорядок, но Лара увидела, что все стены увешаны картинами разных периодов и стилей. Пастельные рисунки импрессионистов помещались на собственной отведённой им стене над розовым бархатным диванчиком.

– Мой отец, – сказала дама и прикрыла дверь, пресекая Ларино любопытство. – А до него – моя бабушка. Мы владеем этим домом больше восьмидесяти лет. А в чём дело? – Она с подозрением перевела взгляд с Бена на Лару.

– Я ищу очень старую картину с цирком. Это необычный портрет укротительницы львов – девушки. Художник, который написал эту картину, одно время жил тут. Мы подумали, что есть шанс, что картина осталась здесь.

– Вы что, утверждаете, что мы её украли? – Женщина повысила голос и вызывающе положила руку на дверной косяк.

– Нет, ничего подобного, – поспешно отказалась Лара. – Художник умер. Может быть, она в то время просто перешла к хозяйке или к кому-то из соседей.

– Она ценная? – спросила женщина по-деловому.

– Oui, – подтвердила Лара. – Довольно ценная. Есть ли у вас подвал или чердак?

– Спроси её, не забрали ли что-то немцы во время войны, – пробормотал Бен, засунув руки в карманы и покачиваясь с носка на пятку.

Женщина поняла слово «немцы» и покачала головой.

– Они никогда нас не беспокоили. Я ничего не видела. – Она начала закрывать дверь, но Лара была быстрее.

– Это очень ценная картина, – проговорила Лара, вручая ей визитку Барроу. – Вот это человек из Сорбонны, обратитесь к нему. Мы всего лишь пытаемся найти её. Вам за неё заплатят.

Женщина посмотрела на них с опаской и закрыла дверь. На улице Бен надел солнечные очки и сказал:

– Она лжёт.

– Как ты это понял?

– Это моя работа. – Он подошёл к бордюру и задрал голову, изучая дом. – Она думает, что мы пытаемся её обворовать, так что не говорит нам, что она знает.

– Я бы подумала то же самое, – заметила Лара. – Если бы кто-то пришёл ко мне домой, утверждая, что ищет картину, я бы немедленно позвонила тебе.

Бен указал на кафе на противоположной стороне улицы.

– Если моя догадка верна, она предпримет какие-то шаги. Давай просто посидим там и посмотрим, что произойдёт.

– Серьёзно? – Лара посмотрела на закрытую дверь.

– Серьёзно.

Через несколько минут они уже нашли столик снаружи и заказали два кофе с молоком и водой.

Бен устроился в кресле и повернулся лицом к дому.

– Мне кажется, я начинаю привыкать к этому, – сказал он, барабаня по столу и подставляя лицо солнцу. Он был одет в накрахмаленную белую рубашку с закатанными рукавами и бриджи-карго. Немедленно он начал подгибать рукава ещё на один отворот.

– Приятно знать, что твои накрахмаленные рубашки совершили путешествие, – шутливо сказала Лара, поправляя солнечные очки. Она пристально следила за домом, пока добавляла сахар в кофе и размешивала крошечной ложечкой. С учётом того, что её пытались убить, она поймала себя на том, что периодически озирается, высматривая даму с «конским хвостом». Устраиваясь в парижском плетёном кресле, она решила попробовать завязать светскую беседу.

– Так ты первый раз в Париже?

– Oui. – Бен рассмеялся, попробовав произнести своё первое французское слово. – Мы с моими накрахмаленными рубашками не так много путешествовали, разве что на Ямайку или на острова Киз.

На противоположной стороне улицы дверь дома открылась, и появилась женщина, прихрамывая, как будто у неё болело колено. Теперь на ней были солнечные очки и кроссовки, и, похоже, она накрасила губы.

– Провалиться мне на этом месте. Вот и она, – прошептала Лара. – Садимся ей на хвост?

– Именно. – Бен улыбнулся.

– Иди без меня, – бросила она и жестом подозвала официантку.

Бен посмотрел на неё без особого энтузиазма, но она замахала на него, понуждая идти, так что он поднялся с кресла и быстро пошёл вслед за женщиной. Лара видела, что он добрался только до конца квартала. Оплатив счёт, Лара присоединилась к нему, и они затаились за деревом на широком бульваре. Женщина постучала в дверь в квартале от её собственного дома.

– Она недалеко ушла, – отметила Лара. – Могла бы просто позвонить.

– Потому что она хочет увидеть картину. – Бен взял карту и притворился, что внимательно её рассматривает.

Открыл мужчина в бразильской футболке, они с дамой обменялись несколькими краткими словами, прошли в дом, закрыли дверь и пробыли внутри где-то двадцать минут. Затем женщина с красными волосами появилась снова, сложив руки на груди, и поспешно устремилась обратно в старый дом Эмиля. Бену и Ларе пришлось быстро выдвинуться вперёд неё, чтобы их не обнаружили.

Бен записал адрес на клочке бумаги.

– Попросим Барроу узнать, кто здесь живёт. Могу поспорить, что картина в одном из этих двух домов. Они просто не знали, что она ценная.

– Но как они могли не знать? – Лара шагала по улице, уперев руки в бёдра, потом подобрала свои длинные волосы и связала их в пучок резинкой. – На Монпарнасе было пруд пруди известных художников. Наверняка старая картина хотя бы могла заставить владельца задуматься.

Было немного досадно уходить ни с чем. Лара разочарованно вздохнула.

– Ты же не думала, что мы просто ворвёмся туда и выйдем с картиной, а, Нэнси Дрю? – развеселился Бен.

– Нет… – Но её лицо выдало её. – Да, – призналась она и обмахнулась ладонью от жары.

– Выходы на клиента так не работают. Мы заронили зерно. Поверь мне, мы здесь кое-что привели в движение.

Лара улыбнулась ему.

– Ты просто гений для полицейского, которому никогда не приходилось бороться с преступностью.

– Я знаю, – сказал он со смешком. – Куда мы дальше?

Ответила не Лара, а голос в её голове.

– Мы можем пойти на рю Муфтар?

– Может, поедем на рю Муфтар? – предложила Лара, вторя голосу.

– На рынок? – Бен пожал плечами. – Давай.

Они провели день, прослеживая прежний путь Сесиль. Лара чувствовала себя экскурсоводом, ощущая приливы чужой радости, когда Сесиль снова видела каждое место. Лара почувствовала и её разочарование, когда они побывали в квартале Ле-Аль, где рынка, который помнила Сесиль, больше не было. Несмотря на волшебный день, она продолжала оглядываться через плечо и выискивать в толпе кого-то, кто может оказаться Эсме.

Позже группа собралась в небольшом ресторанчике «Друан» рядом с Парижской оперой на прощальный ужин. Ночь была тёплой, но собиралась гроза, так что они выбрали столик под бежевым тентом и понадеялись на лучшее. Гастон для начала заказал бутылку мёрсо и северного вина из Роны Сира.

За какую-то неделю Лара успела привязаться к Гастону и Барроу. Она чувствовала глубокое удовлетворение от всего, что им вместе удалось открыть. Альтаказр обещал ей ответы. Он сдержал слово, но теперь в ней поселилась неоспоримая печаль. Свои ответы она получила. Тодд был мёртв. После всех этих лет она теперь понимала суть своей магии, и на её плечи легла тяжесть её происхождения. Она и её мать – частично демоны. Она отправится домой и либо успешно вернёт Эсме в Тайный Цирк, либо умрёт, пытаясь это сделать. В маловероятном случае, если у неё получится, она уже согласилась, хотя и неохотно, стать хранительницей Тайного Цирка, находящегося, по всей видимости, на восьмом уровне Ада. Она же та самая, в самом-то деле.

Оглядев стол, Лара решила максимально наслаждаться этим вечером. Она подсела к Барроу и рассказала ему все подробности о цирке. Он так оживился, что едва не забыл заказать фаршированного ягнёнка с салатом и французским карри.

Напротив сидел Бен Арчер. О нём Лара сожалела больше всего. Ей бы хотелось, чтобы у них было больше времени.

Наконец Барроу поднял тост:

– За Дам Тайного Цирка!

Все чокнулись бокалами.

Позже Одри заснула, слегка похрапывая. Лара лежала без сна.

– Он не изменит своё решение? – потихоньку спросила она у Сесиль. – Мне придётся провести вечность в цирке?

Он не меняет свои решения, Лара. Мне жаль.

– Ты можешь заснуть или что-то в этом роде? Мне кое-что надо сделать.

Конечно.

Лара выскользнула из комнаты, прошла на цыпочках по коридору и нашла номер 504. Она постучалась, и Бен Арчер открыл дверь. Он не удивился.

Лара притащила два местных винных бокала и мини-бутылку шампанского.

– Эта крошечная бутылочка стоила пятьдесят долларов, и я собираюсь её распить.

– Тебе никто не говорил не пить вино?

– Мы во Франции, Бен, – сказала она шёпотом. – Здесь все пьют вино.

– Для человека в опасности ты слишком много шастаешь без сопровождения. Твоя мать знает, что ты здесь? – Он широко распахнул дверь.

– Что-что ты мне только что сказал?

Он не задёрнул шторы, и из окна видел был освещённый двор «Оперы-Комик». На ступеньках возле окошка кассы расположились скейтбордисты и влюблённые парочки. Вид открывался великолепный. Лара услышала хлопок пробки и звук лопающихся пузырьков в бокалах.

– Не смог заставить себя закрыть шторы. – Бен подошёл и встал позади неё, но не прикасаясь.

– Я тебе когда-нибудь говорила, откуда у меня любовь к мужчинам в форме?

– Я даже не знал, что ты любишь мужчин в форме.

– Шериф Броуди в фильме «Челюсти». – Она хихикнула.

– Ну, его накрахмаленным рукавам далеко до моих.

– Да, – Лара повернулась к нему лицом. – Далеко.

Он держал свой бокал с шампанским.

– Я думал, что ты умерла. Когда я увидел, как твоя мать идёт по коридору и плачет, я целую кошмарную минуту представлял свою жизнь без тебя.

Лара крепко поцеловала его, скрывая ужасную тайну, что довольно скоро он действительно останется без неё. Теперь она принадлежала Тайному Цирку.

В конце концов она отстранилась. Было кое-что важное, что ему следовало знать. И сейчас, и на будущее.

– В каком бы состоянии я ни пребывала, ко мне тогда приходил Тодд. Он сидел на своей машине и предложил мне пойти с ним. Я знала, что это выбор. – Глаза Лары наполнились слезами. – Но я сказала ему, что не могу идти с ним.

Она посмотрела Бену в лицо, на котором сияли огни Парижа.

– Теперь я знаю, что вернулась ради тебя.

Часть 3

Тайна Эсме

Глава 30

Снова в своей старой кровати на ферме в Керриган Фоллз Лара спала спокойно. Поглощение Сесиль всё ещё требовало от её тела больших усилий. Но голос внутри неё затих с тех пор, как они покинули Париж.

– Ты ещё здесь?

Ничего.

Было большое искушение решить, что всё это было сном, вот только желание поехать на Монпарнас и на рынок на улице Муфтар несколько дней назад Ларе не принадлежало. Были небольшие признаки того, что она не одна в своём теле и что Сесиль наблюдала за миром, из которого ушла больше чем семьдесят пять лет назад.

На этот раз не было никаких сомнений, что Лара останется на ферме. С возвращения на прошлой неделе Одри хлопотала над ней. В это время мать ходила за продуктами. Лара не сомневалась, что она наберёт маленьких шоколадок, пирожков и пастромы из индейки – всю Ларину любимую утешительную еду. К ним присоединится Карен, и они сядут с попкорном смотреть старые фильмы Хичкока. Она чувствовала, как сердце Сесиль бьётся чаще каждый раз, когда она видит Одри и Лару вместе. Её внучка и правнучка – её наследие.

Как экскурсовод Лара сходила на старое кладбище Керриган Фоллз, чтобы показать Сесиль могилу Марго и вторую, с надписью «Сесиль Кабо», которая на самом деле была местом погребения Сильви. Лара подумала, что Сесиль это понравится.

– Она хотела, чтобы твоя жизнь продолжалась, – сказала Лара вслух голосу внутри себя. Сильви была единственным живым связующим звеном между ними. Они обе знали и любили её.

– Что с ней стало? – спросила Лара наконец. – Я видела тебя и Марго в Тайном Цирке, но Сильви там не было.

В итоге голос в её голове заговорил: Она была человеком, поэтому спокойно скончалась. Она не была связана с цирком, как мы. Мы наполовину демоны, поэтому возвращаемся к нему. И ты тоже вернёшься к нему в цирк.

– То есть я так или иначе закончу в Тайном Цирке, – сказала Лара, обнадёженная тем, что не одна. Возможность разделить тайну с кем-то другим, даже с бестелесным голосом в голове, делала её более сносной. – Можешь рассказать мне, как выглядит Эсме?

Могу только описать её.

– Картина! – осенило Лару. – Ты не можешь поделиться со мной воспоминаниями?

Нет. К сожалению, не могу. Но если я увижу её, я тебе скажу.

– То есть мы просто ждём её? – спросила Лара. Альтаказр не дал им никакого плана, они просто соединились в одно для битвы.

Она сама найдёт нас, Лара. Наберись терпения и наслаждайся временем, которое у тебя есть.

* * *

На следующее утро Лару разбудил от крепкого сна звук поднимающихся жалюзи в спальне. Она подняла голову – в окно било утреннее солнце.

– Господи, – простонала Лара. Где-то вдалеке слышались кукаренье петуха и звук заводящегося трактора. – Какого хрена?

