Влад Савин

Морской волк

© Влад Савин, 2017

© Борис Царегородцев, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

* * *

Автор благодарит за помощь: Станислава Сергеева, Сергея Павлова, Александра Бондаренко, Михаила Николаева, Романа Бурматнова, и читателей форумов ЛитОстровок и Самиздат, под никами Andy18ДПЛ, Андрей_М11, Комбат Найтов (Night), Дмитрий Полковников (Shelsoft), Superkashalot, Борис Каминский, Михаил Маришин, Тунгус, Сармат, Скиф, StAl, bego, Gust, StG, Old_Kaa, DustyFox, omikron и других – без советов которых, очень может быть, не было бы книги. И конечно же, Бориса Александровича Царегородцева, задавшего основную идею сюжета и героев романа.

Морской волк

Часть первая

Позвольте представиться – капитан первого ранга Лазарев Михаил Петрович. В настоящий момент волею Господа Бога и Верховного главнокомандующего командир атомной подводной лодки К-119 «Воронеж». Потомственный морской офицер и полный тезка того самого адмирала, который Антарктиду открыл. Батя у меня в отставку каперангом вышел, а я мечтаю все же помереть адмиралом – тут надо бы дополнить: в преклонных годах, на покое, окруженный многочисленными внуками. Контр-адмирала, положим, я имею все шансы получить лет через пять. И жить хочется, конечно, подольше. А вот с внуками, боюсь, выйдет промашка.

С жизненным путем все у меня было просто и ясно. Жили мы тогда еще в Ленинграде – никак не могу привыкнуть к тому, что Собчак вернул городу его имперское имя – на Васильевском острове. Морской корпус, сиречь училище Фрунзе – через два квартала, и стены там досками мемориальными увешаны: кто здесь учился и чем потом Россию прославил. Крузенштерн бронзовый напротив стоит. И корабли на Неве. В день флота мы с батей на морской парад каждый год ходили, это было свято! Ну и конечно, бравые ребята в форменках каждое воскресенье улицы, именуемые «линиями», заполняли. А фрунзенцы в увольнении – предмет зависти всех мальчишек и мечта девчонок.

Родился я в семидесятом, и через две недели мой сорок второй день рождения, который я имею все шансы встретить в море, а не на берегу за праздничным столом. В Бога не верю, считаю, что главное – не грешить, жить по чести, и тогда, если тот свет есть, там по справедливости рассудят. А вот бабка у меня верующая была, от нее и перешли ко мне незаметно всякие слова библейские.

Поступил я все-таки не во Фрунзенку, а в подплав имени Ленкома. Семьи у меня нет. В увольнение с девушками – это святое, тем более что внешность у меня примечательная: глаза голубые, а волосы иссиня-черные. С одной, красивой самой, всерьез намечалось, уже семьями обговаривали, когда распишемся. Лето девяносто первого, последнее безоблачное, когда будущее еще казалось мне радужным и прекрасным, как обложка журнала «Техника – молодежи». Где-то был Карабах, Месхетия, на просторах Союза люди уже резали друг друга за веру, – а мы с Ирочкой гуляли, обнявшись, белыми ночами, смотрели на разведенные над Невой мосты, целовались – и нам было запредельно хорошо.

А в сентябре она уехала с каким-то шведом. Вот так: «Знакомьтесь, это Ингвар, мой… в общем, ясно, обойдемся без диких сцен, мы же культурные люди. Ты меня пойми, любовь любовью, но я устала от нашего хамства, очередей, дефицита, бескультурья и хочу в цивилизованном мире пожить, пока красива и молода!» Года через три прислала письмо из Стокгольма, рассказала, как хорошо живет: за ребенком смотреть – приходит няня, жилье убирать – приходит домработница, обедать – ходят в очень милый ресторанчик; короче говоря, ничего делать не надо, лишь бы быть при муже. Что любопытно, швед на фото с ней был уже другой. Ну, Бог ей судья!

И я уехал на Север. Служил, исправно тянул лямку. В годы правления «царя Бориса», сиречь Борьки-козла, народ разбегался с флота со страшной силой. А я остался. Наверное, потому, что некуда мне было идти. Коммерция, бизнес – ну не мое это, не умею! Служил пока служится. И поскольку людей на должностях не хватало – а кому-то надо и корабли в море водить! – делал карьеру.

Пять месяцев назад вступил в командование «Воронежем». До того был командиром одной из лодок типа «Барс», проект 971, которую уже полгода как списали. Мой новый корабль – три выхода на сдаточные после ремонта – и, наконец, в море! Нет, сама лодка, проект 949А, кто понимает, уже восемнадцать лет как в строю – просто только из капремонта, три года у стенки стояла. Полностью заменили ГАК (гидроакустический комплекс) на новейший, последней разработки, также поставили абсолютно новые БИУС, навигационный комплекс, противоторпедную защиту «Пакет-П»; сменили активную зону в реакторе и добавили еще много всего по мелочи, хотя мелочей на ПЛ не бывает. В общем, сделали из старой лодки просто великолепие, но вот экипаж… Так как корабль только с завода – экипаж, по сути, формировали заново, поэтому набрали очень много новичков, были и такие, кто в автономку на большой срок не ходил вообще! О сплаванности, сработанности меж собой – вообще молчу: команда на моей «Щуке» прежней в сравнении с ними день и ночь! Всего же у меня четыре дальних, да раз пять ходил поблизости – и все. Итого – из двадцати четырех лет моей службы (считая училище) два с половиной года в море. А этого мало.

Хорошо хоть, комсостав удалось собрать – лучших, ссылаясь на важность задания. Старпом, «первый после Бога и командира», капитан второго ранга Золотарев Иван Петрович, или просто Петрович, один из троих из моего прежнего экипажа, кого я взял с собой. Это наш последний поход вместе: ему уже обещано собственное командирство. Еще из моей «старой гвардии» – штурман (командир БЧ-1), капитан третьего ранга Головин Александр Александрович, для своих Сан Саныч, я с ним уже пятый год. И самый лучший снабженец на флоте – Сидорчук Богдан Михайлович, всего лишь старший мичман, но как раз такой, про которого, помните, в фильме советском адмирал говорит: «За такого снабженца я двух командиров БЧ отдам, не раздумывая, да еще коньяк поставлю дураку командиру, который мне столь ценный кадр уступит».

Из офицеров только один мне незнаком: переведенный из штаба флота на должность зама по воспитательной работе капитан второго ранга Елезаров Валентин Григорьевич, после этого похода ему пообещали с повышением в отставку. Самый старший по возрасту из экипажа – не знаю, как он выдержит этот поход, последний раз он на лодке был лет двадцать назад. Окончил Киевское высшее военно-морское политическое училище еще при Горбаче, в девяносто первом уже стал капитан-лейтенантом, а после развала СССР уволился – сам говорит, что по политическим мотивам, как несогласный с политикой правительства. Ага, все уволенные в те годы так говорят – и кого по несоответствию выгнали, и кто в коммерцию сбежал! Замполит наш (мне так привычнее эту должность называть) был из вторых. Вроде неплохо начал, а после… Капитализм – это джунгли: если не ты съел, так тебя! В общем, прогорел – спасибо еще, что живой – и опять пошел на флот через каких-то знакомых при штабе, где и служил, приобретя прозвище Комиссар. А теперь ему плавстаж понадобился, перед увольнением, и не нашли, куда еще его засунуть, кроме как не к нам! Успел уже у нас получить прозвище, когда его рядом нет, «затычка в заднице». С ним будет тяжело в походе, это не Петрович или другой из офицеров.

Еще к нам перед самым выходом в море зачем-то прикомандировали девятерых подводных диверсантов, да еще с полным техническим обеспечением, под командой коренного мурманчанина, капитана третьего ранга Большакова Андрея Витальевича. Что они собираются на Средиземном море делать, я не в курсе. У них свой приказ. И он будет зависеть от конкретной обстановки. Может, нашим адмиралам не дает спокойно спать слава князя Боргезе.

Перед походом провели учения, на которых нас гоняли наши противолодочники, изображая корабли охранения авианосной группы. А нам предстояло прорваться как можно ближе к изображающему американца «Кузнецову» – чтобы в реале был шанс, если наши ракеты не успеют перехватить. Наверху четыре БПК плюс самолеты и вертолеты с «Кузнецова», а у нас, сами понимаете, какая лодка, это вам не «Лада», которую натовцы прозвали «черной дырой», – железнодорожный вокзал, погруженный под воду. Ежу понятно, что нас слышно за сто миль, но и мы не лыком шиты. Трое суток мы пытались прорваться к условному противнику, а нам мешали – все было как в реале, кроме, естественно, боевой стрельбы. В итоге мы заработали оценку «хорошо» – хотя, я думаю, ее нам поставили авансом. Но все же на 120 миль нам удалось подойти незаметно. Короткая стоянка в базе, пополнение всех припасов – и вот наш поход начался!

План наших действий в вариантах был обсужден заранее. Или сразу на север подо льды, посидеть несколько дней там, пока окно в космосе на пару часов закроется, выскочить между Шпицом и Гренландией – и потихонечку-полегонечку на юг к Гибралтару. Или внаглую сразу на запад, вдоль Норвегии, между Англией и Исландией выходим в Атлантику. Так быстрее, но там нас сосусовская система засечет, цепь датчиков, которую амеры через океан протянули, – значит, горячий прием обеспечен! Окончательный выбор пока еще не был сделан – мы беседовали с Петровичем, когда штурман объявил:

– Тащ командир, подходим к точке погружения! Завершайте – наверху!

– Все вниз, погружение! – объявляю я.

Пока все идет точно по плану[1].

Атлантика возле побережья США.

Подводная лодка U-215. 3 июля 1942 года

«Ну до чего же хорошо так воевать… – размышлял штурман Эдгар Херманн, разглядывая спокойный океан, блестящий в лучах солнца. – Шарим тут, как лиса в курятнике! И хоть бы одна собака нас заметила и прогнала».

Но Херманн был неправ. Довольно далеко, на трехкилометровой высоте, прошла летающая патрульная лодка, с которой заметили на поверхности моря длинный продолговатый предмет. Но так как горючее было на исходе, летчики лишь передали на базу координаты. И после информация кочевала по линиям связи из одного штаба в другой, пока решали, кого именно направить в тот район. Летом сорок второго противолодочная оборона флота США еще не была организована так, как станет всего через год, и очень много времени уходило на всякого рода согласования. Так что у немцев, до появления противолодочных сил, было еще достаточно времени, чтобы уйти, даже не заметив, что их обнаружили.

Но судьба распорядилась иначе, и в этот промежуток времени случилось очень много всего.

Херманн этого не знал. И самолета не заметил. Оттого продолжал благостно размышлять: «Нет, все ж хорошо воевать с таким командующим, как наш “папа” Дёниц! Бережет корабли и людей. Ведь что есть субмарина на море? Не солдат, который идет в атаку на пулемет или сидит в траншее, ожидая танков, – а партизан, диверсант, нападающий там, где его не ждут, и потому наносящий противнику большие потери при минимальных своих. Стало тяжело вблизи Британии – “папа” оперативно перебросил нас к Америке, где эти тупые янки словно не знали, что наш фюрер, вообще-то, объявил им войну!»

Казалось, вернулось жирное время, лето сорокового! Горели маяки, все навигационные огни, и транспорты шли без всякой охраны, с положенными огнями ночью! Никакой ПЛО не было в природе. Можно было даже высадиться на берег, посидеть в ресторане, сходить в кино, снять девочку и под утро вернуться на подлодку сытым и довольным! Некоторые парни наглели настолько, что ходили на берег в форме кригсмарине со всеми регалиями. И сорили долларами, которые совсем нетрудно было достать в оккупированной Франции на черном рынке[2]. А потом – топили суда этих кроликов-янки. Часто работали артиллерией, жалея торпеды. Делали в тех водах, что хотели. Нет, до чего же славно быть доблестными героями кригсмарине! Время пройдет – и о нас легенды будут слагать, о «белокурых рыцарях морей».

Боже, помилуй! Шкипер, не сдрейфь!

Да перископ след не выдай!

Нас одарили: скоростью – верфь,

И торпеды – победой.

Боже, пошли нам британский конвой,

Дабы сработать на славу:

Орден «с дубовыми» в боевой

Рубке сверкает по праву.

Крутит винты рурский мотор

С рокотом чертовых мельниц.

К дьяволу фюрера! Наш командор –

Морем просоленный Дёниц.

Мы не потоплены. Что нам до них,

Пышно сидящих в Берлине?

Капитуляция?! Teufel fur dich!

Мы на родной субмарине!

Мы будем драться, пока соляр

Плещется в наших цистернах,

Покуда команду не душит угар,

Покуда винты без каверны.

Лишь бы удача не встала спиной,

Да скрыла б наш след пучина…

Боже! Пошли нам британский конвой –

И охрани кригсмарине.

Нет, сейчас стало хуже. Огни погасили, стали все чаще встречаться противолодочные самолеты и корабли. Правда, самолеты обычно были безоружны и могли лишь сообщить об обнаруженной лодке, а корабли часто представляли собой наспех вооруженные траулеры и даже яхты, ну а взаимодействие и организация этих «сил» вызывала лишь ухмылку «волков» Дёница, уже знакомых с беспощадной травлей в английских водах. Но все же это было что-то – и вспоминалось, что близ Британии в сороковом поначалу было так же.

А, к дьяволу, что будет после – плевать! Хорошее есть сейчас! Неделю назад остановили в море яхту, на которой путешествовал какой-то богатый янки, считающий, что война не для него! С ним были его жена с дочкой и трое матросов. Ну, последних сразу пристрелили, затем и хозяина, убедившись в его бесполезности. Что ценного может знать торгаш, разбогатевший на продаже автомобильных шин? А вот с женщинами развлеклись всей командой! Дочка, светловолосая и пухленькая, была совсем как немка, да и мамаша еще не старая, вполне ничего. Парни даже хотели взять их в Сен-Назер, но командир, капитан-лейтенант Хекнер, решительно воспротивился. Женщина на корабле – к несчастью! Погуляли, и хватит! Хорошего понемножку. А нашим леди пора домой.

Что ж, воля командира – орднунг! Женщин галантно вывели на палубу, затем закрыли люки и погрузились. До берега было миль пятнадцать, как сейчас. Интересно, дамы утопли сами, или их съели акулы по пути? А яхту, кстати, не топили – так и оставили плыть пустой. Говорят, у этих вод, отсюда и до Бермуд, дурная слава, исчезают люди и корабли – ну так мы прибавим к легендам еще одну, когда яхту найдут, вот будут гадать газетчики!

Ленивые и приятные размышления штурмана были прерваны воплем из рубочного люка:

– Шум винтов с левого борта, совсем близко! Подводная лодка!

– Наши, что ли? – недовольно спросил Хекнер, стоящий рядом с Херманном. – Или нам повезло встретить лодку янки, у них они вообще есть?

И тут что-то огромное ударило лодку снизу. Херманн вылетел через ограждение в воду, головой вперед. Хекнеру повезло меньше: он с размаху ударился виском о край ограждения. Внизу, в центральном посту, старший помощник орал, отдавая команды. Прочный корпус лодки был цел, но легкий распороло почти на четверть длины, вскрыв ЦГБ средней и кормовой группы. Корма лодки ушла под воду, и вода хлынула с палубы в открытый люк в дизельном отсеке – по инструкции этот люк нельзя было держать открытым, но так часто делали здесь, чтобы провентилировать машинное. И это оказалось смертельным, иначе, возможно, лодка бы спаслась.

Через минуту U-215 скрылась под водой. Ее экипаж еще отчаянно боролся за жизнь, – но это уже была агония: не зная о разрушении кормовых цистерн, они лишь тратили драгоценный воздух, пытаясь их продуть – результатом были лишь пузыри на поверхности, вместе с соляркой. А рядом барахтался в воде ошалевший Херманн.

Ему удалось наконец сбросить ботинки, после чего плыть стало легче. «Господи, неужели ты решил так наказать меня! Я ведь притронулся к тем бабам по одному лишь разу, ну и еще… другие грешили больше! Вот потому они и задыхаются сейчас, заживо замурованные на дне, а я еще могу! Только бы не акулы, нет! Вода теплая, пятнадцать миль, но ведь сумел же какой-то британец в тридцать четвертом – или в каком другом? – переплыть Ла-Манш! А я – ариец, герой кригсмарине!»

Херманн огляделся. Он был один. Куда делись командир и те трое, что остались наверху? Акульих плавников, к счастью, тоже не было видно. И надо было плыть, пока они не появились.

Что будет на берегу? Вот будет юмор, если ему не поверят и будут гнать вон, как беспаспортного бродягу! А он будет доказывать в тамошней полиции, что он моряк кригсмарине и, согласно конвенции о военнопленных, должен быть обеспечен казенным содержанием – крышей, едой, одеждой. Но об этом после – сначала доплыть. А уж там найти первого же полицейского или иного представителя власти и сдаться ему в плен. Американцы все ж цивилизованный народ. Простой и незлобивый, как деревня, и пока не имеют оснований быть так же злы на нас, как «лимонники». А там и война кончится, через год или два, когда фюрер завоюет достаточно жизненного пространства на Востоке, загнав всех этих азиатов-русских за Уральские горы и оставив разбираться с ними японского союзника: пусть те сами захватывают Сибирь, если она будет им нужна!

Тут Херманн поблагодарил судьбу, что его U-215 не включили в состав Одиннадцатой (арктической) флотилии. Это было бы воистину страшно, потому что там альтернативой смерти мог быть только русский плен. А это, по словам пропагандистов, было что-то настолько ужасное, что и представить нельзя. Сначала жидо-комиссары будут страшно пытать, показывая свою звериную суть недочеловеков. Затем погонят в страшную ледяную Сибирь, в их концлагеря, которые у них называются гулаги, и будут морить в шахтах непосильной работой и тела умерших укладывать в вечную мерзлоту вместо шпал железной дороги или скармливать сторожевым белым медведям. Нет, Херманн был здравомыслящим человеком и знал, что нельзя полностью верить пропаганде. Но даже если малая часть того была правдой – этого хватало с избытком.

Берег не приближался – совсем. И тут что-то заставило Херманна повернуть голову, оглянуться назад.

Из моря всплыла огромная подводная лодка. Каких просто не могло быть, если верить справочникам. Удивляли непривычно сглаженные очертания и отсутствие орудий на палубе, кажется, на рубке были какие-то надписи и номер – но отсюда не разобрать. Вот от лодки отвалил быстроходный катер, матросы в оранжевых спасжилетах, кто-то указывает рукой в его сторону. Точно, американцы – не было у Англии таких подлодок, а вот американцы при высоком уровне техники всегда отличались страстью к гигантизму, у них двадцать лет назад уже были подлодки под три тысячи тонн! Нет, еще у японцев есть большие подлодки, с которых даже самолеты могут взлетать. Но что делать самураям в Атлантике, и как бы они сюда прошли? Американцы – без сомнения, вот почему они нас и протаранили, не заметив. Лодку построили, а моряки из них, как из…

Зато не надо плыть пятнадцать миль, рискуя попасться акуле. Да здравствует американский плен! В соответствии с Гаагской конвенцией, надо сразу потребовать, как положено, медицинскую помощь, еду, сухую одежду! Ну вот, меня уже кто-то хватает за шкирку и тянет наверх, еще кто-то тащит за руки – и вот я в лодке. Лодка надувная, похожа на резиновую, но очень плотная, незнакомой конструкции, с подвесным мотором, таких я нигде не видел, на боку написано латинскими буквами YAMAHA. Японцы все ж – но нет, эти все вполне европейского вида. Один из них что-то спрашивает – но я не слышу, вода в ушах, да и шок. Смотрю на приближающую подлодку, трясу головой и наконец слышу РУССКУЮ речь (по-русски не говорю, но с их моряками встречался, язык их узнать могу). О боже, нет, лучше за борт – не дают, хватают, укладывают лицом вниз! Лучше бы я утонул – все равно мне не жить!

То же место два часа спустя.

Противолодочный корабль «Le Tiger», Британский Военно-морской флот

Ну какой из бывшего траулера боевой корабль? Поставили пушку времен еще той войны, пару столь же древних пулеметов, с десяток глубинных бомб. Но из-за того, что какой-то воздушный кретин якобы увидел здесь подводную лодку – ползем проверять. Это при том, что у нас скорость десять узлов, а у лодки минимум пятнадцать, и еще пушка ахт-ахт, получше нашей, да и комендоры наверняка опытнее. Одна надежда, что лодка уже ушла от греха подальше, если фрицы тоже самолет заметили!

– Сэр, слева на десять какой-то мусор плавает и, похоже, масляное пятно, – раздался голос сигнальщика.

– Наверно, кому-то не повезло, попались лодке в прицел, пока мы ползли. Хотя что-то маловато мусора для корабля. Всем смотреть внимательно, – приказал капитан, еще не привыкший называть себя командиром.

– Человек за бортом, похоже, утопленник! – выкрикнул сигнальщик.

– Вот словим рыбку в борт, сами так же плавать будем, – бросил капитан, глядя на труп. – Эй, на штурвале, давай держи поближе. Машина, самый малый вперед.

После третьей попытки тело было выловлено из воды. Это оказался немец. Да еще сам командир подводной лодки, судя по бумагам, найденным в его кармане.

– Вот так дела, и как он здесь оказался? Упал с лодки и утонул? Тогда откуда этот мусор и пятно? Кто-то уже поработал, а нас не предупредили, и мы плелись сюда, как полные идиоты? Вернемся – все штабным выскажу по этому поводу! Радист, запроси базу, кто бомбил подводную лодку в этом районе. Наверное, конвой проходил, корабли охранения отличились!

Через полчаса пришел ответ, что за последние трое суток через этот район никакие корабли не проходили. Так кто же тогда отправил гансов на дно?

– Может, у них случайно торпеда взорвалась? – предположил артиллерист. – И отправила всех на небеса, тьфу ты, в ад.

– Ну, раз нет того, кто это сделал, запишем себе! – здраво предложил капитан. – Вон доказательство на палубе лежит, сейчас еще пару обломков выловим, и награда в кармане. Кто-то против?

Никто не возражал. Зато послышался голос акустика:

– Капитан! На дне что-то происходит, слышны удары чем-то металлическим о металл, пеленг семь градусов на восток. Похоже, у них там большие проблемы.

– Вот видишь, Генри, не все еще в ад попали фрицы, упираются, жить хотят. Ну ничего, мы им поможем. Машина, полный вперед, руль вправо, приготовиться к бомбометанию.

Вот так на счету противолодочного корабля «Le Tiger» появилась записанная победа над подводной лодкой U-215.

Подводная лодка К-119 «Воронеж».

Время и место не определено

Впереди лодки, по ее курсу, в воде происходило что-то необъяснимое, хотя на экранах ГАК было все чисто. Затем в ста метрах появилась какая-то светящаяся субстанция, похожая на гигантскую медузу, в которую лодка вошла с одной стороны, но не вышла с другой, а просто исчезла или растворилась там. Наверное, так это выглядело бы со стороны. Но мы, находясь внутри лодки, не видели ничего, зато очень хорошо почувствовали. Сначала лодка затормозила, как будто кто-то попытался удержать двадцать тысяч тонн стали и сто тысяч лошадей на месте. Затем какая-то сила подхватила ее и стала выбрасывать с глубины сто восемьдесят метров на поверхность океана.

– На рулях, держать глубину, олухи царя морского! – заорал я.

Попали в слой воды, резко отличающийся плотностью. Такого размера? В Баренцевом море?

Подъем закончился у самой поверхности. В центральном уже перевели дух, думая, что все закончилось, и задавая себе вопрос, что это могло быть. И тут удар, от которого все попадали с ног. И страшный скрежет разрываемого железа над нашими головами.

Честно скажу – мне было страшно. И любому на моем месте было бы страшно. Когда ожидаешь, что на голову сейчас хлынет водопад ледяной воды – и все!

– Стоп, машина! – заорал Петрович, опомнившийся первым. – Да вы что, глазастые, куда, на х…, смотрели? Спите, что ли?

– Так чисто было на экране, тащ капитан первого ранга! – попытался оправдаться оператор ГАКа.

– Осмотреться в отсеках и доложить, – скомандовал я.

Блин, вот вляпались! Айсберг, что ли? Южная часть Баренцева моря, летом?

Через несколько секунд поступили доклады из отсеков. Повреждений и поступления воды нет. Энергоустановка в норме. Видимых повреждений не обнаружено.

– Так, Петрович, и куда это мы приплыли, кого поцеловали?

– Да черт его знает. Вообще-то рыбаков предупредили, что будут учения в этом районе. Так им это… могли и влезть на свою и нашу голову. А может, янки или их шавки кого-то послали подсмотреть, что мы тут делать будем.

Тут в центральный, даже не знаю, как сказать, вломился, вбежал, влетел, но только не вошел, наш комиссар с круглыми глазами, испуганным лицом, правой рукой держась за локоть левой, видимо, во время удара не удержался и ударился обо что-то.

– Что случилось? Кто-то нас протаранил? Повреждения есть? Что будем делать?

И это, как ни парадоксально, разрядило обстановку. По крайней мере, сделало ее менее напряженной.

– Успокойтесь, товарищ капитан второго ранга, сейчас все выясним, – ответил я.

– Глубина? – это уже вахтенному.

– Перископная, тащ капитан первого ранга!

– Акустики, прослушать пространство вокруг лодки, включить видеонаблюдение и доложить.

– Есть объект, лево двадцать, погружается, слышны шумы вырывающего воздуха.

– На сонаре?

– Объект, дальность три кабельтова, пеленг двадцать! Товарищ командир, похоже, он тонет, и больше вокруг ничего не наблюдаю, все чисто.

– До этого тоже ничего не наблюдал. Всплываем, аварийная команда наверх.

Так это мы кого-то протаранили, как это могло случиться, мы же шли на глубине? Отчего же мы так быстро всплыли? Лодка, похоже, нормально управляется, слушается рулей.

– Сейчас всплывем, все выясним и доложим в штаб о происшествии. А что у вас с рукой?

– Да ударился о переборочный люк и, похоже, не слишком удачно.

– Тогда пройдите в медблок, пусть наш медик посмотрит, что с вами.

На ограждении рубки заметная вмятина, половины стекол на ходовой нет – и это при том, что рубкой вообще-то можно пробивать лед! Однако корпус не пострадал совершенно. Ну, если ущерб ограничился лишь этим, нам крупно повезло! Хотя все одно хреново. Только из ремонта – и вот снова вставать!

– И кого это там угораздило подставиться под нас?

Вдали, у самого горизонта, на западе проглядывала полоска суши, которой там в принципе не должно быть! Прочий горизонт был весь чист. А вот кабельтовых в двух-трех на поверхности расплывалось масляное пятно и плавали какие-то обломки. Сейнер утопили, что ли?

– Что за черт, здесь слишком тепло для Арктики, – заметил наш второй штурман Дима Мамаев по кличке Мамай. – Градусов тридцать, как в Сочах! И солнце высоко, в наших широтах так не бывает! Это не север, так куда же мы попали?

– Определиться, где мы находимся, – сказал я, обращаясь к Сан Санычу.

Если ты не знаешь, что делать – действуй по уставу.

– Человек за бортом, – раздался голос сигнальщика.

Все взглянули в сторону обломков, в волнах прыгала голова.

– Бот на воду! – скомандовал Петрович. – Достать!

– Товарищ командир! – это снова Дима Мамаев. – Спутниковая система не работает, спутники не отвечают, как будто их там нет.

– Может, после столкновения антенны повреждены?

– Никак нет, все в порядке, проверил, исправны. Просто спутники исчезли, будто их и не было!

– А другие спутники как?

– Да никак, их просто нет.

– Как нет? И куда же они делись?

– Да не знаю я, куда они все подевались, ничьих нет! Ни Глонасс, ни «Джипиэс», ни гражданских связных!

– А у нас? Остальные системы работают?

– Да, остальные все в рабочем состоянии.

– Задействовать все и определиться, где мы находимся!

Через несколько минут наверх поднялся Сан Саныч с озадаченным лицом, осмотрел море вокруг лодки, затем на солнце зачем-то глянул.

– Командир, я, конечно, извиняюсь, но мы заплыли черт знает куда. Глубины и рельеф дна не совпадают с Баренцевым морем – есть некая схожесть с Атлантикой у американского побережья, точно сказать не могу.

Еще одна сцена из «Ревизора». С минуту была тишина, прервавшаяся матом.

– Ты это серьезно?

– Обижаешь, командир.

– И как это нас сюда занесло? Что будем докладывать на базу? – спросил Петрович.

Мне больше всего сейчас хотелось ляпнуть что-то типа: «Да, как мы сюда попали, только что были в Баренцевом море, а теперь за тысячи миль? да этого не может быть, да что тут за бля… происходит, кто-то может нам хоть это объяснить?» Но я сдержался – потому как командир по должности обязан знать всё. Ну, а если нет, так ни в коем случае не показывать подчиненным. Потому я авторитетно изрек, указав на возвращающийся бот:

– А вот мы у того спросим. Он местный? Значит, должен что-то знать! Вот тогда и решим, что наверх докладывать!

Спасатели подняли на борт какого-то бородатого типа в некогда белой рубашке и вроде бы форменных брюках, босого. Он был в шоке – его трясло так, что был слышен стук зубов, и он таращился на нас с жутким испугом и что-то причитал себе под нос.

– Узнали, кто он?

– Нет, все время молчал. Никаких документов при нем не было – вообще ничего в карманах.

– Этого – вниз в медблок, обтереть, обогреть, переодеть, – командую я. – А нам – срочно убираться отсюда, пока не прихватили. Все вниз, погружение!

Погрузились неглубоко, под перископ. Но вели сканирование – и эфира, и окружающего пространства, так что могли быстро нырнуть на глубину. Убедившись, что срочных дел больше нет, вернее, самое срочное – это установить, как мы сюда попали, решили вместе с Петровичем навестить нашего «гостя» в медицинском отсеке. Войдя, я сначала увидел нашего комиссара с загипсованной рукой, который что-то доказывал нашему бортовому медицинскому светилу Святославу по кличке Князь, а уж потом нашего спасенного, сжавшегося на койке в углу.

– Док, что с Григоричем?

– Перелом лучевой кости, не менее месяца походит в гипсе. Вот я ему предлагаю, пока далеко не ушли, вызывать вертолет, чтобы переправить его на берег и подождать замену. А он ни в какую, говорит, что тут останется до конца похода. Это его последний поход – и в отставку. Если мы его сейчас снимем, то все, говорит, пойдет прахом. А возвращаться – плохая примета, удача отвернется.

– От нас и так удача отвернулась с этим инцидентом, или как его назвать помягче, не прибегая к другим словам. Ну, а как он, с ним все в порядке? – указал я на второго пациента.

– Да в принципе все в порядке, наглотался воды, шок, несколько царапин да ссадин и большой синяк на спине, переломов нет. Но, похоже, ударился головой обо что-то. Хотя на голове ни ссадин, ни шишки нет, – сделал заключение наш эскулап.

– Это еще почему? – спросил Петрович. – Четверть часа в воде маловато, чтоб рехнуться. Чай, не десять суток на плоту один.

– Так мне пришлось его обследовать с помощью двух матросов – не давался. Думал, что с ним что-то очень плохое хотят сделать – кастрировать, например. Сейчас вроде успокоился, но все равно, вы только посмотрите! И похоже, что это немец, я не знаю, но язык лающий такой, не спутаешь ни с каким. Надо нашего снабженца спросить – он знает немецкий.

Надо спросить – спросим.

– Старший мичман Сидорчук, срочно зайти в медблок, – разнеслось по «Лиственнице»[3].

– Мы что, какое-то корыто или шхуну с немцами утопили? – пошутил Князь. – Ну, так им и надо, пусть не подглядывают, когда российский флот напрягает мышцы. А то каждый норовит в наш огород залезть. А откуда они здесь взялись? Вот будет шуму на всю округу, и начнут у нас выкручивать яйца, мало не покажется.

– Князь, помолчи, и без тебя тошно, а ты со своими приколами лезешь.

Тут входит Сидорчук. Начинает доклад, но тут же замолкает, смотрит на нас, ничего понять не может. Наш утопленник так вообще в угол забился, с таким ужасом на лице, будто попал в племя людоедов, которые сейчас будут его живым на вертеле жарить.

– Доктор, дай чего-то такого, чтоб успокоиться и прийти в себя, от таких известий в голове ролики за шарики заскакивают и серое вещество вскипает. Нечасто такое в природе встречается, чтобы лодка за мгновение переместилась за тысячи миль. И природу этого феномена никто не может объяснить.

– Как за тысячи? Какие тысячи! А мы что, разве не в Баренцевом море?

– Нет, Князь! Похоже, что мы где-то в Атлантике, у берегов Америки.

– Ну ни х… себе, и как мы сюда попали?

– Если бы мы знали, как это все произошло. Доктор! Ну ты даешь или нет что-то для снятия стресса?

Минутная задержка, пока наш доктор переваривал только что полученное известие. Затем он сказал, глядя куда-то в стенку и как будто к чему-то прислушиваясь:

– Самое лучшее лекарство от всех стрессов – это стопка спирта, командир. А может быть, и две.

– Ты опять со своими шутками.

– Нет, я не шучу, какие тут могут быть шутки после таких известий. А как же наш клиент, он тогда откуда?

– Блин, дошло наконец! А вот именно это мы хотим у него узнать!

– Товарищ капитан первого ранга, вы только что сказали про Америку.

– Да, Валентин Григорьевич, по каким-то неведомым нам природным или дьявольским причинам, не знаю, как это еще назвать, но мы оказались в Атлантике. Короче! Богдан Михайлыч, расспроси его, с какого он судна, что здесь делали, сколько их было, куда шли, ну и все такое.

– Эй, Сидорчук, когда немца допрашивать будешь, только до смерти не забей! – это опять наш доктор.

Ну не может Князь без шуток! Хотя, глядя на нашего снабженца, любой бы поостерегся с ним связываться: рост под два метра, кулаки как пудовые гири, косая сажень в плечах, в рубочный люк с малым зазором проходит. Недаром он наш снабженец, всегда выбивает все и сверх того, что положено, а как он там это проворачивает, не наше дело.

– Гитлер капут, Гитлер капут! – залепетал наш немец. – Меня не надо убивать, их бин простой моряк, я есть призвать с торгового судно. Я есть бывать ваш страна до война!

Оглядываюсь. Князь, твою мать! Разложил на столике свои инструменты самого жуткого вида, для непосвященного очень похожие на пыточные, и перебирает, задумчиво поглядывая на «клиента».

– Прекрати, – говорю, – а то его сейчас кондратий хватит!

Немец наконец стал что-то говорить мичману, глядя на него, как кролик на удава. Оказывается, мы утопили подводную лодку Германии. И откуда она здесь взялась?

– Ну все. Приплыли. Пи… ц котенку, срать не будет, – изрек Петрович. – Теперь точно с дерьмом смешают. Весь цивилизованный мир будет вопить, что русские пиратством занимаются, и с Германией теперь отношения могут испортиться.

– Так, может, этого фрица отправим к Нептуну, а сами рванем до дому? – произнес доктор. – Нет человека – нет проблем.

– А что, всего-то полдня как вышли из базы. Да за это время мы сюда не только дойти, даже долететь не могли, рванем домой, и пускай доказывают, что это мы здесь были, – высказался Петрович.

– Да что вы такое говорите, это же подсудное дело, мы все можем под трибунал попасть! – негодовал наш комиссар. – Как можно, взять, поначалу спасти, а потом взять, и снова утопить человека!

Я понял, что мои офицеры решили немного разыграть нашего комиссара, поэтому отвернулся, чтобы он не заметил моей улыбки на лице и еще больше не разошелся.

– Так! Все, пошутили – и хорош. Что будем делать? Положение хреновое, думайте, как выпутываться из этой ситуации. Давай, мичман, расспроси его поподробнее обо всем, какого черта они здесь делали и что за лодка была у них? Мы даже до самого столкновения ее не обнаружили. Это что, новый тип покрытия, который никакой сонар не берет? Может, здесь какие-то их маневры с америкосами проходили? А теперь из-за них нам надо делать ноги, пока весь их флот не сел нам на хвост, а то будет второй Карибский кризис за потопление немецкой подлодки в территориальных водах америкосов!

Подробный ответ немца ввел нас в ступор. Что это за х… ю он там несет, какой, на х…, Гитлер и что за бл…во тут происходит? Сейчас лето 1942 года, идет второй год войны. После того как немцы в декабре получили по мордам под Москвой, они повели наступление на юге и теперь рвутся к Волге в районе Сталинграда, захватили Крым, окружили Ленинград. Ну в точности как в нашей реальности. Сам он штурман на подводной лодке – минном заградителе U-215, которая вышла в первый поход, для нее и последний, более месяца назад к берегам Америки. Видно, лодка случайно нами была протаранена, после чего и затонула.

Вот этого уж точно никто из нас не ожидал! Прямо как в книжке, которую Саныч недавно давал всем читать, даже рекомендовал очень – Конюшевский, «Попытка возврата», так там герой один в прошлое провалился, а мы – целой подлодкой! Хотя, может, у немца и впрямь крыша съехала, после того как мы его яхту, или что там еще, утопили, и он себя сейчас героем кригсмарине вообразил? А мы из-за одного психа…

– Тащ командир! Михаил Петрович! – В дверь медблока осторожно заглядывал Леня Ухов, наш командир БЧ-4 (связи).

– Ну что там у тебя? Давай!

Приплыли. Наши маркони наконец поймали местное радио, на КВ. Благо английский понимали все. Основные новости – о героической борьбе англичан в Северной Африке, вскользь упомянули о тяжелом положении русских на фронте. И в завершение, аккордом, на пределе слышимости:

– «От Советского Информбюро, 3 июля 1942 года. Наша авиация, действующая на Курском направлении, уничтожила несколько десятков немецких танков, до 200 автомашин, 15 зенитных орудий и взорвала склад с боеприпасами противника. В воздушных боях советские летчики сбили 20 немецких самолетов и 5 самолетов уничтожили на аэродромах»[4].

Нет, я могу еще поверить, что некие шутники устроили суперрозыгрыш и организовали на нескольких радиостанциях подобные передачи. Но вот что они сумели как-то убрать из эфира то огромное количество текущих современных передач, телевидение, Интернет или заглушить их так, что наши приемники не уловят ничего – в это я не верю! И какой смысл?!

С одним приятелем моим мурманским было, реальная история. Он сильно фантастикой увлекался – так жена ему на день рождения решила сюрприз устроить, благо деньги позволяли. Картина маслом: едет человек в лифте, к себе домой, после трудового дня – вдруг кабина на секунду останавливается, гаснет свет – затем все в порядке, едет дальше. Но ключ не подходит к замку квартиры! Человек звонит, открывает абсолютно незнакомая женщина.

– Вы кто?

– Я хозяин.

– А мы тут живем уже давно. Вадик!

Тут выходит громила два метра ростом, желание лезть в драку сразу пропадает. Громила, однако, настроен миролюбиво, предлагает зайти, разобраться. В квартире все по-другому – причем мебель и аппаратура явно авангардистского вида, а на стене календарь 2020 года! На столике лежат газеты и журнал, датированные им же, работает телевизор, по которому передают новости – абсолютно незнакомые и непонятные! Да как же так!

– А скажите, вы знали… – тут он называет фамилию-имя-отчество своей жены.

– Конечно, знали, она нам эту квартиру и продала двенадцать лет назад, после того как ее муж пропал без вести.

– Как пропал?

– А никто не знает!

– И где она?

– Вышла замуж, уехала, кажется, во Францию.

И когда приятель уже совсем съехал крышей, распахивается дверь, входит «уехавшая» жена, родня, гости – с днем рождения! Нанятые артисты раскланиваются. А мебель и новая плазма – «так я ведь давно о таких мечтала, ты не возражаешь, милый?»

Честно скажу: я бы за такое жену прибил. Поскольку нервные клетки не восстанавливаются. А несколько лет жизни куда дороже, чем какая-то мебель!

Но там, блин, реквизит: мебель, бумажки, видео и пара актеров. А здесь – кто-то телепортацию втайне изобрел? Бред собачий!

Однако один момент для нас чрезвычайно важен. И может заодно и искренность нашего «гостя» показать.

– Богдан Михалыч! Что он там сказал насчет штурмана?

– Командир, так он и есть штурман той подлодки.

– Ну, тогда он должен знать, куда нас забросило.

Вызываю Сан Саныча. Ждем. Наш немец немного успокоился и уже осмысленно оглядывает помещение. С неподдельным любопытством смотрит на приборы и предметы в медблоке, что дополнительно меня убедило: ну надо быть очень хорошим актером, чтобы так сыграть. Пришел наш штурман, и немец опять весь подобрался, ожидая, что последует дальше.

– Сан Саныч, вот он, штурман с подлодки, поговори с ним.

– Откуда?!

– С подводной лодки U-215, фашистской Германии.

Делаю жест рукой, чтоб остановить встречный вопрос, готовый сорваться с уст Сан Саныча. Тот молчит, обводит всех взглядом, думая, что его разводят, и кто-то смехом сейчас это выдаст. Но все были предельно серьезны. А наш комиссар уже находился в прострации под действием лекарства, которое успел ему вколоть Князь.

– Что, как рыба на суше, рот раскрываешь, но нечего не слышно? Вот и мы в таком же положении были, когда все это услышали.

– Командир, какая, на хрен, Германия, да еще фашистская, когда на дворе две тысячи двенадцатый год? Они что, где-то до сих пор все скрывались? Я слышал, как будто у них база где-то в Антарктиде подо льдом была. Они что, оттуда приплыли?

– Нет, Сан Саныч, это мы сюда.

– Как сюда, куда сюда, я что-то не пойму?

– А вот так. Как в книжке твоей – только всерьез. Сегодня третье июля тысяча девятьсот сорок второго года.

– Ну не ху… себе девки пляшут.

– Вот-вот, и у нас такое мнение. Давай, Сан Саныч, порасспроси это немца, нам надо знать, где именно мы вынырнули.

Штурман, начал расспрашивать немца, а мичман переводить. Узнали наконец последнее место и время, когда он определялся, а также примерное место столкновения.

– Командир, теперь мы знаем примерную точку нашего нахождения с погрешностью в полмили. В пятнадцати милях восточнее Бостона, в заливе Массачусетс. Я предлагаю осторожно спуститься южнее на шесть миль, там есть очень приметный мыс с маяком, и вот тогда у нас будут точные координаты.

– Давай спустимся, посмотрим, где мы очутились. А то я до сих пор не верю, что такое может быть.

Я до последнего надеялся, что это ошибка. Нет, мы находились на расстоянии видимости с тем самым мысом. Да, это Атлантика, и вот оно побережье США. В какой-то паре миль от нас прошел, коптя небо угольным дымом, старинный пароход. Это для нас старинный, а для этого времени, может, и нет. Я наблюдал в перископ и все не мог поверить, что все это правда. Но надо было – верить, решать, жить и делать свое дело. В чем это дело теперь заключается? А вот сейчас и решим!

Это верно, что командир, а особенно в автономке – царь и бог. Его слово, его воля – закон для подчиненных. Но и отвечает он в случае чего тоже один за всех.

Вот только перед кем и за что сейчас отвечать?

– Товарищи офицеры!

Все смотрели на меня. Петрович, Сан Саныч, командиры всех БЧ, Князь, Сидорчук, а также Большаков – все, кто знал. Прочие, конечно, активно обсуждают происходящее – после такого-то, да и верхняя вахта, видевшая и теплое солнце, и берег вдали, и «спасение утопающего», не станет молчать. Но вот точной информацией о том, что именно случилось, не владел никто, кроме присутствующих здесь.

Еще, конечно, немец, сейчас запертый в изоляторе, у двери которого был поставлен кто-то из ребят Большакова с категорическим приказом: никого не пущать! И дежурный радист, который сейчас ловил на перископную антенну все, что удавалось выловить из эфира, также со строжайшим приказом – ничему не удивляться, молчать как рыба и доложить после лично мне или старпому.

– Примем как данность: сегодня третье июля тысяча девятьсот сорок второго года. У кого-нибудь есть соображения по поводу, как мы сюда провалились и можем ли вернуться обратно?

Если не знаешь, что делать – действуй по уставу и инструкции. Если нет инструкции – делай, как учили. Хуже нет, чем метаться без плана, попав в переплет – огребешь гарантированно, по полной, причем со всех сторон. А потому надо выработать план, которому неукоснительно следовать.

– А что тут может быть? – подал наконец голос Петрович. – Да что угодно! Умники на коллайдере могли чего-то запустить – а мы побочный результат. Или умники из какого-нибудь тридцатого века на своем коллайдере, который там у них, доигрались! Или вообще какая-то природная аномалия. Гадать можно до бесконечности.

– Что-то на массу завязанное, – добавил Сан Саныч, – отчего мы в немцев так «удачно» въехали.

Все молчали, но видно было, что они полностью согласны.

– Тогда принимаю решение, – говорю я. – Надеяться, что нас выкинет обратно, нет смысла. Во-первых, ждать можно до ишачьей пасхи, а во-вторых, где гарантия, что повторно нас не бросит куда-то в палеозой? Мы остаемся здесь. В смысле, в этом времени.

Смотрю на Сидорчука. Принять у него доклад – а впрочем, зачем? Я не хуже него знаю, что у нас принято на борт. А так как наш поход лишь начался, – то почти все должно и остаться. На четыре месяца, штатно – а если растянуть, так и на полгода хватит.

У нас полный боекомплект. Включая шесть ядерных боеголовок в «Гранитах». И две такие же торпеды.

– Надеюсь, у нас не будет разных мнений, к какой стороне присоединиться?

– Обижаешь, командир, – говорит Сан Саныч. – А что, у нас есть выбор? К фашистам, что ли, или к тем, кто через десять лет план «Дропшот» разработает, чтобы атомные бомбы на Москву кидать? Даже хотели бы в какую-нибудь Аргентину или на экзотические острова – так ведь и там достанут! Отечество, какое-никакое, но одно. Не нам его менять!

– Вот только как бы не в ГУЛАГ, – буркнул под нос Три Эс, командир БЧ-2, капитан третьего ранга Скворцов Сергей Степанович.

– А кто у нас Сталина больше всех ругал? – вскинулся Саныч. – Новодворская и прочие «правозащитники». Ты их словам веришь, или напомнить, что это за публика? Что они там про Россию и русских говорили? Ну а если это все вранье, так значит…

– И впрямь, командир, – поддержал Петрович, – это ж было, «принял разоренную страну с сохой, оставил сверхдержаву с ядрен батоном». Одним самодурством такого не сделаешь. Крут был мужик, к врагам беспощаден, но все ж человек серьезный, вполне адекватный и вменяемый. С таким можно дело иметь. Ну, если только не под горячую руку.

– Присоединяюсь, – сказал Большаков. – Саныч, ты вот мне книжку дал, «Красный монарх». Я Бушкова уважаю, про Пиранью он здорово написал! Если хоть половина того, что он про Сталина написал, правда… то он и Лаврентий Палыч – и впрямь вожди, нашим дерьмократам, строителям капитализма, не чета! Вдруг и в самом деле историю переиграем? Что бы стоило социализму еще двадцать лет продержаться, до кризиса, когда вся их система в штопор ушла! Хотя там они нас в девяностые здорово ограбили – а так свалились бы раньше…

– Погоди, а как же будущее? – спросил Бурый, капитан третьего ранга Буров Сергей Константинович, командир БЧ-3. – Или ты считаешь, что это параллельный мир?

– А какая разница? – повернулся к нему Большаков. – Наш это мир, если мы сейчас здесь! А параллельный он или перпендикулярный – мне это по барабану! Посмотрю, как он под нас гнуться будет.

Я подвожу итог:

– Со вторым вопросом решили. Теперь конкретика: куда и как?

– Ну, тут выбора нет! – отвечает Петрович. – Черноморские проливы для нас закрыты, Балтика тоже – тяжело с нашим размером по мелководью. И мин там – суп с клецками.

– И гогландский противолодочный рубеж, – добавляет Сан Саныч, – не пройдем! Так что остается Север.

– Ну, еще во Владивосток можно, – задумчиво произносит Бурый. – Вокруг мыса Горн и наискосок. Они там на Гуандаканале рубятся – хрен нас перехватят! А если по дороге встретим «Саратогу» или «Энтерпрайз», как раз для нас цели!

– Погоди, не понял? – едва не вскакивает Петрович. – Ты что, хочешь за японцев сыграть?

– А что, за штатовцев? – огрызнулся Бурый. – Они ж такие союзники, что с ними и врагов никаких не надо. Пусть застрянут на Тихом еще годика на два. Чтоб после Япония была как Финляндия – и никакой корейской войны! Тихо утопим – и уйдем. Спишут все на японцев – доказывай, что мы вообще там были!

– Ты во Владике был? – спрашиваю я. – А мне вот приходилось. Если придется, зайди на Светлановский бульвар. Там памятник стоит нашим морякам торгфлота, погибшим в Отечественную. На постаменте доски – много. На каждой, рисунок корабля и список экипажа, кого самураи утопили без войны. Последний, «Трансбалт» – в июне сорок пятого[5]. Ладно, это эмоции, но вот по жизни там наши отлично справились сами. Без чьей-то помощи. И это будет через три года. А немцы наших бьют сейчас!

– Да я-то что, командир? – виновато отвечает Бурый. – Я про то лишь, что целей для нас на севере нет! «Тирпиц» вроде «Луниным» уже битый. А кто там еще был?

– А вот это у Сан Саныча спросим.

У нашего штурмана конек – военная история и история Отечественной в частности. Из-за чего он в свое время переживал нешуточные баталии с женой, очень недовольной, что часть Санычевой зарплаты уходит на «эту макулатуру», которую она не раз грозилась выбросить вон. В конце концов, Саныч решил эту проблему радикально, перетащив три больших ящика книг на борт. А заодно и личный ноут, хранящий кучу скачанного по теме из Инета, после того, как любимая доча, ставя на домашний комп «Висту» вместо старой ХР, нечаянно отформатировала весь «винт», а не один диск С. А значит, быть Сан Санычу главным нашим советником.

– Саныч, твоя главная сейчас задача: прошерсти всю свою информацию, но найди. Обстановка на северном театре на данный период, крупные военные корабли Германии, где, будут ли совершать переходы.

– «Шарнгорста» там нет пока, – сразу отвечает Сан Саныч. – Перейдет только в январе сорок третьего. А вот «Лютцов», «Шеер» и «Хиппер» – в Нарвике. «Шеер» выйдет в конце июля в Карское море. А «Лютцов», якобы повредивший винты при выходе на PQ-17, вроде должен начать переход в Киль для ремонта. Но, может, я ошибаюсь.

– Вот и узнай! Помню, ты мне показывал подборку информации с историей службы всех кораблей кригсмарине. Выбери и распиши мне, кто, когда и куда пойдет! Так же – про весь северный театр. Военно-морские базы, аэродромы, минные заграждения, береговые батареи – все как полагается, ну, не мне тебя учить, товарищ капитан третьего ранга. Исполняй. К тому времени, когда мы подойдем туда, я должен знать всё!

– Расход боеприпаса, – недовольно говорит Петрович. – Может, все ж предкам? Они решат, если что.

– Бурый, Три Эс, сколько ваши «изделия» без нормального ТО проживут? Чтоб не рванули при пуске. Так, теперь вопрос второй: кто-нибудь считает, что нам это сумеют обеспечить на берегу здесь? Не говоря уже о воспроизводстве. Конструкция – это ладно, а материалы, технология?

– Когда в сорок четвертом на Балтике У-250 подняли, это ведь очень хорошо было, – замечает Бурый. – Кроме акустических самонаводящихся там на торпедах, даже обычных, были всякие полезные штучки. Приборы маневрирования, например.

– Потому я решил. Оставим по одному образцу предкам для ознакомления. Остальные – по немцам. Кроме спецбоеприпасов, конечно.

– А почему, собственно?

– Три Эс, если мы встретим авианосец «Мидуэй» под германским флагом, я сам прикажу тебе бить ядрен батоном. Иначе в кого ты собираешься стрелять? По берегу – вони будет, – я не про радиоактивную, а международную говорю. Вот это пусть решает САМ. Когда ему доложат, что за оружие он получил за семь лет до…

– «Тирпиц» еще может вылезти. Если мы здесь, значит, что-то может пойти не так. И «Тирпиц» выйдет раньше. И, конечно, не один, с эскортом. У нас торпед не хватит. А вот один ядерный «Гранит» накроет всех. Вдали от берега – никто не узнает.

– Хм, а ведь ты прав. Считаю «Тирпиц» единственной целью, по которой не жалко и спецбоеприпас. Есть возражения?

– Может, вообще сомнительную честь первого применения ядерного оружия оставить американцам? – спрашивает Пиночет, кап-три Ефимов Сергей Степанович из особого отдела, прикомандированный к нам на этот поход.

– Если до того дойдет, – буркнул Три Эс. – Теперь еще неизвестно, у кого первым появится свой ядрен батон! И на кого он свалится.

– Вы что, хотите войну в ядерную превратить? – едва не вскочил Пиночет. – Башкой думайте! Мы – «Тирпица», американцы в ответ всячески форсируют «Манхэттен» – и ядерное оружие готово к сорок четвертому, что тогда?

– Некуда было им форсировать, – возразил Сан Саныч. – «Манхэттен» у них и так шел на пределе. Как бы они пупок ни надрывали, больше единичных экземпляров сделать никак не могли. На наш уровень, восемь наличных боеголовок, они выйдут к году сорок седьмому.

– Так вы их Сталину хотите отдать? А если он решится применить? На Берлин сбросить. Решение о применении ядерного оружия исключительно в компетенции высшей власти должно быть, а не в нашей!

– И где сейчас эта высшая власть? – спрашиваю. – Не подскажете, Сергей Степанович, как с ней на связь выйти, может, вы по своим каналам сумеете? Еще возражения есть?

Возражений не было. Я встал.

– Петрович, объявляй общий сбор. В столовой, как обычно. Надо и команде что-то сказать.

От Советского Информбюро, 6 июля 1942 года

На Курском направлении идут кровопролитные бои, в ходе которых противник несет огромные потери. В последних боях на одном из участков танкисты уничтожили полк немецкой пехоты и артиллерийский дивизион про тивника. На другом участке наша танковая часть уничтожила до 600 немецких солдат и офицеров, сожгла несколько танков и уничтожила 16 станковых пулеметов, 11 орудий и 17 автомашин. Активно действуют наши летчики. За сутки они уничтожили несколько десятков немецких танков, свыше 70 автомашин с пехотой, 6 орудий и сбили в воздушных боях 14 немецких самолетов.

Третьи сутки меряем мили винтами.

Атлантический океан – как пустыня. В эту войну, в отличие от Первой мировой, союзники сразу ввели систему конвоев. А шансы посреди океана встретить одинокого нейтрала, английский крейсер, немецкий рейдер или блокадопрорыватель из Японии – исчезающе малы.

Мы тоже не в претензии. До чего же хорошо, когда против тебя нет ни лодок-охотников класса «Лос-Анджелес» или «Вирджиния», ни постоянно висящей над головой противолодочной авиации с радиогидроакустическими буями, ни проклятья наших подводников – системы СОСУС, стационарной акустической, которой янки перегородят всю Атлантику через какие-то тридцать лет. Надводные корабли, эсминцы или фрегаты, – их сонары мы услышим задолго до того, как они сумеют обнаружить нас. И легко уклонимся – океан бесконечен. Впрочем, даже если нас каким-то чудом обнаружат – самонаводящихся по глубине торпед еще нет, а преследовать эсминцы не смогут, скорости-то хватит, но больше, чем на двадцати узлах, даже БПК конца века уже не слышали ничего, кроме собственных винтов. И опускаемых глубоководных буксируемых ГАС тоже нет, а вот «слой скачка», под которым обнаружить лодку реально лишь с помощью оных – встречается. Так что идем на север, к Европе. К фронту. На фронт.

Вчера показывали экипажу фильм «Они сражались за Родину» – тот самый, с Шукшиным. Петрович после толкнул речь: вот, мол, что сейчас происходит там, в степях за Доном. Так что боевой дух личного состава после всего случившегося можно назвать «высоким». Конечно, кто-то жалел об оставшихся дома родных. Но были и не сожалеющие.

– Детдомовский я, тащ капитан второго ранга! Никто меня там не ждет. Может, повезет – после во Фрунзенку поступлю или в Дзержинку. Офицером стану, как вы.

– Отец умер, мать алкоголичка. С приходом Ельцина пить и начали. Может, теперь не будет никакой «перестройки». Помню, как батя, веселый, непьющий еще совсем, меня мальцом на рыбалку брал.

– А Сталин – что Сталин? Он-то уж точно Родиной торговать не будет и другим не даст. Если б еще Ельцина с Горбачевым и этого, Солженицына, в ГУЛаге сгноить, совсем было бы хорошо!

После этого Петрович явился ко мне повеселевший.

– Воевать можно, командир. Признаться, я худшего ожидал. Вплоть до открытого неповиновения.

Так что идем крейсерским ходом, курсом норд-ост, сорок пять, на ста метрах.

– Командир, множественные шумы винтов, пеленг триста пятьдесят!

– Боевая тревога!

Хорошо если конвой, а если корабельная поисковоударная группа? Хотя, помнится мне, такие группы из авианосца-эскортника с десятком «авенджеров» и трех-четырех эсминцев союзники начали массово применять только в сорок третьем. Массово. А если нам повезло наткнуться на одну из первых? Время еще есть, уклониться успеем.

Наконец стало ясно, что конвой, так как акустика выделила больше трех десятков надводных целей. Корабельные группы такими не бывают. Разве что штатовцы решили перебросить в Англию пару линкоров и авианосец со всем подобающим эскортом. Но нет – винты явно гражданских судов.

– Вправо, курс восемьдесят пять!

Идем параллельно конвою. Нас не обнаружить – слишком далеко. Хотя слышим работу как минимум одного гидролокатора. Сан Саныч по пеленгу определяет цели. Примерная дистанция, курс, скорость – картина ложится на планшет.

– Акустик, «портреты» пишешь? – спрашиваю я.

– Так точно, тащ капитан первого ранга! Только определить бы подробнее, что есть что!

У каждого типа корабля или судна есть свой уникальный акустический «портрет», позволяющий опознать под водой, с кем имеем дело. Но если по кораблям начала двадцать первого века у нас было полное собрание – и наших, и штатовских, и прочих стран (а вы думаете, зачем наши за ними слежение ведут в мирное время? и за этим тоже!), то вот сейчас возник громадный пробел.

Решаемся всплыть под перископ, надеясь на его противорадарное покрытие. Впрочем, в сорок втором радары на каждом корабле союзников – это из области фантастики.

Я ожидаю увидеть силу, вспоминая плакат времен училища – тридцать судов шестью кильватерными колоннами идут параллельно друг другу, такой вот огромной «коробочкой». При них должны быть: эскортный авианосец или на худой конец МАС-шип, торговое судно, оборудованное полетной палубой, ангаром и катапультой для трех-пяти самолетов; не менее десятка кораблей эскорта – эсминцев, фрегатов; и поодаль – соединение поддержки, не связанное общим строем, крейсер и три-четыре эсминца, а то и линкор вместо крейсера.

Вижу: впереди коробочки, зарываясь в волны, отчаянно дымят четырьмя трубами два кораблика, очень похожих на наши древние эсминцы-«Новики» времен еще Первой мировой. По флангам, чуть впереди, один слева, другой справа, идут два… траулера? Очень похожи, но в силуэте есть черты и военного корабля, этакая «заостренность», не говоря уже о пушке на полубаке – явно не «сорокапукалка», не меньше чем сотка или даже пятидюймовка, как на эсминце. И наконец, замыкает строй пара уже явных траулеров, но тоже со стволами малого калибра.

И никого больше нет – в радиусе полусотни миль. Уж крейсер бы акустики услышали!

– Саныч, глянь, – уступаю место штурману.

– Акустик, пиши! – Штурман собран и деловит. – Цель номер два и три – эсминцы типа «Таун». Они же «гладкопалубники», постройки шестнадцатого года – из той полусотни, что штатовцы уступили англам за базы в их полушарии. Цель один и четыре – корветы, тип «Флауэр». Спасители Британии в битве за Атлантику, построено аж двести штук – несут одну «сотку» и пару «хенджехогов». Не РБУ-6000, конечно, но близко к ним подлодке лучше не подходить. Купцов три десятка, тоннажем от трех до десяти тысяч. Цели тридцать четыре и тридцать пять – вооруженные траулеры… нет, похоже, один – большой морской буксир-спасатель. У меня все – можно нырять.

Уходим на глубину. Курс и скорость прежние – параллельно конвою.

– Все это позже будет! – отвечает Саныч на мой вопрос. – Ну, а пока… Самый первый британский эскортник-авианосец «Одесити, в строй вошел в июне сорок первого, потоплен в декабре. После него в первой половине сорок второго у бриттов прибавилось лишь четыре, тип «Арчер», от штатовцев. Притом, что сами юсы имели – имеют на сегодня! – лишь один типа «Лонг-Айленд», постройки сорок первого, и пятый «Арчер», что оставили себе от бритского заказа. К сорок третьему развернутся – и будут те же эскортники сотнями штамповать. Некто Кайзер, владелец верфи в Ванкувере, брался сто штук построить за год, с нуля, но заказ получил на полсотни и лепил тип «Касабланка», одиннадцать тысяч тонн, двадцать семь самолетов – за сто двенадцать дней от закладки до принятия флотом. Про прочую мелочь ваще молчу, эсминцы, фрегаты, корветы – по-нашему МПК, малые противолодочные – сотнями и тысячами! Одних лишь эсминцев типа «Флетчер» сто семьдесят пять штук за три года, за ними «Самнеры», «Гиринги» – но это все будет. Перелом в битве за Атлантику наступит в апреле-мае сорок третьего. Сейчас положение только начинает меняться – и уже не все коту масленица, – но вот кораблей союзникам отчаянно не хватает, и тактика еще не отработана. Можно сказать, что в Атлантике сейчас неустойчивое равновесие, даже, пожалуй, еще чуть-чуть в пользу немцев. Англичане очень удачно решили с этими «цветами»[6] – корпус и паровые машины гражданского судна очень дешевы в постройке и просты для вчерашних рыбаков, но достаточно серьезный враг для тех подлодок. Имеют по сути такую же противолодочную «огневую мощь», что и настоящие эсминцы, не говоря уже об этих, бывших американских переделках. У тех, пожалуй, один лишь плюс – гидроакустика: англы сразу их перестраивали, только получив. Снимали половину или все торпедные аппараты, заменяли одно из «родных» орудий еще Первой мировой на современную «универсалку» и ставили сонар. Вообще-то типовой охраной атлантического конвоя, утвержденной в марте сорок второго, были два эсминца и четыре корвета – но после беспредела, учиненного немецкими подводниками в американских водах, союзникам потребовалось там много кораблей – и вот, видим: эсминцы старые, а вместо двух корветов бог знает что!

– А северные конвои? – спрашиваю я с недоверием. – Семнадцатый, он ведь два линкора имел в эскадре поддержки – а раз линкоры, то эсминцев сколько?

– Семнадцатый и был по тому времени уникальным, – отвечает Саныч. – Потому и обидно было, что его про…ли! Но на Севере все ж охрана вынужденно была посильнее – там к немецким базам ближе. В реале PQ-12 на шестнадцать транспортов имел крейсер и четыре эсминца. Следующий, тринадцатый – на девятнадцать купцов, крейсер «Тринидад» и три эсминца. PQ-15, двадцать три судна, два крейсера, один крейсер ПВО, девять эсминцев и три траулера. Ну, а моща, когда на каждый транспорт по одному, а то и два корабля охранения – это уже сорок третий год. Кстати, к концу войны, когда лучших немецких подводников выбили, а опыт у союзников накопился, охрана конвоев снова стала меньше.

На военно-исторические темы Сан Саныч может говорить часами. Если его не остановить.

– Саныч, а вот скажи, – прерываю его, – какая вероятность, что вот этот конвой в ближайшее время встретит немецкую лодку?