Рядом стояла Одри, скрестив руки.

– Сегодня мы варим варенье. Появились ягоды.

Лара накрыла голову подушкой.

– Я не варю сегодня варенье, матушка. Я сплю, а потом придёт Карен.

Мать подняла подушку, и Ларе в глаза ударил солнечный луч.

– В прошлые выходные пошла черноплодка. Мне нужна помощь, пока не стало слишком жарко.

Одри хлопнула в ладоши, и Лара почувствовала основательный удар в живот – вельштерьер Хьюго приземлился на неё и засопел в ухо. Хьюго был тёзкой ловитора из дневника Сесиль. Этот меховой Хьюго также умел прекрасно ловить… теннисные мячики. Хотя сбор ягод действительно был одним из его любимых занятий, даже больше удовольствия ему приносило собирать яблоки осенью. Он путал их с мячиками и пускал слюни над корзинами, в которых кучами громоздились свежие яблоки, несколько штук – испорченные следами его зубов. Большую часть верхнего слоя яблок с укусами Хьюго приходилось выкидывать, когда пекли пироги.

– Серьёзно, Хьюго? Почему ты всегда на её стороне? Всегда от маленьких одни неприятности. – Терьер склонил голову набок и зарылся под покрывало. – А где остальные?

– Пенни и Оджоб, как ты знаешь, не любят собирать ягоды. Хьюго тем не менее пойдёт, – добавила мать, как будто когда-либо вставал вопрос об участии Хьюго. Для собак Оджоб и Манипенни вообще любили удивительно мало – в основном охранять хозяек. Они не отходили от Лары с тех пор, как она вернулась из Парижа, и её удивило, что их нет на кровати.

Она спустила ноги на пол – мать всё ещё стояла в дверях, скрестив руки. Лара отпихнула назад пуховое одеяло и выкрутилась из запутанных покрывал.

– Ты там застыла, матушка?

Одри фыркнула и вышла из комнаты. На лестнице послышались её шаги, а за ними – суматошное царапанье когтей Хьюго, когда он спускался по ступенькам. Одри позвала с лестничного пролёта:

– Поторапливайся!

Лара натянула брюки и серую толстовку на молнии и собрала волосы в хвост. Поискала свои солнечные очки. Было семь часов утра, то есть внизу в зарослях ещё холодно, к тому же в некоторые дни комары могут сожрать заживо. Как зомби, Лара спустилась по лестнице, схватила чашку кофе, выпила и отправилась к трактору.

Одри убрала волосы в тугой хвост и надела солнечные очки-вайфареры в черепаховой оправе. От неё пахло только что нанесённым репеллентом от комаров и лосьоном для загара. Одри завела пыльный старый трактор «Джон Дир» и выжала сцепление. Грохот старой машины спорил с другим, новым трактором на следующем поле. Она повела его по извилистой дороге мимо газовых скважин в густой подлесок. Лара с Хьюго на руках ехала в прицепе за трактором, в ногах у неё стояли пустые корзины.

Это Саймон Уэбстер, её дед, первым привёл Лару в заросли дикой черноплодки, расположенные далеко на задворках фермы. Он показал ей тайное место из пышных кустов у скошенной дорожки. В полную противоположность тому, чего от него ожидали, Саймон прекрасно заготавливал консервы и пёк пироги; он научил Лару раскатывать корочку пирога – он всегда делал булочки с корицей из остатков корочки. Когда дорога обогнула скважины, дом исчез из виду. Трактор с громыханием и стуком проехал по деревянному мосту через небольшой ручей, и они направились в густой лес. Солнце сияло над головой, иногда проглядывало сквозь полог ветвей и пятнами блестело на золотистых волосах Одри.

Трактор замедлился достаточно, чтобы Лара спрыгнула и прошла вперёд проверить, созрели ли ягоды. Лара и Одри взяли по большой корзине и отправились к кустам, Хьюго лаял перед ними. Вокруг повсюду блестели солнечные пятна, и лесная тишина была приглашающей. Как только Лара пробилась через плотно сомкнувшиеся заросли, её обдало душистым запахом спелых тёмно-фиолетовых гроздьев, дозревающих на солнце, ещё раньше, чем она увидела светло-зелёные листики кустов. Невозможно было угадать заранее, в каком состоянии ягоды будут в этом сезоне, наполовину приходилось руководствоваться предчувствием. Если бы Саймон не показал ей дорогу, Лара прошла бы мимо. Оценив размер рощицы, Лара начала собирать ягоды, те падали в корзину с глухим стуком.

Одри напевала что-то – Лара узнала песню Хэнка Уильямса «Your Cheatin» Heart», одну из её любимых. Вскоре она перешла бы к Пэтси Клайн, потому что не умела петь йодль. Но напев оборвался на середине.

– В Париже ты зашла слишком далеко. Ты об этом знаешь, – сухо и строго сказала Одри. Она резко прекратила собирать ягоды.

Лара не видела её лица.

– Я знаю.

– Я с ума сходила от беспокойства, – продолжила Одри странно спокойно. – Ты пропала на три дня. Мне сказали, что у тебя было обезвоживание и лихорадка, когда тебя нашли лежащей у бистро. – Кусты снова содрогнулись, Одри потянула за ветку, выбирая спелые ягоды из листьев. – Ты расскажешь мне, что случилось?

– Я не думала, что меня так долго не было. Мне показалось, что прошло несколько часов. – Лара без особого энтузиазма подёргала кусты, чувствуя, что не отказалась бы от ещё одной порции кофе. – Это место невозможно описать.

– Ну, попробуй.

Лара изучала листок с божьей коровкой на нём.

Куст зашумел, Одри обирала его с противоположной стороны. Потом возникла пауза. Ягодник замер неподвижно, мать думала.

– Когда мне было шесть лет, я впервые увидела его в поле. Он был с женщиной – с твоей матерью, Марго. Они говорили о том, что я «та самая». Сильви сказала мне никому об этом не рассказывать.

– Тебе надо было рассказать мне, – возразила Одри.

– Я знаю, что надо было, но Сильви – Сесиль – как бы то ни было – взяла с меня слово никому не рассказывать. А ещё в день, когда ты научила меня заклинанию, мне надо было сказать тебе, что накануне вечером он был на карнавале.

– На вечере у Риволи? – вскричала Одри и отодвинула в сторону куст, чтобы видеть Лару.

– Он сказал, что мне нужно приехать в Париж. И тогда он даст мне ответы по поводу Тодда.

Одри рассмеялась и покачала головой.

– Конечно же, он никогда ничего не делает безвозмездно. Я говорила тебе, что не хочу с ним связываться. Я хотела, чтобы мы были нормальными.

– Он назвал тебя «маленькой умной шалуньей».

– Неужто? – В голосе Одри прозвучало презрение.

– Он честно выполнил свою часть сделки, – сказала Лара, собирая гроздья спелых ягод, сладкий запах которых усиливался, когда их отрывали от стеблей. После многих лет такой работы она делала это быстро. Лара ссыпала ягоды в свою корзину, вытащила из трактора два складных шезлонга и разложила их. – Здесь только мы с тобой, можно кое о чём тебя спросить? – Для собственной безопасности Лара решила сохранить в тайне от всех, что внутри неё спрятана Сесиль. – Ты читала дневники Сесиль?

– Да.

– В цирке я узнала, что Эсме нравится убивать мужчин, которых мы любим… своеобразная месть Сесиль. Она начала с Эмиля. После него были Десмонд, Питер и Тодд. – Лара нагнулась сорвать травинку и позволила последнему имени повиснуть в воздухе. Она не хотела смотреть на мать, пока задавала этот вопрос, – но не могла не спросить: – Ты ничего не хочешь мне рассказать о Питере Бомонте?

Лара всё же взглянула на Одри – та смотрела на солнце, опускающееся за деревья. Стрёкот цикад, обычный звук вирджинского лета, то нарастал, то стихал. Одри как будто впитывала всё – и солнце, и историю, как большую ценность. Обстановка была совершенно безмятежная – сочная зелень холмов и спелые ягоды.

– Они с Джейсоном вместе играли в группе. Они были лучшими друзьями. Я сначала познакомилась с Джейсоном, но когда в комнату вошёл Питер… – Она помедлила, уйдя в свои мысли. – Я никогда в жизни никого так не любила, как его, Лара. Никогда. – Она сделала глубокий вдох, словно собиралась с силами для продолжения. – Но Питер в душе был бродягой, дикарём. Мало чем отличался от Тодда.

Одри помолчала, позволив сказанному уложиться в голове. Как будто с луковицы счищали слой за слоем, сейчас Лара видела ту сторону матери, о которой раньше не имела ни малейшего представления. Одри попыталась отколупать что-то со своих шорт – Лара не сомневалась, что там ничего не было, просто она занимала руки, пока выкладывала свою историю, то, что хранила взаперти вдали от всех.

– Я с самого начала знала, что он сумасбродный. В то лето это был своего рода треугольник – Джейсон, Питер и я, но я знала, что после Дня Благодарения они собираются поехать в Лос-Анджелес. А я останусь здесь, – наконец Одри упёрла руки в бёдра. – Я давно хотела тебе сказать – всегда, но боялась как-то нарушить твою связь с Джейсоном. Ты так за него цеплялась. Твой биологический отец – Питер, Лара. Не Джейсон. Накануне его исчезновения я сказала Питеру, что беременна. Честно говоря, когда он пропал, я решила, что он просто сбежал. Как и ты, я была сбита с толку. И пока не пропал Тодд, думаю, где-то в глубине души я всегда считала, что Питер оставил меня, чтобы избежать ответственности. Мы не знали, что и думать. Мы с Джейсоном оба были убиты горем. Конечно, привлекли полицию, но те тоже полагали, что он просто собрался и уехал. Его мать годами давила на них, пока его наконец не объявили погибшим в начале 1980-х.

– Ты не думала, что с ним случилось то же, что и с Десмондом Беннеттом? Никто не посчитал?

Одри рассмеялась.

– Ты даже не представляешь себе, как мы тогда жили. Саймон и Сесиль столько всего умалчивали о матушке. Теперь, зная то, что ты мне рассказала, я думаю, что матушку, наверное, погубило исчезновение Десмонда – заодно с Альтаказром. Уверена, что он ей не помог.

– Почему никто из вас не сказал мне, что мой отец – Питер?

Одри опустила солнечные очки и встретилась взглядом с дочерью.

– Я никогда не говорила об этом Джейсону. Не видела смысла – и до сих пор не вижу.

Лара резко выдохнула. Джейсон Барнс не был её биологическим отцом. Что ещё хуже, он даже не знал об этом. За некоторые вещи Лара цеплялась в своём самоопределении. Одна из них: что Джейсон Барнс – её отец. Она думала, что унаследовала от него способности к музыке – но теперь получается, не от него, а от Питера Бомонта. Тогда она вспомнила, как он смотрел на неё, когда она играла песню Питера. Как будто увидел призрака.

– Ты уверена? – Лара уселась на свой шезлонг. – Что он мой отец?

– Ты когда-нибудь видела фото Питера? Конечно, все всегда говорили, что они с Джейсоном похожи как братья, но, по-моему, это некоторое преувеличение. Ты очень похожа на Питера.

Она видела только одну фотографию. Ту, которую показал ей Джейсон, когда они были вдвоём на радиостанции. Что-то в тот день потянуло её к Питеру, но она подумала, что он просто был в центре внимания фотографа. Лара ошибалась. Дело было в другом, в родственной близости.

Одри встала и начала яростно дёргать ягоды с другой делянки кустарников, черноплодка тяжело сыпалась в корзину.

– Это не моё дело, но ты должна сказать ему, – заметила Лара.

– Я думаю, и Джейсон, и я пытались как-то жить дальше, каждый по-своему. Я думаю, что на каком-то уровне он догадался, но он ведь тоже любил Питера. Один взгляд на тебя – и я не могу представить, чтобы он не знал правду, – вздохнула Одри. – Тогда… никто из нас словно не мог продолжать жить без него, так что ты заполняла эту пустоту.

– Пока могла.

Одри повернулась.

– До тех пор, пока не стало нечестным просить тебя об этом. В реальности Питер был бы ужасным отцом. Я бы никогда не остановила его отъезд в Лос-Анджелес – это была его мечта на самом деле, не Джейсона. Когда я сказала Джейсону, что беременна, он будто обрёл в тебе смысл. Если бы Питер был жив, всё бы повернулось иначе. Я любила Питера, но в конечном итоге ты получила лучшего отца.

– Но тебя же это тоже устраивало. Ты сама так говорила.

Одри молчала, не двигаясь.

– Отсутствие Питера почти разрушило меня. Я сделала всё, что могла.

Лара посмотрела на свою корзину – та наполнилась. Она подошла к матери, к этому таинственному созданию, которое всегда казалось невероятной яркой личностью, такой цельной, и принялась вместе с ней таскать корзины к трактору. Сегодня она поедет домой и поможет матери готовить варенье. Она разольёт его по герметичным стеклянным банкам, тщательно запечатает крышки, наклеит этикетки и подпишет дату. Лара забралась на водительское сиденье трактора. У всех есть свои секреты и причины их хранить.

Прости её, Лара.

Секрет внутри неё был прав.

Дома Лара проверила электронную почту. Пришло одно письмо от Эдварда Бингемптона Барроу с темой сообщения: «СРОЧНО! Найдена третья картина!»