– Довольно большая. Тактика у немцев к сорок второму была уже отлажена, да и конвои шли одним и тем же путем; это позже появилось – смена маршрутов и патрулирование всей зоны поисковыми группами с авианосцами в составе. Еще в сорок первом немцы активно применяли «Кондоры» – разведчики с французских баз в связке с подлодками, в сорок втором это как-то сошло на нет, но если сейчас июль, то эпизодически еще было. Хочешь помочь союзникам, командир?

– Нет.

Саныч смотрит недоуменно, но быстро догадывается:

– Акустика?

– Да. Хрен с грузами – англичане с американцами не обеднеют. Но вот нам получить «портрет» немецкой лодки будет очень желательно. Не дай бог на севере свою «Щуку» утопим! Ну а чем искать немецкие лодки в океане – лучше ждать там, куда они сами придут.

– Разумно, командир!

Идем на правом траверзе конвоя – на безопасном расстоянии. Вахта обычная, боевая готовность понижена – нет нужды изнурять людей. Пришлось лишь ради тишины отменить очередной киносеанс, пообещав показать завтра. А так – идиллия.

Так проходят почти сутки. Впрочем, нам почти по пути. С небольшим отклонением к востоку. Еще часов двенадцать – и мы продолжим путь: значит, не судьба.

И вдруг.

– Шум винтов, подводная лодка, двадцать справа, дистанция три тысячи. Скорость четыре, идет на пересечение курса с конвоем.

Так. Сбылось все же. Акустикам напоминать не надо – уже «пишут».

– Боевая тревога! Сережа, что у нас в аппаратах? Две УГСТ? Отлично!

– Атакуем, командир?

– Ждем пока. Но вот если нас обнаружат…

Ныряем на семьдесят. Не хватало еще попасть под раздачу. Когда диспозиция уже срисована на планшет, по изменению пеленга вполне можно следить за обстановкой – в пассивном режиме. Ну, акустики, не подведите!

Вообще-то можно было вмешаться. Даже не тратя торпеду. Выставить перископ метра на два, чтоб заметили. А как только ближайший корвет или эсминец отреагирует – в темпе уходить хоть под конвой, одновременно выпустив имитатор, – шум максимальный, – задать курс на «немку» и повторять все ее движения. Уцепятся, если моряки, а не му…!

Но имитатор тоже жалко. Главное – зачем?

Ради грузов союзников? Напомните мне, сколько получила отсиживающаяся на острове Британия, и сколько истекающий кровью СССР? Разница, если не ошибаюсь, в разы? Так на хрена мне беречь сейчас их богатство, тратя, между прочим, свое?

Нет, если б это был груз, идущий к нам для фронта, уже наш груз. Но конвой – не PQ, а… как там назывались штато-британские конвои? Надо после у Саныча спросить. Есть вероятность, что малая доля того, что сейчас на нем, после поплывет в Мурманск. Но это будет после, распределенное уже из британской копилки, куда течет этот вот ручеек. И если в нем станет на каплю меньше, это вряд ли непосредственно повлияет на нашу ленд-лизовскую долю.

– Слышу пуск торпед! Не по нам: пеленг – три, дистанция – две тысячи пятьсот.

Пара минут ожидания.

Взрыв! Второй! Третий!

Я ничего не слышу. Хотя читал, что наши подводники, при удачном попадании, слышали это без всякой акустики.

– Цель один поворачивает вправо, пеленг.

Так, правофланговый корвет, естественно, спешит на помощь. Не предотвратить, так хоть отомстить.

– Лодка поворачивает влево. Пеленг два, один, ноль.

Решил уйти в тыл конвоя или…

– Саныч! У «семерок» немецких как быстро перезаряжались аппараты?

– Не меньше десяти минут. А то и двадцать.

Ай да фриц! Кажется, он решил сделать то, от чего отказался я. Уйти под караван, перезарядиться и ударить снова. Если он стрелял полным залпом – это четыре торпеды, попал тремя.

– Цель один – дистанция… пеленг.

Похоже, фриц не успевает. У корвета скорость все ж побольше. Отрежет от конвоя.

– Лодка замедляет ход. Глубина сорок.

Упертый фриц, решил переждать, авось англичанин его не заметит, проскочит дальше. А это мне ну очень не нравится, потому что тогда он выйдет прямо на нас. Пожалуй, зря поскупился на имитатор. Если корвет минует немца, нам придется уходить. И отрываться на скорости – не угнаться за нами «цветку» с его парадными шестнадцатью узлами. А портрет «немки» мы уже срисовали хорошо. Интересно, «семерка» это или более крупная «девятка»?

– Корвет поворачивает… Слышу взрывы глубинных бомб!

Засек все ж. Ну, доигрался, фриц!

– Лодка резко уходит влево! Пеленг триста пятьдесят, дистанция. Конвой… весь конвой меняет генеральный курс! К норду!

Облом тебе, фриц, – даже если вывернешься, караван к тебе кормой. Уже не достанешь! Слежу за планшетом, пытаясь увидеть обстановку.

Корвет заходит на лодку снова. Бомбит. Акустик докладывает о «непонятном звуке». Корвет возвращается к каравану – надо полагать, подобрав спасшихся с потопленного судна.

– Лодка уходит влево… пеленг… дистанция.

Живой, паразит!

– Акустик, что за звук был? Похож на разрушение корпуса?

– Нет, тащ командир, больше на выстрел воздухом из аппарата!

Ясно. Слышал про этот трюк еще в училище. Сунуть в аппарат заранее взятый мешок со всяким мусором и дерьмом, на поверхности хороший такой пузырь, дрянь плавает, можно еще топлива немного добавить – полная иллюзия, что лодка погибла.

Что ж, посмотрим, что фриц будет делать дальше! Любопытно, скольких он утопил? Попаданий три – все в одного, или двум сразу прилетело?

Проходит час. Конвой скрывается за горизонтом.

– Лодка продувает ЦГБ!

Фриц решил всплыть. Резонно – что ему, тратить заряд аккумуляторов?

Мы ждем с единственной целью. Взглянуть, чей портрет мы записали – «семерки» или «девятки»? Тоже всплываем, под перископ.

– Саныч, глянь!

Штурман смотрит и выдает вердикт:

– «Семерка», похоже. По пропорции, рубка-корпус. И у «семерки» рубка точно посредине, а у «девятки» чуть сдвинута в корму. «Семерка», однозначно.

Фриц тем временем резво идет под дизелями в сторону ушедшего конвоя, чуть забирая к югу. Упертый попался! Его ход – семнадцать, и он легко обгонит караван, держась чуть в стороне. Ясно, отчего к югу – если конвой, идя на восток, отклонился на север, то скоро он вернется на прежний курс, а фриц просто срежет угол и пройдет напрямую.

– Лодка ведет радиопередачу кодом! Записано…

И без расшифровки ясно – докладывает об обнаруженном конвое, его составе, месте, курсе, скорости, следующей лодке завесы. Или наводит на него всю стаю. И в следующий раз на караван выйдет уже теплая компания!

Да, сейчас мы узнали, как немцы едва не поставили Британию на колени. И как англичане сумели отбиться… Фриц – опытный подводник, умелый и не трус. Интересно было бы с ним встретиться в бою на симуляторе, в училище, сойтись в подводной дуэли – кто кого?

Также интересна его реакция на нестандартную ситуацию. Что там писали про тупой немецкий шаблон? А ведь это наш будущий противник, когда мы придем на Север. Изучить его сейчас – все равно что в лабораторных условиях. Никто нам не помешает, океан чист.

– Курс сто, скорость шестнадцать, глубина пятьдесят.

Идем почти в кильватер немцу, отставая от него мили на две.

– Акустик – в активном режиме, мощность максимальная, фокусировка максимальная, по немецкой лодке!

Я успел хорошо изучить Санычевы материалы по немецким «семеркам». Основная «рабочая лошадка» кригсмарине, весьма удачная, надежная, хорошо сбалансированная. В сорок первом, пожалуй, лучшая лодка в мире, да и в конце войны не сильно отстала. Но вот гидролокатора на ней не было. Никогда. Был очень хороший шумопеленгатор, с одним лишь недостатком: «мертвый угол» за кормой.

Сейчас фриц задергается. От такой мощности сигнала корпус цели звенит, как посыпаемый песком. Но вот определить, кто его облучает и откуда, не сможет. Зато хорошо знает, что для лодки это самое страшное, что может быть. Естественно, перед попаданием торпеды.

Пытается прибавить ход. Ну-ну – а вот те хрен! Мы-то и тридцать можем выдать, а вот он… Если он попытается повернуть, чтоб вывести нас из «мертвого угла» – акустики доложат, пеленг меняется, ну мы тоже облучение прекратим. Что он тогда предпримет?

– Лодка пошла на погружение!

Разумно. Потому что в те времена лодки под водой были абсолютно неуязвимы друг для друга (ну, если только таранить) – не было торпед, идущих на глубину. И предсказуемо, потому что у нас такие торпеды есть.

– Сергей Константинович, – неторопливо говорю я, – одна цель, одна торпеда!

По тактике – положено стрелять двумя. Это если цель активно ставит помехи, сбрасывает имитаторы, имеет хороший ход. В данном же конкретном случае промах невозможен даже теоретически: жалко тратить невосполнимый боезапас. Утешает лишь то, что фриц, судя по всему, тоже был не из последних, а значит, его гибель – это ощутимая потеря для кригсмарине.

Ты был хорошим подводником, неизвестный фриц. Мне действительно было бы интересно встретиться с тобой после войны, поговорить на профессиональные темы. Если, конечно, на тебе нет нашей крови. Но вроде бы – тут надо уточнить у Саныча – лодки, действующие в Атлантике против союзников и бывшие в Норвегии против нас, принадлежали к разным флотилиям. Если ты топил одних лишь англичан – странно, но мне совсем их не жаль, – знаю, что в те годы многие простые люди, и моряки, и солдаты, относились к Советскому Союзу с искренней теплотой и дружелюбием. Но я также знаю слова их борова Черчилля: «Хорошо если последний русский убьет последнего немца и сам сдохнет рядом». Или это Трумэн сказал? Неважно, судя по тому, что началось после, ясно, кто у них там решал, куда идти. Если ты топил лишь англичан с американцами – лично мне нечего с тобой делить (или это послезнание играет, отчего я сейчас воспринимаю так называемых «союзников» едва ли не большими врагами, чем будущие битые немцы).

– Слышу взрыв! Звуки разрушения прочного корпуса!

Торпеда УГСТ (универсальная глубоководная самонаводящаяся) на конечном участке пути до цели включает малошумный водометный двигатель, чтоб потенциальные утопленники не успели напугаться. Ты так и не понял, фриц, откуда пришла смерть, а может, даже в последние секунды радовался, что сумел оторваться. Дай Бог тебе быстрый и легкий конец. Быть раздавленным ворвавшейся внутрь водой лучше, чем если переборки выдержат, и ты будешь умирать долго и мучительно, заживо похороненным в лежащем на дне стальном гробу. Впрочем, глубины здесь километровые – так что тебе это не грозит.

Однако надо сказать слово экипажу.

– Товарищи моряки, говорит командир. Поздравляю вас с нашей общей победой. Только что нами была атакована и потоплена немецкая подводная лодка «тип семь» водоизмещением девятьсот пятнадцать тонн с экипажем сорок четыре человека. И эти фашисты никогда уже не совершат гнусных преступлений. Наподобие того, как в нашей истории, лодка У-209 этого же типа возле острова Матвеева в Карском море, утопив наш буксир с баржей, всплыла и расстреливала в воде советских людей – триста человек! Другая лодка, У-255, потопив наше судно «Академик Шокальский», также после всплыла, чтобы гитлеровские палачи расстреляли выживших из пулеметов и автоматов. И это лишь те преступления, о которых стало известно, – не мне вам говорить, как море умеет хранить тайны. Таков моральный облик нашего врага, фашистских головорезов, палачей и убийц, вообразивших себя «сверхчеловеками», господами над всеми, ну а мы, естественно, по их мнению, имеем право жить лишь как их рабы! Мы попали, пусть не по своей воле, на великую войну, когда речь идет прежде всего о выживании нашего народа. Сейчас враг силен – но мы знаем, что однажды мы уже победили его. Так сделаем это второй раз – и так, чтобы нашим дедам и отцам не было за нас стыдно!

Я оглядываюсь. Все присутствующие, включая матросов, впечатлены.

– Спасибо, командир! – говорит кто-то. – Правильные слова.

Вот зачем мы тратили торпеду. Споры, что дороже – стандартная немецкая «семерка», пусть даже с очень хорошим командиром, или ценный невосполнимый боеприпас, – неуместны. Потому что взвешивать надо иное.

Между экипажем, пусть даже прошедшим десятки, сотни учебных боев, и одержавшим хотя бы одну реальную победу над живым врагом – огромная разница. Самураи называли это когда-то путем воина, «буси-до». А в преддверии того, что нам предстоит в этом мире совершить, я могу рассчитывать только на такой экипаж!

– Саныч! Курс тридцать, глубина пятьдесят, ход крейсерский.

Вечером, как обещано, в столовой показывали кино. В этот раз был «Горячий снег».

От Советского Информбюро, 16 июля 1942 года

В течение ночи на 16 июля наши войска вели бои с противником в района Воронежа и юго-восточнее Миллерово. В районе Воронежа наши войска на ряде участков контратакуют противника и наносят ему большой урон. Наша часть, поддержанная танками, за сутки уничтожила 1200 немецких солдат и офицеров, 8 танков, 12 пулеметов, 7 минометов и 9 автомашин. На другом участке наши бойцы несколько потеснили противника и уничтожили 5 немецких танков и 350 гитлеровцев. Наше танковое подразделение разгромило штаб крупного немецкого соединения. Захвачены штабные документы, два танка и пленные.

После встречи с конвоем, закончившейся утоплением немецкой лодки, ничего не произошло. Прошли к северо-западу от Британских островов, техника работала исправно. Дважды обнаруживали подводные лодки – один раз это была уже знакомая по «портрету» «семерка», наверное, спешившая в Атлантику, второй раз что-то неизвестное. Саныч предположил, что это или пока не встреченная нами «девятка», или англичанин. Нас не обнаружили, мы тоже не атаковали. Еще несколько раз попадались надводные корабли – эти уже явно английские. По одной из целей, опознанной Санычем как крейсер типа «Саутгемптон», мы даже, объявив учебную тревогу, имитировали торпедную атаку, чтоб экипаж не расхолаживался. Нас не обнаружили – по меркам этой войны мы были невероятно далеко, вне рубежа охраны эсминцев сопровождения.

Сейчас идем на север вдоль норвежских берегов.

– Курорт! – сказал после Петрович. – Нас не трогай, мы не тронем. Между прочим, это тоже не есть гут, командир!

Петрович прав. Вам не приходило в голову, как считается срок автономности атомарин? Девяносто, сто суток? Дозаправляться не нужно – заряда реактора хватит намного дольше. Вода – из опреснителя. Провизия – при размерах лодки можно взять и на полгода. Капитальное – на берегу, ТО механизмов и докование – вполне нормально и через год.

Самым слабым местом, как ни странно, являются люди. Три месяца быть запертыми в ограниченном объеме, вдобавок почти не видя солнца, зато наблюдая вокруг одни и те же рожи… Чтоб вы поняли – ну представьте, что вас, мирного служащего, заперли бы со всеми коллегами в вашей конторе, замуровав выход. И заставили бы работать в режиме «четыре часа через восемь отдыха», причем из этих восьми еще четыре – общие работы, а бывают еще и «авралы», то есть готовность один, за которую никаких отгулов, и, естественно, без всяких выходных! Тогда поймете, отчего на лодках случается, что какой-нибудь матросик, живя третий месяц без дневного света, вдруг пытается в истерике открыть входной люк на стометровой глубине! Положим, это случается редко, хотя этот случай хорошо известен в военно-морской медицине как типовой. Но вот то, что через девяносто суток резко возрастает вероятность того, что какой-то член экипажа по команде повернет не тот клапан или включит не тот рубильник – это объективная реальность. Факт установлен опытным и весьма печальным путем, и мне совершенно неохота его проверять!

Когда-то давно, еще в СССР, я смотрел фильм «Ответный ход». Там есть эпизод на подлодке, где герой Бориса Галкина видит на переборке красную крышечку с надписью «открыть при пожаре». Естественно, он ее открывает – а под ней другая с надписью «Дурак! Не сейчас, а при пожаре». И не дай бог он попробовал бы и дальше, потому что это был пуск системы пожаротушения ЛОХ (лодочная объемная химическая), при срабатывании которой весь отсек почти мгновенно заполняется огнегасящим газом. И кто не успел включиться в дыхательный аппарат, то простите, мужики, в раю передайте привет тем двадцати с «Нерпы» во Владике, где какой-то придурок на эту кнопку нажал!

В отличие от дизельных лодок, нам не надо беспокоиться – кислород, полученный электролизом воды, поступает в отсеки, автоматически поддерживая его уровень в атмосфере на привычных двадцати процентах. Но атомная лодка «Комсомолец» в восемьдесят девятом погибла именно из-за того, что в кормовом отсеке кто-то отключил автоматику или сбил настройку. И вспомните школьный опыт из химии: железо горит в чистом кислороде. Отсек, где кислорода не двадцать, а сорок, пятьдесят, шестьдесят – никто не знает точно, сколько было на «Комсомольце», – это пороховой погреб и бензиновый склад в одном флаконе. И от любого «коротыша» или малейшей искры превратится в мартеновскую печь.

И таких мелочей много. Перечислять их все у меня нет ни времени, ни желания – учи матчасть, читай инструкцию, – просто прошу поверить на слово, что один дурак, ротозей или псих, нажав одну маленькую кнопочку или открыв не тот кран, может устроить нам всем как минимум громадную кучу проблем с ремонтом, а как максимум – коллективную встречу с апостолом Петром. Если будет кому за тебя просить, как в том восемьдесят девятом, когда к религии еще относились с опаской. Слышал это сам от нескольких человек – не знаю, байка или нет, но очень похоже на правду. Пришел тогда командующий Северным флотом к главному мурманскому попу, архиерею или митрополиту, не знаю их иерархии, и сказал: «Отслужи за ребят! Не знаю, есть тот свет или нету, но если есть – чтобы их всех в рай, по справедливости».

А наш случай и вовсе особый. Провалились черт-те куда, и что впереди – неясно, про дом и родных забудь навсегда, и вообще, война наверху – САМАЯ СТРАШНАЯ война в истории. Это без всякого пафоса, ну если только, не дай бог, Третьей с ядрен батонами не будет! И это серьезно бьет по психике – да тут что угодно могло случиться, вплоть до открытого неповиновения: «А ты ваще кто такой, командир?», «Нет больше такой страны, которой присягали». А уж сдвиги крыш по-тихому – вдруг уже начались у кого-то? Вот почему Петрович вместе с Григоричем стараются, отслеживая общее настроение, ведя душеспасительные, а то и в душу влезающие беседы. Командиры БЧ, проинструктированные надлежаще, также бдят. В общем, все как в песенке из старого фильма с Мишей Боярским: «Чихнет француз – известно кардиналу!»

Григорич, кстати, неожиданно для всех оказался очень при деле. Зашел ко мне еще после того совещания – и сразу в карьер:

– Михаил Петрович, я тут как бы на сутки выбыл из общего дела, даже можно сказать, по боевому ранению, показывает на свой гипс. – Я уже говорил с народом и знаю про ваше, нет, общее решение идти на Север помогать нашим в войне с фашистами. Я на все сто с вами. Я служить еще при Брежневе начинал, присягу принимал советскую и от нее не отрекался! И все же я на десять лет вас старше, а потому очень хорошо знаю, чем был СОЮЗ и что от него осталось. Горбача я еще терпел, так как Союз был единым. Но как начали все разваливать, продавать в угоду «вашингтонскому обкому» – мне смотреть было больно, я из флота ушел! А теперь у нас шанс все переиграть сначала, предупредить руководство об ошибках, совершенных ими и их последователями. Чтоб было, как в книжке, что Александр Александрович всем нахваливал – Конюшевский этот, где в девяносто четвертом город Сталинград!

Ага, голубь. Так больно было смотреть, что активно сам поддался, доподлинно знаю, к некоторым делам руку приложил в начале девяностых! Теперь, значит, почуял, куда ветер дует, не дурак все ж, хоть и замполит. А поскольку в этой эпохе капитализм очень не в почете, решил оперативно сменить поприще, снова в товарищи политруки. Ну не верю я чистейшим идеалистам – если человек на груди рубаху рвет с воплем «жизнь положу», так это он или на публику играет, чтоб лишнюю цену за свою честность взять, либо от него последует самый непредсказуемый закидон, и в самый неподходящий момент. Я же, как бушковский король-майор Сварог, предпочитаю иметь дело с людьми, которым не просто идея симпатична, но и за душой что-то есть. От таких хоть точно знаешь, чего ждать. Ну, а здоровый карьеризм никто еще не отменял. Решил человек активно к нашей команде присоединиться – мне это мешает? Да бога ради! А если и хочешь после в новые мехлисы или сусловы – чтоб всяких новодворских, солженицыных и боннэр давить, как клопов, пока они еще «чайники» – так это вообще святое дело! Только насчет предупредить – это ты загнул. Представляю, как ты будешь Иосифу Виссарионычу или Лаврентию Палычу на их ошибки указывать! Ну, это пока прекрасное далёко.

Нужен же ты мне сейчас – поднимать дух команды. По-моему, не прониклись еще люди, что дома у них нет. А когда по-настоящему поймут, вот тут-то и начнутся нервные срывы, и сумасшествие у кого-то вполне реально – смотри выше, чем это всем нам грозит. Так что, товарищ замполит, ты у меня хоть массовиком-затейником поработаешь, но удержи ситуацию под контролем! Петрович тоже старается, но у него своих забот хватает. А вот тебя, краснокрылый ты наш, в экипаж взяли исключительно за этим! Я же иного лекарства не вижу, кроме пафоса самого оголтелого, с надрывом – за святую идею. Как там у фантаста Ефремова в романе «Лезвие бритвы» сказано: когда люди видят перед собой цель, для всех важную, они становятся равны богам по силе совершить невозможное.

Положим, долго так не протянешь. Но тут за нас играет, что мы все же не пехота: окопной грязи и смертей, которые пафос ломают вернее всего, у нас не предвидится, делай что учили, а если гибнуть, так всем. Выстоим до конца похода, ну а что после будет, как к предкам придем – будем проблемы решать по мере их поступления. А пока же – вперед и с песней, марш!

Григорич не подвел. Честно пашет, как целый отдел агитации и пропаганды. Мы одни в этом мире, и ничего еще не решено, если это и впрямь мир параллельный. А вдруг в этой реальности какой-нибудь идиот в генеральских погонах – хотя погон еще нет, но это неважно – угробит не Крымский, а Сталинградский фронт? Сейчас решается, жить ли нам вообще – русским, украинцам, белорусам, да и чеченцам с дагестанцами – поскольку все мы для Адольфа унтерменши, рабы, удобрение! Мы – или они. Победа – или смерть. Убей фашиста – или сдохни сам в рабстве. Никаких сложностей, чтобы было все просто и понятно, на уровне агитки двадцатых. Все ж старая гвардия, Ильич и иже с ним, были гениями слова, мастерски умели заводить толпу! Именно это требуется сейчас.

Когда-нибудь после, в новом СССР, мы будем говорить, что мир не черно-белый. Что все сложнее, чем кажется. И что немцы – тоже были люди. Пусть – но это будет после. Когда в Берлине встанет монумент нашему Солдату-победителю. А полки немецкой Народной армии будут маршировать под команды наших генералов. Ну, а пока мы воюем с нелюдями, зверьми, толкиеновскими орками (слово «нечисть» в наш век атеизма как-то увяло).

Вчера показывали людям «Обыкновенный фашизм». Старшее поколение хорошо помнило этот фильм, как и знало без подсказки, что такое блокада, Хатынь, Освенцим. А вот двадцатилетние – ровесники «перестройки» – надо было видеть их лица после! Надеюсь, они теперь, случись нам вернуться, сразу дадут в морду любому, кто скажет, а отчего мы не сдались, жили бы теперь в цивилизации и пили баварское пиво. Даже если это известный лидер демократической оппозиции, бывший чемпион, лауреат, член ЦК ВЛКСМ, кавалер всех мыслимых советских наград, а ныне просто предатель своего народа и страны, сказавший такое в интервью американскому журналу.

Убей немца. Сколько раз встретишь его – столько раз и убей. Тем более, нашим «комиссарам», в отличие от Геббельса, ничего не надо придумывать, это ведь все было: и план «Ост», и концлагеря, и тысячи хатыней. Я хочу, чтобы вы все сдохли, сволочи. Хороший немец для нас – мертвый немец. Эх, попался бы нам в море какой-нибудь «Густлоф» с десятью тысячами их на борту! Или «Тирпиц» – надеюсь, до него мы все же доберемся, как раз у нас боеприпас на крупную дичь. Или тот и другой вместе.

М-да, а агитация, оказывается, вещь очень заразная. Сам не заметил, как начал накручивать себя!

Впрочем, это уже психология. Назначить виноватого – ответственного за все беды. В Средневековье это были ведьмы, которых посылали на костер; при социализме – империалисты всех мастей; в двухтысячных – Усама бен Ладен; ну а для нас – немецкие фашисты. Так прямо и заявил Григоричу главстаршина Логачев:

– …А кто же еще? Ведь тех, кто нас сюда закинул, нам не достать! Значит, фашисты и ответят!

Нет, я-то понимаю, что по сути Германия двадцатых – это еще хуже, чем Россия девяностых! Из второй державы мира – разом ниже плинтуса опуститься! Плюс война, которой у нас все же не было – миллионы убитых и искалеченных неизвестно за что. Плюс отдать почти треть территории, и кому – полякам, и как – из Берлина в Кенигсберг с визой! Это как если бы у нас Новгород и Бологое Эстонии отдать и из Питера в Москву через заграницу ехать. Ну, и конечно, дикая инфляция – «разменяйте десять миллионов» – и безработица. И запрет иметь армию – в стране, где «кайзер, криг, каноне» исторически считались сутью мужчины. И на закуску, вместо привычной монархии, что-то запредельно подлое, продажное и вороватое – кто помнит ельцинскую дерьмократию, тот сразу меня поймет!

И кому при таком раскладе на германщине жить хорошо? Ну конечно же тем, у которых «папа юрист» с их исконным занятием «купи подешевле, продай подороже». Читал где-то в Инете, что клятва Гиппократа, немецкого врача тех лет, звучала: «Я никого не буду лечить бесплатно» – чтоб не сбивать цену коллегам! Можно представить, как их искренне «любили» коренные немцы – примерно так же, как голодный российский рабочий или крестьянин торговца с Кавказа: «Понаехали тут!». Остается лишь пожалеть, что когда рвануло, под раздачей оказалась в большинстве ни в чем не повинная мелочь, а не высоко сидящие главари.

Ну а теперь представим, что если бы у нас, году в двухтысячном, пришел бы вождь, который навел бы порядок. Восстановил бы промышленность, ВПК, армию. Чтобы инженеры и рабочие вовремя получали хорошую зарплату, а безработных бы не стало вообще! Резко прижал бы и преступность, и коррупцию. Восстановил бы Союз, присоединив «исторически наши земли» – ведь в Австрии и Судетах процент желающих воссоединиться был не меньше, чем в современной Белоруссии или Украине. Прижал бы шелупонь по соседству, смеющую на нас гавкать, – всякую там Поль… ах, простите, Грызию и Шпротию. Заставил бы весь мир снова уважать нашу силу.

Вы бы голосовали за такого вождя в двухтысячном? Я – ДА!

Евре… простите, лица кавказской национальности? Отобрать у них все неправедно нажитое – кто против? Концлагеря? Самое то для всяких новодворских, открыто призывающих расчленить Россию, «потому что она остается угрозой для цивилизованного мира». Правда, у немцев было еще круче – аналогом наших пятнадцати суток у них было заключение в Дахау и другие подобные места, причем не на срок, а «до исправления». Ну, это уже особенность немецкого сознания и корень их законопослушности, вдолбленный в подкорку.

Такая вот дойче юбер аллес! Идея лишь чуть слабее коммунистической. Но все ж идея, про которую Ильич заметил, что «овладевая массами, становятся материальной силой». Сравните, как воевали наши с немцами – и все прочие, и союзники, и всякие там румыны-итальянцы. Впрочем, такой враг и нужен, ну не против же крысы призывать: «сплотимся все, победа или смерть»?

Короче – драка нужна. Как заметил, опять же, Ильич – массам нужен успех, пусть даже небольшой, но постоянный. А то разброд в умах появляется и разные мысли.

Так что идем вдоль норвежского побережья. Кто попадется навстречу?

Лучше всего, конечно, войсковой транспорт. Чтоб вез свежий полк. Вода ледяная, хоть и июль. Пять минут не выловят, считай, покойник, с вероятностью процентов восемьдесят, ну а четверть часа – все девяносто девять! Сколько там с «Густлофа» спаслось, едва ли один из десяти. Слышал, конечно, байку, что там фрицы детские сады вывозили – как говорят в Одессе, не делайте мне смешно! Туева хуча драпавших фашистских бонз, чинов СС и прочей сво… Разве они вперед себя на корабль гражданских с детьми пропустят? Ну, может быть, на последний. Наши на Одер выходят – и кого срочно на рубеж везти, беременных кенигсбержек или боевые части? После трупы утопших аж на шведский берег выбрасывало – но что характерно, про женщин с детьми даже Геббельс не заикался, который про «русские зверства» тогда глотку сорвал, «чем чудовищнее ложь, тем легче поверят». Так что те, кто сейчас про утопших немецких деток рассказывает, обогнали самого Геббельса, с чем их и поздравляю!

Ну а мы не гордые. Отправим на дно любого.

Двадцать третьего августа немцы будут бомбить Сталинград несколькими тысячами самолетов. Возникнет «огненный шторм» – это когда не тут или там горит, а все сливается в один мегакостер высотой в два-три километра и такой же ширины. После чего в закрытых убежищах будут находить лишь расплавившуюся металлопосуду – и прах. Как в Хиросиме, как в Дрездене в сорок пятом.

Так что попадись мне сейчас любое корыто с десятью тысячами немцев, без разницы, военных или гражданских, любого возраста и пола – плевать. Поплавают.

– Звереешь, командир! – сказал подошедший Петрович. – Заметно. В бою это нормально поначалу, но… Татьяна Петровна моя, эх! – говорила: главное, надо не против быть, а за. Тогда и воевать с тем, что этому «за» угрожает. А если одно лишь «против» – то рано или поздно озвереешь. Будет все равно, кого рвать. А так нельзя.

– И как тут разобраться? – отвечаю. – Ну не знаем мы совсем, как в сорок втором было. Хорошо, если Сталин такой, как в книге у Бушкова, или этого, Конюшевского, которые мне Саныч прочесть дал. А если все-таки зверь и самодур? Себя успокаивать, что вожди приходят и уходят, а Россия остается, махая кайлом в ГУЛаге? Воевать все же проще, как в песне: «Где враг в прицеле, сзади свои – и никого кроме них».

– И это тоже, – соглашается Петрович. – Нужна до зарезу еще парочка побед. Как ты сказал, разница будет большая: придут к нашим неизвестно кто и откуда, или уже оказавшие хорошую помощь! И если врага отпускать станем – команда не поймет. Ясно, ничего не скажут, но настроение… И так верить уже не будут.

Это он про транспорт, что встретили вчера. Тысячи на три, шел на север – значит, не порожняк! Дистанция была подходящая – вполне бы достали, и фрицев не спас бы сам бог Нептун. Но задушила жаба тратить самонаводящуюся торпеду конца двадцатого века на, очень может быть, груду солдатских ботинок и шинелей!

– Дальше легче будет, – отвечаю я. – Вдруг этот транспорт снабжение вез какому-нибудь гарнизону или батарее в местную тьмутаракань. А вот севернее – точно наш клиент! Возле Тронхейма какое-то оживление слышно – похоже, кто-то к Петсамо идет. Догоним?

Одним из бонусов, которыми обеспечил нас Леня Ухов, было то, что мы могли свободно читать немецкие радиосообщения «Энигмы». Этой машиной у фрицев пользовались все рода войск, и кригсмарине тоже. По меркам сороковых очень круто, но против современных компов не тянет. Тем более что у Лени нашлась готовая программа на «Делфи» как раз для расшифровки сообщений «Энигмы», правда другой модели, написанная из спортивного интереса кем-то уже в нашем времени и скачанная Леней из Инета неизвестно зачем. Не составило труда немного ее доработать, после чего любой немецкий текст «крякался», как выразился Леня, максимум за десять минут.

Проблема заключалась в том, что ловить эфир мы могли, естественно, лишь всплыв под перископ и выставив антенну. Что было реально опасно – засечь на радаре наши выдвижные устройства проблематично, а вот увидеть лодку со случайно пролетавшего самолета – легко! Тут уже Сан Саныч вспомнил, что в сорок втором еще не умели работать на сантиметровых волнах. У союзников вроде что-то было, но у немцев точно нет, они на этом горели, когда их самолеты с новыми локаторами обнаруживали ночью, и прибор «Наксос», пассивная РЛС, обнаруживающая и пеленгующая эти частоты, появился у немцев лишь в конце сорок третьего.

А значит, мы могли пользоваться РЛС дальнего обнаружения без ограничений, что противоречило всему нашему опыту того времени, но было вполне оправдано здесь.

Попутно устроили посвящение нашим прикомандированным по «Пакету». Двое гражданских спецов с ГНПП «Регион» Гоша и Родион, молодые еще ребята, лет до тридцати, имеющие классический вид «молодых гениев», каковыми и являлись, во флоте не отслужили, прошли ускоренный курс подготовки только перед нашим выходом. Поэтому учинили мы им все по полной – заставили и плафон морской воды выпить, и качающуюся кувалду в солидоле поцеловать. И парням гордость – подводники! И нам меньше опаски, ждать от них проблем не придется. А затем Бурый по моему совету припахал их на всю катушку, нагрузив по сути мичманскими обязанностями по своей БЧ-3. «Пакет» на лодках раньше не ставился – лишь на кораблях, и мы первыми на флоте получили модификацию «Пакет-П», о работе которой «гении» должны были дать отчет и, естественно, нас оперативно консультировать.

По идее, «Пакет» – противоторпедная защита. Вместо двух ракетных шахт у нас теперь по восемь пусковых, под антиторпеды-малютки, калибр всего триста двадцать, бьют, в зависимости от глубины, на тысячу четыреста – две четыреста метров, на пятидесяти узлах. Но есть и режим против кораблей и лодок, тридцать узлов на двадцати километрах, и ГСН захватывает цель на предельной дистанции от километра до двух, в зависимости от глубины акватории. Несмотря на малый калибр и размеры, несут шестьдесят кило «морской смеси», что эквивалентно сотне кило тротила – как в торпедах эсминцев-«Новиков» Первой мировой. Немецкой «семерке» или «девятке» хватит, позволив нам не тратить торпеды из основного боекомплекта.

Кстати, у нас, как положено при выходе в автономку, в двух аппаратах торпеды со спецбоеприпасом. По нескольку Хиросим в каждой, кто не понял – на крупную дичь, вроде америкосской АУГ. Снаряжены по-боевому, крышки аппаратов опечатаны, у входа в отсек вооруженный часовой – вход, кроме торпедистов, дозволен лишь мне, старпому, особисту и начальнику БЧ-3. Придется теперь перезаряжать: против фрицев это все же перебор, а нам иметь в залпе лишние две трубы не помешает. Хотя Пиночет был против такого нарушения установленного порядка.

– Сергей Степанович, когда мы вернемся – если вернемся! – я готов ответить за все свои решения. Пока же я своей властью приказываю извлечь из аппаратов спецторпеды и зарядить обычные. Можете записать это куда угодно и после передать куда угодно. Три Эс, ты приказ понял? Исполнять!

Вот будет геморрой с бюрократией, лично у меня, если все-таки вернемся – а, как-нибудь отпишусь!

От Советского Информбюро, 17 июля 1942 года

В районе Воронежа бои продолжаются с прежней силой. Многочисленные попытки противника продвинуться вперед успеха не имели. На поле боя остались груды трупов гитлеровцев и десятки сожженных немецких танков. На одном из участков полк вражеской пехоты атаковал нашу часть. Наши бойцы подпустили гитлеровцев на близкое расстояние, а затем открыли огонь из минометов, пулеметов и винтовок. Потеряв свыше 800 человек, противник отступил. Преследуя немцев, наши танки ворвались в населенный пункт, уничтожили 2 артиллерийские батареи, 7 станковых пулеметов, 3 бронемашины и истребили свыше 200 гитлеровцев. На другом участке отряду советских автоматчиков удалось прорваться в район укрепленных рубежей противника и посеять там панику. Подоспевшие к этому времени наши танкисты и пехотинцы заняли выгодные позиции. В этом бою противник потерял 5 танков и до 600 солдат и офицеров.

Мы патрулируем у Вест-фьорда, на траверзе Буде, в двухстах километрах от Нарвика. Рассудив, что обнаруженная синица важнее журавля, который еще неизвестно, когда появится, рванули в темпе открытым морем. Пока никого не видели, кроме древнего угольного пароходика, пыхтящего, как самовар, и полудесятка рыболовных баркасов. А вот самолеты возникали часто, причем последние два с интервалом всего в полчаса! Проверяют, чист ли путь.

– Цель! Дистанция… пеленг… – доложил акустик.

Почему только одна?

– Еще цели! Один, два, три… четырнадцать!!

Ну, это еще не показатель. Среди островков во фьордах эхо отражается многократно.

Но вот миновать нас они не смогут никак. Все же норвежские фьорды – не финские шхеры: нельзя пройти в глубине, совсем не выходя на открытую воду! Где-нибудь да покажешься – например, здесь!

Идем на выбранную позицию. Глубина 200, скорость 15. Время есть.

Проходит час с четвертью.

Вот они! Дистанция – шесть миль. Впереди тральщик, тип М, восьмисоттонный – я уже набил глаз на данных Саныча, врага надо знать в лицо. Эти корабли использовались у немцев и как тральщики, и как противолодочные, и для артподдержки, и даже как миноносцы. Имели пару стопятимиллиметровых орудий и два торпедных аппарата, строились огромной серией, тремя подвидами, «тип 35-39», «тип 40», «тип 43», по году проекта, всего свыше двухсот штук. Корабли крепкие, мореходные, но вот скорость всего 16, у них паровые машины! Акустика… черт, был у них сонар или нет – впрочем, неважно, нам они ничего не успеют сделать!

Они – потому что следом, на дистанции примерно мили, ползли еще два таких же противолодочных тральщика, держа фланг. Впереди по курсу летающая лодка крутится, а следом – вот, выползают, торопятся скорее уйти за острова! – пять, нет, шесть купцов. Вокруг них свора мелочи, кажется, траулеры или китобойцы переделанные, и еще два тральщика замыкают строй.

Один купец, самый «жирный», тысяч на десять – даже отсюда вижу, почти по палубу сидит. Шестой корабль какой-то мутный – на торговца не совсем похож, вижу орудие на баке, и окрашен как военный, но по надстройкам и мачтам торговец. Плавбаза? Штабной?

И что у них в трюмах? Не дай бог – сено или бревна. Впрочем, строевой лес на палубе везли.

– Саныч, глянь, – уступаю место у перископа.

Кто у нас спец по кригсмарине?

– Минный заградитель «Ульм», – решительно сказал Сан Саныч. – Двести девяносто мин вместимости. В нашем времени был потоплен в Баренцевом море британцами двадцать пятого августа. Еще до или уже после того, как выставил мины – не помню. Торговцы – «жирные». Особенно тот, второй, самый крупный. Нет, не сено у него в трюме – явно железо: палуба пустая совсем, а на такой переход, в шхерах погода тихая, обязательно взяли бы наверх добавочный груз! Вот у четвертого какие-то ящики видны, а пятый точно что-то легкое или объемное везет, если не порожняк – ватерлиния высоко! Надо бить, командир!

– Сергей Константинович, только пятьдесят третьей, второй транспорт, который самый крупный, минзаг, и. первый и третий в колонне тоже!

Нет смысла тратить 65-е на такие цели. Чай, не «Тирпиц» и не «Мидуэй».

БИУС загружен, пошел обратный отсчет! Первая пошла, хорошо, вторая, третья, четвертая! Одна торпеда – одна цель, противник не применяет никакого противодействия, страховаться парным залпом нет нужды. Время!

Заградитель рванул так, что мы услышали. Сначала, конечно, увидели, так как, обнаглев, вторично подняли перископ чуть раньше расчетного времени. Взрыв и разлет обломков были впечатляющие. У борта большого транспорта встал столб воды – небольшой, торпеда с неконтактным взрывателем рванула не у борта, а под днищем, что гораздо опаснее, вся сила пошла не на столб выше мачт, эффектный, но бесполезный, а непосредственно на разрушение конструкции. Когда такие торпеды появились, о них говорили: «ломают хребет линкорам одним попаданием». И это чистая правда, потому что противоминная защита линкоров и тяжелых авианосцев – пять-шесть метров ширины герметичных отсеков, вперемешку пустых и заполненных поглотителем, разделенных броней – прикрывает лишь борт, а даже киль «Айовы» не выдержит взрыва мощной боеголовки в непосредственной близости, тем более что в воде большая часть взрывной волны идет вверх. Куда уж там транспорту!

Я волновался, как курсант. Потому что, несмотря на свое звание и опыт, впервые стрелял торпедами по реальной и видимой цели. Как сам легендарный Маринеско – а также Колышкин, Щедрин, Матиясевич, чьи мемуары я прочел еще в училище.

Большой транспорт разорвало пополам. Его половинки накренились в разные стороны и синхронно исчезли, – совсем как у Щедрина, – он писал, что успел даже сфотографировать эту сцену через перископ. Второй просто нырнул в волны, как подлодка. Явно железо в грузе – техника, авиамоторы, орудия, оборудование для никелевых рудников или ремонта битого «Тирпица» – ну точно что-то ценное, раз так охраняли! Куда делся третий, я даже не заметил – наверное, опрокинулся мгновенно, и днище уже не видно из-за горизонта.

Затем пришел звук. Затухающий гром, от которого двадцать тысяч тонн лодки слегка содрогнулись, и где-то в отсеках закричали «ура!» – впрочем, возможно, это мне лишь показалось?

– Товарищи подводники, спасибо за отлично проделанную работу! Нами потоплены немецкий минный заградитель с запасом мин, а также три транспорта общим водоизмещением до двадцати тысяч тонн. Что наблюдал лично.

– Дистанция… пеленг – взрывы глубинных бомб! – доклад акустика.

Рыбу глушат. Давайте – меньше бомб у вас останется!

– Все, уходим! Перископ убрать, ныряем на двести, курс вест, двести семьдесят.

– Командир, а чего бояться? Кто из этих нас догонит?

– Нас не видели – пусть и не знают. И думают, что наши лодки везде! А мы отойдем мористее и будем слушать. Саныч, проложи курс!

От Советского Информбюро, 20 июля 1942 года

В районе Воронежа наши части ведут упорную борьбу с перешедшим к обороне противником. Бой в одном населенном пункте, длившийся весь день, закончился победой наших пехотинцев и танкистов. На улицах села немцы потеряли только убитыми 1500 солдат и офицеров. Дополнительно захвачены 5 орудий, 2 минометные батареи, 24 пулемета и склад с боеприпасами. На одном из участков гитлеровцы предприняли танковую контратаку. Наши артиллеристы и бронебойщики открыли огонь и подбили 7 немецких машин. Затем ударили с фланга наши тяжелые танки. Потеряв еще 12 танков, немцы отступили. На другом участке батальон немецкой пехоты пошел в «психическую» атаку. Гитлеровцы шли в атаку пьяными. Огнем нашей артиллерии, минометов и пулеметов почти все наступавшие немцы были уничтожены. На других участках фронта существенных изменений не произошло.

Мы ждали три дня. Слушая эфир, узнали много интересного – причем как от немцев, так и от англичан. Немцы объявили, что при отражении нападения на конвой потопили две английские подлодки. Англичане же заявили об утоплении шести немецких кораблей при отсутствии своих потерь. Как ни странно, английские данные были ближе к истине, потому что в расшифрованных нами немецких сообщениях говорилось, что еще один транспорт получил при взрыве «Ульма» такие повреждения, что его едва дотянули до порта, а три противолодочника (бывшие траулеры) приложило взрывной волной – причем один так, что почти половина команды убиты или ранены, а саму лоханку проще списать.

Сан Саныч ошибся. «Лютцов» действительно при выходе на конвой PQ-17 вместе с «Тирпицем» поймал подводную скалу, повредив руль и погнув лопасти одного винта, из-за чего едва ковылял на десяти узлах, управляясь с трудом. Прочтя упоминание «был в ремонте с… до…», Саныч здраво решил, что его перегоняли в Германию. Это было неправдой – на самом деле ремонт и его, и «Тирпица», поймавшего в борт две лунинские торпеды (два метра углубления в броневой пояс! ниже – и разворотило бы борт!), был проведен с помощью кессонов к базе в Нарвике.

Но юмор в том, что (как мы узнали много позже, но это совсем другая история), спецоборудование для ремонта «Лютцова» погибло на одном из утопленных нами транспортов! И вышло, что мы изменили историю под себя, сами того не ожидая!

Сначала Саныч, как и все раздосадованный ожиданием, прочел материалы более внимательно, схватился за голову и прибежал ко мне. Сильно ругаться не хотелось. Летеху какого-нибудь обматерил бы и непременно придумал наказание. Ну а Саныч – старая гвардия, боевой конь, в общем, ему прощалось. На первый раз.

И если б не мой день рождения… Пустяк, но оказавшийся решающим. Отчего-то взбрело в голову отметить, а после – ходу. Попросил кока испечь торт или пирог, а также придумать что-то на закусь. В нашем времени мы всегда праздновали вместе, все друзья за одним столом, жена Петровича пекла свой фирменный пирог с голубикой, готовила утку с клюквой – такая вкуснятина, что даже в желудке заурчало. А теперь вон как вышло… В штабе, наверное, сейчас места себе не находят, мы же пропали три недели назад. Ищут всем флотом – гадают, куда исчезла атомная подводная лодка таких размеров, и думают про второй «Курск» или С-80, что пропала без вести в шестьдесят первом. Ее долго искали – а нашли случайно, через семь лет. Лодка лежала на грунте всего в пятидесяти милях от берега, с затопленными четвертым и пятым отсеками. Остальные были сухие, люди жили там еще не меньше недели. Тела еще можно было узнать в лицо, воздушные резервуары торпед и баллоны ИДА были пусты. Двести метров глубины, а выброситься через аппараты наверх можно было максимум со ста двадцати. Лодку подняли тогда же, в шестьдесят восьмом – и семьдесят восемь могил на кладбище в Оленьей Губе.

Ладно, не будем о плохом. Может, мы вернемся к себе в тот же день и тот же час, и никто не заметит нашего исчезновения в будущем.

И как тогда отчитаемся за потраченный боезапас?

Кок не подвел, приготовил отличный торт, и не один, по куску досталось всему экипажу, да и остальные блюда тоже хороши, настоящий праздничный обед с обязательной рюмкой красного вина. Были поздравления, пожелания и даже подарки. Как без подарков?

И вдруг – сообщения из центрального. Сначала о двух воздушных целях, кружащих над выходом из фьорда. И почти сразу после – о множественных шумах винтов. Причем не транспортов, а боевых кораблей.

– Боевая тревога!

Сначала я подумал, что это по нашу душу. Обозленные немцы взялись за нас всерьез, сформировав корабельную поисковую группу, как поступил бы я сам на месте немецкого адмирала. Четыре-пять эсминцев с гидролокаторами и полным запасом глубинных бомб при поддержке базовой авиации. Добыча пытается охотнику зубы показать? На что была заточена противолодочная оборона в эти времена? Не умели еще субмарины работать на скорости и на дистанции. Когда десять узлов полного подводного хода разряжают аккумуляторы за час, и остается лишь тихо, не дыша, ползти на трех-четырех узлах (скорость гребной шлюпки), моля Бога, чтобы цель не отвернула, чтобы корабли охранения не заметили. Если заметят, то развернутся «гребенкой» и прочешут весь подозрительный район, слушая акустикой. И лодка уйти не может – даже у траулеров, переоборудованных в охотники, ход вдвое-втрое больше, ну а эсминцы перед субмариной – так это вообще гончие и черепаха! И одна надежда потихоньку-полегоньку оттягиваться, отползать в сторону или затаиться в полной тишине, надеясь, что не заметят.

Но если кораблей в охранении конвоя много, или лодке «повезло» нарваться не на конвой, а на особую поисковую группу, то охотники наверху могут ждать до посинения несколько суток, пока на загнанной в глубину субмарине экипаж задыхаться не начнет. Всплыть ночью – а если на охотниках радары, или вообще полярный день? Фильм «Командир счастливой „Щуки”», кто помнит? Песец. Ну а мы можем метко стрелять с дистанции, абсолютно запредельной по здешним меркам. И нас не догонят и не загонят с нашими тридцатью узлами, на которых мы можем идти длительное время. Эсминцы могут бегать и быстрее – но, как я уже сказал, при такой скорости их собственные винты забьют любую акустику. Вот атомарина-охотник на глубине услышала бы нас хорошо – так до появления этого самого страшного для нас врага еще лет двадцать! Потому в открытом океане, имея глубину и свободу маневра, мы с успехом сыграем в кошки-мышки хоть с целой эскадрой, причем есть мнение, что мышкой будем не мы. Ну, а в узость и на мелководье мы сами не полезем, не самоубийцы же?

– Цели! Первая, вторая…

Ого! Больше двадцати штук! Глянем, уйти успеем всегда.

Показались. Впереди, гребенкой, сразу четыре противолодочных тральщика, все те же восьмисоттонники. За ними – крейсера? Нет – два эсминца типа «Нарвик», это у них была такая характерная двухорудийная башня на полубаке, шестидюймовый калибр! Еще эсминец, тип «Маас» – орудия в обычных одинарных установках. За ним уже точно крейсер, тип «Кельн» – или «Лейпциг»? – три трехорудийные башни, причем две в корме. Все-таки «Кельн». «Лейпциг» вроде в сорок втором был на Балтике, а вот «Кельн» отметился здесь. И еще дальше – «Лютцов»! Уж его-то силуэт я изучал, готовясь к этой атаке, много раз! Около него еще кто-то непонятный, опять минзаг или плавбаза, и замыкает еще один эсминец. И целый рой всякой мелочи – тральщики, траулеры, еще кто-то, с такого расстояния не разобрать. И самолеты – два, нет, три, крутятся чуть впереди и в сторону моря, но до нас не достают.

Эскадра. Сила. Моща.

А для нас – дичь.

– Сережа! Готовь две шестьдесят пятых и четыре пятьдесят третьих – полный залп! Цели…

БИУС принимает данные. Эскадра уже несколько впереди нас – но нам это лишь на руку, потому что меньше помех между нашими главными целями и прочими. Лодки времен войны должны были атаковать с носовых курсовых углов и с относительно малой дистанции, которую сейчас и контролируют эсминцы. Ну, а дальноходным управляемым торпедам по фигу!

В последний момент решили чуть сменить приоритеты, так как Саныч, взглянув, заявил, что это что-то, плетущееся рядом с «Лютцовом», уж больно смахивает на штабной корабль! Разумно разместиться там штабу перехода!

– Ну а крейсер что тогда тут делает?

– Могли придать для охраны от надводных кораблей англичан. Еще писали, что у них обитаемость была спартанская – если чину да со штабом, то там тесно и некомфортно будет.

Одиннадцатиметровая дура весом пять тонн выскальзывает из аппарата. За ней, с положенным интервалом – вторая. И четыре поменьше, калибра 53 сантиметра. Идут, повинуясь заложенной в головки программе – каждая на свою цель, игнорируя мелочь.

Ныряем. Отсчет времени. Когда он почти вышел – снова всплываем под перископ.

Кажется, торпеды заметили? Мелочь вдруг задергалась, концевой эсминец изменил курс. Поздно!

Первой дошла шестьдесят пятая – по «Лютцову». И это выглядело, как если бы по хрупкой фарфоровой вещи врезали кувалдой, причем снизу. В воду быстро погружалось уже что-то бесформенное, разъятое на фрагменты, – похоже, что в дополнение к боеголовке на броненосце рванули погреба, – но и без этого говорить после о подъеме и вводе в строй будет издевательством над здравым смыслом. Затем пятьдесят третья разорвала пополам концевой эсминец, почти одновременно с попаданием в штабной корабль – или плавбазу – плевать, пусть черти в аду сортируют! У крейсера после взрыва второй шестьдесят пятой просто исчезает кормовая половина вместе с орудийными башнями, – здесь точно артпогреб рванул! – а то, что осталось, быстро заваливается на борт и задирает форштевень. И последними взлетают оба «Нарвика» в голове конвоя.

А мелочь – ну прям тараканы на кухне, где включили свет! Последний уцелевший эсминец разворачивается в сторону предполагаемого места атаковавшей лодки, даже стреляет куда-то, – но снаряды ложатся с большим недолетом. И, обгоняя его, мчатся катера – так вот это кто, шнельботы, они же стотонники, торпедные, но также и сторожевые, если взять бомбы вместо торпед! И самолет идет в нашу сторону!

– Влево, курс норд, пять, глубина двести, мощность семьдесят процентов!

Заметил нас самолет или бросал абы куда – не знаю. Бомба упала кабельтовых в полутора от нас, – но мы уже прошли стометровую отметку и быстро уходили на глубину, так что ущерба никакого не понесли, только тряхнуло, правда, довольно прилично. Затем наверху и в стороне начали во множестве рваться бомбы, очевидно, с эсминца и катеров, – но это тем более не могло никак нас достать.

Через час все стихло вдали. Рыбы же немцы наглушили! А сколько потратили бомб?

Однако – десять штук! Кто из наших подводников-североморцев в реальности имел такой счет? Выходит, я уже сравнялся с такими героями, как Колышкин, Котельников, Видяев, Фисанович – с которыми, надеюсь, познакомлюсь в Полярном вживую. А еще ведь и половина БК не потрачена, и «Граниты», и «Водопад»! Вот бы и дальше так пошло: одна цель – одна торпеда…

Как же мало нужно человеку для полного счастья! Всего лишь осознание себя на своем месте, при своем деле, которое ты делаешь хорошо!

– Теперь в Мурманск, командир?

– Пока – держать курс норд! Есть еще одна задумка.

От Советского Информбюро, 22 июля 1942 года

В районе Воронежа наши войска теснили противника и наносили удары по его переправам через реку Дон. На одном из участков гитлеровцы упорно защищали шоссе. Наши танкисты сломили сопротивление противника и, уничтожив 17 танков и до батальона немецкой пехоты, овладели этим шоссе. На другом участке артиллеристы товарищи Шеметов, Фесин и Иванов, выдвинувшись вперед, прямой наводкой разбили 10 вражеских автомашин с пехотой и разрушили дорогу к переправе. Наводчик тов. Куликов захватил немецкое орудие и, повернув его в сторону противника, расстреливал отходящих немцев. Красноармеец тов. Сокол из противотанкового ружья подбил три немецких танка. На других участках фронта никаких изменений не произошло.

– Подведем общий итог, – говорю я. – С одной стороны, результат впечатляющий. Броненосец, крейсер, три эсминца, минзаг, плавбаза, три транспорта, две подлодки – насколько я помню, ни у кого их наших подводников в прошлом такого не было. С другой стороны, извините, занимаемся полной херней! Тот же «Лютцов» в реале не сделал по нашим ни одного выстрела, как впрочем и «Кельн». Так же и эсминцы – последние боестолконовения их с нашими кораблями были на Севере весной сорок второго, когда торпедировали «Тринидад» – и всё. Я к тому, что наши потрясающие успехи не оказали ни малейшего влияния на советско-германский фронт, на общий ход войны!

– Погоди, командир, так ты хочешь сказать, что весь наш Северный флот, наши подводники, всю войну херней занимались?! – едва не вскочил Сан Саныч.

– Они-то как раз делали большое дело, – отвечаю я, – отправив на дно от одной пятой до четверти всего снабжения армии Дитля, из-за чего им наступать на Мурманск было ну очень хреново. Тянули исправно воз, как ломовые лошадки. А мы по той же шкале – призовой скакун. Сидеть на коммуникациях и топить транспорты – ну не хватит у нас торпед! А крупной, разовой цели, имеющей стратегический характер, на Севере нет. Даже если утопим «Тирпиц» – эффект будет лишь моральный. Поскольку в реале он опять же, после того самого выхода, работал исключительно пугалом. И вылез в море лишь однажды – по Шпицбергену пострелять. Вернее, стратегический объект есть – с нашей стороны. Порт Мурманск, конечный пункт маршрута ленд-лиза, в отличие от Архангельска – круглогодичный. Но с обороной его наши там справились и сами. У меня задумка есть, но хотелось бы выслушать прежде и ваши мнения. Три Эс, скажи сначала ты – то, что мне вчера доложил.

– Киркенес! – вскочил наш командир БЧ-2. – Аэродром Хебуктен. Там базируются бомбардировщики, которые на Мурманск – ну, тут Саныч подробнее укажет, у него инфа есть. У нас в боекомплекте «Граниты-И»[7] новой модификации, с возможностью стрельбы по наземным целям. Причем есть резервный режим наведения, помимо спутникового: со сканированием рельефа местности, как было на «Томагавках». И наличествуют все необходимые данные по объектам «вероятного противника» – то есть по всем норвежским военно-морским базам! Конечно, за прошедшее время могло что-то поменяться, включая даже расположение взлетных полос, но не рельеф же! Да и полосы, если подумать, передвинуть сложно – все ж не равнина, не так много удобных мест и направлений. Короче – можно аэродром и порт Киркенес со всем содержимым помножить на ноль. С расходом БК от четырех до шести «Гранитов». Нужно лишь целеуказание.

– А почему именно Хебуктен? – спросил Бурый, рассматривая карту. – Тут я вижу с полдюжины объектов. Луостари, Алакуртти…

– Так я ж говорю, ЦУ нужно! – перебил его Три Эс. – А вот тут я с Большаковым согласен.

Все дружно взглянули на командира наших пловцов-диверсантов.

– Хебуктен, – сказал он, как гвоздь вбил. – На карту гляньте: тут подобраться удобно. Нет, если надо, мы и к любому другому пройдем, но с большим риском и за большее время. А тут – смотрите! Всего-то четыре кэмэ от точки высадки, и вот отсюда аэродром как на ладони: лазерным дальномером координаты снять – и готово. Командир БЧ-2 сказал – ему хватит!

– Положу в цель с точностью плюс-минус тридцать метров, – подтвердил Три Эс. – Для боеголовок «Гранитов» это тьфу! Если только не долговременное бетонное сооружение, каковых на аэродроме, смею предположить, нет.

– Самолеты могут быть в капонирах, – покачал головой Петрович. – И что тогда?

– А нам не самолеты в первую очередь нужны! – ответил Три Эс. – Приоритет – это летный состав! Летчика или штурмана быстро не подготовить, особенно немцам, у которых вся система была заточена не на массовость, а на штучных бойцов. И если они живут, как у нас было, в «общежитии барачного типа» при аэродроме.

– Ну не было здесь тогда ни партизан, ни диверсантов! – подключился Большаков. – Потому не верится мне, что тут у немцев противодиверсионная оборона в тонусе! Скорее всего, обычная патрульно-постовая служба силами охранной дивизии – сиречь старших возрастов, для фронта негодных. Колючка, вышки, доты вокруг объектов – это по уставу положено. А вот налаженная система, чтоб и план действий готов, и егеря-волкодавы в секретах, и мобильная группа на товсь, и чтоб вся территория под контролем – сильно сомневаюсь! Да и выучка тех егерей была не чета нашей – короче, пройдем!

Все дружно закивали.

– План хороший, – говорю я. – Мы посовещались, и я решил… Это верно, что нам до официальной встречи с нашими надо показать себя ну очень хорошо – чтоб заметили и отметили. И удар по Киркенесу очень даже подходит. С одним лишь «но»: какого черта – сейчас?

Все молча смотрели, ожидая, что дальше.

– Есть тут один стратегический объект у немцев, – продолжаю я, – и такой, что реально может повлиять на весь ход войны. Никелевые рудники у Петсамо. Сколько я помню, другого источника никеля у немцев не было. А никель – это и броневая сталь, и камеры сгорания реактивных. В конце войны броня «Королевских тигров», при неподъемной толщине, была худшего качества, чем у «Тигров» обычных – даже снаряд держала хуже. А реактивные «Мессершмитты» почти не оказали влияния на ход войны в воздухе, потому что их моторы «Юмо-004» имели ресурс десять часов – сделали «двести шестьдесят вторых» довольно много, а вот боеготовных среди них мало было. Так что, товарищи офицеры, вопрос: а если Петсамо-Киркенесскую операцию провести на два года раньше?

– Не выйдет, – нарушил молчание Саныч, – сил нет. Морская пехота СФ легла почти вся на Пикшуеве. А все подкрепления – под Сталинград.

– А вот тут и пригодятся наши «Граниты», – отвечаю я. – Тут уж сыграем по полной: и удар по аэродромам, и охота на транспорты – чтоб ни одна сво… носа в море высунуть не смела! Кроме того, есть у нас еще один бонус. Леня!

Встает наш гений связи и электроники:

– Ну, про «Энигму» я уже докладывал. Любые немецкие секреты читаем – на раз. Но вот еще: радиоэлектронная борьба в этой эпохе, если не на пещерном уровне, то очень близко. И вполне реально, сканируя эфир, прицельно забивать помехами только их станции. Одновременно с пеленгацией. То есть наши могут говорить свободно – а вот немцы мало того, что ни хрена не услышат и не передадут, так еще и с каждой попыткой связаться будут лишь давать нам свои координаты. Ну, а если учесть, что на этом театре радиосвязь – это почти все, а проводную просто по условиям местности трудно протянуть…

– То в нужный момент, – продолжаю я, – немцы утратят всякое взаимодействие. Чем они были традиционно сильны. Этого достаточно, чтобы уменьшить потребное количество сухопутных сил в сравнении с той историей? Для операции Петсамо-Киркенес-42?

– Согласен, – быстро отвечает Петрович, – но это уже вне нашей компетенции. Неизвестно, как власти нас встретят. И как послушают. Командир, все же наш ограниченный удар по Киркенесу ну очень бы помог. Для нашего авторитета – с чем придем.

– Ладно, будем думать, – соглашаюсь я. – А пока – по пункту второму. Связь и контакт с нашими.

– Так уже все решили! Как в Полярный придем…

– Гораздо раньше. Леша!

Снова вскакивает наш связист.

– В списке установленных нами абонентов эфира есть также и советские. Больше того, нами перехвачен и расшифрован ряд сообщений, которые однозначно можно классифицировать как указания штаба СФ нашим подлодкам в море. То есть мы знаем частоты, шифр и позывные. И если мы включимся…

– То сумеем, например, навести наши лодки «от лица штаба флота» на обнаруженный нами конвой, – снова нетерпеливо вмешиваюсь я. – А то у наших подводников в начале войны была большая беда: слишком тесная привязка к позициям, которые часто нарезались в стороне от путей конвоев. Метод «спускающейся завесы» и взаимодействие с разведавиацией появились лишь в конце сорок третьего.

Отличить передачу именно для лодок просто. В военно-морском флоте есть несколько установленных порядков связи. Самый распространенный – это когда принимающий абонент отвечает установленным кодовым сигналом-«квитанцией», что означает «сообщение принято без помех». Однако на ПЛ в море, у вражеского берега, где демаскировать себя крайне нежелательно, сообщение уходит в «бесквитанционном» режиме, но при этом текст обязательно повторяется дважды. Есть еще третий режим, «полного повтора», когда абонент повторяет отправителю текст так, как принял – используется редко и лишь для особо важных сообщений.

Также для связи с лодками обычно не используется шифроблокнот со сменой страниц для каждого сообщения, поскольку нет уверенности, что абонент это сообщение принял и, значит, на новую страницу перешел. Ну, а любой постоянный шифр этого времени компами следующего века легко ломается.

После совещания, проходя по коридору, обнаруживаю в столовой толпу свободных от вахт. Все смотрят на стену – ага, Григорич наконец вывесил обещанный стенд «наглядной агитации». Решаю тоже оценить. Мля!!!