Гастону и Ларе:

Картина «Сильви на скакуне» в эти выходные была представлена в газете «Фигаро» вместе со статьёй об Эмиле Жиру и трёх портретах. Мы нашли третью картину – портрет Эсме! Из-за всей этой шумихи вокруг картин мы получили звонок от женщины из дома, где находилась старая картина Жиру. Она заявила, что у неё на чердаке есть картина, которая по описанию соответствует пропавшему третьему полотну «Эсме, укротительница львов». Мы с Мишо немедленно отправились посмотреть на него. Я очень рад сообщить вам, что оно подлинное. Прикрепляю фото!

Лара нажала на вложенное фото – и у неё кровь застыла в жилах.

Глава 31

Вернувшись в участок, Бен обнаружил три пропущенных звонка от Дойла, но никакой записки. Он терпеть не мог, когда Дойл так делал. Также на электронную почту пришли два письма от Ким Ландау. Бен навёл на них курсор, но не смог заставить себя открыть ни одно.

Накопилась стопка писем, и он принялся разбирать их, в основном какие-то рекламные рассылки, которых полицейские участки всегда получают массу. Выкидывая листовки о распродажах в мусорную корзину, Бен посмотрел на доску. Он попросил Дойла вернуть её обратно в подвал, но помощник никогда не следовал приказам. Лара сказала, что Тодд, Питер и Дез мертвы, и больше нет смысла искать их. Бен пошёл вытащить кнопки, на которых держались записки и фотографии, но обнаружил, что до сих пор не может разобрать эту доску.

Тут его внимание привлекла одна деталь – фото Питера Бомонта, которое висело на доске практически год, но сегодня Бен кое-что заметил. Он был так занят размышлениями о человеке в кадре, что никогда не думал о самой фотографии. Сняв её с булавки, он перевернул фото и провёл пальцем по краю.

Бен набрал мобильный номер Дойла.

– Здорово, шеф. – На заднем плане слышались звуки видеоигры. Дойл, видимо, был дома.

– Что случилось такого срочного? Ты звонил мне три раза. Ты мог просто оставить записку.

– Ну я решил, что такое должен сказать вам в личном порядке.

– Тогда почему лично ты не здесь? – Бен не любил говорить таким тоном, но сейчас Дойл просто вывел его из себя.

– Да я простыл сегодня. В общем, вы же меня просили разузнать про Десмонда Беннетта.

Свист и ругань Дойла указывали на то, что он, вероятно, потерял в своей видеоигре ещё одного тролля.

– И? – Бен приводил в порядок свой стол. Должно быть, здесь сидел Дойл, потому что всё лежало не на своём месте. Он представил, что Дойл садится в его кресло, чтобы понять, каково быть начальником, всякий раз, как Бен покидает участок.

– Вы не поверите, с кем Десмонд Беннетт был помолвлен!

Бен подождал продолжения, но слышал треск на линии и звук, с которым Дойл стучал большим пальцем по кнопке пробела.

– Короче, ещё до того, как Марго Кабо вышла за Саймона Уэбстера, она сбежала с Десмондом Беннетом. Но ей было всего семнадцать, и Сесиль не подписала бы форму родительского соглашения на брак. На самом деле это из-за исчезновения Беннета Марго познакомилась с Саймоном. Он эту историю обозревал для газеты.

– Занятно. Что-то ещё?

– У нас тут случилось убийство, пока вы были в отъезде.

– Что? Кто?

– Да шучу я, шеф. Но мне пришлось доставать летучую мышь из чьей-то квартиры на Джефферсон-стрит. Надеюсь, я не подхватил бешенство. – Дойл посмеялся. – Мне уже завтра будет получше, – и добавил: – О, хотите ещё долбанутых деталей? Может, в этом ничего особенного, но Десмонд Беннетт в своё время был знаменитым, так что о нём вышло много репортажей. У меня на столе газетная вырезка о его смерти.

Бен подошёл и взял статью. Десмонд Беннетт действительно был именно таким красавцем, каким его описывала Эстер Херстон. Он положил рядом фото Питера Бомонта, ища какое-то сходство. Бен перевернул фото Питера Бомонта и перелистнул газету. И понял, что ответ всё это время был перед ним.

Глава 32

Проверяя часы, Бен уже знал, что должен сделать. Заложив руки в карманы, он поднялся на холм. Он заметил пустое место рядом с домом, там, где всю ночь стояла машина – у неё была утечка масла. День был из тех, когда кажется, что вот-вот разразится сильная гроза. Было необычайно влажно, и Бену даже захотелось услышать раскат грома над головой – возможно, это бы его немного охладило.

Он давно не влезал в дома, едва ли не с детства, но всё ещё знал, как открыть подвальное окно, обстучав его. За несколько стратегических ударов окно легко поддалось, как всегда. Бен пролез внутрь, повис на руках и приземлился на сушилку, а затем соскользнул на пол.

Потребовалось несколько секунд, чтобы его глаза привыкли к темноте. Он не хотел включать свет, поэтому осторожно перемещался, пока не достиг той части подвала, где должна была находиться лестница. Бен медленно поднялся, ступенька за ступенькой. Он добрался до верха и задержал дыхание, когда ему пришло в голову, что дверь может быть заперта на щеколду, и в таком случае он окажется заперт внизу. Но когда он повернул ручку, дверь на кухню свободно открылась. Когда на лестницу упал свет, Бен заметил у её подножия несколько больших серо-зелёных мешков, сложенных на полу в штабель почти в три фута высотой. Он оставил дверь открытой и снова спустился: у стены лежало ещё четыре заводских мешка с известью.

Известь.

Бен поднялся и отправился дальше. Длинный коридор вёл в прихожую и на лестницу. К его удивлению, рядом с ней лежали три чёрные дорожные сумки из одного набора, сложенные в порядке от большей к меньшей, ткань раздавалась в стороны так, будто они были набиты под завязку. Если бы он не был уверен раньше, эта деталь была достаточно очевидной уликой того, что она собиралась сбежать.

Тем не менее он должен был убедиться. Вернувшись по коридору, он нашёл рамку с фотографией ровно на том месте, где помнил. На ней была река Керриган на излучине у старой мельницы, где течение делало самый крутой поворот, нечёткий снимок, как капсула времени из семидесятых, с передержанными, ненасыщенными цветами. Вытащив фото из полицейского досье Питера Бомонта, Бен поставил два снимка рядом. Дерево, оттенок фотографии – совпадали. Они были сняты с разницей в несколько минут.

Он внимательно изучил остальные чёрно-белые фотографии в рамках с паспарту. Перед старым фото гонок на выживание Бен замер как вкопанный. Присмотревшись, он различил машину с началом номера, написанным на двери. Судя по конструкции автомобиля, он относился примерно к 1943 году. К нему Бен приложил газетное фото машины Десмонда Беннетта. Они идеально совпали. В совокупности эта композиция напоминала стену трофеев.

Когда Бен со всей возможной тщательностью рассматривал фотографии Деза Беннетта и Питера Бомонта, сходство следовало искать не в людях. У них был один и тот же фотограф.

В 1938 году в этом доме жила бабушка Марлы Виктория Чемберс. До сих пор Бену ни разу не приходило в голову, что, несмотря на всю любовь Марлы к истории, он никогда не видел ни одной фотографии членов её семьи. Большинство фотографий по всему дому были новыми черно-белыми снимками, которые сделала сама Марла, кроме этой группы у лестницы. Но для человека, который любит старые фотографии, – и утверждает, что очень привязан к своей семье, – тут не было ни единого снимка никого из её родных. На самом деле, когда он познакомился с Марлой, её мать только что умерла. Но у неё не было ни одного фото или альбома её родителей. Он поломал голову, вспоминая странные способы, которыми Марла все эти годы избегала фотографирования. Свадебные фото? Нет. Они поженились чуть ли не тайно. Бен вспомнил, что как-то брал с собой «Полароид»; но она отвернула голову, и кадр вообще не получился.

Из дневников Сесиль Кабо Бен помнил, что Сесиль и Эсме невозможно было запечатлеть на картине или на фотографии. Лучший способ не попасть в объектив камеры – быть фотографом. В тот вечер на праздничном карнавале Марла попала на фотографии? Нет. В последнюю минуту она затащила Бена в кадр вместо себя.

Смеясь над собой, Бен осознал, насколько это была блестящая находка. Она всегда была за камерой, а не перед ней. Теперь он чувствовал себя форменным идиотом. Он так сильно увлёкся, когда встретил её. Она была такой утончённой. Он так отчаянно пытался её удержать. Однажды он спросил её о матери, и она начала плакать, поэтому он больше никогда не развивал эту тему.

Почему я не настаивал? Потому что она была дамой в беде.

Бена напугал незнакомый шум, сердце у него заколотилось. Он уже собрался улизнуть обратно в подвал, но услышал, как открылась защёлка, и что-то упало. Он не сразу понял, что это был почтальон. Он выглянул в гостиную и увидел аккуратную стопку писем с резинкой, лежащую на полу перед дверью, прямо под щелью для почты.

В прихожей он неслышно прошёл мимо кучи почты и поднялся по лестнице. Теперь он точно себя компрометировал. Если бы Марла вернулась домой, наверху он оказался бы в ловушке без возможности выйти. Он прошёл мимо дальней спальни – запасной, где жил в конце их брака. В комнате произошли радикальные изменения. Как будто Марла подчистила каждый дюйм пространства, которого Бен когда-либо касался. Даже кровать перекрасили в белый цвет. Занавески были синие, ковёр тёмно-синий, а стены оклеили обоями с цветочным узором, настолько перегруженным деталями, что это принесло бы Бену много бессонных ночей.

– Господи, – пробормотал он вслух.

Он прошёл по коридору в спальню хозяйки, не зная точно, что именно ищет. Кровать была не прибрана и не застелена – также несвойственно Марле. Он сел на кровать и потрогал мятые простыни. Затем перешёл к выдвижным ящикам прикроватной тумбочки, перевернул несколько вещиц. Резинки для волос и закладки. Бен отодвинул тумбочку от стены. Ничего. Приподнял матрас. Опять ничего. Ну, сомнительно было, что Марла будет что-то прятать под матрасом, она же не мальчишка-подросток. Он подошёл к высокому комоду и открыл в нём каждый ящик, проводя рукой до задней стенки. Нижнее бельё, футболки, джинсы и шарфы. Ничего. Мельком Бен увидел своё отражение в зеркале на дверце шкафа – немыслимо было допустить, что он может так себя вести. Это была безумная идея.

Бен открыл другую дверцу шкафа и полез назад, глубоко на полки, где Марла хранила обувь. Туфли, туфли, пара ботинок. Он раздвинул свитера и внизу на самом дне нашёл несколько пар беговых кроссовок. Пришлось встать на колени и потянуться через них. Рука Бена наткнулась на что-то мягкое. Он опустился на пол и вытащил одну старую кроссовку – и не смог даже вспомнить, когда Марла в последний раз носила именно эту пару. В мыске кроссовки лежало нечто тяжёлое. Бен полез туда и достал предмет – предметы. Это была связка ключей. На цепочке был логотип «Мустанга», а также старый ключ от «Форда» и ключ от джипа. Он много раз видел их дубликат на Лариной цепочке для ключей. Пропавшие ключи от машины Тодда Саттона.

– Твою-то мать! – Бен сел на пол и отшвырнул ключи в сторону, словно они жглись. Он не думал, что на самом деле найдёт здесь что-либо. Вся эта вылазка была рассчитана на то, чтобы доказать, что он ошибался насчёт Марлы.

Бен собрался, стараясь ничего не трогать. Даже думать так о ней было отвратительно. Они прожили вместе десять лет – десять лет! Да, иногда она бывала равнодушной и холодной, но не могла быть убийцей – и уж точно никоим образом не столетней дочерью демона. Бен остановился и рассмеялся. Невзирая на всё что он узнал во Франции, мысль, что его Марла может оказаться Эсме, звучала просто бредово.

Я должен ошибаться. Я должен доказать, что ошибаюсь.

Он поднялся, посмотрел в окно на их маленький дворик, который с прошлого октября превратился в роскошный сад. Марла все силы бросила на его создание: изысканные декоративные урны и скамейки, экзотические многолетние растения и кустарники. До сегодняшнего дня Бен не замечал в подвале мешков с известью. Когда он вообще спускался туда в последний раз? В октябре или в ноябре? Он не заметил мешков или чего-то в этом роде. Любопытная деталь – известь.

Погрузившись в свои мысли, Бен спустился по лестнице, вышел через заднюю дверь в сад и взял лопату. Возможно, он добьётся только того, что в итоге будет выглядеть очень глупо, но Марле в любом случае надо было кое-что объяснить, разве нет? Хотя бы ключи Тодда Саттона, спрятанные в кроссовке в её шкафу. Он осмотрел сад, пытаясь определить, что делала бы Марла, если бы хотела кого-то похоронить. Заметив место, где бывшая жена поставила бетонную скамейку, которую, как он помнил, заказала прошлой осенью, Бен подошёл и сдвинул её прочь, удивлённый её тяжестью. Длина примерно подходила, и бросались в глаза характерные признаки слоя свежей извёстки, смешавшейся с окружающими растениями и землёй.

Бен не мог представить, как ей удалось вырыть достаточно глубокую яму, но ведь во все недели после исчезновения Тодда Саттона он вообще не думал об этом доме и саде. Он был на фермах Кабо с Ларой. Он копал быстро, но вскоре запыхался. Углубившись на три или четыре фута, Бен ступил в яму, чтобы удобнее было копать. После ещё многих взмахов лопатой полотно ударилось обо что-то твёрдое, похоже по звуку на камень, но не совсем. Лопата Бена поддела и оторвала клочок джинсовой ткани. Он сдвинул землю в сторону и обнаружил серый кед «Конверс».