Челюсть у меня отвалилась, наверное, как у тех персонажей, которые наблюдали творчество художника О. Бендера на пристани Васюки.

Чего не было на компе Саныча – так это Кукрыниксов и прочих образцов плакатов тех лет. Зато у нас было изобилие фильмов, и не только патриотических. Поскольку бумаги давно уже от руки не пишут – даже у Сидорчука для документации и учета был персональный комп с программой 1С, – команде не возбраняется в свободное от вахты время рубиться на личной оргтехнике в «Морровинд» или «Цивилизацию», или смотреть разное кино – иначе от скуки просто спятишь. Короче, был исходный материал – и был Дима Мамаев, виртуозно владевший «Фотошопом», который к заданию Григорича оформить агитацию подошел весьма творчески и оригинально.

То, что он слепил из кадров «Титаника», штатовского блокбастера «U-571» и «Семнадцати мгновений весны» – еще куда ни шло. Тонущий лайнер со знакомым четырехтрубным силуэтом, подводная лодка со свастикой на рубке, на палубе эсэсовцы в черных парадных мундирах стреляют из автоматов в людей, спасающихся на плотах. Но дальше основой стал, очевидно, «Властелин колец»! Черному Властелину прилеплена Адольфова морда с усиками. Над руинами бывшего мира, прямо над башней Черного Замка вместо глаза багрово горит свастика. И в завершение – под немецкими касками с рожками скалятся клыками зеленые орочьи морды, причем у орков на переднем плане в лапах «шмайсеры», задние же так и остались с ржавыми клинками устрашающего вида, с которых капает кровь.

Твою мать, ну что стоило мне приказать – прежде чем вывесить, предъявить на утверждение! Это ж чистая профанация выходит вместо важного дела, «врэдитэльство», как сказал бы товарищ Сталин! И что мне теперь делать?

– Тащ капитан первого ранга, разрешите обратиться? А правда, что Толкиен свою книгу в сорок шестом написал? Как аллегорию – не только о Гитлере, а вообще обо всех, кто власти над миром хочет?

Я оборачиваюсь. Все смотрят и ждут. И вопрос абсолютно серьезен.

– Правда! – отвечаю. – Только не власть, другое. Покорять, что природу, что соседа, чего греха таить, в сути человеческой заложено. Но вот нельзя так – мы одни цветы, а все прочие для нас удобрение. Все равно кто – немцы, арабы, евреи, негры, да и русские тоже. Кто так говорит – тот фашист. А с фашистами не спорят – их бьют. И чтоб было так на вечные времена.

– Так тогда и штатовцы не лучше. «Золотой миллиард» их.

– А ты что, сомневался? – отвечаю. – Фрицы хоть открыто говорят: «Вы недочеловеки и рабы, и потому мы будем вас убивать и грабить». А штатовцы – то же самое, но с улыбочкой и якобы «дружбой». Или забыл, как их президент, кажется, говорил: «Голод в бедных странах – это ужасно, но надо помнить, что именно мы, развитые державы, даем этим беднягам работу и их право на кусок хлеба». То есть пашите, как таджик в подвале черкизона, и будьте довольны тем, что есть! А предложение отдать все мировые ресурсы, такие как нефть и газ, под контроль «мирового сообщества», то есть тех же америкосов? Или как их сучка Кондолиза заявляла, что богатства Сибири должны принадлежать не одной России, а всему мировому сообществу?

– Так ведь и Сталин тогда… тоже? – раздается голос из заднего ряда.

– А вот это не ровняй! – отвечаю я. – Чем фашизм от коммунизма отличается? У нас в идеале – Всемирный Советский Союз, и любой, кто идею нашу принял – нам товарищ, в одном строю. А у них – если ты не ариец по крови, то недочеловек и раб. Разница понятна?

М-да, вот и ответил на вопрос самого Толкиена – о партийности орков!

Пожалуй, снимать плакат не надо, пускай висит.

23 июля 1942 года. Полярный.

Особый отдел Северного флота

– В полученной радиограмме вам ничего не показалось непонятным?

– Нет, товарищ капитан первого ранга! Все было как положено – оповещение по флоту. Обнаружен немецкий конвой, состав, место, курс и скорость. Волна, позывные – как обычно. И зашифровано нашим шифром. Да, немного странным показалось, что место указано – широта, долгота, а не квадрат по карте! Но в принципе могло быть и так.

– Продолжайте.

– Рассчитали перехват, пошли в точку. Конвой появился, как и ожидали, в том же составе. Три транспорта, пять кораблей охранения – один восьмисоттонник, остальные охотники из бывших рыбаков. Выбрали цель, самый крупный транспорт. Маневрирование подробно смотрите в журнале. Фрицы до атаки нас не заметили. Попали хорошо, двумя торпедами, лично наблюдал, как транспорт тонул. Два охотника сбросили на нас бомбы, двадцать штук, но мы уклонились. Всплыли, доложили. Согласно приказу, истратив все торпеды в носовых, имели право возвращаться на базу. Дошли нормально.

– Нормально… Так вот, Федор Алексеевич, этой радиограммы штаб флота не посылал! Это нормально?

– Простите, но радиограмма была принята и зарегистрирована как положено. Следовательно, я имел право считать…

– Да вы не волнуйтесь, Федор Алексеевич, никто вас ни в чем не обвиняет. Вы же с победой вернулись! Вот Столбов на Щ-402 такую же радиограмму получил, но остался на месте, а послушал бы, может, тоже с победой бы вернулся. Однако странные дела творятся. А вы не подумали, что это могла быть немецкая ловушка?

– Нет. Категорически. Во-первых, суда-ловушки – это всегда мелкие посудины, каких не жалко. Ну, а транспорт в пять тысяч тонн – это, простите, точно не расходный материал! Во-вторых, придумай я такое на месте немцев… Тогда транспорт должен был быть один – взять что-то старое, изношенное, трюмы набить пустыми бочками, чтобы сразу не утоп, все же команду жаль. И в-третьих, эскорт тогда был бы много сильнее. Все бы тогда спецпостройки, и с гидролокаторами.

– Могли решить – чтобы не отпугнуть добычу. Кто клюнет.

– Фрицы уже достаточно знают наш характер. Напротив – если один транспорт с такой охраной, значит, что-то очень ценное, что надо утопить любой ценой. Ну и, наконец, в-четвертых. Тогда нас никак не отпустили бы так легко.

– Разумно. Тогда, похоже, появилась какая-то третья сила. И, что интересно, эта третья сила играет за нас. Вы слышали о разгроме немецкой эскадры у Нарвика?

– Англичане?

– Нет. Как раз британцы к этому отношения не имеют. Доказано стопроцентно.

– Черт возьми! Тогда кто?

– А вот тут и нужна ваша консультация, Федор Алексеевич. Как опытного командира подлодки и в некотором роде лица посвященного. Надеюсь, вы понимаете, что все должно остаться втайне? Впрочем, при входе в этот кабинет с вас уже взяли подписку о неразглашении.

– Я слушаю.

– Броненосец «Лютцов», крейсер «Кельн», эсминцы Z-27, Z-30, «Рихард Байцерн», плавбаза MRS-25 были потоплены торпедами почти одновременно, в походном ордере. Это могла быть одна подлодка?

– Исключено! Для потопления такого корабля, как «Лютцов», необходимо как минимум две торпеды, да и «Кельн» вполне мог выдержать одно попадание. Итого попавших в цель торпед было как минимум восемь. А сколько прошло мимо? Теоретически британские подводные лодки типа «Тритон» имеют носовой залп десять торпед, но… Эскадра такого состава обязательно будет иметь ордер, растянутый минимум на пару миль! И совершенно невероятно, чтобы лодка находилась в позиции, позволяющей одновременно накрыть всех одним залпом, да еще настолько удачно попасть.

– Значит, лодок было как минимум две?

– Возможно даже, три или четыре. Потому что отработать задачу прицеливания одновременно по двум разным объектам… Если они не створятся, то это чрезвычайно трудно, если вообще возможно. Столь четкое взаимодействие требует высочайшей квалификации командиров и ювелирной точности в исполнении. Учтите, что пользоваться звукоподводной связью, находясь возле эскадры противника, нельзя!

– Тогда как же?

– Заранее составить план, четко рассчитать время. И – единичные посылки коротких кодовых сигналов. Но это, повторяю, только теоретически. Я не знаю, сумел бы я справиться в составе такой группы лодок. Да и фрицы с британцами, насколько мне известно, пока такого мастерства нигде не показывали.

– Да, задачка выходит, Федор Алексеевич. Что ж, благодарю, и вы можете быть свободны!

Командир подводной лодки Щ-422 капитанлейтенант Видяев, будущий герой и легенда Северного флота, встал и вышел из кабинета.

От Советского Информбюро, 2 августа 1942 года

Немецко-фашистские захватчики превращают население оккупированных ими советских районов в бесправных рабов. В селе Русановка, Житомирской области, гитлеровцы приказали крестьянам свезти половину снопов со своих участков новоявленному немецкому помещику Краузе. Двенадцать крестьян, не выполнивших этого распоряжения, были расстреляны. Немецкие власти обязали население окрестных деревень 5 дней в неделю бесплатно работать на помещика. За малейшее неповиновение колхозники подвергаются жестокой порке. Недавно немецкие рабовладельцы согнали всех жителей села на площадь и заставили их присутствовать при порке восемь женщин и девушек. Палачи раздели беззащитных женщин и били их плетками до потери сознания. Колхозница Екатерина Кондиенко не выдержала пыток и умерла.

Кабинет начальника штаба СФ

– Павел Анатольевич, вы можете наконец объяснить мне, ЧТО происходит??

– Так точно, Степан Григорьевич! В течение десяти дней неизвестная сторона, злостно пользуясь нашими позывными, передает нашим шифром на нашей волне оперативную информацию о немецких конвоях. Причем информацию абсолютно точную – пользуясь которой Видяев, Щ-422, Уткин, К-2, и наконец Столбов, Щ-402, добились трех подтвержденных побед.

– А почему «наконец»?

– Потому что Столбов в первый раз одновременно с Видяевым информацию получил, но тогда не поверил. После накачки, уже от нас, проникся и второй раз уже не зевал. В конце концов, кто бы то ни были – они на нас играют. А уж кто они – ищем, разберемся.

– Ищите. Разбирайтесь. А как вы вот это объясните?

– Ну, мы же должны были как-то различать депеши от штаба и этих, «летучих голландцев»? Оперативно сменили шифр и волну, указав, однако, на лодки, чтобы слушали и прежние, относясь с доверием.

– Ну да. И получили сообщение уже новым шифром и на новой волне. Адресованное уже непосредственно нам. «Штабу Северного флота, штабу бригады подлодок СФ. Мать вашу, сколько еще нам заниматься вашей работой? Если не доверяете, так посылайте по нашей наводке самолет-разведчик. А если вам не нравится – так вводите «метод опускающейся завесы», как у фрицев в Атлантике, и не привязывайте своих к позициям, где никто не ходит! Вам помощь в войне с проклятыми фашистами нужна или нет?» Так и сказано, подчеркнуто пафосно – «в войне с проклятыми фашистами», что в радиограмме совершенно излишне. Подпись – «Морской волк». Что на это скажете?

– Ищем. Разбираемся. Расследуем.

– Ищите. Или мне доложить командующему, чем наша разведка занимается, что не в курсе?

От Советского Информбюро, 8 августа 1942 года

Сдавшийся в плен солдат 268-го полка 113-й немецкой пехотной дивизии Карл Т. рассказал: «За первые две недели боев наш полк понес тяжелые потери в людях и материальной части. Он лишился всей артиллерии». Далее пленный заявил: «По дороге на фронт я видел, как бесчинствуют немецкие военные власти, как они притесняют население оккупированных районов, издеваются над жителями. В селе Сосновка солдаты 42-го немецкого запасного батальона отобрали у крестьян весь скот. Крестьяне, особенно женщины, потребовали вернуть им скот. Тогда по приказу начальника гарнизона солдаты схватили 60 человек крестьян, жестоко избили их и каждого третьего расстреляли. Мы проезжали много сел. Везде я видел незасеянные поля. Лишь изредка попадались небольшие клочки засеянной земли. Лошадей в деревнях почти нет, а машин тем более. Эти жалкие полоски крестьяне обрабатывали с помощью лопат».

Подводная лодка К-119 (уже «Морской волк»).

Капитан первого ранга Лазарев Михаил Петрович

Болтаемся в Баренцевом море где-то севернее Киркенеса.

Что делаем? Ну, прежде всего, ведем радиоразведку. Так что Леня Ухов и его подчиненные сейчас самые занятые люди. Собираем базу данных по всем немецким передатчикам: место, частоты, характерное время выхода в эфир. Место определяется пеленгацией с разных точек моря, оттого и ходим вперед-назад, благо обнаружить нас тут сложно, а мин вдали от берега, где глубина, нет. Пару раз, впрочем, приходилось нырять, обнаружив самолеты, но это не вызывало беспокойств. Чай, не «Орионы» с их сверхчуткой аппаратурой – хрен заметят!

«Тирпиц» не выходит. «Шеера» в Карском море нет – конечно, можно перехватить его еще на переходе, но есть задумка… Короче, пока заняться особенно нечем. Ждем.

Регулярно скидываем информацию нашим, благодаря чему уже пять немецких транспортов вместо порта назначения отправились к Нептуну. Окончательно обнаглев, попробовали передавать и расшифрованные немецкие депеши, на что получили запрос об источнике в крайне резкой форме. Видно, волнуются предки, что это какая-то игра.

Как ни странно, именно этот факт стал последней каплей в чаше принятия решения о Киркенесе. Вам конвоев немецких мало? Эскадры утопленной мало? Ну-ну!

Самая трудная часть в реализации этого дела лежала на Большакове и его ребятах. Тем не менее они приняли этот факт с великим энтузиазмом, поскольку до сего дня они считались самыми незанятыми и бесполезными людьми на лодке, что откровенно их тяготило. Единственной их заботой пока была охрана пленного немца – ну не самоубийца же я, чтоб разрешить ему свободное перемещение по кораблю! Однако запертый в изоляторе фриц вел себя предельно смирно, особенно после того, как он однажды пытался качать права и выражать свое недовольство чем-то, на что большаковцы, обрадованные случаем, вмиг устроили ему сцену из серии «мордой в пол, руки за спину и ботинком под ребра».

Пришлось даже сдерживать нашего главдиверсанта, предложившего выбрать объектом атаки не только аэродром, но и порт Киркенеса:

– Андрей Витальевич, простите, а кого вы собираетесь там топить? Самых «жирных», шедших туда, мы уже. Кого-то подобрали наши подводники с нашей же подачи. И, сколько мы сейчас смотрим, никто серьезный туда не входил уже неделю. То, что пришло раньше, фрицы, надо полагать, уже успели разгрузить и отправить по назначению. А тратить ракеты на пару тысяч солдатских сапог… Зачем?

Место было выбрано тщательно. Правда, в миле от него по берегу находился немецкий пост СНиС (службы наблюдения и связи), что в сочетании с полярным днем создавало проблемы. Однако же за нас было то, что в этом времени боевые пловцы казались экзотикой, а значит, немцы, прежде всего, смотрели за плавсредствами, идущими к берегу, а не за самой чертой воды. А также то, что по карте там была очень удобная бухточка, подходы к ней просматривались с поста, а вот она сама – нет.

– Пройдем, командир! – уверенно сказал Большаков. – На учениях последних, там тяжелее было! Там нас, между прочим, контрдиверсанты ловили, специально натасканные, с техникой – камеры, датчики наблюдения и вертолеты! А все ж не поймали!

Тем не менее кошки на душе скребли. Потому что самое худшее, что могло быть – это если кого-то из наших в плен возьмут. Да и как оставить оружие и снаряжение двадцать первого века немцам!.. Потому у Большакова был строжайший приказ: встретив серьезное противодействие, не геройствовать и возвращаться! Мы также были в полной готовности, решили, что, в случае чего, истратить торпеду на тральщик или даже охотник будет много меньшим злом, чем потерять наших парней. А Три Эс подготовил данные на стрельбу «Гранитом» по упомянутому посту СНиС, если по обстановке потребуется и такое.

Хорошо, что тут не было мин. Проверили гидролокатором – дно этому не способствует, глубины начинаются сразу от берега, и большой перепад прилив-отлив! Подошли максимально близко, насколько возможно, чтобы сэкономить батареи подводных буксировщиков. И две четверки последовательно выскользнули из торпедных аппаратов, экипированные по полной.

Мы отошли на десять миль, выставили антенну и погрузились в ожидание.

– Высадились нормально. Немцев в точке (месте высадки) нет. Выходим на маршрут.

Все же техническое превосходство – великая вещь! Не было в начале войны «сжатия» передач, когда сообщение в записи выстреливается в эфир за миллисекунды! Что-то похожее появилось лишь в сорок четвертом, и то на кораблях. Так что даже если немецкий слухач на этих частотах бдит (что само по себе проблематично, не использовались они тогда), он поймает лишь коротенькое «пик». И запись на магнитофон (вот они тогда уже были) с замедленной прокруткой не поможет при частотной модуляции и «цифре». Так что Большаков теоретически мог мне хоть «Войну и мир» в прямом эфире читать, – но привычка изъясняться кратко брала верх.

Через час пришло сообщение:

– Дошли до точки два. Отдыхаем.

Все правильно, подумал я, вспоминая, что знал про тактику диверсантов в тылу врага. Идут «перекатом» от точки к точке, пока одни выдвигаются к следующей, а другие страхуют, готовые прикрыть снайперским огнем. Затем вторые подтягиваются тоже, осматриваются, куда идти дальше – и по новой.

Еще через час:

– Дошли до конечной, точка зет. Цель вижу отлично. Ставим подсветку.

Точка зет – это выбранная по карте рельефа очень характерная точка, чтобы к местности привязаться. А подсветка – это инфракрасно-лазерный дальномер от этой точки до выбранной цели, дистанция и пеленг – чтоб их тоже на карте отразить. Ну, и для проверки – координаты вершин соседних гор. Затем, если обстановка позволит – то же самое с резервного места: точка игрек.

Ухов уже работает с картой карандашом, линейкой и транспортиром. Принимает координаты и описание целей. Как мы и ждали – немцам больше негде летный состав селить. До города далеко. В палатках здешней зимой холодно. Блиндажи – грунт каменистый, долго и трудно. Так что стоят возле аэродрома пара домов барачного типа, довольно больших, двухэтажных, явно жилых – штаб и общежитие. Склад топлива, склад боеприпасов, ремонтные мастерские, несколько сборных железных ангаров, склады какого-то имущества, казармы охраны, позиции зениток – как «ахт-ахтов», так и двадцатимиллиметровок, доты…

Проходит еще около часа – и вся картина как на ладони, уже привязкой к координатам. Цели – для «Гранитов». Три Эс тут же, наготове.

Чего ждем?

Молчание. Напряжение нарастает.

И вдруг:

– Волку – Лес. Молоты по целям один и пять, сейчас скорее! Мы отходим!

– Лесу – Волк. Принято, подлетное две минуты. У вас все в порядке?

– В порядке, блин! Сейчас два и три рванут, кипеж будет, скорее!

Ничего себе! Они там успели склады ГСМ и БК заминировать? И, конечно, часовых грохнули – надеюсь, что по-тихому! Потому что, если фрицы успеют найти жмуров, весь берег будет стоять на ушах! А если ГСМ и бомбы взорвутся раньше, все фрицы из бараков вылезут на шум. Потому что цель один – это как раз общежитие-штаб. Пять – это скопление самолетов, уж очень удачно стоят, кучно, явно не боятся ничего фрицы!

– Боевая тревога, ракетная атака! Отсчет пошел…

Что ж – с богом!

Дрожь корпуса, рев. «Граниты» ушли. Интересно, что подумают немцы на посту? А плевать, что подумают – потому что никому ничего не сообщат. Не сообщат, потому что Леня врубил установку помех на полную катушку. Теперь волна, на которой вылезет любой передатчик, определенный как немецкий, будет тут же забита «белым шумом».

Была вообще-то идея в качестве шума выбрать немецкие ругательства и даже композиции «Рамштайна», но по размышлении ее отбросили. Все же лучше, если фрицы хоть поначалу будут считать помехи природными. Это север, тут рации вообще иногда работают непредсказуемо, и это может при случае подарить нам время.

– Волку – Лес. Цели поражены. Цель один вообще взлетела, как… Мы отходим, ждите.

Артисты! А мне сейчас за сердце держаться и валидол пить? Случись что, с кого бы товарищ Сталин спросил? Ну, погодите у меня – только вернитесь!.. Ох, только б вернулись скорее – и все!

Ждем. Идти к берегу нет смысла. Пока они там спустятся с горы и подадут сигнал… Тогда мы сразу же выйдем в установленное место.

Время идет – а сигнала нет. Вызываем сами. Ответ:

– Волку – Лес. Нормально все. Позже.

Что значит «позже»? С чем-то непредвиденным столкнулись, или… Опять самодеятельность?!

Еще через два часа. Блин, седым стану!

– Волку – Лес. Мы на катере. Идем навстречу, подберите!

Мля! Катер – откуда?!!

– Боевая тревога!

Идем к берегу в полной боевой. Поднимаем перископ.

– Лесу – Волк. Вижу катер, раумбот, курсом норд. Это вы?

– Волку – Лес. Мы это, мы!! Сейчас ратьером дадим.

Вижу – на катере мигает огонек.

– Волку – Лес. Всплывать не бойтесь – нет больше поста! У нас потерь нет!

Ох, е!!! Театр самодеятельности, а не диверсанты!

Капитан второго ранга Большаков Андрей Витальевич

Ну вот, дождались! Сидели без дела, едва не рехнувшись, когда вокруг творилось такое – и наконец наш выход!

Командовать решил сам. Четыре «Сирены», подводных буксировщика, возьмут лишь восьмерых плюс снаряжение – потому Валентин остался на лодке. С моим приказом:

– У тебя важная задача немца охранять! А вдруг он сбежит и, как кок Сигал, весь экипаж голыми руками порешит? Так что бди!

Но Валька, кажется, все равно обиделся.

Идем – выскользнув на глубине из подлодки через торпедные аппараты. И если вы считаете, что мы, со всей нашей тренировкой, имея неоднократный опыт подобных заплывов, получали удовольствие от процесса, то вы сильно ошибаетесь!

Водичка в Баренцевом море очень холодная даже летом. А на глубине пяти метров не прогревается никогда. Обогреваемые гидрокостюмы позволяли не замерзнуть вусмерть, но ощущение было мерзейшее. Представьте, что вы в час пик едете в переполненном – даже не автобусе, а открытом кузове грузовика. Причем не в Москве, а в Норильске, да еще зимой и в пургу. Получите примерную картину, как себя чувствовали мы.

Одно лишь было хорошо: обнаружить нас было решительно невозможно! Не было в этом времени ни соответствующих технических средств, ни отработанной тактики. Ну если только поставить в угрожаемом месте на берегу часового с ящиком гранат, которые кидать в воду через произвольные интервалы.

Пару раз приходилось осторожно подвсплывать, чтобы уточнить курс. Вход в фьорд, на юго-запад, слева открывается залив, по берегам которого, собственно, и расположен Киркенес, но нам туда не надо. Аэродром расположен на полуострове, отделенном этим заливом от города ближе к основанию. Место, выбранное еще по карте (спутниковой, из нашего времени – но вряд ли за это время изменились очертания берегов), нашли без проблем. Под скалой, нависшей над водой, сверху нас было не разглядеть. Рядом удобная площадка, как галечный пляж – и расщелина, ведущая наверх, только опытному скалолазу по силам, ну и нам, поскольку штатная ситуация: на Севере скалы у берега, считай, всюду, иной пейзаж встречается редко.

Спрятав наших подводных коней и снаряжение, мы в темпе экипировались по-сухопутному. Схрон, однако, заминировали – на тот невероятный случай, если кто-то найдет, «так не доставайся же никому». Прислушались. Если наверху фриц с гранатами, мы тут как в мышеловке, уже разоблачились, быстро не нырнуть – но это уже паранойя, ну никак не могли нас тут ждать! Поднялись, осмотрелись – и пошли.

Горная тундра – скалы, валуны, болотца и озера. Присутствовала, однако, и «зеленка» – если считать таковой карликовые березки, местами растущие довольно густо, да кусты черники и голубики, высотой по колено и даже выше. Мы шли очень осторожно, тщательно изучая местность, по которой, возможно, придется отходить с погоней на хвосте. И очень медленно – потому что не имели права быть обнаруженными.

Патруль мы видели лишь один раз. Пятеро немцев шли вдоль берега, мы же были выше и дальше, на склоне – так что нас не могли заметить. В целом же идти было приятно и легко. Ну не надо в этом времени опасаться датчиков движения и скрытых камер, на какой-нибудь глухой тропе – после чего над вами через пять минут повисают вертолеты, из которых ссыпается спецназ, а по дорогам уже мчатся машины с мотострелками, оцепляя весь район. Как на тех учениях «Север, две тысячи какой-то», которые армейские острословы прозвали «Путин, дветысячи какой-то», из-за присутствия Самого – и, между прочим, тогда нас так и не поймали, а мы прошли куда надо и сделали что надо, хотя побегать пришлось.

Сообщение на лодку, короткий отдых перед последним броском – и вот мы на вершине! Точнее, в точке «зет». Ставим аппаратуру, срисовываем картинку, скидываем инфу. Заканчиваем здесь, переходим на запасную точку игрек. Попутно внимательно наблюдаем за обстановкой.

Немцы здесь непуганые. Ну не было тут, в текущей реальности, партизан, подпольщиков, да и наши диверсы сюда не наведывались. Нет, орднунг есть орднунг – объекты огорожены колючкой, вон вышка торчит с пулеметом, блокпост на въезде, со шлагбаумом и двумя пулеметными гнездами, часовые стоят, бдят. Но вот поведение их – ну, как вам объяснить понятнее?

Представьте, что вас поставили бдеть. А ничего не происходит. Время идет. Каждый раз пусто. И что?

Вы «оптимизируетесь». Выработаете для себя программу, как на автопилоте – наиболее экономичную. Одинаковые действия по заведенному алгоритму. Не задумываясь над смыслом – потому что «так положено». Иногда говорят «замыливается глаз», – но это еще опаснее. Потому что ваши действия становятся предсказуемыми, и умный противник всегда может найти «дыру».

Так вот, немцы вели себя именно так – неся патрульно-постовую службу, как давно заведенный и неизменный церемониал, в миллион первый раз. А мы оказались как раз таким, опытным и творчески мыслящим врагом.

Поначалу мы намеревались держаться строго в рамках задания. Отметить на карте общежитие и штаб, два здания барачного типа, над одним из которых болтается флаг, кинуть ЦУ для «Гранитов» – и делать ноги. Но фрицы сами спровоцировали нас своим злостным неуважением к советскому спецназу (ну а пластит у нас был, взятый «на всякий случай»).

Уж очень удачно располагалась точка игрек – как раз над складом ГСМ! Пара зарытых в грунт цистерн, несколько штабелей бочек – и все это, огороженное колючкой, охранялось только одним часовым, уныло болтающимся по периметру! Причем часть его пути была не видна с других постов. Со складом боеприпасов, располагавшимся в полукилометре, было сложнее – там находились и упомянутая вышка с пулеметчиком наверху, и часовой на воротах, и два патрульных, ходящих по периметру навстречу друг другу. Но подходы были такие, что незаметно подобраться почти вплотную при нашей тренировке и некотором везении было довольно легко. Также на руку нам сыграло полное отсутствие здесь сигнализации самой древней и простой системы «гав-гав», как именует мой зам, старлей Василий Гаврилов, злобных четвероногих тварей, науськанных на людей. Короче – работаем, мужики!

Часового снял Брюс, Юрка Смоленцев из Звенигова – классный рукопашник, получивший свой позывной оттого, что, случись ему встретиться с киношным Брюсом Ли, китайского чемпиона гарантированно унесли бы, и хорошо если не ногами вперед. Еще он виртуозно владел ножом на короткой дистанции, предпочитая его «бесшумке». Так что фриц, который мирно брел вдоль забора с винтовкой за плечом и думал, наверное, о своем звере-фельдфебеле, который на этом посту категорически запрещает курить, умер быстрее, чем успел понять, что случилось.

Время пошло – вперед! Сменить этого часового должны не раньше чем через полтора часа, уж графикто мы срисовали. Колючка простая, без датчиков движения, не под током и даже без всяких подлостей вроде стальных поводков с рыболовными крючками или подвешенных пустых банок – это для профессионала не преграда (ну а кто не знает, как ее преодолеть – тому этого и не требуется). Заряд пластида под цистерну, установить на тройной взвод – радиокоманда, время, неизвлекаемость – и теперь, чтобы не бабахнуло, фрицы смогут вывезти весь склад лишь не дыша и не чихая вблизи. Здесь всё, быстро ко второму!

Четверо наверху – снайперы, группа поддержки. А мы внаглую идем понизу. Брюс накинул шинель часового в расчете на то, что один вроде бы свой, и трое при нем менее подозрительны издали, чем четверо неизвестных странного вида (хотя форма наша, при некотором воображении, издали могла сойти за немецкую летную). При встрече лицом к лицу это, конечно, не сработает, но не сказать, что тут оживленно. Пару минут, ну только пару минут! Вряд ли нам попадется группа фрицев, тем более что технари тут часто ходят без оружия, а у одного-двух столкнувшихся с нами путь один – на тот свет!

Соседним со складом ГСМ был домик, как оказалось, электростанции. Слышалось тарахтение дизелей, часового у входа не было! Естественно, мы расценили это как приглашение зайти. Внутри оказался только один немец, чумазый, без оружия, ковырялся в каком-то агрегате. Рябой (мичман Борис Рябов) выстрелил ему в затылок из «бесшумки». Шварц (мичман Степан Ведерников) за полминуты приладил под станинами обоих дизелей по такому же «сюрпризу», как на складе горючки; еще несколько секунд ушло, чтобы оттащить тело моториста в дальний угол, где нельзя заметить сразу, при взгляде из дверей.

Дальше – домик с антенной. И тоже снаружи никого! Подходим, и дверь открывается сама! За ней рослый фриц, на шее висит МР-40. Мы на адреналине. Не останавливаясь, даже не успев задуматься, бью фрица ножом, самому непонятно как оказавшемуся в руке! Впихиваем тело внутрь, не давая ему упасть. Врываемся сами. Коридорчик. Первая дверь – какая-то подсобка, никого. Дальше сразу две – налево и направо. Вместе со Шварцем врываюсь в левую, пока Рябой и Брюс – в правую. Передо мной аппаратная, горят лампочки, что-то гудит, старинная аппаратура, приемники-передатчики размером со шкаф, полки с какими-то железками, провода. И фриц как паук во всем этом. «Ну точно сисадмин в офисе», – мелькнула неуместная мысль. Даже обернулся на меня так же возмущенно, как на вторгшегося в его епархию. Стреляю ему в голову. Кажется, он так ничего и не понял – выражение на лице так и застыло.

– Порядок, командир! – Это уже Брюс.

– Шварц, Рябой, разберитесь! – Указываю на аппаратную.

Пока ребята все там минируют, заглядываю в правую дверь. Блеснул узкий серебряный погон, мертвый офицер навалился на стол, вокруг бумаги. А вот, похоже, шифры и журнал – сую в сумку. Здесь всё, уходим!

А вот сейчас – настоящая работа. От нас до склада боеприпасов метров сто. Все зависит от наших снайперов: четыре стрелка и четыре цели. Риск, конечно, но нельзя иначе! Дистанция – вполне для «Винтореза». И два «Вала» у нас. Завалить всех надо так, чтобы никто не выстрелил, не вскрикнул. Выждать время, чтоб ходившие оказались на простреливаемой стороне. Щелчок по рации. Начали!

Удалось… Главное – пулеметчик наверху так и сел внутрь своей конуры, не вылетел наружу! Лежит охранник у шлагбаума, лежат двое ходивших. Вперед!

Перемещаемся быстрым шагом – бежать нельзя, вдали иногда мелькают техники или еще кто, идущие по своим делам. Мы тоже идем, будто у нас там законное дело. Жмуров быстро, то ли внутрь, то ли в канаву, с глаз долой. А Шварц – внутрь! Через пару минут выскакивает довольный.