Это был тот самый кед. Лара несколько раз описывала его полицейским. С тех пор Бен замечал такие кеды на любом мужчине и оглядывал его, чтобы посмотреть, не прилагается ли характерная обувь к человеку, похожему на Тодда Саттона.

О господи. Бен прислонился к стенке вырытой им ямы и потёр челюсть. Это реально.

Изо всех сил стараясь переварить всё, что предстало перед ним, – как вещественные доказательства, так и прочитанную им безумную сказку о цирке, – он выбрался из ямы и начал ходить вокруг. Только он собрался вернуться в дом и позвонить Дойлу с телефона на кухне, как услышал звук, с которым закрылись железные ворота.

– Что ты здесь делаешь? – Марла была одета в джинсы, чёрную футболку-поло от «Лакост» и эспадрильи.

Бен проследил её взгляд до раскопа, который он только что вырыл у них в саду.

– Должен задать тебе тот же самый вопрос.

Она держала руки в карманах. У неё были те же длинные каштановые волосы ниже плеч и те же ясные голубые глаза. Она выглядела в точности как женщина, которую он знал все эти годы. Марла бесстрастно заглянула в яму.

Бен указал на могилу.

– Это Тодд, блядь, Саттон, Марла.

Он повернулся к кухонной двери.

– Куда ты? – Её голос повысился буквально на полтона, не больше.

– Я звоню Дойлу.

– Не надо этого делать. – Она двигалась медленно, почти как робот. – Ты должен выслушать меня, Бен. Это очень важно. – Она шагнула к нему, и он инстинктивно отступил. – Это был несчастный случай. Ты не знаешь, каким мог быть Тодд Саттон. Позволь мне объяснить.

И он действительно хотел её послушать, правда хотел.

Марла несколько раз начинала говорить, но останавливалась.

– Давай зайдём внутрь.

– Мне и здесь хорошо.

Она забормотала своё объяснение:

– У нас кое-что было, но я порвала с ним. Он мог вести себя жестоко. В день его свадьбы он пришёл ко мне в дом около часа, хотел, чтобы мы сошлись снова. Знаешь, он не хотел жениться на ней.

– Он пришёл сюда, – Бен указал на землю, – в этот дом?

Марла смутилась.

– Да, конечно. В этот дом. Он пытался убедить меня сбежать с ним, но я сказала нет. После этого всё пошло не так. Он пытался утащить меня в машину, я оттолкнула его, он упал и ударился головой. Я запаниковала. Я не знала, что делать, Бен. Это была ужасная, ужасная случайность. – Она закрыла лицо руками. – Пожалуйста, Бен. Послушай меня. Мы можем просто закопать его тело и продолжить жить как ни в чём не бывало. Бен, посмотри на меня. – Голубые глаза Марлы блестели от слёз. – Ты должен мне поверить.

У неё было такое красивое, полное надежды лицо. За все эти годы Бен выучил наизусть каждую линию, тень и угол её лица. Он души не чаял в этой женщине и бросился в их брак, как в омут головой. Как легко было бы сейчас поверить ей и заново забросать землёй труп Тодда Саттона, словно он никогда ничего не видел. Но такое объяснение было просто чушью.

Он громко, почти с присвистом, выдохнул.

– Я хочу поверить тебе, Марла, я правда хочу, но только потому, что не желаю верить, что был женат на той, кто могла сделать вот это. – Теперь он имел дело не с простым убийством. Если она сделала это с Тоддом Саттоном, то перед ним стояла не смертная женщина. – Вот о чём я думаю, Марла: мужчины начали пропадать с 1944 года. – Он потёр лицо рукой и понял, что размазал по себе грязь. – И будь я проклят, если последнее место, где видели машину Десмонда Беннетта, – не здесь, на этой улице.

– Да откуда, по-твоему, я должна знать о каком-то убийстве в 1944 году?

– Ты убила не только Тодда Саттона, но также Десмонда Беннетта и Питера Бомонта.

Она громко рассмеялась.

– Ты себя слышишь, Бен? Ты с ума сошёл?

– Да неужели? Тут у нас под клумбой лежит Тодд Саттон! А Питер Бомонт, наверное, вон под теми грёбаными кустами азалии, нет? Мы подняли в архиве дело Десмонда Беннетта. Дойл только что мне сказал, что в последний раз Деза видели на этой улице перед этим домом.

– И что? Я тогда ещё даже не родилась.

– Мы к этому вернёмся. – Бен поднял палец. Когда он был на взводе, его голос становился громче. – Я мог и не заметить эту мелкую деталь по поводу Деза Беннетта – улица большая, если бы не фото Питера Бомонта. Ты допустила небрежность, Марла. У нас в коридоре висит фотография реки Керриган примерно 1974 года. А близнец этой фотографии лежит в полицейском досье Питера Бомонта. Я всё думал, что в Питере Бомонте такое знакомое – но это было не его лицо, а фото! Я годами ходил мимо следующего кадра, который ты сняла, на вон той стене у нас в коридоре.

– Эту фотографию сделала моя мать, Бен. Я понятия не имею, когда это снимали.

– И ещё один снимок гонок дерби рядом с ним. Судя по виду машин, я сказал бы, что он 1943-го или 1944 года. Что это были за фотографии, трофеи? Хватит нести чушь, Марла. – У него заходили желваки на челюсти, и он понял, что был прав. Это осознание подтолкнуло его к патетической манере евангелистского священника. – Я подумал, не странно ли, как Марла ностальгирует по своей семейной усадьбе? Но хоть убей, я ни разу не видел ни одной долбаной фотографии ни одного члена её семьи. Ни одного. И тогда меня озарило. Я ведь и ни одной твоей фотографии никогда не видел. Даже фото с нашей свадьбы. – Он посмеялся сам над собой, как будто только что придумал самую каверзную шутку на свете. – И всё встало на свои места. Это не деньги мешают тебе продать наш дом, это проклятые трупы, которые гниют у нас под клумбами. Ты убила Тодда Саттона не случайно. Не дури мне голову. И я вижу, что ты съезжаешь – сбегаешь на самом деле, – разве нет? У тебя сумки собраны, – он посмотрел на яму. – Не то чтобы я тебя не понимал.

Марла негодующе молчала, скрестив руки перед собой.

– На прошлой неделе мне звонила Лара Барнс. За ней кто-то гнался на кладбище Пер-Лашез. В тот понедельник, кажется. Где ты была, Марла? Насколько я помню, когда я проходил мимо, на крыльце лежало несколько газет. Я подумал, что это странно, но решил, что, раз мы больше не женаты, это не моё дело.

– Это и правда не твоё дело, но я водила группу ребят из исторического общества на сплав через пороги. Я тебе об этом говорила.

– Где?

– Что? – упёрлась она.

– Где был этот сплав, Марла?

– В Западной Вирджинии.

– Где именно? Я хочу проверить. – Он вытащил телефон. – Кто может это подтвердить, Марла? Одно имя. Скажи мне одно имя – и я признаю, что сошёл с ума. Но я могу поспорить, что на самом деле ты была в Париже. – Бен встал и шагнул обратно в могилу. Гнев и боль пробудили в нём новые силы, и он начал яростно копать. – Как тебя угораздило? Все эти годы? Я хочу увидеть то, что ты сделала. А когда я закончу здесь, я начну копать там, – он махнул в сторону большого скопления кустов. – Или можешь избавить меня от хлопот и показать пальцем.

С каждой новой выкопанной лопатой земли по щекам Бена всё сильнее катились слёзы. Он вытер руки о куртку и продолжил копать. Он работал, пока не отрыл покойника полностью. Тело было неестественно вывернуто, как будто его швырнули в яму на скорую руку. Бен был рад, что не мог видеть, что осталось от лица за спутанным клубком длинных тёмных волос. От этого зрелища его затошнило.

Бормоча «Господи», он вылез из ямы, и его вырвало рядом с каменной дорожкой. За два или три дома от них заработал электроинструмент – вероятно, электропила. Нормальный дом с нормальными звуками. Это странным образом успокаивало. Жужжание пилы было последним, что он услышал, перед тем как почувствовал сильную боль в затылке и всё почернело.

Бен очнулся и обнаружил, что его руки и ноги связаны изолентой. Марла понемногу подталкивала его ближе к могиле, выравнивая его ноги и туловище параллельно краю ямы, чтобы было легче потом скатить его внутрь. Реальность обрушилась на него – бывшая жена собиралась похоронить его заживо на его собственном заднем дворе.

Бен начал кричать. Марла зажала ему рот рукой, и он укусил её. Она отдёрнула руку и затем с силой ударила его по лицу, от чего его голова, которая и без того болела, буквально запульсировала от боли. Марла оторвала ещё один кусок изоленты и заклеила ему рот.

– Ты думаешь, что я чудовище. – Она наклонилась, изучая дело своих рук. – Что же, ты понятия не имеешь о чудовищах, Бен. Но я могу показать тебе чудовищ. – Она встала: он услышал, как хрустнули её колени. – Ты спросил, стоило ли их убивать? Ответ – да. Я живу уже сто лет. Убийства – то, что держит меня в живых. Каждые тридцать лет, как по часам, я нахожу добровольную жертву. – Она улыбнулась. – Ну, возможно, «добровольную» – не совсем то слово. Тем не менее я продолжаю жить и выглядеть вот так.

Она вытерла лицо и потянула ноги Бена к яме. Он лягался и пытался кричать, но звук был сдавленный, и жужжание пилы, продолжавшей работать за несколько домов по улице, заглушало его полузадушенные призывы.

– Эсме.

Имя странно звучало через изоленту, но это привлекло её внимание.

– Да, Бен. – Марла встала на колени рядом с ним. – Она продолжала придвигать тело Бена к краю ямы, чтобы сбросить его к Тодду Саттону. Она указала на труп. – В тот день было очень легко заманить сюда Тодда. Я помогала ему искать фотографии старинного грузовика, который он собирался подарить Ларе на свадьбу. Трогательно, не правда ли? – Она закатила глаза. – А когда он уходил, я ударила его дверным стопором в виде льва, который мы купили у Вика на гаражной распродаже в том году. Помнишь её?

Что, по её мнению, он должен был сделать? Кивнуть в знак того, что помнит гаражную распродажу?

– Мне не обязательно выбирать именно их возлюбленных, подошёл бы любой мужчина, но это придаёт процессу некоторую поэтичность. Я снова и снова вижу лицо Сесиль, когда их убиваю. Её лицо наивной дурочки. А затем ставлю их машины на Уиклоу-бенд, потому что это место напоминает мне Белый Лес. Небольшое приношение ему, чтобы он знал, что я тоже не забыла. Дело в том, что они – те, кого я предпочитаю называть жертвами Отцу, – должны истечь кровью. Это необходимое условие. – Она стояла на четвереньках, передвигая Бена в нужное положение, и сдувала падающие на глаза волосы. – Ты, впрочем, в счёт не пойдёшь, заклинание так не работает. Я буду ждать ещё одного мужчину через следующие тридцать лет. – Она подумала о чём-то. – Извини.

Как он мог это пропустить? Он был таким упрямым ослом, что не заметил никаких признаков? Женщина, с которой он прожил десять лет, собиралась сбросить его в неглубокую могилу, а потом притворно горевать о его исчезновении.

Марла слегка пошатнулась, встала на ноги и опустилась на соседнюю железную скамейку, напоследок глядя на яму.

– Ты был прав. Мне надо продать этот дом и убраться отсюда, вернуться в Рим или Лос-Анджелес и попытаться начать жить заново. Я думала, что попробую стать с тобой одной семьёй, но это просто не моё. – Марла грустно улыбнулась, глядя на свои ногти, словно переживала из-за того, что под них забилась земля. Она посмотрела вниз на тело Тодда. – Я рада, что нам не видно его голову. Я ударила его сбоку над ухом. – Она легко коснулась своих волос, чтобы продемонстрировать место. – И эта подпорка для двери как бы застряла в черепе.

Питер, впрочем, был другим. О, Питер Бомонт! – Она закрыла глаза, как будто наслаждалась воспоминаниями. – Он мог бы заставить меня забыть об Эмиле, если бы я оставалась с ним достаточно долго. Я была подругой его матери. Он стал чересчур сентиментальным, когда Одри сказала ему, что беременна, заявил, что мы больше не можем встречаться. Всё снова повторялось, как в Париже. Но о том, что убила его, я жалела больше всего. Он всегда срезал дорогу с ферм Кабо до своего дома через Уиклоу-бенд, так что я припарковалась там на обочине. Он даже не понял, что его ударило. И Десмонд, ну, он был тот ещё засранец. Я трахалась с ним прямо там, – она указала на плетёную решётку, теперь стоявшую перед домом Виктора Бенсона, – а потом выколола ему глаза. Ты так смешно болтал без умолку о стёртых отпечатках пальцев. Их никто не стирал, Бен, я просто заколдовала машину. Всё это было прямо у тебя под носом, но ты же отказываешься видеть магию.

Она встала и сделала глубокий вдох, как будто душевные излияния о преступлениях наполнили её новыми силами. А затем сильно пнула Бена в живот пяткой своей эспадрильи, и его тело скатилось. Он упал на три фута в могилу и жёстко приземлился поверх того, что осталось от раскопанного тела Тодда Саттона. При ударе тело осело, и всю яму заполнила гнилостная вонь. Голова Бена оказалась в нескольких дюймах от головы Саттона, и в нос ему ударил острый запах разложения. У него заслезились глаза. Извиваясь, он попытался сесть, чтобы убраться подальше от этой вони. Когда вернулась Марла, Бен пытался принять в могиле вертикальное положение. Неровная земля под ногами не позволяла ему удержать равновесие, и он снова упал, на этот раз прямиком на Саттона. Марла яростно зашвыривала в яму лопаты земли.