– Сделал!

Мы уходим. До домика радиостанции – тем же быстрым деловым шагом. Дальше, увидев, что никого в поле зрения, бежим. Господи, дай еще три минуты! Если у кого-то из фрицев зацепится глаз, что на вышке нет часового! Если кому-то понадобится зайти по делу на радиостанцию или на любой из складов! Но фрицев теперь ничто не спасет – все взорвется, да и Василий уже вызывает лодку, вот-вот будет нанесен ракетный удар по штабу с жильем летчиков и скоплению самолетов в конце полосы. Мы уйдем при любом раскладе, но удастся ли уйти без потерь?

Удалось. Вот мы уже на гребне, между точками зет и игрек. Залегли, смотрим, ждем.

Взрыв тричетвертитонной боеголовки «Гранита» был похож на мгновенное торнадо из голливудских фильмов-катастроф. Дома просто взлетели со всем содержимым, мелкими кусками, ударившими по всему вокруг, как поражающие элементы МОНки[8]. Тут же по радиокоманде начали взрываться другие объекты. Взметнулся огромный столб пламени на складе ГСМ, взлетела электростанция, дом с рацией, и в завершение рванул склад БК. Несмотря на расстояние, нас чуть не снесло с вершины – хороший же запас бомб и торпед так и не будет сброшен на головы нашим! На фоне этого взрыва даже второй «Гранит», расшвырявший «юнкерсы» и «мессершмитты» как игрушки, выглядел как-то неубедительно. Хотя семьсот пятьдесят – и не тротил, а смесь ТГА (тротил + гексоген + алюминий) почти вдвое сильнее.

В общем, с этого аэродрома немцам еще долго не летать!

И в завершение немецкие зенитчики открыли бешеную стрельбу по облакам. Которые покрывали небо не таким уж плотным одеялом, но вполне могли спрятать один или несколько вражеских самолетов, что по понятной причине было нам лишь на руку.

Ну, теперь давай бог ноги!

Обратно добираемся часа за четыре. Без приключений. Вот, наконец, и место нашей высадки, столб дыма был виден даже отсюда! Залегаем и тщательно осматриваем местность. Надо убедиться, что никто не помешает нам готовиться и стартовать в обратный заплыв. Все чисто! Везет!

Сваливаемся по расщелине вниз. И – прямо на головы двух норвежцев.

Еще три фигуры на приткнувшейся к берегу посудине. Что-то вроде большого баркаса, но с палубой и даже крошечной каютой. Может, там еще кто-то есть?

Двое на берегу – пожилой и молодой. На борту – еще один молодой и две женщины, постарше и помоложе. Одеты как обычные рыбаки, оружия ни у кого не видно. Застыли статуями, совершенно обалделые. Сидели тихо-мирно, костерок собирались развести – вон, уже кучка плавника собрана, и котелок в руке у молодого – и вдруг, как черти из коробочки, выскакивают восемь здоровых мужиков, увешанных оружием. Что будет дальше – неясно, но уж точно ничего хорошего!

– Хальт, хенде хох! Руки вверх, суки!

Повожу стволом «Вала», держа всех в секторе огня. Ребята в темпе рассредоточились, не забывая и о подступах, держат под контролем и фланги, и тыл.

И тут пожилой подал голос:

– Русские, что ль?

За бортом плещет вода. Мы медленно движемся к выходу из фьорда. На палубе тесно, потому что все мы здесь. И хозяева тоже. Все живы и здоровы. Пока. Ну а дальше – как Бог и удача положат.

С немцами было бы много проще. Их «мирняк», деревенские бюргеры, хозяева насмерть забивали, травили собаками, морили голодом, наших рабов, «за леность и неусердие», о чем остались документы, воспоминания тех, кого наши успели освободить. Спасаясь от нашего гнева, эти рабовладельцы бросились в бега, зимой, лишь с тем, что могли унести. Был февраль сорок пятого. А первый город на их пути, где можно было обогреться, поесть, передохнуть и даже сесть в поезд, назывался Дрезден. Сто тридцать пять тысяч погибших под английскими бомбами – это лишь официальные потери. Те, кого смогли как-то опознать, о чьей пропаже было заявлено – жители самого города. А сколько было проходящих беженцев – не знает никто, даже сейчас. Двести, триста тысяч, полмиллиона?

Мне их не жаль. Пусть это будет их плата за Ленинград!

Так что, будь это немцы… Не мы начали первыми, не мы придумали план «Ост», не от нас «сотни тысяч заживо сожженных» в Бухенвальде, Освенциме, Дахау, Майданеке и многих других. «Мы все равно победим – кто будет судить нас?» – вы не думали в сорок первом, что так будет и с вами, потому что вы сами дали нам такое право. Можете жаловаться в Гаагский суд, надеюсь, в этой реальности не будет суверенных шпротий, где ветераны эсэс устраивают парады, а советских партизан кононовых объявляют убийцами. Мы знаем, кто победит!

Будь «мирняк» норвежским – ну, середина наполовину, «будем посмотреть». Спецоперации – это никогда не бой местного значения, цель и ставки обычно повыше. А потому мы стоим перед выбором: жизнь чужого гражданского ценой больших потерь наших на фронте или, соответственно, наоборот. Что бы выбрали вы?

А взять в ножи пятерых, в том числе двух женщин – дело нескольких секунд. Именно в ножи, не тратя пуль, да еще имитировав ограбление, чтобы замести следы и не озаботить их контрдиверсов хотя бы на время. Наверняка в Норвегии тоже был криминал, и вряд ли местные душегубы с приходом немцев все разом стали законопослушными, ну если только новые хозяева не вписали их всех в «норге полицай».

Но сейчас случай был особый. И время, и ситуация терпит. Плюс какой-то шальной азарт – пошло везение! И здравая мысль сэкономить батареи буксировщиков – а вдруг не сразу найдем лодку? И не придется плыть в ледяной воде.

Вообще-то русские жили в этих местах со времен Великого Новгорода. Шпицберген раньше звался Грумант, и еще прежде, чем тут начали селиться викинги, стояли по этим берегам поморские деревни. В девятнадцатом веке граница была тут условным понятием – и роднились семьями, и переселялись свободно, но бывало, и бились насмерть за охотничьи угодья. Однако самая волна пошла в революцию и двадцатые – бежали и «бывшие», и «крепкие хозяева», и верующие сектанты, да просто те, кто желал подальше от огня гражданской уйти. Как раз в это время знаменитый Амундсен совершил первую кругосветку через наши полярные воды – плыл себе сквозь льды, пока где-то воевали с Колчаком.

Наш хозяин Олаф Свенссон – Олег Свиньин – был, похоже, из последних. Хотя в разговоре старательно избегал прямых ответов. То, на чем мы плыли сейчас, оказалось его «семейным предприятием» – старшая женщина была его женой, молодая и один из парней – его дочерью и сыном, второй парень – мужем дочери. Жили они дальше по берегу этого фьорда, в… – слово это у норвежцев означает и «деревня» и «хутор». На жизнь зарабатывали – ясно чем.

– …рыбаки мы все, земля-то не пахотная! Что поймаем – сыты будем. Перед войной хорошо жили – не богато, но и не бедствовали, а что еще человеку надо? Я на траулере, полгода сезон, полгода дома. Сына хотел в училище морское отдать – да вот война, ну да после пойдет… Дочку замуж выдал в тридцать девятом, за хорошего человека – образованный, места капитана ждал, помощником ходил уже два года. Дом по дешевке купили, починили, баркас этот – тоже…

Земля пахотная – ну никогда не сказал бы так норвежец, да и наш, живший тут поколения. Точно – с двадцатых ты, псковской или тверской – на хохла не похож… И попал ты на севера не иначе как в раскулачивание, а границу перелетел, воронок, срок оттянув на канале – до тридцать третьего тут граница еще на некрепком замке была, слышал что-то… Ну да я тебе не товарищ Ежов или Берия, мне твое житие прошлое по барабану. И слушаю я тебя очень даже внимательно, единственно чтоб понять – чего ждать от тебя и твоего семейства прямо сейчас. Потому как не решил еще – дойдем до сговоренного места и мирно разбегаемся, или…

– А что ж ты здесь? Тебя послушать – так тебя, зятя да и сына на любое судно бы взяли, может, даже не простым матросом, а целым боцманом? Или немцы в торгфлоте своем сейчас мало платят? Уж точно не одной рыбкой бы питались!

– Или на дне бы лежали. Сколько знакомых моих лежат, война ведь! А по-нашему, так лучше – не в первых, но зато и голову сохранишь. Пока – война. Ну а после видно будет. Те победят, эти – всем моряки нужны. И рыба тоже.

– Так ты что, за немцев, или…

Знал бы ты, дядя, что ответом своим сейчас приговор выносишь. И себе, и всем своим.

– Знаешь, начальник, отчего я от Советов ушел? С землицы родной, где дед и отец мои остались? Это вот «даешь!» – и гори, себя не жалея, ради общего дела. Нельзя так, чтобы всем и по приказу! Вон, кровь моя, сын Игорем был – стал Ингваром, и дочка Оля – стала Хельгой, от русских речь только осталась. Я ни за тех, ни за этих – я за жизнь, которая при любых должна продолжаться. А не гореть, незнамо за что.

М-да, а впрочем, если б не план «Ост» – не стало бы у нас таких свенссонов. Ладно, живи, дядя, раз семью свою так любишь. Потому что донесешь после – и хрен немцам докажешь, что случайно помог: подметут и тебя, и твоих без остатка.

– Как знаешь, дядя. Только тех, кто смирно сидит, тех первыми и режут, как один мой знакомый сказал, Румата Эсторский – ну да ты не знаешь его. Мы вот, может быть, своей смертью и не помрем, хотя и хочется, но уж точно любому врагу напоследок такое устроим, в аду нас со страхом помнить будет. А тебя прихлопнут походя, как комара – и даже отомстить некому.

– Не прихлопнут, – твердо ответил Свенссон. – Рыбка, она всем нужна. Как хлеб. Война, не война – а кушать хочется.

– Ага. Хочется. Потому ты сейчас и плывешь на палочном ходу!

Немцы – это орднунг! То есть, чтобы ничто мимо кассы! Здесь, в Норвегии, не было таких зверств, как на Восточном фронте, но налогом облагалось всё; причем в отличие от большевиков с их продразверсткой или братков девяностых с их поборами «за охрану», собиралось все до копейки, и никакие оправдания в расчет не брались по определению. Норвежцы, естественно, не были дураками – как учесть, сколько рыбы ты вчера поймал? – но и немцы тоже. Таких, как Свенссон, могли остановить в любое время и по своему усмотрению забрать любую часть улова (правда, пару самых тощих рыбин обычно оставляли, чтоб с голоду не помер).

Впрочем, менты – они одинаковы всюду и во всех временах. В конце девяностых мне пришлось по делу с месяц жить в Питере у одной дальней родни. Васильевский остров, Шестая линия – и прямо под окнами, у закрытого кинотеатра, самостийный «блошиный рынок», на который раз-два в день совершали налет менты. Лениво покрикивая что-то о торговле в неустановленных местах, они обходили ряды, собирая оброк в свой карман, надо полагать, по закону! Еще у этой родни в квартире делали ремонт два таджика – клали плитку в ванной; так вышло, что по завершении не оказалось под рукой машины, чтобы отвезти их обратно.

– Тогда на такси дай, хозяин! Уговор был, что отвезешь. И вызови.

– Вы что, оху…? Отсюда до Петроградки – пешком добежать двадцать минут, тем более что лето, сухо и тепло! На трамвай дам – и не борзейте!

– Нет, хозяин, нам нельзя. Милиционер спросит – где регистрация? Вот, пятьсот рублей. Дальше другой подойдет спросит. А если в участок, то все деньги, что ты заплатил, найдут и отберут. На такси дешевле выйдет, хозяин! За что работали?

– Тьфу! Ладно, держите еще – вызову сейчас.

М-да, оставляли рыбакам не много, лишь чтобы с голоду не померли. Но для Свенссонов рыба была не одной лишь едой, но и товаром на продажу, за который они только и могли купить хлеб, одежду, любую нужную в хозяйстве вещь – и топливо тоже! Потому сейчас мы сплавлялись, не включая мотор, пользуясь отливом – сам хозяин, его сын и зять здоровенными дрынами (назвать это веслами у меня язык не поворачивался, разве что такие на римских галерах были) то подгребали, то отталкивались от дна или камней.

– Так даже лучше. Там, на мысу, раньше лоцманский пост был. А теперь немцы свой поставили. Мимо идешь – остановят, обыщут, заберут. Особенно если с уловом идешь.

Это он про тот самый пост СНиС.

– …мотор слышно издалека – подходишь, там ждут уже. А вот так, по-тихому, с отливом туда, приливом назад, могут и не заметить. Внизу, у причала обычно часового нет, ну если только кто из солдат с удочкой, так это не страшно, можно даже на рыбину сигареты выменять. Когда туда, и так обычно пропускают – знают, что пустой. Но с вами лучше, чтоб спокойнее…

Ага. И гарнизон того поста – шесть человек. И, как наш хозяин успел рассказать, причал от домика не виден. Причем двое всегда в домике – надо полагать, сигнальщик-наблюдатель и дежурный по связи (блин, радио там у них или телефон?). Итого в «комитет по встрече» входят максимум четверо. Против нас. Справимся!

Это если все же остановят. Если не сумеем, по замыслу, тихо пройти дальше за мыс и там, быстро облачившись, нырнуть. В самом худшем случае – как нам тогда казалось.

Сигнал вызова. Немного некстати. На лодке волнуются, ждут.

– Волку – Лес. Нормально все. Позже!

Не объяснять же, что плывем на баркасе с радушными хозяевами из местных! Просто ответили, что все целы, возвращаемся. И можем чуть задержаться, поскольку скорость этого плавсредства сейчас явно меньше наших «Сирен». Разве что за мысом включим мотор.

Близко уже. Вот сейчас, за тем выступом, откроется пост. Мы сидим или полулежим на палубе, спускаться в маленькую каюту или в трюм никто не захотел. Оружие не на виду, но готово к бою. Хозяева дали нам надеть длинные прорезиненные плащи, сами оставшись в свитерах, так что мы, на первый взгляд со стороны, сойдем за местных. Без драки или с ней – а пофигу, прихлопнем походя еще четверых тыловых насекомых! А когда нырнем, хрен нас чем достанешь – и опять болтаться по лодке без дела, ей-богу, выпрошу у командира этого пленного штурмана для отработки на нем приемов рукопашки, не на членов экипажа же нападать!

Свенссон клянется, что в это время на посту обычно тихо. И мы пройдем без помех.

Не прошли.

Вот он, пост. Домик наверху виден плохо, только часть крыши. А внизу причал, где уже ждет «комитет по встрече».

Катер-стотонник. Две двадцатимиллиметровки, на носу и корме. На палубе штук пять фрицев. Заметив нас, шустро готовятся: старший что-то рявкает, выскакивают еще трое с автоматами, те же, кто был на палубе, разбегаются, двое к носовой пушке, один к кормовой. Офицер орет что-то, уже нам – смысл понятен.

– Досматривать будут, – упавшим голосом говорит Свенссон. – Пропали мы.

– Подходи к борту, – отвечаю я тихо, – и сиди смирно. Как начнем – падайте на дно, если хотите жить.

Так, диспозиция… Рябой на носу, Шварц на корме – изображают полную апатию. Брюс с Владом посредине, я возле каюты, на виду, остальные за ней. До немцев метров шестьдесят, нас несет прямо на них, все трое Свенссонов работают веслами-шестами. Только бы сблизиться, потому что против «эрликонов» мы не потянем!

Ну вот, борт катера уже почти нависает над головами. Двадцатимиллиметровки теперь не опасны – их стволы над нами, ну чего ты вцепился, дурачок, очередь у тебя выйдет по воде! Второй немец от носовой пушки перешел к борту, кидает нам конец, немец на корме делает то же самое, Шварц и Рябой принимают, трое со «шмайсерами» готовы спрыгнуть на баркас, а это нельзя, сразу увидят плохо спрятанные стволы. С Богом!

Дальнейшее длилось много меньше, чем наш рассказ о том.

Правду писал Бушков-Пиранья о страшном огневом ударе спецназа. Сила тут не в огневой мощи, – побольше стволов! – а в синхронности и одновременности. Когда каждый в темпе валит своего противника, не отвлекаясь на других, которых сработают твои товарищи.

Стреляю в автоматчика, показавшегося мне наиболее опытным, а значит, самым опасным. Брюс броском вбивает нож в другого, в руке его сразу возникает ПБ (пистолет бесшумный), – и я так и не понял, он или Влад влепили пулю в голову третьему со «шмайсером». Василий, выскочивший из-за каюты как чертик из коробочки, поливает огнем «Вала» мостик катера, скосив офицера и матроса рядом. Шварц и Рябой стреляют в «своих» немцев, так и не успевших отпустить швартовые канаты. Ну, а матрос у пушки, похоже, получил свое одновременно с «моим» от двух Андреев.

И все это – первая секунда.

Взлетаем на палубу. Не вылезет ли снизу кто-то еще?

Шварц, Рябой – у пушек, сделав «контрольные» в голову «своим» фрицам. Крутят на берег, поскольку главная опасность сейчас от поста. Брюс – на мостик с «Винторезом», успев проконтролировать тех двоих. Я – приоткрыв люк в машинное, кидаю внутрь световую гранату и плотно захлопываю; Василий проделывает то же с кубриком. Как позже выяснилось, напрасно, поскольку в кубрике никого не оказалось, а вот в машинном мы обнаружили двух оглушенных немцев.

Пять секунд – и катер полностью наш. Боеспособного противника в пределах видимости нет.

Двоих из машинного вытащили на палубу. Качественно связали – руки за спиной, свободный конец петлей на шею – и сунули в кубрик, который до того осмотрели на предмет наличия оружия или чего-то подобного. Жмуров («двухсотые» – это лишь наши, а враг – это «тушки», или «жмуры») отправили за борт. Гильзы от «бесшумок» – тоже.

Минута. Зачистка и контроль завершены.

По большому счету нам крупно повезло в том, что у немцев было слишком мало времени для оценки ситуации и принятия решения. Увидев нас издали или услышав мотор, кто-то бдительный мог бы сопоставить дым на аэродроме, видный даже отсюда, и странных пассажиров баркаса. А они действовали по уже привычной, заведенной программе «стрижка овец», даже не задумавшись, что вместо овечек могут попасться волчарылюдоеды. На Восточном фронте тот же немецкий летеха, уже знающий, что такое партизаны, вел бы себя иначе. Например, спешно вооружил бы всех своих (было чем – мы нашли на катере еще «эмгач» тридцать четвертый и семь маузеровских винтовок в оружейке), заставил бы подойти под наведенными стволами, и не самим прыгать для досмотра, а нам подниматься на катер по одному. Мы бы и тогда справились – ну не могли их матросы быть обученными, как правильно контролировать группу, и уж точно не владели боевой рукопашкой. А у нас не только ножи попрятаны при себе, но и «пэбэшки». Так что для немцев кончилось бы все так же, но и у нас вполне могли быть «трехсотые» и даже кто-то «двухсотый»! Ты привык к тихой оккупированной стране, морячок – к усмиренной стране, где не смеют поднять руку на немца, зато полно овец, которых подобает стричь, а не резать без дела. Потому ты не знал, когда надо спрашивать документ, а когда сразу стрелять на поражение. Не умел определить, кто перед тобой, овечка или волк. Вот и повел себя, как мент с Невского, вдруг оказавшись в чеченских горах. По правилам другой войны.

Кстати, а в каком ты был чине? Это у нас на таком кораблике летеха в самый раз, но у немцев в ту войну, Саныч говорил, на лодках «тип семь», на должности, аналогичной нашему командиру БЧ мог быть не офицер. Или дойчи столько лодок наштамповали, что просто не успевали обеспечить их нормальным комсоставом, ну, как наши перед войной летчиков сержантами выпускали? А в надводном флоте было иначе? Блин, поспешили тушки за борт выкинуть – нет, из карманов все выгребли, как положено, но я-то по-немецки не шпрехаю, вот английский – да, в совершенстве. Какие у дохлого знаки различия были? Китель, не форменка – значит, точно не матрос, но, может, унтер?

Вот не помню штатного расписания таких вот «единиц». А ведь тут не все! Это – раумбот, формально – моторный тральщик, но у немцев фактически «охотник», рабочая лошадка. Так, еще раз вспомнить Сан Саныча: два «эрликона» – значит, ранняя модель, до типа «R-17», 120 тонн, 21 узел, экипаж 17 человек! Минус десять – где еще семеро? На посту, ножки размять решили – значит, сейчас заявятся обратно.

Не зная, что случилось. Ну-ну!

У пленных спросить? Да, а как наши Свенссоны с хозяевами объяснялись? Что, немцы все норвежский выучили? Скорее уж они за два года поднахватались. Иначе как бы, как сами признались, сигареты на рыбу у немецких матросов выменивали?

Оглядываюсь. Свенссоны, похоже, так и сидят с открытыми ртами – впечатлились по самое не могу!

– Эй! – машу рукой хозяину. – А ну, быстро сюда!

Он осторожно поднимается на палубу. Боязливо обходит кровь, стараясь не испачкать сапоги.

– По-немецки понимаешь?

Он кивает. Зову Василия, и спускаемся в кубрик. Свенссон идет как овечка. Вид у него такой, словно это его сейчас будут подвергать экспресс-допросу в походно-полевых условиях, с применением всяких неприятных средств.

Так. Немцы уже очухались. Но если один лежит смирно, в том же положении, и в глазах его страх, то второй, похоже, извертелся, пытаясь освободиться. Что же – поиграем в хорошего и плохого копа в едином лице. Трогаю веревки на смирном, говорю довольным тоном: «Гут». Затем подхожу ко второму, неодобрительно качаю головой, кидаю зло: «Нихт гут», – и качественно бью его в живот. И еще, и еще – по печени, по почкам, под ребра. Не из зверства – а чтоб второй видел, что будет за нелояльность.

Отхожу, оцениваю. «Тихого» немца, похоже, проняло – смотрит с откровенным ужасом. Свенссон, впрочем, тоже. Вздергиваю «тихого», вынимаю кляп, сажаю так, чтобы он не мог видеть второго (по идее, надо бы порознь допрашивать – так где?). Достаю нож, касаюсь кончиком лица немца, отвожу ему веко, будто собираюсь вынуть ему глаз. Немец визжит, как свинья, – тьфу, обмочился, сволочь!

– Спроси, сколько их тут? Кто командир? Где остальные? Зачем зашли на пост?

Да, прав был Лаврентий Палыч, что битие определяет признание! Я тоже оказался прав – их было семнадцать, командир – лейтенант Фольтке. Находились в патруле, близ Киркенеса, вдруг пропала радиосвязь. Лейтенант заподозрил поломку рации и, чтобы не подставлять своего радиста, а заодно и себя, решил послать сообщение с берегового поста со своими позывными. Сейчас там должен быть на смене какой-то лейтенантов знакомец, он прикроет. Нет, обычное сообщение, по распорядку. С лейтенантом пошли все, кто хотел ноги размять – шестеро. За старшего остался обер-маат Баер. Ушедшие должны вернуться, лейтенант сказал, максимум через полчаса, как только отправят депешу. А когда они пришли – да только четверть часа прошло…

Черт! Вот это рояль в кустах! Только-только пришли – а тут мы! Хотя как сказать: было бы хуже встретить их уже в море, катер на ходу, все на борту. Но это значит, «потеряшки» сейчас вернутся, сколько у них времени, чтоб убедиться, что связи нет?

В темпе привожу немца в прежнее состояние – затыкаю рот. Вылетаем на палубу.

– Сейчас пойдут. Вот по тому спуску – там и прижмем. Работаем только «Валом» и «Винторезами» – бесшумно. Как только вон к тому камню подойдут.

Ближе подпускать нельзя – разглядят, что-то не то. А там спрятаться негде. Открыто все, как ладонь. Интересно, немцы с оружием или без? Хотя зачем матросам в своей базе оружие таскать? Нет тут партизан и не было никогда!

Свенссон мнется сзади.

– Ну, чего тебе еще?

– Вы нас убьете. За что?

– Тьфу! – отвечаю. – Сказал же, не тронем, слово даю! Мы уйдем сейчас – и никак ты нам не помешаешь. А к немцам побежишь после – так ни за что они не поверят, что ты не сообщник, тогда точно порешат тебя и семью – тебе это надо? Вот только ножик из рукава убери – не успеешь! И тогда, прости, но придется твоих вслед.

Он разжимает ладонь, и нож падает на палубу. Я поднимаю.

– Финка, – говорю, – рыбу потрошить в самый раз. А для рукопашной не совсем. Не нужен мне.

Кидаю. Нож втыкается в стенку каюты баркаса.

– Иди, дядя, посиди еще тихо, совсем немного. А то будешь под ногами путаться – еще пулю шальную словишь с той или другой стороны.

– Идут!

Точно, спускаются. Шесть, семь, восемь. Ну должен же кто-то с поста концы на берегу отдать? Заметят ли немцы непорядок? Если и заметят – не должны дергаться резко. Это все-таки их тыл, их катер, не мешало бы шаг прибавить, чтоб разобраться скорее, что происходит. Да они и без оружия идут! Ну, у летехи, может, кобура на поясе, но винтарей и «шмайсеров» ни у кого не видно! Не повезло вам, фрицы, враз попасть НЕ НА ТУ войну!

Заметили фрицы неладное или нет – осталось неизвестным. У нас цели распределены уже – типа «лежу вторым, стреляю во второго». Ну а промахнуться нам с полусотни метров – не смешите! Хотя читал в Инете, что году в две тысячи каком-то, в той Германии, полицейский снайпер из винтаря с оптикой с пятидесяти метров вместо преступника, захватившего заложников в банке, ухитрился попасть в одного из этих самых заложников! Как позже объяснялось, герр полицай впервые стрелял в человека, и у него от волнения дрожали руки. Клоуны! И зачем таких нервных в полицию берут?

Все, фрицы лежат. В темпе, вперед! Вшестером, надо ж кого-то и в прикрытии оставить. Во-первых, вдруг кто-то из немцев, по тому же закону рояля в кустах, вылезет наверх с гранатой, ну рыбку вздумал поглушить? А во-вторых, присмотреть за Свенссонами – вдруг решат под шумок сделать ноги, а у них снаряжение наше секретное, не перетаскали еще. А надо – пожалуй, раумбот возьмем! И быстрее он, и пушки имеются. С движками Влад разобрался уже, да и «инструктор» есть, тот обоссавшийся немец-механик. Второго в расход пустить придется, чтоб подляны не ждать.

Пробегая мимо лежавших, делаем контрольные и сталкиваемся с еще одним немцем, решившим спуститься к причалу. Хлоп, хлоп – есть, сразу от двоих!

– Партизанен!!!

Сука, крикнуть успел. Не слишком громко – но все ж.

Вылетаем наверх. Ну, козлы!!!

Если возле вас такой вот крик или, еще хуже, выстрел, что будете делать вы (если уже бывали в подобной ситуации и, естественно, остались живы)? Правильно – мгновенно, на автопилоте, в канаву, за камень, в любое укрытие, оружие к бою, палец на спуск, высматриваем цели. А если вы гражданский? Или только призванный, без опыта или тыловой?

Вот именно – будете стоять столбом, крутя головой. Первую секунду – точно. А вот второй секунды, если вам не повезет, у вас уже не будет!

Так вот и немцам не повезло.

Полянка (вроде даже какой-то огород). Домик, сараи сбоку, метрах в тридцати. И возле грядок фриц, на крыльце – второй. Оба без оружия и пялятся на нас, замерев!

Стреляю в того, кто на крыльце. Поскольку ему скрыться – миг, а вот теперь лежи тушкой! Второй бежит к домику и орет, будто его режут:

– Партизанен! Партизанен!

Так и лег с пулей в затылке. Нырнул бы «рыбкой» меж грядок – прожил бы на несколько секунд дольше.

Выстрел! Из домика. В белый свет, как в копейку.

Нас, конечно, на виду уже нет. Залегли за камнями. Фрицев осталось двое, и связи у них нет (не проходят нигде телефонные провода). И домик – все же не дот! Хотя каменный, блин!

Движение в проеме. Ствол винтаря, кто-то выглядывает – хлоп! Вскрикнули – слышал ясно. Может, и не насмерть, но подранил точно. Что дальше делать будете?

– Эй, там! Предлагаю сдаться в плен. Иначе забросаем гранатами. Связи у вас нет, радио не работает – помощь не придет. Даю минуту, после – всем смерть! И пленных брать не будем!

Отчего-то я крикнул это по-английски. Сам понять не могу, как это вышло.

– Нихт шиссен! Не стреляйте, мы сдаемся!

Выходят двое. Причем один тащит второго. Обезоруживаем, связываем. Осматриваем дом – ничего для нас интересного. Ну, кроме бумаг и пары хороших биноклей.

– Моему товарищу нужна помощь. Окажите, как культурные люди.

Фриц по-английски говорит. Блин, да он же нас за бритских коммандос принимает! А что, задумка – может, будет не таким упертым. Второй – ну с ним все ясно! Проникающее в грудную клетку, не стоит и возиться. Стреляю ему в голову.

– Бесчеловечно! Мы пленные, имеем право… Я не стану молчать – и ваше командование вас накажет!

Все по-англицки чешет. Ребята уже смотрят с интересом, как спектакль. Машу рукой – уходим.

На катере ничего не изменилось. Приказываю готовиться к отплытию. Наше снаряжение с баркаса на борт, Свенссонов припахать, пусть тоже помогут поднять-подать.

– Влад – как движки, и в баке? Вопросы есть – немца возьми!

– Вы русские?

Шлеп!

– Ну, Рябой… Убил?

– Да разве я ждал, что он прыгнет, как кенгуру, со связанными-то руками? Сам вот на кулак и нарвался! Дышит вроде – нокаут!

Мне просто было любопытно, что за мутный тип? Имеет ценность – или сразу рыбам? Так, ксива его: «Вилкат Артур, фамилия какая-то прибалтийская, обер-гефайтер (обер-ефрейтор, по нашему «мосел» – младший сержант), 321-го батальона береговой службы…» Тьфу, как это на русский перевести? Ну не разбираю я по-немецки, кроме отдельных слов! Английский, испанский знаю, бывал и говорил, а вот с гэдээровцами не приходилось!

Вылили на башку ведро воды. Очухался.

– Литовец? И что же, в вермахте?

– Руки развяжите, русские свиньи!

– Руки? А что, можно!

Приказываю – развязать. Беру его руку на болевой и ломаю указательный палец на правой. Пока он воет, повторяю то же с левой. Помимо того, что больно, еще и полезно, для безопасности. Теперь он не сможет быстро воспользоваться оружием, даже если схватит, а также ни сильно ударить кулаком, ни провести захват. Можно и переговорить в спокойной, деловой обстановке.

– Так отчего ты, литовец, в вермахте? За неправильный ответ – будет больно. Очень.

– Я из Мемеля!

– И что ж тебе русские сделали, что ты их так ненавидишь? Хутор спалили, семью раскулачили, жену снасиловали, детей зажарили и съели?

– Ненавижу. За то, что вы есть. И всегда угрожали великой европейской цивилизации. Своей дикостью, бескультурьем, тиранией. Ваша земля – самой природой и Богом создана, чтобы быть житницей и кладовой цивилизованного мира! А вы – быть при ней рабами и слугами. Но вы не желали ни покориться, ни убраться, чтобы там была культурная Европа, аккуратные домики, ровные дороги, распаханные поля, а не ваш вонючий навоз! Ничего – скоро все это будет! И великий фюрер загонит остатки ваших орд в сибирскую тайгу и тундру, где вам самое место! Ты сейчас убьешь меня, русская сволочь, – но вам не остановить цивилизации!

Как визжит. У него слюна, чай, не ядовитая? Такие вот в наше время по Риге парадом идут, ветераны СС. Нет еще этого сейчас, в ваффен эсэс лишь с сорок третьего всякую шваль будут брать, а пока одних лишь чистопородных германцев. А этот, судя по фамилии, полукровка, оттого и лезет из кожи вон в дойче юбер аллес, своим стать хочет!

Пулю ждешь, быстро и легко? Не дождешься!

– Влад, ты чего?

– Так переводчика бы, тащ командир. Моего немца поспрашивать.

– Тащи их сюда. Из кубрика – обоих.

Вытаскивают. Я подхожу к ним. Зачем бессмысленная жестокость? Пусть будет воспитательное действо. Для того немца, который смирный.

А дружок-то его, похоже, снова развязаться пытался? Ну что ж…

Качаю головой, будто с сожалением: ай-я-яй, ну тебя же предупреждали! Достаю нож и перерезаю ему горло, как барану. Так, чтоб второй все видел.

Впечатлило? Ну, это пока присказка. А сказка – вот, рядом, слюной вонючей брызжет.

– Цивилизация, говоришь? Это не у вас, случайно, в тридцатых, от президента вашего, всеобщую сортиризацию по хуторам проводили? Такие вы культурные, что гадили где попало, как скоты. И той кампанией довели число хуторов с отхожими местами с четырех процентов до двадцати?[9]

Болевой на руку – в айкидо называется «никке». Рука ломается вдоль, на скрутку, с раздроблением костей. Калека навсегда, и медицина бессильна, даже если б она занялась этим пациентом прямо сейчас. Быстро отрубился – болевой шок. Еще ведро воды на голову, чтоб пришел в сознание – и то же самое, вторая рука. Снова в отключку. Ну и на фиг время на тебя тратить, ноги тебе в порядок и лежачему приведем, хотя нам этот прием против удара ставили, вариант «маваси», вариант «май гери» – захват стопы, рычаг, поворот – перелом костей, разрыв сухожилий. И вторая нога.

Немец сейчас в обморок грохнется, белый как бумага. Свенссон – немногим лучше.

– Скажи ему: вот это будет за малейшую нелояльность. Если нам хоть что-то покажется. А вот если движки будут работать безупречно – обещаю жизнь и плен. Слово офицера.

Немец закивал головой так часто, будто хотел ее оторвать. Вот и ладно.

Внизу, слышу, что-то шевелится. Как змея ползет. Литовец, упертый – пытается впиться мне в ногу зубами! Ну да он не гадюка, а я не Олег – вбиваю его зубы ему же в глотку хорошим таким пинком.

Суверенные, самостийные? Если б так, как Австрия, Финляндия – еще ладно. Так вы же сразу в штатовские подстилки лезете, не скрываете, что в случае чего – они сразу на ваши базы. А это не нейтралитет называется, а совсем по-другому. Так с чего и нам с вами себя нейтрально вести?

Вручаю Свенссону пачку денег, найденных у дохлых немцев. Рейхмарки, оккупационные – плевать! Нам-то они зачем?

– Держи, дядя! Только осторожнее трать, по мелочи! А лучше пока придержи – до тех пор, пока все не забудется. И бывай, рад знакомству!

Отвалили. Даже мотор завели, чтоб скорее оказаться подальше.

Влад докладывает – движки в норме. Да, а немец оказался из торгфлота, так что по-английски кое-как разумеет.

Не забыть бы еще с берега вон тот камешек прихватить. На глубоком месте литовцу за пазуху – и за борт. Живой еще, гаденыш – ну да это поправимо!

– Волку – Лес. Идем навстречу на катере. Подберите.

От Советского Информбюро, 9 августа 1942 года

На Северо-Западном фронте происходили бои местного значения. Минометная батарея, где командиром старший лейтенант тов. Куликов, истребила более 100 немецких солдат и офицеров, пытавшихся навести переправу через реку. Группа разведчиков из подразделения, где командиром тов. Беловашев, из засады уничтожила 30 немцев.

Разведчики захватили пленных. Отряд полесских партизан под командованием тов. К. организовал крушение трех железнодорожных составов с войсками и техникой противника. Партизаны этого же отряда пустили под откос немецкий бронепоезд. Второго августа на Ленинградском фронте был убит капитан немецких войск «СС» Гофман. У убитого найден объемистый дневник. Этот отъявленный бандит позволял себе записывать в дневник то, о чем гитлеровцы вслух не говорят.

Гофман пишет: «Германец – извечный враг славянина. Нам необходимо до конца освободиться от всего того, что называют человечностью, гуманизмом. Разговоры о «новом порядке» в Европе – это сказки для доверчивых людей, еще не порвавших окончательно с прошлым. Главное же заключается в том, что Германия должна стать господином Европы, а потом и всего мира».

Капитан первого ранга Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Морской волк». Баренцево море

Все началось с того, что меня задушила жаба. Мерзкая, пупырчатая. И очень патриотично настроенная.

И ведь Большаков сам предложил:

– Волку – Лес. По обстановке – можете снять нас вне видимости берега. Мой курс десять, скорость двадцать один. Все целы, в порядке.

Разумно. Ну не хотелось светиться вблизи чужих берегов! Хотя немецкие наблюдатели хрен что увидят, кроме силуэта – зачем нам и это надо? Будут лучше за берегом следить. А если мы еще решим наведаться сюда или в другое место? Чем меньше у врага правильной инфы, тем лучше! Пусть на авиацию думают, – хотя, похоже, наследили там наши – но между подозревать и знать точно разница есть!

– Лесу – Волк. Надводных, воздушных, подводных целей не обнаружено. С Киркенеса возможна активность? Самолеты взлетят?

– …там самолетов половина, может, осталась, летчиков единицы, но горючка и БК – песец всему!

А ведь сектор, где мы сейчас – это зона ответственности той авиабазы! То есть ближайшие сутки проблем с воздухом можем не ждать, ну процентов на девяносто! Эсминцы, ПЛ – ну тут точно торпеду не пожалеем. Шнельботы – по инфе Саныча, не было их на Севере, на Балтике были, на Черном море были, а вот здесь – нет! Восьмисоттонники не догонят, раумботы тоже. Немцам же надо сообразить, оценить, что, собственно, случилось – а связи полноценной нет. Дистанционно на нас навести, если по закону подлости кто-то у них уже в море болтается – опять же, без связи, хрен! Короче – шанс хороший есть!

– Лесу – Волк. Сирены на ходу? Если что, ныряйте, подберем.

– Волку – Лес. Принято.

Однако так они нас обгонят, хоть мы тоже повернули на норд. А мы должны будем тогда антенну и перископ убрать, чтобы за ними угнаться. И вернуть фрицам связь.

– БЧ-5, приготовиться к даче полного хода!

Пропустив мимо себя катер, мы какое-то время оставались под перископом, активно глуша эфир. А затем рванули вслед на девяностопроцентной мощности – впервые с начала похода.

Нашли ребят легко. В тридцати милях от берега встали борт о борт. Я «мостик» не покидал, а вот Петрович не поленился лично облазить трофей. На палубу под разными предлогами полезли все свободные от вахты, которых деятельный Петрович тотчас припахал к переноске и погрузке большаковского снаряжения. Радар сканировал небо, двое матросов с «Иглами» были на палубе наготове, на случай если какая летающая сво… рискнет нам помешать. Акустики слушали море. В общем – бдели все. Противника не было.

– Хорошо строили фрицы, – сказал Петрович, оказавшись рядом со мной. – Вот помню на Балтике в начале двухтысячных наши МПК, проект 1124, и их гэдээровское подобие «Парчим», он же 1331; так наших половину списали по износу, а фрицы все царя Бориса пережили, без надлежащего ТО и ремонта – качество! Так и этот кораблик на совесть! Еще лет двадцать бы служил. Даже топить жалко.

– Ну а если не топить?

Жаба, жаба… Что ж ты со мной делаешь, пупырчатая? Ну а если тебя не давить, а использовать в своих целях?

– Командир, ты серьезно?

– Серьезней некуда. Ну-ка, Большакова сюда, быстро!

Расклад по противнику я уже привел. Пока фрицы, на фоне своих крупных неприятностей и проблем со связью, хватятся, что катер такой-то пропал. Пока сопоставят доклады наблюдателей, кто видел. Пока обнаружат вырезанный пост СНиС (а ведь катер туда вообще-то заходить не должен был). Пока вся эта инфа стечется к кому-то, кто разложит ее по полочкам. Короче, даже с поправкой на немецкий орднунг, несколько часов у нас точно есть!

Уйти можно от берега миль на сто. А до наших – не так уж далеко. Курс норд, затем ост, после… Кстати, наших можно задействовать уже сейчас!

– Ухова на мостик! Леня, срочно передай в штаб СФ: «Аэродрома Хебуктен у немцев нет». Минимум сутки-двое.

Есть шанс, что наши поверят и оперативно включатся. Воспользуются случаем что-то там разбомбить. И тогда у немецких асов с прочих авиабаз будет в достатке иных забот, чем летать над морем. Люди-то не железные: это лишь в песне у Высоцкого можно «десять вылетов в сутки», да их Рудель в мемуарах врет, что делал семнадцать, вот интересно, а когда успевали ему топливо заливать и бомбы подвешивать? Или у него в сутках шестьдесят часов было?

Большаков мой расклад понял сразу. Только спросил:

– Командир, так нам что, его в Полярный вести?

– Нет пока. Мы вас снимем. А вот послание нашим на «Летучем голландце» оставим.

– Какое послание?

– А вот это сейчас с Сан Санычем решим. Пока ведете «голландца» в точку встречи.

Насчет «точки встречи» (и передачи груза) первой моей мыслью было.

Баренцево море. Наши рыбаки

Не все знают, что еще в июле сорок первого, одновременно с мобилизацией тралфлота под военный флаг, оставшимся судам (как правило, наиболее старым, изношенным, с командами, состоящими в значительной части из стариков, женщин, подростков) была поставлена задача обеспечить страну рыбой. Сначала, в сорок первом, ловили в Белом море, базируясь на Архангельск, но это оказалось малопродуктивно: рыбы мало, долгий ледостав. Оттого было решено вернуть рыбаков в Мурманск. И полтора десятка траулеров с инвалидными командами всю войну вели промысел, по сути, в зоне боевых действий.

«Командующему СФ, вице-адмиралу Головко А. Г.

Семь траулеров доставили в Мурманск 6677,8 центнера полуфабриката, или в сырце 9567 центнеров. РТ-19 „Коминтерн» при возвращении с промысла подвергся авианалету и прибыл в порт с неразорвавшейся бомбой на борту… наличие на судне хотя бы одного зенитного пулемета помешало бы безнаказанным нападениям фашистских бомбардировщиков».

«Начальник ГлавСевРыбпрома, 5 января 1942 г. батальонный комиссар Тупиков А. В.

Дать пулеметы нельзя, поскольку их нет. Поставлен вопрос об этом в центр» – ответ командующего СФ. 13 января 1942 г.

«Выдать по 2 пулемета и 15 винтовок на траулер».

19 марта 1942 г.

В общем, болтались под бомбами и снарядами почти безоружные, на старых корытах… Уважаю мужиков! (и наших русских баб – тоже).

И примерные координаты их, по данным радиоперехвата, у нас были – Леня Ухов постарался. Центр и север Баренцева моря, иногда залезая аж за меридиан Киркенеса!

А теперь представьте: такую вот коробку берет на абордаж «спецкоманда НКВД» с особо секретным заданием. Взяв всё под контроль, договариваются с капитаном, оставляют им катер и послание – и исчезают на моторной лодке. Или с самого начала пытаются похорошему. А дальше пусть у штаба СФ болит голова, как это доставить в Полярный.

Но, по размышлении, я этот план отбросил. Во-первых, не факт, что удастся договориться мирно. Экипаж такого траулера – сорок человек, трудно всех проконтролировать; будь это немцы, не проблема, для ребят Большакова – сорок «тушек», ну кроме тех, кого они соизволят оставить в живых. Но своих-то валить не будешь, если какой-то дедок начнет шмалять из древнего винтаря! А во-вторых, даже при удаче, чисто по закону подлости, что будет, если корыто по пути домой перехватят немцы?

Так что мы поступим проще, эффективнее и даже изящнее.

У наших, а конкретно у командования СФ уже сложилось о нас определенное мнение. И наверняка они заинтересованы во встрече.

И как они отреагируют, если мы им эту встречу назначим? В точке с указанными координатами.

Вышлют кого-то. И найдут там нашего «Летучего голландца». С посланием. Которое сейчас по пути будем составлять. Какая у Сан Саныча есть оперативная инфа, представляющая для наших интерес?

Блин, а ведь надо и самим просмотреть, что там притащили с радиорубки аэродрома, с поста… Список позывных, аббревиатур, кодовые книги. А то с чтением их шифрограмм все ж проблемы. Даже в расшифровке, как узнать, кто скрывается за позывными, «логином» – линкор «Тирпиц» или тральщик? А как аббревиатуры читать?

Только ведь и радист весь список, кто есть кто, тоже знать не обязан. А потому должен в его бумагах быть перечень – ну, как в офисе, список телефонов с фамилиями.

Так что будет очень горячее время: у Ухова – просмотреть и оценить, а у Сидорчука – перевести. Хотя вроде у них в хозяйстве сканер есть. Ксерокс – точно. Так ведь катриджи – где заменим?

А уж у Саныча сейчас работы будет… Хотя он говорил мне, что в первом приближении что-то уже подготовил.

Идем уже четыре часа. Не погружаясь, чтобы непрерывно сканировать РЛС и эфир, пятнадцать узлов, а на перископной выдвижные поднять можно, если не больше восьми. Но готовы – всех лишних с палубы вон, остаются те, кто на мостике, так что нырнем быстро! «Иглы» передали Большакову – для него те же пятнадцать экономичный ход. Пока все тихо. Солнце светит полярное, видимость до горизонта – тьфу!

Если думаете, что идем курсом к нашим – то ошибаетесь. Тут свои, как ни парадоксально, опаснее чужих. Поскольку стрелять в них – нельзя. А вот они однозначно будут тебя топить, обнаружив в море хорошо знакомый силуэт немецкого раумбота.

Можно, конечно, предупредить, благо волна и позывные известны: «Это мы, не трогайте, ждите, встречайте». А кто мы для них? Обязательно встретят, только… Это лишь благородный до идиотизма герой Жана Марэ в каком-то фильме мог явиться на сомнительную встречу один и без оружия. А я бы на его месте и пришел много раньше, все там облазав – нет ли ловушек, закладок, минных полей, – и свои бы установил, и пару друзей со снайперками посадил на горке, и все ходы-выходы бы перекрыл, и в карманы много бы чего попрятал. Ну нельзя иначе, если не уверен в абсолютной лояльности партнера! Мы же пока для СССР неизвестно кто, но сильный и опасный. Так что сразу и самолеты над нами будут висеть, и «комиссия по встрече» выйдет не в точку, а на перехват – короче, уйти по-английски и не прощаясь после будет проблематично!

Поэтому курс наш – норд-ост. В море, вдаль от берегов.

– Не хочешь к нашим, командир? – говорит поднявшийся наверх Петрович. – И правда, не поймешь, как нас встретят. Так все одно придется же – мы ж «Морской волк», а не «Летучий голландец». Люди не выдержат.

– Придется, – соглашаюсь я. – Но вот скажи, товарищ без пяти минут командир, куда мы сейчас идем? Вернее, куда пойдем, когда посылку передадим?

– В Карское море, – усмехается Петрович. – Об этом давно уже вся кают-компания знает. Вы же с Сан Санычем планы обсуждали, как «Шеер» там поймать.

– Именно так. И скажи, чем конкретно, может нам помочь Северный флот?

– Хм… А ведь ты прав, командир. У нас возможностей в этом деле побольше, чем у товарища адмирала Головко со всеми его силами! Большие ПЛ, «Катюши» послать, так им фрица найти – лотерея. Авиация – это сколько ж нужно против почти что линкора с его ПВО, там просто аэродромной сети нет, столько разместить. Ну, а четыре эсминца, «проект семь» – это, простите, не смешно даже!

– Правильно рассуждаешь. Выходит, этим парадом все равно командовать придется мне. Ну, просто, чтоб время на лишние согласования не тратить. И как к этому отнесется тащ вице-адмирал? Потерпит такое вмешательство в свою епархию?

– Вопросов не имею. Хотя – а почему в Карское? Проще ведь этот «Шеер» еще здесь перехватить.

– А это уже психология. Одно дело, когда просто потопили. И совсем другое, когда линкор, пусть и карманный, пропал бесследно со всем экипажем и всеми сопровождающими подлодками. Страшнее ведь будет? Вот и устроим фрицам «бермудский треугольник» в Карском море, чтоб зареклись туда соваться до конца войны!

– Ясно, командир. Ой, блин!

– Что такое?

– Да ребят большаковских надо покормить. Они ж с самого начала на сухпае и без горячего! Сейчас распоряжусь. – И Петрович резво ссыпался вниз.

А ведь он прав. Мне страшно, хотя я не признаюсь в этом даже самому себе.

Я никогда не сомневался. Ни в чем. Пошел в военно-морское, потому что отец был для меня образцом. Учился отлично, служил на совесть, потому что не мог иначе. Не сомневался в правильности пути даже в девяностые, потому что знал: страны без армии и флота не может быть! Профессия, конечно, наложила отпечаток: в армии существует большая разница между командиром батальона и командиром отдельного батальона, а командир лодки однозначно ближе ко второму. Но это лишь тактика: выбор пути к цели, а не самой цели. Теперь же мне предстояло выбирать.

Мы изменим историю. Потому что иначе нельзя. Предположим, все пойдет по накатанной: война, служба, победа в сорок пятом, гонка сверхдержав, славословие, застой, перестройка (пусть даже с другими вождями). Я умру в конце восьмидесятых, адмиралом в отставке, в последние годы Союза, зная, что впереди распад, провал, унижение народа. А мои внуки будут продавать на рынке за доллары мои ордена. Так зачем тогда всё?!!

Поэтому мы будем драться. Чтобы историю изменить. За то, чтобы новый мир, возникший в итоге, был лучше того, который мы оставили. Чтоб он остался таким, когда мы уйдем. И чтобы наши дети и внуки не повторили наших ошибок.

Вот только история – это не канава, по которой катится единственно возможный выбор, как думал я когда-то, сдавая экзамен по истмату. Скорее, это мост через пропасть, на который надо выйти – возможно, один из нескольких. Не вписался, не нашел, не сумел – и всё. Так, избегая тех ошибок, не натворим ли мы новых, уже своих?

Надеюсь, нам все удастся – и погибнет не двадцать шесть миллионов. И Победа будет не в мае сорок пятого, а пораньше. И стран социализма станет больше числом. И в области нашей науки и техники мы добьемся больших успехов – сумели в космос первыми тогда полететь, сумеем и теперь!

И что получим в итоге?

Например, мир «1984» Оруэлла. Три сверхдержавы, весьма развитые технически – помните видеофоны в квартирах? – непрерывно воюют между собой. Континентальная Евразия, кроме Китая – ну это мы! Азиатчина, японо-китай – это у них в традиции. И наглосаксония – а что, в эту войну власть тех же Рузвельта или Черчилля мало отличалась от диктаторской! Никакой свободы-демократии, тотальный контроль, лживая пропаганда, одну часть населения морят голодом, чтоб работали за пайку, другую саму срабатывают как расходный материал в бесцельной войне ради войны. Вдруг писатели, художники иногда не придумывают, а как-то заглядывают в мир параллельной реальности, где это свершилось?

Стоп. А отчего не свершилось у нас? Осталось за чертой несбывшегося?

Ну, это ясно. Для такого необходимо, чтобы игроков было мало, но сильных и поделивших меж собой весь мир. А в мире 2012, откуда родом мы?

Наглосаксония еще не успела сформироваться. После сорок пятого штатовцы усиленно поглощают британское наследство – Индию, Австралию, Канаду, колонии – рынки сбыта, между прочим! – но еще не все проглотили и не переварили, не привязали к себе. Азия – тоже, и раздроблена Япония, сателлит Штатов, Китай сначала наш, а затем усиленно качает промышленную мышцу (с нашей помощью, паразит!), но явно пока не мировой игрок.

Ну а СССР? Восстанавливается после тяжелейшей войны. Затем – догоняет Штаты. Когда был достигнут паритет стратегических, только в семидесятых? Эпоха Брежнева – и уже застой. Каков был объем нашего ВВП относительно американского в лучшие времена? Считали по-разному – и половина, и две трети. И это знали штатовцы – планы «Дропшот», «Чариотир» и прочие были наступательными, а не оборонительными; это они примеривались напасть на нас – а значит, не считали нужным закручивать гайки у себя.

И что будет теперь, если СССР, еще при Сталине, станет намного сильнее? Может ведь быть и такое:

Мы сильны и танки наши быстры,

Разотрут Европу вашу в прах.

Вынесут согбенно бургомистры

Нам ключи от Лондонов и Праг!

Шар земной накроем мы портянкой,

Будут литься кровь и самогон,

И ворвутся доблестные танки

На заре в Нью-Йорк и Вашингтон!

Станем, братья, гордыми царями,

Как Господь для нас предначертал,

Принесут буржуи в наши храмы

Весь свой заграничный капитал.

Мир обложим податью и матом,

Лягут страны в Русскую Кровать.

Будут те, кто раньше верил в НАТО,

Кирзачи сержантам целовать!

Ну а после – двинемся на космос,

Звездные системы покорять,

И ворвемся на заре морозной

На Альдебараны, твою мать![10]

Блин, а ведь фашизм какой-то выходит! Чем от «дойче юбер аллес» отличается?

Сталин ведь по большому счету не революционер-коммунист. Что там он про товарища Мао сказал? «Редиска: снаружи красный, внутри белый». Это ведь к нему самому еще в большей степени относится! Под лозунгами Ильича он строил Красную Империю. И был далеко не худшим государем-императором!

Но тогда он должен был понимать – весь мир не завоюешь! Будь иначе – что мешало ему присоединить ту же Финляндию (ну кто бы реально был против в сорок пятом)? Что мешало вернуть Проливы, переименовав Стамбул в Царьград? Даже не надо было особо стараться – тех же братушек-болгар напустить. А что, англы в Грецию, а мы в Турцию в том же декабре сорок четвертого, союзники тогда с нами физически порвать не могли! Тогдашняя турецкая армия – ой, не смешите!

Что мешало вернуть Маньчжурию – «Желтороссию», как называли ее в начале того века. И было ведь за что!

Флаг Российский. Коновязи.

Говор казаков.

Нет с былым и робкой связи –

Русский рок таков.

Инженер. Расстегнут ворот.

Фляга. Карабин.

Здесь построим русский город –

Назовем Харбин[11].

В сорок пятом – это ведь было – Маньчжоу-го, юридически абсолютно не Китай, суверенное государство, занятое нашими войсками. И его глава Пу-И в нашем плену, подпишет все что угодно. Кто бы в мире помешал, пожелай Иосиф Виссарионович объявить вот это шестнадцатой республикой (ну а формальности с народным волеизлиянием, наверное, не труднее было устроить, чем в странах шпротии в сороковом).

Что мешало забрать заодно и Корею – всю? В отличие от китайцев, корейцы у нас ассимилирова «Стихи о Харбине». Арсений Несмелов. лись очень хорошо. Знал я одного замечательного человека – капитан первого ранга Ким Владимир, чисто корейская морда, служил командиром БЧ-5 на подлодке ТОФ, а затем работал в «Рубине». Настоящий русский патриот, которому «за державу обидно», хоть русской крови в нем ни капли. Заодно решили бы проблему с дальневосточным малолюдьем. А представьте себе – русские марки «Самсунг», Daewoo!

Так что Сталин все ж не фюрер. А государь, решавший свои внутренние проблемы. Жестоко – но иначе было нельзя. При всех своих недостатках – далеко не самый худший из государей, которых знала Россия. Такому служить не зазорно.

А посему – за Родину, за Сталина. Решение принято – и нечего менять.

– Сигнальщик! Передай – катеру подойти к борту.

Вот Петрович поднимается, за ним матрос с судками и термосом – за горячим обедом и новыми указаниями.

– Сан Саныч, наше место?

– Пожалуй, пойдет. Пока еще решение будут принимать, как раз ближе подойдем.

– Ухов! Через полчаса вот эту радиограмму передай.

Через час. Полярный. Штаб Северного флота

Начальник разведки Вазгин буквально ворвался в кабинет начштаба с бланком радиограммы в руке.

– Степан Григорьевич, можно к вам?

– Заходи, Павел Алексеевич. Что такой возбужденный? Что-то случилось?

– Да, случилось. Снова Морской Волк вышел на связь.

– Так давай, докладывай, не томи.

– На волне подплава. Но адресовано командующему, Штабу СФ. «Намерены передать вам важную информацию, касающуюся как Северного ТВД, так и стратегического значения, способную повлиять на ход войны в целом. А также передать в дар флоту трофейный корабль. Ждем ответа на этой волне в течение часа, чтобы обговорить место, время и условия передачи. Морской Волк».

– Не только информация – но и корабль? Интересно…

– Степан Григорьевич, с Киркенесом все подтвердилось – авиаразведка вернулась. Теперь я не сильно удивлюсь, если они нам «Тирпиц» пригонят.

– Передайте: «Согласны. Ждем ваши предложения». Как ответят – сразу ко мне!

Еще через пятнадцать минут. Там же

– Вот, Степан Григорьевич, только что расшифровали.

– «Курс норд-ост Полярного. По выходу связь этой волне. Радиопеленгатор, идите сигналу. Нужно пятнадцать человек. Дизелисты, зенитчики, штурман, рулевой. Просьба не атаковать одиночные малые корабли этом направлении. Ждем двенадцать часов».

– Да, позвольте вам представить. Старший майор НКВД Кириллов Александр Михайлович, буквально вчера прибыл на должность замначальника Особого отдела флота. Настоятельно просит вас держать его в курсе.

– Конечно. Вам уже сообщили, что было раньше?

– Да, Степан Григорьевич ознакомил. Интересные же дела у вас тут творятся. Ваши предположения?

– Ну, если они просят не атаковать малые корабли к норд-осту… Значит, они и находятся там. На том самом корабле, который намерены передать. Судя по заявленному экипажу, пятнадцать человек – это что-то вроде «охотника». Остальное – узнаем.

– Я не об этом. Ваше мнение – кто они?

– Честно говорю – пока не знаю. Предположения выдвигали самые фантастические. Что это немецкие антифашисты или бывшие белоэмигранты, решившие нам помочь. Но тогда остается вопрос их базирования и снабжения. А также совершенно необъяснима их невероятная боевая эффективность. Скажу одно – это не может быть никакой немецкой игрой. Такие потери не оправданы никаким ожидаемым результатом.

– И что вы намерены делать?

– «Гремящий» и «Сокрушительный» стоят в готовности. И, по обстановке, вполне могут выйти в указанном направлении – фактически это наши воды. Очень сомневаюсь, что фашисты, даже если это какая-то изощренная провокация, могут сосредоточить там превосходящие силы. Да и самим топить свой карманный линкор, крейсер, три эсминца и прочее ради того, чтоб завлечь в ловушку два наших… Не верю!

– Вы намерены лично выйти на «Гремящем»?

– Конечно.

– В таком случае, я с вами. Поскольку это дело, очень похоже, и по нашему ведомству.

Еще через сутки. Кабинет командующего СФ вице-адмирала Головко

– Ну что ж, товарищи командиры, кто будет докладывать? Кто-нибудь может объяснить всю эту мистику, что творится у нас вторую неделю?

– Разрешите мне, Арсений Григорьевич? Как непосредственному участнику.

– Да, Павел Алексеевич. Что скажете о встрече, которая не состоялась?

– Никак нет, Арсений Григорьевич! Если внимательно перечитать их радиограммы, то нигде нет прямого указания на личный контакт. Это уж мы понадеялись.

– Так что нашли на катере? Весь Полярный наблюдал это чудо. Немецкий «стотонник» входит в гавань, эскортируемый двумя эсминцами! Наши острословы тут же высказали предположения, что это сам их гроссадмирал прибежал к нам сдаваться, испугавшись того, что фюрер с ним после всего этого сделает.

– Позвольте все по порядку, Арсений Григорьевич. По выходу дали сообщение, что готовы. Буквально сразу пришел ответ – слушайте волну пятьсот двадцать, ловите на «Градус-К»[12]. Поймали легко…

– Да уж, слышал разговоры. Жаль, что самому послушать не удалось. Концерт по заявкам. И что, все песни незнакомые? И на русском языке?

– Так точно. Но песни хорошие. Некоторые – так просто за душу берут.

– Ладно. Что дальше?

– Шли так миль восемьдесят. Затем на той же волне было сообщено голосом, открытым текстом: «Вы близко, видим вас на радаре. Сейчас пустим зеленую ракету, смотрите. Трофей в порядке, главное в рубке у штурвала, немец пленный в кубрике, связан. ПЛО мы обеспечим, сейчас все чисто, ПВО вы сами. Удачи и счастливого возвращения». И увидели зеленую ракету, почти прямо по носу.

– Ну и…

– В точке с координатами… обнаружили немецкий катер «стотонник», лежащий в дрейфе. Людей на палубе не было видно. Поскольку состояние моря позволяло, был произведен спуск шлюпки на ходу. Высадка на борт без происшествий, все, как говорили – в кубрике обнаружили пленного немца, механика того катера, как выяснилось позже. А в рубке на штурманском столике лежал пакет, вернее даже мешок, с бумагами. Причем все было рассортировано в папки и подписано по-русски.

– С документами ознакомились?

– Частично. Для скорости мы стали смотреть вместе с Александром Михайловичем, так он некоторые папки сразу забирал себе, целиком. Надеюсь, он прояснит… Да, еще добавлю, об упаковке. Мешок резиновый, непромокаемый – но не был завязан. Но рядом лежали наготове свернутый шкерт, немецкий пробковый жилет и свинцовый груз. Дескать, сами разберетесь, что привязать. Тактично.

– Где документы?

– Вот. Здесь документы, взятые на радиопосту аэродрома Киркенес. Здесь – с немецкого поста на берегу. Здесь – сведения о немецких военно-морских и военно-воздушных силах в Северной Норвегии, состав и дислокация, минные поля, береговые батареи, а также их организация, подчиненность, начальствующие лица. Обращаю внимание, что в той части, которая нам известна, они в значительной степени подтверждаются. Здесь – данные о немецких шифрах, алгоритмы их взлома, позывные и длина волны абонентов эфира. Еще есть папка с подробной информацией по немецкому минно-торпедному оружию, включая новейшие образцы, считающиеся секретными и нам пока неизвестные. Эту папку я успел лишь бегло просмотреть, ее забрал Александр Михайлович. У него же – все остальное. Добавлю еще, что Александр Михайлович, ознакомившись, приказал отсигналить на эсминцы, что если мы не дойдем до базы, он гарантирует командирам трибунал – так что прикрывайте как флагмана. Также он приказал матросам, если что, в первую очередь спасать эти документы. И наконец, категорически отказался переходить на «Гремящий», так как он опасался, что при переходе документы могут быть утеряны или пострадать. Возвращение в Полярный прошло без происшествий. Из рапортов командиров эсминцев следует, что они не наблюдали ничего – ни перископа, ни акустического контакта. Подписки о неразглашении с них взяты. У меня все, Арсений Григорьевич.

– Спасибо, Павел Алексеевич. Александр Михайлович, объяснения последуют?

– Конечно, товарищ командующий. Только прежде позвольте мне предъявить все свои полномочия.

– Хм… Личный порученец товарища Берии? И чем же обязаны?

– Вступление в войну неизвестной стороны, за короткое время нанесшей немцам урон, сравнимый с деятельностью всего СФ с июня сорок первого, а теперь еще, как оказалось, легко читающей наши и немецкие шифры – это, по мнению присутствующих, малозначительный эпизод? Надо полагать, раз вы не спешите сообщить о нем немедленно, по вашим каналам.

– Мы прежде хотели получить исчерпывающую информацию.

– А пока вы получаете, события идут своим ходом. Товарищи командиры, у нас нет намерения никого наказывать – пока. Но мы должны разобраться, что за сила, пусть пока на нашей стороне? Дело находится на контроле у Лаврентия Палыча. А он крайне озабочен – что докладывать Самому.

– В таком случае, позвольте спросить, какой информацией располагаете вы?

– Ну, для начала, вот этой.

Из протокола допроса матроса-моториста моторного тральщика R-21 Ашмана Эриха.