– Хочешь, я тебя вырублю? – Она остановилась, наблюдая, как он корчится. Возможно, так будет проще… для твоего же блага. Кровь мне не нужна. Вообще мне всё это не слишком нравится, особенно с тобой. Ты хороший парень. Хотя бы это я могу для тебя сделать.

– Пошла ты, – пробубнил Бен сквозь изоленту.

– Ладно. – Марла пожала плечами. – Нельзя сказать, что я не проявила милосердие.

Она продолжила забрасывать ноги Бена землёй. Он снова сел и отряхнулся. Бен быстро решил не вставать на колени, чтобы не давать Марле второй шанс нанести ему удар по затылку.

Она обошла яму вокруг с лопатой наперевес, выбирая позицию, чтобы ударить его снова. Бен понял, что на этот раз она собирается обрушить металлическое полотно лопаты ему на макушку. Он передвинулся и опустил голову под край ямы, чтобы Марла не смогла примериться как следует. Несколько минут он барахтался, как червь, но после этого Марла всё-таки с силой огрела его по спине лопатой, и он свалился лицом вниз на линялые джинсы Тодда Саттона, побелевшие от извести, и почувствовал, что ему жжёт глаза и кожу. Он закрыл глаза и приготовился к удару, который, он знал, вот-вот обрушится сзади. У неё был отличный шанс пробить ему череп. Только тогда до него дошла вся абсурдность его положения. После месяцев поисков Тодда Саттона он сейчас умрёт – в яме – рядом с этим пропавшим бедолагой: они оба, навеки сроднившиеся в неглубокой могиле на его собственном долбаном заднем дворе.

Эта мысль дала ему один последний всплеск энергии. Он, вероятно, умрёт сегодня, но будь он проклят, если это произойдёт вот так. Бен закричал сквозь изоленту – скорее, издал боевой клич для себя. Затем перекатился вперёд и поднял ноги – на них пришёлся удар лопаты, которую Марла обрушила в яму, и лопата отправилась в полёт по камням. Марла бросилась подобрать её. С инструментом в руках она обернулась… и Бен чуть не заплакал от смеси радости и ужаса, когда увидел, как прямо за спиной Марлы в ворота сада заходит Лара Барнс.

Глава 33

Лара стояла позади Марлы, не зная, что делать дальше. Творилась какая-то чудовищная неразбериха. Бену заклеили рот изолентой и спихнули в яму. У Лары возникло неприятное предчувствие по поводу того, что ещё могло находиться с ним в этой яме.

– Бен, – позвала она, – ты цел?

По его лицу она видела, что он беспокоится о ней.

– Ты пришла спасти его? – Марла с улыбкой обернулась. – Если так, ты как раз вовремя. – Продолжая держать лопату, она покачала головой и оценивающе оглядела Лару. – Что-то в тебе изменилось, да? – Марла явно знала, что сущность Сесиль объединилась с сущностью Лары. – Что же ещё наделал Отец… Привет, Сесиль.

– Ты ничуть не изменилась, Эсме. – Лара говорила резко, но слова были не её. Сесиль перехватила контроль. После долгого сна она пробудилась. Лара чувствовала, как с каждой минутой набирает силу, как будто их магия объединялась.

– Скажем так, каждые несколько лет я немного омолаживаюсь. Как там этот старый мудак?

– Я не желаю сейчас разводить семейные воссоединения.

Марла пожала плечами.

– Предпочитаешь, чтобы я убила его быстро?

– Нет! – сказали в унисон Лара и Бен, хотя восклицание Бена звучало скорее как бормотание.

– Как наш родной цирк? Всё та же тюрьма?

– Сама посмотришь.

– О, не думаю. Послушай, Лара, давай договоримся. Мне уже надоело в Керриган Фоллз. Это как наш цирк: если оставаться на одном месте слишком долго, люди начинают чересчур много замечать. Я совершила ошибку, допустив, чтобы месть ударила мне в голову; теперь я это понимаю. Просто развернись и уйди обратно в ворота, откуда пришла. Обещаю, больше ты меня не увидишь. Предлагаю один раз – и это хорошая сделка. Вы двое обманываете себя, если думаете, что у вас сработает эта комбинация с захватом тела. Вы вдвоём, даже переплетённые вместе, слабее, чем я, особенно так скоро после убийства. – Она помолчала, осознав, что произнесла. – Извини, Лара.

Лара дёрнулась – замечание уязвило её.

– Похоже, у тебя целая история убийств людей, которые тебя не любят.

Марла изобразила улыбку.

– Признаюсь, сначала меня несколько обескуражило, что Отец выбрал тебя. Но потом я прослышала, что на него сильно давят другие демоны и требуют вернуть меня в загон, и ему понадобился идеальный солдатик, чтобы заарканить меня, как дикую лошадь. Я вызвала небольшой скандал. Другие демоны считают, что мы, камбионы, должны оставаться в тени, но я никогда не разделяла это мнение – да и Отец на самом деле тоже, учитывая, что он создал гигантский потусторонний ипподром, чтобы нас туда поместить, – Марла усмехнулась. – Так что будем делать, Лара?

– Ты убила Тодда, – сказала Лара. – Мне абсолютно насрать на твои проблемы с Отцом. Тодд, Питер, Дез и Эмиль – никто из них не заслуживал смерти.

– Не смей говорить об Эмиле Жиру! – рявкнула Марла. – Ты ничего о нём не знаешь. Он был моей любовью. Он был моим. У тебя было всё, Сесиль. Ты помнишь нас до того, как нас разделил Отец? Теперь, после смерти, к тебе вернулись воспоминания?

Сесиль ничего не ответила.

– Позволь мне заполнить некоторые пробелы, сестра. Камбионы, такие, как мы, не выживают. Мадам Плутар была очень доброй женщиной и очень любила нашу мать. После смерти мамы она согласилась оставить свою прежнюю жизнь и заботиться о нас как наша няня. У неё было кресло-каталка, сделанное специально для нас двоих. Каждый день она возила нас по цирку в этом кресле, пока нам не исполнилось десять лет. Ты это помнишь?

Сесиль – как Лара – покачала головой.

– Мы пытались делать шаги, но ног у нас было три, и средней не управляла ни одна из нас. Я придумала, как переносить на неё вес, и так мы могли передвигаться: чтобы одна из нас за раз делала один шаг здоровой ногой, а среднюю использовала как костыль. После того как мы несколько недель тренировались, я совершила ошибку, посчитав, что это нечто потрясающее – что мы наконец можем ходить. Мадам Плутар так нами гордилась.

Итак, Отец прибыл в цирк. В то время о нас заботились и Доро, и Хьюго, и все остальные. Тайный Цирк был для нас радостным местом, где нас все любили. Всегда было немного страшновато, когда возвращался Отец, и нас вывозили напоказ, чтобы встретить его. Мы пошли к нему. Это должно было стать для него сюрпризом – что мы умеем ходить. Мадам Плутар сшила нам атласное платье – розовое с кружевным воротничком – специально по этому случаю. Она щипцами завила наши длинные волосы и повязала нам парные банты. Там были все – артисты, сама мадам Плутар, Сильви. Я до сих пор помню, как мы радовались, что можем делать это самостоятельно – делать сами хоть одну чёртову вещь, одну мелочь. И вот… – Марла невесело засмеялась, глядя на двор. – Засмотревшись на Отца в поисках одобрения, я забыла свой шаг, и мы упали у всех на виду. Ты должна понять: трудность заключалась в том, что мы вообще-то не двигались вместе как единое целое, так что целую вечность по ощущениям мы барахтались на полу. Поначалу никто и пальцем не пошевелил. Потом оба Доро и Хьюго пришли на помощь и подняли нас на ноги, пока мадам Плутар бегала за нашим креслом. Я никогда не забуду выражение его лица, Сесиль. Оно впечаталось в мою память навеки, и это подпитывает мою ненависть. Мне так жаль, что ты не можешь это вспомнить – если бы ты могла, ты презирала бы его так же, как я. Собственные дети вызвали у него отвращение, – горько сказала Марла. У неё вырвался негромкий всхлип, и она на время умолкла, пока не восстановила самообладание. – Он велел мадам Плутар с этого момента доставлять нас к нему в кресле-каталке, прикрыв одеялом, как кукол в коляске.

Все молчали. Эта история казалась Ларе такой безобразной и ужасающей, что ей было трудно дышать.

– Мне так жаль, Эсме, – сказала она надтреснутым голосом. – То, что он с тобой сделал, – неописуемо плохо. Мне чудовищно, чудовищно жаль.

– Спасибо, Лара. Я это ценю, – кивнула Марла. – Вскоре после этого случая он решил, вопреки всем советам, разделить нас надвое. Это было ужасно, Сесиль, практически невозможно такое выдержать. Невыносимая боль. – Марла закрыла глаза, она дрожала всем телом. – Даже с помощью магии мы едва выжили. Тебе было хуже. Ты так громко и надрывно кричала, что мадам Плутар принялась умолять отца избавить тебя от боли. Так он и сделал. Проблема была в том, что чары требовали, чтобы кто-то поддерживал обет, так что одна из нас должна была сохранить память, чтобы подпитывать заклинание. С тех пор мне пришлось сохранять нашу иллюзию внутри Тайного Цирка. Но даже я сделала ужасную ошибку, забыв, что всё это лишь чары. – Её голос затих. – Помнишь, когда он отправил меня в Белый Лес, Сесиль? О, конечно, ты помнишь, ты настучала на меня, как испорченный, избалованный ребёнок. Знаешь, что с тобой делают в Белом Лесу? Там нет иллюзий. Брошенная там и отделённая от тебя, я три дня ползала по земле. Мне, беззащитной, приходилось обороняться от всевозможных существ. Я ела веточки и сосала листья. Я помню, как гадала, что я сделала, чтобы наш Отец так сильно возненавидел меня.

Наконец я добралась до врат Дворца Ночи, думая, что там я буду в безопасности. Я тогда не знала, что другие демоны презирают камбионов, таких, как мы, поэтому меня пытали. Я пережила невыразимые мучения, пока Люцифер не узнал и не положил этому конец. Что бы о нём ни говорили, я всегда буду ему благодарна. Он отправил меня назад в цирк и сделал жёсткое внушение отцу. Пока я не услышала сплетни во дворце, я не знала, что другие демоны так ненавидят нашего отца.

– Я так и не простила себя за то, что с тобой случилось. – Лара почувствовала, как от рыданий Сесиль её собственное сердце забилось быстрее.

– Что ж, мы квиты. Я тоже тебя не простила, – бесцветно и гулко сказала Марла.

История возымела эффект на всех, но не сделала Сесиль более чуткой по отношению к сестре.

Лара чувствовала, как внутри неё – внутри Сесиль – поднимается гнев, смешанный со стыдом.

– Я не виновата в этом, Эсме! – зло выпалила Сесиль. – Я не знала. Не моя вина, что Отец несправедливо обрёк тебя на это. Ты не можешь обвинять меня в том, о чём я не знала. И ты ошибаешься насчёт Эмиля. Отец заколдовал картину, из-за этого ты полюбила его. Я отказалась от него ради тебя.

– Это не так. – Марла покачала головой. – Он выбрал бы меня, не будь ты беременна Марго.

Марла ходила позади Бена, и Лара интуитивно понимала, для чего ей это лавирование. Она собиралась ударить его по голове лопатой. Бен тоже это знал, он извивался и крутился, но внутри ямы оставался лёгкой добычей.

– Мы не хотели, чтобы нас разделяли. Мы умоляли его не делать этого. Мадам Плутар попала в Белый Лес за то, что заслонила нас своим телом, пытаясь остановить его. Каждые две недели, что цирк работал, я должна была убивать человека, чтобы сохранять иллюзию, как хотел Отец. Мне приходилось делать всё, чтобы подойти к ним вплотную. Когда я впервые совершила убийство, нам было десять лет, и я притворялась, что ранена. Мне было так плохо, потому что подходили ко мне всегда самые добрые. Потом, когда я повзрослела, это были уже не добрые. Но нашему отцу было наплевать на меня. На нас. Однажды я спросила, можем ли мы послать тебя вместо меня. Всего один раз. Знаешь, что он сказал? «Сесиль этого не вынесет». И всё это потому, что ты была так похожа на маму. – Марла рассмеялась.

Сесиль что-то пришло в голову.

– Это ты прислала мне то зеркало, да? Я думала, это был фокус – какое-то несчастное создание, запертое внутри.

– Этим несчастным созданием в зеркале правды была ты, дорогая моя. Вот почему нас нельзя нарисовать. Мы ненастоящие. Ты смеялась надо мной с моими кошками, а с нами было то же самое. Этого не видела только ты. Художники и фотографы, которые думали, что нарисуют нас в наших иллюзорных формах, отражали нас такими, какими мы были на самом деле. Отец не мог позволить им увидеть нас, поэтому до утра уничтожал картины и засвечивал плёнку. Ты утверждала, что тебе нужны ответы, но в конце концов даже не смогла смотреть на себя. Ты завесила зеркало. – Марла искала в лице Лары проблеск Сесиль.

– А теперь ты счастлива? – У Лары выступили слёзы. Все эти эмоции принадлежали Сесиль. – Ты убила Эмиля Жиру, Десмонда Беннетта, Питера Бомонта и Тодда Саттона – ты десятилетиями мучила мою семью. Конечно, я винила себя за то, что меня так оберегали. Но я не виновата. Ты злишься на Отца, а не на меня. Тебе сто лет, и всё же ты продолжаешь, как оживший восковой муляж, пытаться отомстить. Или ненависть так изуродовала тебя, что ты не видишь, что должна злиться на Отца? Скажи мне, когда тебе будет достаточно? Тебе правда от этого легче? Или ты просто так сильно себя ненавидишь, что ненавидишь и меня заодно? Может быть, нас разделили, но мы всё ещё одно существо. Это себя ты ненавидишь на самом деле?

Марла приложила руку к лицу.

– Я сломлена, Сесиль. Ничто никогда мне не поможет. И я была ребёнком. Что я могла сделать со своим гневом на Отца? Мы были детьми. Но у меня была прекрасная жизнь – Рим, Лондон, Лос-Анджелес, Буэнос-Айрес, Сидней. Я сделала всё, что могла. После того, как я убила Эмиля, со мной произошло что-то странное. Я стала сильнее, но появилась какая-то жажда крови, которую я не могла утолить. В Риме в 1960-х годах я целый месяц убивала по человеку в каждую ночь. А теперь всего один раз за тридцать лет.

Пока Лара слушала историю Марлы – историю Эсме – она не могла не пожалеть бедную, лишенную матери девочку, которую помнила по фотографии. С Эсме обращались неоправданно сурово и жестоко, и всё это сделал Альтаказр. Лара считала, что это одна из самых печальных историй, которые она слышала, её сердце болело за эту маленькую девочку.

Тем не менее было трудно примерить эту историю на женщину, стоящую перед ней. Как и многие убийцы, которые когда-то были жертвами, в какой-то момент Эсме сама стала палачом. Эта женщина убила Лариного жениха и отца, и, невзирая на жалость, которую она испытывала сейчас, Лара знала, что та убьёт сегодня всех, кто здесь есть, если она, Лара, её не остановит.

Только тогда Лара увидела, что Марла смотрит куда-то за неё. Она обернулась – в ворота входила Одри.

– Матушка! – взволнованно воскликнула она. – Как ты здесь оказалась?

– У меня было предчувствие, – объяснила Одри.

Марла тяжело вздохнула.

– И ты туда же. Так теперь вы все делаете за него грязную работу. Я вас предупреждаю: я туда не вернусь. – Она оперлась на лопату. – Признаю, я удивлена, что он сумел втянуть в это тебя, Одри. Кто бы мог подумать.

Одри поджала губы.

– Я ничего из этого не хотела.

– Ну, ты тут не одна такая, – хмыкнула Марла. – Одри, я предложила твоей дочери возможность развернуться и уйти. Я не вернусь в Керриган Фоллз.

Одри фыркнула.

– Здесь нет таких глупцов, кто бы тебе поверил.

– Ну что же, раз вы обе всё ещё под защитой своего заклинания, я не могу вас трогать. Но к нему это не относится. – Марла повернулась к Бену и двинулась, чтобы резко ударить его лопатой по голове. Одним взмахом руки Лара отправила лопату в полёт. Марла обернулась к ней и улыбнулась. – Ты, похоже, кое-что умеешь. Хорошо он тебя снарядил.

Лара понятия не имела, что у неё есть какие-то ещё умения, кроме умения летать. Она опиралась исключительно на эмоции.

Марла развернулась к ним, вытирая пот.

– Сними защитное заклинание, и я не убью его у тебя на глазах.

Когда ни Одри, ни Лара не ответили, Марла пожала плечами.

– Ну хорошо, это ваш выбор.

Она не пошевелила ни единым мускулом, но Бен согнулся пополам от боли, словно его внутренности горели.

– Матушка. – Лара повернулась к Одри. – Сними чары.

– Нет. – Одри повернулась к Бену. – Прости, но я не могу так рисковать.

Бен, корчась от боли, кивнул.

– Сними чары, матушка. – Тело Лары теперь полностью слилось с разумом Сесиль, и они обе разделили власть. Она никогда не чувствовала себя более сильной. – Матушка, – почти приказала Лара. – Сними это проклятое заклинание!

– Ты уверена?

– Это закончится сегодня. Так или иначе.

Одри склонила голову и начала тихо произносить текст нараспев.

– Вот это уже лучше, – сказала Марла.

Она повернулась к Одри, и Ларина мать содрогнулась от боли. Лара почувствовала, как внутри неё бьёт ключом ярость. Затем Марла повернулась к Бену – он стоял на четвереньках, всем телом извиваясь от боли.

– Нет! – Лара протянула руку, и Марла улетела спиной вперёд. Лара видела у стены прислонённые вилы. Она начала думать о том, как эти вилы вращаются, за несколько секунд до того, как спина Марлы ударилась о стену. Зубья повернулись и пронзили её тело, выйдя из груди. На мгновение показалось, что это не причинило ей никакого вреда, она посмотрела вниз на зубцы, как будто разглядывала пятно на рубашке. Затем её каштановые волосы упали вперёд, и Марла рухнула, как кукла.

Лара вздохнула с облегчением.

Но через несколько секунд Марла встряхнулась и встала, между её рёбер всё ещё виднелись зубья вил.

Лара почувствовала, как из неё вышел воздух, и попыталась с усилием сделать вдох, как будто её схватили за горло. Её действительно схватили за горло. Эсме душила её, используя ту же магию, что и она до этого. Когда мир начал ускользать из фокуса, Лара услышала пронзительный крик Одри. Марлу отвлёк шум у ворот, и Лара получила минутную передышку. Воздух хлынул ей в горло, она судорожно задышала и упала на землю, хрипя и хватаясь за шею.

– Ты цела? – Одри опустилась рядом с ней.

Марла попятилась назад – во двор с кошачьей грацией вошли Оджоб и Манипенни, присматриваясь к своей жертве.

Лару потрясло, как они переменились. Орангские эрдельтерьеры сделались вдвое больше своего обычного размера. Она и раньше видела, как они преследуют добычу, но такого ещё никогда не было. Подступая, они продолжали расти, с жадностью глядя на Марлу. При каждом их движении Лара слышала, как когти скребут землю.

– Ты держишь адских гончих, Одри? Двух грёбаных адских гончих?!

– Я всегда ненавидела магию. – Одри улыбнулась. – Но животные – это другое дело. Альтаказр подарил их мне, когда я была ребёнком. Он слышал, что я хочу пони. – Одри подняла брови, видимо, полагая, что это был странный подарок с его стороны. – Эти двое – моя гордость и радость.

В мгновение ока Одри махнула рукой и отбросила Марлу назад к могиле Тодда Саттона, излучая силу, которой Лара не предполагала в своей матери. Оджоб и Манипенни схватили Марлу за обе руки, и Лара подумала, что они могли бы разорвать её пополам.

Лара поднялась и встала рядом с матерью и впервые увидела перед собой останки Тодда в неглубокой яме. Его зарыли, как домашнее животное. Она вскипела от гнева и повернулась к Марле:

– Хватит, Эсме. Твои выходки мне наскучили. А я ненавижу скучать.

Марла в бешенстве посмотрела на неё, поскольку знала, откуда сейчас исходит помощь Ларе. Эти слова произнесла не она сама и не Сесиль. Лара положила обе руки на лицо Марлы.

– Прости, мне это не в радость.

Это была последняя реплика Лары, прежде чем Альтаказр подсказал ей нужное заклинание.

Incante delibre

Vos femante del tontier

– Дочь моя, я был не прав, но пришло время тебе вернуться домой.

Лара прижалась лбом ко лбу Марлы. Когда они соприкоснулись, она почувствовала, как Сесиль вырывается из её тела и сливается с сестрой.

– Нет! Нет! Отец! Нееееееет! – закричала Марла, но через дорогу включилась газонокосилка, заглушая её крики.

Одри освободила запястья Бена, и теперь он отрывал с губ изоленту. На его лице отражался искренний ужас при виде бывшей жены с вилами в груди. Марла начала сдуваться, как матрас для бассейна в конце лета, почти складываться. В это время Лара почувствовала, как увеличивается её сила, а затем задохнулась и согнулась пополам, давясь и кашляя. Сесиль покинула её. Обе сестры исчезли.

Всё закончилось. Лара произнесла слова, которые, как она понимала, пришли от Альтаказра. Хотя у него не было возможности вмешаться напрямую, через Лару он положил руку на чашу весов и склонил равновесие в их пользу.

* * *

И всё же до конца было ещё далеко.

Стоя под гигантским узловатым дубом в верхней части ферм Кабо, Лара наблюдала, как Бен швыряет на могилы последние лопаты земли и разравнивает её. Никто не рискнул бы забрести в эту часть ферм, но ради безопасности они заготовили дёрн, чтобы место захоронения терялось в траве, насколько возможно.

За две недели Лара, Одри и Бен перенесли сюда останки Десмонда Беннетта, Питера Бомонта и Тодда Саттона, чтобы похоронить их надлежащим образом. Все трое твёрдо решили не раскрывать правду о том, что случилось с этими людьми.

Да и кто бы им поверил?

Лара всегда верила в магию, но всё, что знал Бен, оказалось поставлено под сомнение. Сотрясение мозга у него постепенно проходило, синяки исчезали, но в Бене погас какой-то внутренний свет. Он верил, что миром правит логика, но от этой иллюзии ему пришлось очнуться. Идея, что столетняя дочь демона приносила в жертву молодых людей каждые тридцать лет, звучала бы бредово – если бы Бен не видел всего, что случилось в последний месяц. И тем более он и не подозревал, что был женат на ней. Если какие-то признаки и были, он не обращал ни них внимания, так сильна была его уверенность в том, что в мире есть порядок. Разумеется, его переживания проявлялись лишь в длительном молчании и дополнительных порциях виски «Джемисон». Бен с Ларой молча сидели в баре у Делайлы, пока что их устраивало просто находиться рядом.

Сперва они перенесли тело Тодда – он погиб последним, на трупе ещё сохранялись ужасные детали: уцелели волосы, сгнившая одежда до сих пор болталась на скелете. Бен и Одри похоронили его без Лары. Она стояла у подножия холма и слышала скрежет лопаты, а затем – глухой звук падения, который сказал ей, что Тодд вернулся в землю.

Затем они нашли тело Десмонда Беннетта, закопанное под большим кустом азалий. Старое кожаное портмоне развалилось на части, но солдатские жетоны всё ещё лежали в отделении для купюр. Спустя неделю, копая по ночам, они нашли останки Питера Бомонта. Хотя Лара и Бен предлагали вдвоём похоронить его, Одри хотела помочь, так что они вместе сложили его кости рядом с остальными двумя мужчинами.

– Лара.

Это Бен первым заметил нечто необычное на одном из полей ферм Кабо.

Лара подняла глаза и увидела, что земля содрогнулась и появились несколько фигур. Она уже могла бы привыкнуть к этому зрелищу в поле, но всё же испытала глубокий ужас. Она знала, что этот момент приближается – время расплаты с дьяволом. Появились трое – мужчина в окружении двух женщин – в нарядных костюмах, как будто оделись, чтобы встретить кого-то с поезда. Когда они подошли ближе, Лара увидела, что у Марго красивое розовое платье в стиле сороковых, очки «кошачий глаз» и модная тогда причёска из завитков с начёсом. Странно, но она держала в руках квадратный розовый клатч. Сесиль с волнами платиновых волос, спадающих по спине, была одета, как эмансипе, в платье с открытой спиной.

Лара перестала счищать землю со штанов и направилась к ним.

– Я не думала увидеть вас так скоро.

– Ну мы же так сильно привязаны к этому чудесному городку, – сказал Альтаказр, сочась сарказмом. – О, вижу, и Билл здесь, – он кивнул Бену.

– Бен, – поправил тот из-за спины Лары.

– Как угодно. – Демон нарядился как на стимпанковый фестиваль – в коричневый кожаный плащ, цилиндр и очки с зеркальными стёклами. – Ты проделала замечательную работу, поборов Эсме. Теперь она дома, где и должна быть. Я склоняюсь к мысли, что она этому рада, хотя сама она, конечно, никогда в этом не сознается. Она передаёт привет, Билл. Но теперь пришло время, дорогая моя.

Лара почувствовала, как к горлу подступают слёзы.

– Я не готова. Мне нужно больше времени.

Альтаказр не обратил на неё внимания, наклонившись в сторону, чтобы лучше видеть Одри.

Растерянная Лара оглянулась и продолжила:

– Я сделала то, что ты просил. Мне просто нужно больше времени. Я уверена, я это заслужила.

Но Альтаказр всё ещё не смотрел на Лару. На губах у него появилась покровительственная тонкая улыбка.

– Ты ясно дала мне это понять.

Он сложил руки вместе, терпеливо ожидая, как смерть с косой.

И Одри повернулась к дочери, вытирая слёзы с её щёк грязными руками.

– В Париже, когда я приехала, ты умирала. У тебя оставалось совсем мало времени.

Лара вспомнила, что в те тёмные часы видела мать, но ведь тогда она видела и Тодда тоже. Теперь она знала, что была на грани жизни и смерти, но вернулась. Лара в растерянности перевела взгляд с матери на Сесиль.

– Несмотря на все усилия Отца, ты была недостаточно сильной, чтобы поглотить меня в одиночку, – серьёзно объяснила Сесиль. – Мне очень жаль, Лара. Если бы твоя мать не вмешалась, добавив свою магию, ты бы умерла.

– Вмешалась? – Лара взглянула на Одри. – Что ты имеешь в виду?

– Я заключила с ним сделку. – Одри грустно улыбнулась. Она подняла лопату, отбросила её обратно к могилам и отряхнула свои штаны от грязи, словно для дальнейшего ей нужно было иметь подобающий вид.

Альтаказр бесстрастно ждал, позволяя сцене разыгрываться без его участия.

– Нет, нет, нет! – Из груди Лары вырвался крик животного ужаса, а следом за ним – захлёбывающийся стон. Она отчаянно вцепилась в Одри. – Пожалуйста, нет!

– Это была необходимая жертва. – Одри положила руки на плечи Лары, чтобы поддержать её. – Я согласилась уйти с ними после того, как мы одолеем Эсме. Это честная сделка, Лара. Что угодно, чтобы спасти тебя.

– Нет, матушка! – Лара согнулась пополам, Бен быстро попытался подхватить её, но она упала на землю на колени. – Нет. Нет. – Она подняла взгляд на Альтаказра. – Забери лучше меня. Я пойду. Пожалуйста.

– О, что я могу, прелестное ты дитя. – Он опёрся на прогулочную трость и посмотрел на Лару поверх очков. – Сесиль права, я был так уверен, что ты умираешь, что заключил другую сделку. Думаю, это можно назвать страховым полисом. Я думал, вам с Сесиль вместе хватит силы, но, увы, мне нужно было больше магии. Но, с другой стороны, это вывело из сделки тебя, так что мы оба как будто получили то, что хотели.

Сесиль взглядом приказала ему замолчать.

Лара низко склонилась к земле, задыхаясь.

– Нет. О нет, пожалуйста.

Ощущение было, словно её выпотрошили заживо. Альтаказр предал её, обманул. Но чего она ожидала от демона.

– Бен, – позвала Одри. – Я хочу, чтобы ты пообещал мне, что будешь рядом с ней.

Он кивнул.

Одри присела рядом с Ларой: та стояла на коленях на краю поля, наклонившись в сторону, словно не могла удержать тело ровно.

– Вы с Джейсоном со всем разберётесь, Лара. Я всегда хотела для тебя нормальной жизни. Раз цена такова, меня устраивает это решение.

– А меня нет! – сказала Лара. – Это он во всём виноват!

Она с яростью уставилась на Альтаказра.

– Нет, – сказала Одри. – Он предоставил мне выбор. Я знала правила.

Сесиль шагнула ближе.

– Мне очень жаль, но мы с Эсме не должны были появляться на свет, Лара. Даже то, что мы здесь, – большая удача. Каждый день счастья – это уже больше, чем нам было отпущено. – Сесиль протянула Ларе руку и помогла ей подняться. – Ты знаешь, как много все мы страдали. Печаль, магия и цирк – всё это наша судьба. Мне жаль, что это наследие, которое я передала тебе. – Она убрала волосы Лары с лица.

Лара повернулась к Одри.

– Я пойду вместо тебя. Это же я умирала. Ты не хотела иметь ничего общего с магией.

– Лара, – одёрнула её Одри уже более категорично. – Я не могу представить себе лучшей доли, чем провести вечность, катаясь на лошадях в цирке, – и ждать, что когда-нибудь ты присоединишься ко мне.

Лара крепко обняла мать, обе рыдали. Наконец Сесиль мягко разделила их. Бен поднял трясущуюся Лару на руки и пошёл с ней на холм. Всю дорогу она сопротивлялась. Оджоб и Манипенни, как будто чувствовали, завыли в сарае – низкий скорбный звук, продолжавшийся до утра.

Прежде чем раствориться в ночи, Сесиль обернулась.

– Мы увидимся снова, дорогая моя. Мы твоя судьба.

Одри шла рука об руку с Сесиль, не оглядываясь, словно один взгляд назад разрушил бы её безвозвратно.

Эпилог

Керриган Фоллз, штат Вирджиния

10 октября 2006 года

Бен, после того как кости убрали из его сада, а мать Лары ушла, обустроил каменный дворик и выставил свой дом на продажу. «Один из великолепнейших домов в Керриган Фоллз», гласило объявление. Покупатель нашёлся в течение дня. Марла жила в этом доме с 1938 года, сначала в качестве своей бабушки Виктории, затем – своей матери Вивиан. Долгие поездки, продолжительные болезни – никто не замечал никаких странностей, когда Марла превращалась из матери в дочь. И сейчас никто ничего не заметил. Этому поспособствовала Лара. Хотя она была менее талантливой иллюзионисткой, чем Эсме, она сделала корректировку, и «Марла» появилась подписать бумаги о продаже дома. Фактически, время от времени «Марла» продолжала мелькать в поле зрения горожан, пока наконец не вернулась в Лос-Анджелес навсегда, чтобы продолжить карьеру фотографа.

К сожалению, Лара и Бен вынуждены были сфабриковать не только эту историю. Им также пришлось изобрести внезапную поездку Одри в Испанию для покупки лошади. Через месяц, когда Джейсон и Гастон не получали от неё никаких известий, Бен начал настаивать, чтобы Лара сделала то, что необходимо – о чём знали они оба. Лара не могла принять это, но Одри не возвращалась. Так что под давлением Бена они придумали фальшивую аварию, и Лара использовала зачарованный документ как подтверждение того, что её мать умерла, для Гастона и Джейсона.

На поминальной службе по Одри Лара и Джейсон сидели на скамейке на старом кладбище Керриган Фоллз.

– Ты должна знать, где он похоронен.

Джейсон взял её за руку и отвёл за часовню к могиле Питера Нортона Бомонта. Это был единственный признак того, что он знал правду всё это время. И ещё то, что он отдал Ларе старую гитару Питера, «Фендер Санбёрст». Когда они глядела на надгробный камень, Лара очень хотела сказать Джейсону, что его друг Питер Бомонт погребён на фермах Кабо, но чувствовала, что нужно поберечь его. С него и так было довольно.

Гастон Буше также стал их близким другом. Лара знала, что он питал надежды на совсем другую жизнь вместе с Одри. Они с Беном оставались рядом, приглашали его поужинать на фермы Кабо и всегда оставляли за столом пустое место – для Одри.

Лара продала свой дом и переехала обратно на фермы Кабо вместе с Беном, чтобы вести там спокойную жизнь, если, конечно, так можно назвать выращивание адских гончих. Хотя Лара считала, что они довольно ленивы, и их устраивает даже просто сидеть у огня.

Как может человек вернуться к нормальной жизни после всего, что случилось? Теперь, когда Лара знала, что в ней течёт кровь демона, какой могла быть для неё нормальная жизнь? Так Лара обнаружила, что просто движется день за днём, как ходячий мертвец. Первое лето было самым тяжёлым. Она сидела в поле и ждала его. Только он мог это исправить. Щурясь на солнце, Лара желала, чтобы он пришёл. Разве она была лишь сосудом для Сесиль? Когда он так и не появился, она подумала, что получила ответ.

Тем не менее Лара отказывалась принимать вещи такими, как они были, и продолжала практиковаться: запускать машины, запирать двери, открывать ящики, гасить уличные фонари, крутить пластинки, пока магия не стала для неё такой же привычной, как дыхание. Её мать отвернулась от заклинаний, но Лара поняла, что сама она не хочет поступить так же. Это было таким же её свойством, как светлые волосы. Она почувствовала струящуюся по её жилам магию, прыгнув с трапеции, – и в этом была невероятная свобода, какой она не ощущала никогда в жизни. Когда Лара пыталась всё рассказать Бену, она обнаружила, что невозможно описать словами Главную Аллею, карусель, арену. Да, это был Ад, но такой захватывающий и причудливый. И разве она сама была сделана не из того же теста?

Всё, что Бен, по его мнению, знал, также было поставлено под сомнение. Они оба неловко кружили друг вокруг друга год, тяжело переживая свою боль, как солдаты, вернувшиеся с войны. По тому, как Бен колебался, Лара понимала, что его беспокоит пустота, оставшаяся в их жизнях после Тодда, Марлы, Одри – даже Питера Бомонта, потому что в конце концов она рассказала ему и о Питере. Их пара сложилась из отсутствия остальных. Хотя Бен никогда не говорил об этом вслух, Лара думала, что он переживает, будто тех, кто остался, включая его, не хватит, чтобы заполнить эту пустоту. И временами он не ошибался. Лара чувствовала себя горой, склон которой сформировался из-за схода ледника. Ледник прокатился вниз, оставив за собой глубокие шрамы рельефа. Но в этой истории были и прекрасные моменты. Они с Беном остались в этом всём вместе, глубоко укоренившись. Сперва бывали моменты, когда Лара была уверена, что тяжесть пережитого развалит их отношения, но этого не случилось. Бен был настоящим подарком среди этой большой беды, но, увы, одного без другого не бывает. И Лара решила, что на ней род прервётся. У неё не будет детей. Хотя Бен уверял её, что всё понимает, она волновалась, что он будет сожалеть об этом решении. С другой стороны, его женой была столетняя демон-полукровка, так что и для него понимание нормального тоже изменилось. Она вспомнила слова Сесиль: «Даже то, что мы здесь, – большая удача. Каждый день счастья – это уже больше, чем нам было отпущено».

Если бы Тодд появился в тот день два года назад, она была бы другим человеком. Она вспоминала себя – наивную, глупенькую, как она стояла перед зеркалом и колдовала над свадебным платьем. Та Лара пребывала в неведении обо всём – о своей семье и магии. Мать сослужила им обеим дурную службу, прячась от этого в желании сделать их обыкновенными. Одри слишком сильно цеплялась за ценность смертной жизни, но Лара сомневалась, что лично она об этом просила. Она стремилась получить ответы, которых Одри не хотела знать, но все они не стоили главнейшей жертвы её матери. О, как она скучала по матери. Потерять Одри оказалось гораздо разрушительнее, чем потерять Тодда.

Печаль, должно быть, могла распространяться, как болезнь, поскольку тем утром Лара получила имейл от Барроу.

Ларе:

Надеюсь, у вас всё хорошо, друг мой. Вчера днём я посетил музей Орсэ. Они перенесли наши две картины на второй этаж, прямо над скульптурами. Я вечно буду благодарен вам за то, что вы предоставили «Сильви на скакуне» для показа в рамках специальной выставки и за ваше щедрое пожертвование музею после торгов на аукционе Сотбис.

Иногда в обед я сижу перед нашими картинами. Я знаю, что они висят на стене в значительной степени благодаря нашей вере и тем жертвам, на которые пошли мы оба.

Я признаюсь, что вынужден вспоминать, почему меня впервые привлекла тайна Жака Мурье и Эмиля Жиру и эта увлекательная байка о фантастическом цирке. Однажды вы задали мне этот вопрос, и я сказал вам, что меня потянуло к этому ради науки. В тот момент я верил, что это правдивый ответ. Сейчас в мире искусства я знаменит, а вы богаты, но я боюсь, что цена для нас была слишком высока. Я любил саму эту тайну. Но тайны – легенды – Тайного Цирка для меня больше нет. Всё, через что мы прошли, привело нас сюда – к скучно-бежевой стене музея.

Как я надеялся, что людям будут интересны эти картины!

Вчера днём, пока я ел свой сэндвич, скучающие подростки в наушниках шлёпали мимо, как утки, в окружении кислолицых экскурсоводов. Одна группа показала на наш диптих, а потом имела наглость спросить, где выставлены картины обоих Моне.

Причина, по которой я пишу, однако, в том, что после моего скверного настроения в musée вчера я взял такси и вернулся в институт единственно с целью снова увидеть дневники. Когда я открывал хранилище, у меня так сильно тряслись руки, что мне потребовалось две попытки, чтобы ввести правильный код. Прошло несколько месяцев с тех пор, как я видел их в последний раз. Я зашёл в хранилище и вытащил коробку, я мечтал снова подержать эти тетради в руках. В них содержалась настоящая история, она завершила мой труд, благодаря ей эти картины ожили!

Я со щелчком открыл крышку и вздохнул спокойно. Три тетради всё ещё лежали там, обёрнутые в пластик. Вот здесь я не знаю, как начать. Я взял их в руки, так отчаянно желая к ним прикоснуться, что не надел перчатки, выбрал первую, обложка которой от старости стала на ощупь, как тонкая ткань. Я открыл её на первой странице – и не сразу осознал, что я вижу, вернее, чего не вижу. Я переворачивал страницу за страницей: там не было ничего, кроме сухой, поблёкшей чистой бумаги.

Слова Сесиль исчезли. Их потеря заставила меня задуматься, а были ли они вообще. Сейчас я очень сильно в себе сомневаюсь. Страницы пусты, и моё сердце разбито.

В минувшее время я начал размышлять. Большая часть настоящей истории, истории потери и любви между Эмилем и Сесиль, не рассказана на трёх зачарованных полотнах целиком. На самом деле картины и дневники дополняют друг друга – искусство Эмиля и Сесиль объединяется, чтобы рассказать самую фантастическую историю, которой Париж так и не узнал. Тот факт, что этот проклятый цирк был создан, чтобы один из наиболее могущественных демонов в истории нашёл няньку для своих дочерей-близнецов, выглядит такой абсурдной выдумкой, что в неё в конечном счёте никто не поверит.

Жиру сейчас опять входит в моду, потому меня попросили отредактировать для переиздания его биографию. В итоге я снова оказался в затруднительном положении над главой о «Дамах Тайного Цирка». Три картины доказали лишь то, что Жиру изображал цирк, но не смогли подтвердить существование самого Тайного Цирка. Никто никогда не докажет, что нечто настолько взаправду фантастическое и невероятное когда-то располагалось в Париже. Как на самом деле доказать магию? И в конце концов, нужно ли это?

Я признаю, что для меня в этих исканиях что-то оказалось утеряно. Одна из тайн мира была раскрыта, но её объяснение притупило что-то во мне. Раскрытие тайн ни к чему меня не приблизило. Для вас, я знаю, таким же опытом была утрата матери. Я часто думаю о ней. О том, как она прибыла в Париж, чтобы спасти вас.

Теперь и дневники тоже потеряны. Я не могу не чувствовать, что всё было зря. Я скучаю по тому человеку, которым был когда-то.

Я прошу прощения. Я знаю, что всё это звучит ужасно. Я лишь хотел, чтобы вы знали. Вы, возможно, единственная, кто ощущает свою потерю так же глубоко, как я.

Ваш друг, Барби Б.

Сегодня Лара работала на радио в ночную смену. Она уселась на стул, поставила «Venus in Furs» и «Escalator» группы «Sam Gopal» и позволила нестройным колебаниям струн Лу Рида мысленно возвратить её в тот прекрасный миг на трапеции. Она словно чувствовала бисерный костюм и сдерживаемый поток магии, текущий по её венам. Эта опьяняющая сила поразила её, как болезнь.

Барби был прав. Так много всего потеряно.

Тем не менее кое-что не давало ей покоя, цепляло её – одна теория, которая у неё появилась.

Альтаказр был непревзойдённым искусителем. Он заманил её в цирк, но когда посчитал, что она может умереть после поглощения Сесиль, из-за своей отчаянной нужды в хранителе обменял Лару на её мать. Но, искушая Лару, он сделал её сильнее любой из них. Даже после того как сделка окончательно завершилась и Эсме вернулась в цирк, Ларины силы остались с ней. Чтобы доказать свои соображения, она пристально уставилась на настенные часы. Пока она одними губами повторяла слова «Escalator» от «Sam Gopal», вращающейся на проигрывателе, она заметила, что было десять минут первого. Она наблюдала, как силится двинуться секундная стрелка – и как на её телефоне цифры 12:10 держатся больше двух минут. С ума сойти, я остановила грёбаное время.

* * *

Она напечатала Барроу ответ.

Барби,

приезжайте в Керриган Фоллз. У меня есть идея. Она безумная, но может сработать.

Л.

Когда Лара стояла в поле, пытаясь вызвать его, она, видимо, упустила смысл его наставлений. Он всегда готов был указать ей, что она упускает суть. Возможно, он с самого начала был прав.

Убираясь в своей старой комнате на фермах Кабо, Лара наткнулась на книгу «Румпельштильцхен», внутри лежал засушенный клевер.

В отличие от Одри она не могла запереть огромную часть себя в желании быть нормальной. К тому же мать никогда не позволила бы заточить Лару в цирке в качестве хранительницы. И поэтому она решила вызволить свою мать. Она договорится о сделке с Альтаказром, чтобы взять на себя управление цирком. Она знала от Эсме, что он не в почёте у других демонов. Она использует это в своих интересах, если придётся. Планируя это, Лара надеялась, что, может быть, Барби присоединится к ней и они втроём разделят работу хранителя, что-то вроде посменной работы в Аду. Она и Одри были сильными, наполовину магическими существами, так почему они должны жить исключительно в одном мире или в другом? Господи, это даже звучало скучно. Лара ненавидела скучные вещи. В прошлом году она полностью перекрасила собственный дом взмахом руки, какое-то сочетание ведьмы Саманты Стивенс и домохозяйки Марты Стюарт. Вот это она собиралась делать с помощью магии? Что дальше? Укладывать черепицу или вешать шторы, если трудно дотянуться?

Нет, с этим покончено. Пришло время принять, кто она есть – Последняя Дама Тайного Цирка.

– Я не знаю, сработает ли это, Барби. – Лара смотрела вперёд, в поле, как обычно, пустое. Она слышала его дыхание – он стоял в шаге от неё.

– Когда вы пропали в Париже, – заметил Барроу, – Бен сказал, что всё, что нам нужно, – подобраться ближе к вам, и он найдёт вас.

Лара улыбнулась. Если в итоге она застрянет на другой стороне, она надеялась, что Бен простит её. Он достаточно хорошо знал её, чтобы подозревать, что она сделает именно это, – и он будет злиться, да, но он всё равно понимал её лучше, чем кто-либо.

– Ну, возможно ему придётся находить меня снова и снова. И Гастону тоже.

– Это настоящая любовь, Лара. – Барроу оглянулся на фермерский дом. – Вы уверены?

– Я делаю это и ради любви, Барби. Я больше не хочу быть половинкой себя настоящей. Никто не сможет любить такое долго. Бен заслуживает самой лучшей версии меня. И я постараюсь дать ему это.

Сосредоточившись на клевере, она двумя пальцами взялась за иссохший стебелёк, внутри неё бурлили эмоции.

– Я не могу обещать, что мы вернёмся. Вы это знаете.

– Я знаю, – негромко сказал Барроу. – Я уже попрощался, с кем хотел.

– Я также ничего не могу гарантировать по поводу того, что он сделает с нами, когда мы там окажемся. Возможно, вы продаёте свою душу.

– Я согласен с этими условиями. – Барроу, высоко вскинув подбородок, глядел на пустое поле. – Тайный Цирк позвал меня, Лара. Точно так же, как звал вас.

Она улыбнулась. Она знала, что он ответит. Всё ради науки.

– Ну вы же всегда хотели получить билет, – сказала Лара со смешком. – А сейчас мы, возможно, ввалимся в этот проклятый цирк «зайцем».

Оджоб глухо заворчал. Оба зверя смотрели на неё – он и его двойняшка Манипенни. Горящие глаза адских гончих буравили Лару. Барроу крепко держался за их поводки. Лара надеялась, что, как только всё начнётся, эти существа побудут магическими аккумуляторными батареями. Они ведь как-никак адские гончие. Они знали дорогу домой – и, что ещё более важно, – они всегда знали дорогу к Одри.

Она взяла Барроу за руку и крепко стиснула. Вертя клевер другой рукой, Лара без слов напела мелодию «Escalator». Будучи музыкальным созданием, она не особенно любила заклинания, ей казалось, что песни тоже смогут вытянуть для неё другую сторону. Крутя цветок, Лара подумала о карусели, о бирюзовых стенах и люстрах тёмного золота вдоль Главной Аллеи. Как сильно она хотела снова увидеть цирк – живые изгороди, клоунов, пьющих чай. Это было самое поразительное, самое иномирное место, какое она когда-либо видела. Притяжение этих образов могло сравниться лишь с её врождённым любопытством, как детская история о привидениях, которую невозможно забыть. Теперь Лара знала, что всегда, во всех местах будет искать именно это. Тоска по дому? Да. Она подумала о матери. Нет, Лара больше не будет определять себя через чьё-то отсутствие. Я не стану больше жить без тебя. Полностью отдавшись своим мыслям и вращая цветок, Лара практически не слышала Барроу.

– Господи, Лара! Вы должны это увидеть! – Его голос оборвался, но он крепко держался за её руку. – Это что-то невероятное. Я и не представлял себе… Я даже не представлял, что это выглядит так.

Она открыла глаза и увидела перед собой то, что и ожидала, – карусель в Тайном Цирке. Но вместо того чтобы протащить её в своё измерение, Лара задумала другое.

Лара потянула Барроу с собаками за собой на площадку карусели. Её нога проскользнула мимо лошади, та махнула хвостом. За площадкой Лара увидела величественную Главную Аллею, её позолоченные стены. Внутрь светило солнце, и она знала, что за каждым окном расположен сложный лабиринт живых изгородей. И тогда Ларе показалось, что она уже может различить знакомую голову с пшеничным каре – женщина бежала к ним. Что это на ней было, головной убор с ультрамариновыми перьями? Мысль об этом вызвала у Лары улыбку.

– О, Барби, – сказала она со вздохом. – Вы пока ещё ничего не видели.

Благодарности

Мне всё ещё внушает благоговейный ужас та магия, которая требуется для создания романа, и мне очень повезло, что меня окружает такая великолепная команда. Я хочу поблагодарить моего блестящего редактора Нивию Эванс за то, что она следила за этой книгой посреди пандемии. А до этого она помогала сформировать мой роман и видела его потенциал. Я так признательна всей команде издательства «Redhook»: Эллен Райт, которая служит нам, писателям, спасательным кругом, пока наши книги пробивают себе путь в мир, Лизе Мари Помпилио, которая разработала ещё одну незабываемо прекрасную обложку, и Брин А. Макдональд, автора вдумчивых комментариев на полях, чей голос мысленно правит мне грамматику. Я всегда знаю, что я в хороших руках с предложениями от команды, особенно от Лоры Джорстед, которая смогла поправить мой убийственный французский.

Раннюю версию этой истории отстаивала Роз Фостер, мой агент. Я навеки у неё в долгу за то, что она увидела нечто особенное в моих произведениях, и мне очень повезло, что в этом фантастическом путешествии она была со мной. Я также благодарна за поддержку литературному агентству Фрэнсис Голдин и замечательной команде в агентстве Сандры Дейкстра, включая Андреа Кавалларо и Дженнифер Ким.

Как всегда, моя сестра Лоис Сэйерс – мой первый и главный критик. Я доверяю её чутью больше, чем себе, и её помощь была особенно ценна для этой книги, когда я часто чувствовала себя потерянной. Моя дружба и благодарность – Амину Ахмаду за его проницательность и честность. Он просто гений эволюционного редакторского чтения.

Я также очень благодарна за поддержку Дэну Джозефу, Лаверн Марак, Тиму Хартману, Хилари Серпис, Элли Деникьюло, Анне Петтижон, Дагу Чилкотту, Карин Танабе, Алме Катцу, Саре Гуан и Стиву Уизерспуну. Большое спасибо команде «Spark Point Studio» – Кристал Патриаш, Ханне Поллок Линдсли и Тэйлору Брайтвеллу.

Если вы пишете исторический роман, я думаю, частично вы делаете это потому, что вам нравится погружаться в исследование. «Потерянное поколение» в Париже в 1920-е годы – это особенно богатый исторический период, и существует целый ряд источников, которые помогли мне при создании этой книги, включая:

«The Circus Book, 1870s–1950s» Линды Гранфилд, Доминика Жандо и Фреда Далингера; «Праздник, который всегда с тобой» Эрнеста Хемингуэя; «When Paris Sizzled: The 1920s Paris of Hemingway, Chanel, Cocteau, Cole Porter, Josephine Baker, and Their Friends’ Мэри Маколифф; «The Golden Moments of Paris: A Guide to the Paris of the 1920s» Джона Бакстера; «The Found Meals of the Lost Generation: Recipes and Anecdotes from 1920s» Paris Сюзанны Родригес-Хантер; «Man Ray’s Montparnasse» Герберта Р. Лотмана; «Do Paris Like Hemingway» Лены Стрэнд; «Sylvia Beach and the Lost Generation: A History of Literary Paris in the Twenties and Thirties» Ноэль Райли Фитч; «Man Ray: American Artist» Нила Болдуина; «Self Portrait» Мана Рэя; «Kiki’s Paris: Artists and Lovers 1900–1930» Билли Клювера и Джули Мартин и графический роман «Kiki de Montparnasse» Катель Мюллер и Жозе-Луи Боке.

Также эта книга многим обязана сериалу HBO «Карнавал» (2003–2005) и фильмам «Трапеция» (1956) и «Последний романтический любовник» (1978).

И наконец, я хочу поблагодарить Марка за то, что он верит в меня, даже когда я зачастую сама в себя не верю. Ты сделал меня лучше – но, к сожалению, не в области французского языка. (Le distributeur de billets est cassè!)[26]

Примечания

1

В основе этой песни музыкальная тема Лары из фильма «Доктор Живаго» 1965 года.

2

Бетти Грейбл (1916–1973) – культовая американская актриса, танцовщица и певица. Она установила рекорд, двенадцать лет подряд становясь самой кассовой знаменитостью.

3

Clue – американская настольная игра-детектив.

4

Губка.

5

Не так ли? (фр.)

6

Касс Эллиот – американская певица, вокалистка группы «The Mamas & the Papas».

7

Кит Джон Мун – британский барабанщик, наибольшую известность получивший как участник рок-группы «The Who».

8

Гаргамель – персонаж из мультсериала, фильмов и комиксов «Смурфы», антагонист.

9

Дневник Сесиль Кабо (фр.).

10

Перечислены известные блюзмены.

11

Одиннадцать лет (фр.).

12

«С днём рожденья тебя!»

13

Поторапливайся! (фр.)

14

Великолепно (фр.).

15

Чуть-чуть (фр.).

16

Я не знаю. Она следовала за мной от Пер-Лашез. Благодарю (фр.).

17

Это возможно? (фр.)

18

Приглашение на одно лицо (Мадемуазель Лара Барнс). Тайный Цирк, 3 июля 23:00. Дворец Броньяр (угол рю Вивьен и рю Реомюр) (фр.).

19

Пожалуйста (фр.).

20

Итальянское мороженое.

21

Что там? (фр.)

22

Зимы (фр.).

23

Соединённые Штаты (фр.).

24

Он полицейский. Может, он поможет? (фр.)

25

Комната ожидания (фр.).

26

Банкомат не работает (фр.).

Content

Констанс Сэйерс
Дамы тайного цирка

Пролог

Часть 1 Свадьба, которой не случилось

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть 2 Поездка в Париж

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Часть 3 Тайна Эсме

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Эпилог

Благодарности

Примечания