– …подробно расскажите об обстоятельствах своего пленения.

– Я не знаю всех обстоятельств, поскольку почти ничего не видел. Наш тральщик патрулировал подходы к военно-морской базе Киркенес, когда вдруг пропала связь. Рация работала, но на всех волнах были непонятные помехи. Наш командир, лейтенант Фольтке, решил, что виноват радист. Чтобы не было неприятностей у него и всех нас, он приказал зайти на береговой пост и послать доклад с его рации, а заодно тряхнуть норвежцев насчет свежей рыбки.

– Что значит тряхнуть? Это было у вас нормой – грабить население?

– Да, это у нас было обычным делом. В конце концов, эти рыбоеды должны оплачивать нам свой покой. Мы забирали часть их улова по своему усмотрению. Ну, а они – поймают еще.

– Дальше.

– Встали у причала, лейтенант с радистом и еще пятеро, кто захотел ноги размять, отправились на пост. Я и маат Райке возились с левым движком – вы знаете, у хорошего механика всегда найдется повод что-то подтянуть, прочистить. Потому я не знаю, что было на палубе. Слышал только, как кто-то крикнул «рыбоеды идут» – и трое наших пробежали наверх с автоматами.

– Норвежцы так часто оказывают вам сопротивление?

– Нет, вы что, герр следователь! На них ствол наведешь – они уже готовы в штаны наложить! Наверное, обер-маат Баер, оставшийся за командира, захотел поиграться. Он это любил – тревога, все по уставу, люди к пушкам, а то и очередь из «Флака» перед носом – за это ему даже выговор был, за трату боеприпасов. Я слышал, как он распоряжался, орал, приказывал кому-то подойти к борту. Там причал маленький, и если мы пришвартованы, кто-то еще может лишь встать у нашего борта с другой стороны. Вроде даже был толчок, как будто кто-то причалил. Затем короткая и непонятная возня на палубе, но выстрелов не было, ни одного. После вдруг что-то влетело в машинное и взорвалось со страшной вспышкой. Я ослеп на время и, кажется, был контужен. А когда очнулся, то лежал в кубрике связанный, как и маат Райке. Странно, но ни у меня, ни у него не было ни одного осколочного ранения. А в машинном, как я увидел после, тоже не было следов осколков.

– То есть была лишь вспышка – и всё?

– Очень яркая вспышка, как очень много-много магния при фото… Но, с вашего дозволения, я продолжу. Видите ли, герр следователь, я не солдат! Я всего лишь судовой механик – возился с моторами, как на гражданке, так и сейчас. Где стоит этот мотор, мне безразлично – я всего лишь хорошо делаю свою работу. Я никогда не брал в руки оружия, не стрелял в русских. А в тридцать третьем голосовал за социал-демократов! У меня в Гамбурге осталась жена, она ждет ребенка, прошу это учесть!

– Учтем. Отвечайте по сути вопроса.

– А молодой Райке, он из… Пока не член партии, – но гитлерюгенд, мечтал о подвигах во славу фюрера. Его тяготило, что он попал не на фронт, он все хотел что-то такое совершить, чтобы Железный крест, статья в газете. Представьте, каково ему было – в плен вот так – и он отчаянно старался освободиться.

– А вы?

– А что я мог сделать, герр следователь? Тем более нас связали каким-то хитрым способом – не только руки за спиной, но и удавку на горло, неудачная попытка развязаться могла бы закончиться самоубийством. Простите, но я благоразумный человек! А жизнь – она у каждого одна! В общем, я лежал смирно – и тут вошел этот русский.

– Почему вы решили, что он русский?

– Я из Гамбурга, герр следователь. Это крупный порт, там часто можно было встретить моряков из всех стран. По-русски я не говорю, но их язык мне приходилось слышать. К тому же вместе с русскими был Свенссон.

– Русских было двое?

– Да, но второй стоял в стороне и лишь смотрел, очень внимательно. Однако старшим явно был не он, а первый.

– А кто такой Свенссон?

– Русский норвежец – из тех, кто осел в этой стране. Кажется, прежде его звали Олег Сффеньин. Его дом был дальше по фьорду – мы несколько раз забирали у него рыбу, потому я и знаю его в лицо. Слышал еще, что наши относились к нему очень неодобрительно, как к бывшему русскому… Так вот, он был переводчиком.

– На русский?

– Да. Но сначала их главный осмотрел, как мы связаны. Увидев, что Райке пытался развязаться, он сказал «нихт гут» и страшно его избил, связанного и лежачего. Затем он вынул нож и сказал, что если я не буду отвечать, он вырежет мне глаз. Причем делал это абсолютно спокойно, и это было страшно. По молодости, в тридцать четвертом, я участвовал в уличных драках – железными прутьями, толпой…

– Били коммунистов и евреев?

– Герр следователь, но ведь все…

– Ладно, продолжайте.

– Я честно ответил на все вопросы. Нас снова оставили одних, Райке опять пытался развязаться. Через какое-то время уже другие русские вывели нас на палубу. Там стоял их главный, другие, Свенссон и гефайтер Вилкат с поста. Я немного знал его – мы же заходили сюда не впервые, и в его смену тоже. Он из Мемеля, отец у него ариец, а вот мать местная, кажется, даже не литовка, а славянка. Потому Вилкат жутко страдал от своей расовой неполноценности и старался загладить это служебным усердием. Еще он очень любил говорить, что русские – это отбросы человечества, тупые дикари, природой склонные к рабству. Герр следователь, я не разделял его взглядов!

– То есть пост был захвачен. Вы слышали выстрелы?

– Кажется, да, один или два, из немецкой винтовки. И всё.

– А сколько там было людей?

– Шестеро в постоянной смене и наших семеро.

– И со всеми справились почти без выстрелов? Так же, как раньше захватили ваш тральщик?

– Да, герр следователь, и я увидел, как они сделали это!

– Продолжайте.

– Главный русский – кажется, он был взбешен. Похоже, Вилкат успел высказать ему свои мысли. Но сначала русский подошел к бедному Райке и перерезал ему горло! А затем он… не знаю, как это объяснить, но он двигался, как пантера, необычно быстро и легко! Он схватил Вилката за руку и сломал – одним движением, совсем не сильным с виду! Затем он так же сломал ему вторую руку и обе ноги. Причем глаза у него были совершенно бешеные. Мне было страшно – я представлял, что он сделает со мной! А он подошел и смотрел теперь как на насекомое, раздавить или нет – ну, как мой дядюшка Ханс на восточных рабов, весной я на побывке… ой, простите, герр следователь! И русский сказал, что при малейшей моей нелояльности он сделает со мной то же самое. После, уже другой русский уточнил – нелояльностью будут считаться не только какие-то враждебные действия, но и если мотор заглохнет по пути. Потому мне было очень страшно. Я боялся, что случится поломка, и тогда.

– То есть вам была предоставлена свобода передвижения?

– Лишь в пределах машинного, герр следователь! Если приходилось выйти в кубрик или на палубу, кто-то из русских обязательно за мной следил.

– Но вы видели их всех? Сколько их было?

– Восемь человек. Но это только те, что захватили катер. В открытом море мы вдруг остановились на довольно длительное время – похоже, что подходили к какому-то кораблю или подлодке. Меня не выпускали на палубу, где слышны были голоса и топот множества ног. Затем останавливались еще раз – и после этого русские сели обедать горячей пищей из судков и термоса, которые я раньше у них не видел. Также у них было снаряжение, которое после первой остановки куда-то исчезло. Наверное, было перегружено.

– Что за снаряжение?

– Что-то круглое, длинное… Герр следователь, я боялся смотреть! Тот русский сказал, что если я увижу что-то лишнее, он меня убьет. Я не сомневался, что он так и сделает!

– Кстати, а как они с вами общались? Или Свенссон оставался с ними?

– Нет, герр следователь, оказалось, что все они более или менее говорят по-английски. Ну, а я в Гамбурге занимался ремонтом моторов на судах, в том числе и на иностранных. Мне приходилось договариваться с английскими моряками. Так что насчет двигателя я вполне мог их понять. Но они говорили не как англичане: правильно, очень похоже, но… Может, я и ошибаюсь, но мне казалось, что английский для них не родной.

– Чем они были вооружены? Как они выглядели, во что были одеты?

– Герр следователь, из всего ручного оружия я знаком лишь с 98К и МР-40, русских же образцов не знаю совсем. У них было что-то вроде карабинов, короче наших винтовок, но с необычно толстыми, гладкими стволами. И магазины снизу, удлиненные – значит, их оружие могло и очередями стрелять. А сами – лица вполне европейского вида, молодые. Форма у них была очень странная, пятнистая вся, с множеством карманов. И тряпки на головах, как в фильмах про пиратов, но все одинаковые, оливкового цвета, как будто тоже форменные. Никаких погон или иных знаков различия.

– То есть были похожи на бандитов? Или какое-то иррегулярное подразделение?

– Нет, герр следователь! У них не было показной субординации, но… Было ощущение, что они контролируют все – каждый без приказа делал то, что нужно, без суеты и лишних слов. Как единый механизм, по единой воле. Которой нельзя противиться. Когда русский приказал мне заглушить мотор и идти в кубрик, я был уверен, что сейчас он убьет меня, потому что больше я им не нужен, но даже не думал сопротивляться, чтобы он до того не сделал со мной то же, что с беднягой Вилкатом. Я молился, хоть прежде не верил в Бога – дальше не помню ничего. Кажется, он стукнул меня по голове. Очнулся я, лишь когда меня развязывали ваши матросы.

– Очень «ценное» свидетельское показание. Почти ничего не видел, так как боялся смотреть. И это все, Александр Михайлович? Или есть что-то еще?

– А вы попробуйте увидеть! Для начала представьте, как восемь человек захватывают боевой корабль, мгновенно, без выстрелов, криков и длительной борьбы – в ножи всех взяли? Затем они так же, почти без стрельбы, берут пост, где еще тринадцать боеспособных и вооруженных, сами не имея даже раненых. И подумайте – они в светлое время, устроив шум на аэродроме, спокойно уходили в море на мотоботе, – или на чем там норвежцы рыбу ловят? – совершенно не боясь, что их перехватят, потому что знали: если их остановят, будет именно так, расправятся походя и пойдут дальше.

– Самоуверенность, недооценка врага? Немцы – противник серьезный.

– Нет. Скорее уж, точное знание, что это им не противник. Такая эффективность и слаженность достижимы лишь после длительных тренировок и наличии боевого опыта. Также обратите внимание на единообразную форму и снаряжение, неизвестные, однако, ни в одной армии. А также оружие – похоже на британские «Стены», но тут я сомневаюсь, уж очень свидетель неграмотный – вполне возможно, что тоже что-то оригинальное. При этом явно русскоязычные, и патриоты. Если слова какого-то литовца сумели вывести их из состояния холодной функциональности – в бешенство.

– Простите, вот так идти во вражеских водах на мотоботе? Тихоходном, невооруженном – и в светлое время? И как бы их подготовка помогла, если бы появился немецкий эсминец? Или авиация? А не одиночный катер, который можно взять на абордаж? И только при грамотной тактике, не сближаясь?

– Могу предположить, что у них были планы и на этот счет. На самоубийц они явно не похожи.

– Ну, если у них такие диверсанты – то каковы же их подводники?

– Меня больше интересует, что у них за летчики. Согласно аэрофотоснимкам, по аэродрому отработали бомбами, не меньше чем тысячекилограммовыми. Причем с невероятной точностью.

– Это могли и диверсанты сделать.

– Склады ГСМ и бомб – да. Но не казармы и стоянку самолетов. Здесь явно было что-то большой мощности – на себе не унести.

– Взаимодействие у них, однако! Самолеты, диверсанты, подлодки. И все же, Александр Михайлович, у вас есть предположение, кто они?

– Есть… но об этом после. Документы, переданные нам, вы внимательно рассмотрели? Я имею в виду не их содержание, а форму.

– Ну, сами папки выглядят несколько странно, хотя тот же целлулоид, что и в полевой сумке… Печать машинописная, удивительно хорошего качества, совсем не «слепая»… От руки – почти ничего, лишь ярлычки на папках.

– А вы видели машинку, которая позволяет печатать разными шрифтами, меняя размер в середине строки? Вставлять прямо на страницу схемы, карты, чертежи?

– И в самом деле! Но тогда – типография?

– Знать бы, где остальной тираж. И надписи «от руки» сделаны не чернилами. Хотя я не могу сказать чем.

– Ну, мало ли что изобрели там, в Европе. Говорят, какие-то ручки есть, для пилотов.

– А при чем тут Европа?

– Ну, Александр Михайлович, это же очевидно! Немецкие секреты, русский язык. Патриотично настроенные белоэмигранты.

– Павел Алексеевич, напомните мне, кто из белоэмигрантов достиг у немцев столь высоких чинов, чтоб иметь доступ к такой информации? Например, вот по вашей части, товарищи командиры. Подробное описание немецкой самонаводящейся акустической торпеды Т-5 «Цаункениг», ожидаемое принятие на вооружение – осень сорок третьего года. Причем довольно подробно разобраны и недостатки, указаны методы противодействия этому оружию!

– И, конечно, эти методы чрезвычайно дорогостоящи, снизят боеспособность кораблей, а то и потребуют внесения изменений в конструкцию?

– Нет. Напротив – на удивление просты и дешевы. Вы сами можете ознакомиться. Я распорядился, чтобы информация, относящаяся к вашей компетенции – флотским делам и прилегающего участка фронта, – была для вас скопирована. А все прочее – уж извините.

– Так все-таки кто они? Вы сказали, у вас есть предположение?

– Да. Но оно бредовое. Скажу лишь, что если я прав, очень скоро вы будете очень удивлены. И обрадованы.

– Заинтриговали, Александр Михайлович. Ну хоть намекните!

Порученец Берии улыбнулся. Достал из полевой сумки что-то похожее на металлическую коробку, пощелкал кнопками, положил на стол.

– Это – от них?

– Нет, это всего лишь трофей. Немецкий портативный аппарат для записи звука на магнитную ленту. Брал с собой на случай, если там, в море, довелось бы встретиться и говорить с теми. Но вот не сложилось, зато другое записал.

Серыми тучами небо затянуто,

Нервы гитарной струною оттянуты,

Дождь барабанит с утра и до вечера,

Время застывшее кажется вечностью.

Нас раскидали по всем направлениям,

Танки, пехота, огонь, артиллерия.

Нас убивают, но мы выживаем,

И снова в атаку себя мы бросаем.

Давай за жизнь, давай, брат, до конца,

Давай за тех, кто с нами был тогда!

Давай за жизнь, давай, брат, до конца,

Давай за тех, кто с нами был тогда!

Небо над нами свинцовыми тучами

Стелется низко туманами рваными.

Хочется верить, что все уже кончилось,

Только бы выжил товарищ раненый.

Ты потерпи, браток, не умирай пока,

Будешь ты жить еще долго и счастливо,

Будем на свадьбе твоей мы отплясывать,

Будешь ты в небо детишек подбрасывать.

Давай за жизнь, держись, брат, до конца,

Давай за тех, кто дома ждет тебя!

Давай за жизнь, будь проклята война,

Давай за тех, кто дома ждет тебя.

Давай за них, давай за нас!

И за Сибирь, и за Кавказ,

За свет далеких городов,

И за друзей, и за любовь!

Давай за вас, давай за нас,

И за десант, и за спецназ!

За боевые ордена

Давай поднимем, старина!

В старом альбоме нашел фотографию,

Деда, он был командир Красной Армии,

…

Запах травы на рассвете не скошенной,

Стоны земли, от бомбежек распаханной,

Пара солдатских ботинок, истоптанных

Войнами новыми, войнами старыми.

Давай за жизнь…

Давай за тех…

Давай за жизнь…

Давай помянем тех, кто с нами был…[13]

Все молчали.

– Хорошая песня! – сказал адмирал. – Только в одном месте неразборчиво. А так, хоть нашему ансамблю заучить – и исполнять. Все же не так хороша немецкая техника, Александр Михайлович?

– Техника не виновата, – ответил порученец Берии, – это помеха оттуда. И выглядит – как намеренная. Что еще любопытно, эту песню не повторили ни разу, в отличие от других.

– А отчего «деда»? – недоуменно спросил кто-то. – Если командир Красной Армии, так у них внуки еще не родились. Или мальцы совсем.

Но его не услышали. Все смотрели на адмирала.

– Так все же, кто они? – настойчиво спросил Головко. – Не понял я намека.

– После, – ответил особист. – Сначала закончим с текущими делами. Первое – я просил бы вас, Арсений Григорьевич, выделить подводную лодку для моей спецгруппы. Надо найти этого Свенссона и взять у него свидетельские показания. Хотя очень может быть, что он здесь человек случайный – но если существует даже малый шанс, что он что-то знает о наших гостях…

– Вы сами пойдете?

– Очень хотел бы, но нет. Поскольку теперь я секретоноситель высшей категории. Пойдут двое моих людей. Я знаю, что наши лодки-«малютки» уже дважды прорывались в порт Петсамо и успешно возвращались. Это было в полярную ночь, но сейчас нам нужен не порт, а рыбачье поселение в стороне. Лодка должна скрытно высадить группу и через установленное время забрать. Это реально?

Головко взглянул на Виноградова.

– Риск большой, – сказал командир бригады подплава, – светлое время. И Киркенес сейчас как растревоженный муравейник. Если очень надо, мы выполним приказ, рискнем кораблем и экипажем, но… Александр Михайлович, вы уверены, что игра стоит свеч?

– Стоит! – уверенно ответил порученец. – Если я прав, то полученный результат окажет влияние не только на наш участок фронта, а много большее. Простите, – но пока промолчу об этом. Второе – гости передали нам информацию о планируемой немцами операции против нашего Севморпути – «Вундерланд». Задействованы карманный линкор «Адмирал Шеер» и несколько подводных лодок. Арсений Григорьевич, что мы можем предпринять?

– Послать в Карское море наши лодки. Боеготовы К-2, К-21, К-22. И еще кто-то из «Щук». Но вы понимаете, Александр Михайлович, что результат не гарантирован. Лодки все же мало подходят на роль конвойных кораблей. Их дело – активный поиск противника. А как найти рейдер в достаточно обширном районе? Но – у вас есть другое предложение?

– Есть. Принять помощь наших «гостей», которые берутся решить эту проблему. Причем такое впечатление, что они готовы обойтись и вовсе без нас. Однако же они просят у нас канал связи – позывные, длину волны – для своего сообщения с Диксоном и нашими судами. Как они выразились – «для избежания ваших потерь».

– У вас есть возражения?

– Да. Будь моя воля, я бы категорически это им запретил. При всех их возможностях они все же не всесильны и неуязвимы. И если я прав, то наш риск их потерять перевешивает и уничтожение «Шеера», и любые прочие наши потери. Но я сильно подозреваю, что они не послушают, уже приняв решение и лишь уведомив нас, чтобы не сильно мешали.

– Кстати, а почему вы называете их «гостями»?

– Потому что, если я прав, они пришли издалека. Очень издалека. На ваши вопросы я отвечу позже, если мы все вместе не станем свидетелями… В общем, Арсений Григорьевич, дайте им все, что они просят – в смысле, канал связи. Мне же нужен сейчас этот Свенссон – очень нужен, товарищ контр-адмирал! После чего я должен буду на день-два вылететь в Москву с документами. А когда вернусь, то немедленно выйду в Карское море, потому что главное действие сейчас будет там.

Из рапорта лейтенанта НКВД Воронова Н. К.

…на месте, при наблюдении обнаружилось, что указанное рыбачье поселение является по сути усадьбой, где живет лишь интересующая нас семья. Однако же кап. – лейт. Бондаревич, командир ПЛ М-176, категорически отказался следовать утвержденному плану, мотивируя это тем, что в пределах видимости находятся еще два аналогичных поселения, где, возможно, есть средства связи, или даже немецкие гарнизоны, а значит, по высадке спецгруппы для беседы с объектом на месте, он не гарантирует ее возвращение – «так как через полчаса здесь будет полный базар-вокзал наверху» – только захват с немедленным отходом. Поскольку при входе в фьорд и возле поста СНиС наблюдалась немецкая активность (трижды были замечены катера), то я, исходя из данного мне права действовать по собственному усмотрению в соответствии с обстоятельствами, дал свое согласие.

Высадка была проведена на причал. Со мной были лейтенант НКВД Хомченко, а также трое вооруженных краснофлотцев из экипажа ПЛ (перечень фамилий). При выдвижении мы были обнаружены жителями поселения, которые, однако, не предприняли никаких враждебных действий или попыток скрыться. Опознав объект по словесному портрету, я предложил ему следовать с нами на подлодку. Взять членов его семьи не представлялось возможным из-за малой вместимости резиновой шлюпки. Отмечу, что при этом объект словесно выразил свое несогласие, а также допустил контрреволюционные высказывания, которые могут быть трактованы как преступление по статье 58 часть… Ввиду недостатка времени, пришлось применить силу и угрозу оружием.

Возвращение на базу прошло без эксцессов. Лодка подверглась атаке немцев, сбросивших более десяти глубинных бомб, не причинивших вреда, за исключением двух разбитых ламп и травмы лейтенанта Хомченко, ударившегося головой о переборку. Объект вел себя спокойно, лишь произнося слова религиозного содержания.

Из протокола допроса гражданина О. Свиньина (он же Олаф Свенссон)

– …мы на лов по пути остановились, ждали, пока отлив силу наберет – для мотора топлива нет, немцы все забрали. Там место было удобное, всегда там привал делали – ровное, а со всех сторон скалы, щель лишь наверх, там так круто, что шею можно сломать. Только хотели костерок развести – сверху эти валятся, как черти! Ввосьмером нас обступили, по-русски ругаются – ну, я сразу понял, славяне!

– Они напали на вас? Зачем?

– Нет, гражданин следователь, похоже, что они тоже не ждали кого-то встретить: сверху там не рассмотреть, есть ли кто у воды. Мы испугались, конечно. А они захоронку свою достали и сказали нам грузиться. И сами на баркас.

– Что за захоронка?

– Под водой спрятано было, там скала в воду уходит, с обратным откосом, а под ней вроде грот. Там они прятали… не знаю, не видел такого никогда! Восемь аппаратов с масками вроде легководолазных и четыре, как торпеды маленькие, только с седлами.

– Подробно расскажите, как они выглядели, во что одеты, чем вооружены. С чего вы решили, что они все русские?

– Ну, гражданин следователь, русских я ни с кем не спутаю! Словечки характерные, да и поведение, манера держаться – не знаю, как понятнее объяснить. Молодые все, здоровые, старший только годам к сорока. Одеты все одинаково, только формы такой я никогда не видел: пятнистая вся, со множеством карманов, а поверх что-то вроде жилета такого же цвета, тоже с карманами. На головах платки, как у баб – но тоже одинаковые, как форменные. Оружие – незнакомое. Я «мосинку» знаю хорошо, с той еще войны, автомат ППД видел у ваших погранцов, немцы с чем ходят, тоже насмотрелся – но вот такого… Короче мосинской, как карабин, ствол непривычно толстый, но гладкий, не как у ППД. И вроде оптика сверху. И стреляет – бесшумно, даже очередями.

– То есть как – бесшумно? Из автомата или винтовки?

– А вот так! Как они на катере немцев положили вмиг! Вот только что к борту подходим, они там с автоматами, готовы уже к нам – и вдруг раз, и никого уже живых нет! А эти уже там, лежавшим всем в головы по пуле – и трупы в воду.

– Немцы приняли их за своих? Не удивились их виду, подпустили близко?

– Так мы же им одежу свою дали, прикрыться. Чтоб издали не разобрать.

– Вы разговаривали с ними? О чем?

– Да обо всем, гражданин следователь. Больше их старший меня все расспрашивал. О том, что в округе – где немцы стоят, что делают. И обо мне – чем живем, как, что, почему. Еще странно – русский он, это без сомнения, а будто не жил там: не знает, сколько хлеб стоил, сколько трамвай в Питере, я там в двадцать восьмом год прожил, а помню! И другие такие же мелочи. Может, вдали где воевали?

– Почему вы так решили? Они на служивших были похожи?

– Еще как похожи, гражданин следователь! Я на той, Империалистической, два года в окопах – так помню, как кадровые от запасных отличаются: взгляд, походка. Эти же – как волчары и будто на пружинах. Старший рукой лишь махнет – делают мгновенно. А часто и приказывать не надо: они будто и так знают, что делать – так, чтобы за всех, не за себя! Служивые – это точно, и воевали в достатке. Непривычному на войне всегда страшно, и самому, грех на душу, поначалу тоже. А у этих – совсем без мандража, как машины какие. Странно только – такие, и к немцам, а по-немецки никто ни бум-бум. Пленных допросить – меня звали. Вот по-англицки все они могли! Но не англичане, точно – уж на морячков их я здесь до войны насмотрелся, с некоторыми на короткой ноге был, по делам. С немцем-механиком они по-английски говорили – тот тоже чего-то понимал.

– О чем? Вы слышали тот их разговор?

– Да все о том же – в каком состоянии моторы и есть ли горючее. Они же сначала катер утопить хотели. А после один доложил, что моторы в порядке и бак почти полный – так их старший и решил, берем катер, а нас отпустить. Груз свой быстро перекидали, мне деньги отдали, все, что у немцев нашли, и сказали – свободен!

Еще через сутки. Москва. Кабинет наркома внутренних дел.

Присутствуют двое. Хозяин кабинета и тот, кто в Полярном называл себя «старшим майором Кирилловым»

– Что ж… версия очень интересная и безупречно логичная. И достаточно сумасшедшая, чтобы быть правдой. Слишком сумасшедшая для чьей-то игры. А теперь, пожалуйста, изложите ее мне не кратко, а подробно. С доказательствами и анализом альтернативных вариантов. Я слушаю!

– Так точно, товарищ нарком! Из трех версий – действия какой-то из держав, инициативы некоего тайного общества или частных лиц и той самой, «сумасшедшей» – первая, казалось бы, должна быть принята без сомнений. Если не рассматривать события подробно. Еще одну версию – о сверхъестественном, потустороннем вмешательстве – исключаем сразу, как противоречащую материализму. Напомню, что все началось с того, что неизвестная подводная лодка, или флотилия лодок, сначала атаковала немецкий конвой, уничтожив минный заградитель «Ульм» и три транспорта, а затем эскадру боевых кораблей, потопив карманный линкор «Лютцов», крейсер «Кельн», три эсминца и плавбазу.

– Ну, их «волчьи стаи» в Атлантике, нападая на конвои союзников, топили и по десять транспортов…

– Лаврентий Павлович, здесь есть очень большое отличие. Конвой в открытом океане, гораздо легче обнаруживаемый, атакуемый в течение нескольких суток или даже недель, при полной свободе маневра, а значит, и выборе времени и направления удара, охраняемый весьма малым количеством боевых единиц, без авиации. И отряд кораблей в норвежских фьордах, открываемый для атаки лишь с одного, известного направления, на короткое время – а ведь его надо заранее как-то обнаружить! – при количестве эскортных кораблей, большем, чем число охраняемых объектов, с поддержкой авиации. Задача в разы сложнее, а противодействие – настолько же сильнее! Тем не менее они это сделали: выбили одним ударом – на большее число нет ни времени, ни возможности! – сначала четыре, а затем шесть фигур! Что потребовало, кстати, участия нескольких лодок при их идеальном взаимодействии, у одиночной лодки просто не хватит в залпе торпед. И после всего ушли без потерь! Это не пресловутая «атака Веддингена», это что-то в разы превосходящее, трудное даже для понимания, не то что для исполнения – таково мнение всех наших подводников-североморцев. Однако замечу, что ни немцы, ни британцы, ни моряки любого другого флота мира пока не показывали ничего подобного за все годы войны.

Потому абсолютно непонятно, почему британцы или американцы – хотя лодки последних в этих водах пока не замечены – не кричат о победе. Это же и сильный пропагандистский эффект, и «Крест Виктории» для командиров лодок, и чины с орденами для штабов, и жирный кусок для журналистов! Даже если при этом было применено какое-то секретное оружие, нет никакой пользы засекречивать сам факт. Англичане, правда, предприняли попытку в первом случае, сразу показавшую несостоятельность. Что лишь доказывает их непричастность к делу. Загадка техническая может быть снята, если предположить, что это были лодки или лодка какого-то нового типа, на голову превосходящая корабли, стоящие на вооружении всех воюющих стран. Запомним это – после еще вернемся к этой детали. Загадки политической это не снимает.

– Если эту сверхлодку построили англичане? Как «Пионер» из книги Адамова.

– Во-первых, повторяю, это не объясняет сам факт сокрытия атаки. Что мешало объявить: победу одержала лодка флота Его Величества «Сивулф», если уж принять их название, не уточняя, что это за корабль? Или даже объявить о ее превосходстве, – без подробностей! – что окажет сильное моральное воздействие на противника. Во-вторых, в так называемых «демократических» странах очень трудно что-то скрыть, особенно если это касается траты казенных денег. А строительство такого корабля, первого и нового, есть дело недешевое. Обязательно были бы дебаты в парламенте и газетная шумиха – вспомните, что было, когда французы строили «Сюркуф»! – сейчас война, но хоть что-то бы просочилось. По крайней мере, наши источники в Британии непременно дали бы нам знать!

– Резонно. Продолжайте.

– Дальше. Они болтаются в море, вблизи линии фронта – и не придумали ничего лучше, как сообщать нашим подводникам о немецких конвоях. Заметьте, что сами они не атаковали! После того, что только что сотворили. И эта инициатива и пассивность абсолютно необъяснимы, если они являются кораблем регулярного военного флота! Больше того, они пытались передавать нам перехваченные и расшифрованные немецкие сообщения, а после передали значительный объем очень ценной информации, что вовсе не лезет ни в какие ворота! Будь это государство – гораздо проще, быстрее и надежнее сделать это через их военную миссию. Так же – и с точки зрения секретности. Если они по какой-то причине не хотели афишировать свою помощь – достаточно было обратиться к нам с простой просьбой сохранить конфиденциальность. Что, кстати, обеспечило бы и намного меньший круг лиц, что-то знающих. И вызвало большее доверие к информации, источник которой известен. Впечатление такое, что все это было в чистом виде инициативой исполнителя – сделать хоть что-то, что пошло бы нам на пользу, а немцам во вред. По крайней мере, другого смысла я не вижу.

Дальше – удар по Киркенесу. Что необъяснимо само по себе. Было применено что-то, по действию аналогичное тяжелым авиабомбам, что исключает палубную авиацию. Однако у тяжелых бомбардировщиков английских ВВС также не хватит дальности нанести этот удар со своей территории. И опять же, в этом случае непонятно их молчание о таком успехе. Зато примечательно, что удар последовал после того, как мы выразили сомнения в их правоте, и в довольно резкой форме. Как будто они решили доказать нам свою лояльность и возможности.

Тут были замечены не только их лодка, но и диверсанты. С высочайшей подготовкой и, по-видимому, боевым опытом. Причем – русские по национальности. Со снаряжением, похожим на используемое боевыми пловцами итальянского флота. Пришли с субмарины, сделали дело – и уходили на нее же, когда подвернулся этот Свенссон. Неожиданно – но тут же сымпровизировали, решив часть пути проделать на его баркасе. Попался немецкий катер – с ходу, имея для подготовки буквально секунды, взяли его на абордаж, перебив команду, сами не имея потерь. Обнаружив, что катер исправен и на ходу – тотчас изменили план. А встретив лодку, очевидно, изменили еще раз, решив сделать нам «подарок».

– Кстати, а где сейчас этот Свенссон?

– Ну, чтоб все было по закону, я оформил его по пятьдесят восьмой, товарищ нарком. Изменник родины, бежал за границу. Может, вспомнит чего еще. А после видно будет – в лагерь или…

– Ну, все-таки человек нашим, кем бы они ни были, помог – заслуживает снисхождения. Предложите ему на службу. Добровольцем или вольнонаемным – конечно, с соответствующим режимом и подальше от фронта. Ну а если откажется, тогда… Сам выбрал.

– Так точно, Лаврентий Павлович. Чтобы закончить с Киркенесом: неясно, чем по нему ударили. Склады ГСМ и бомб – это могли сработать и диверсанты. Но удар по казармам и стоянке самолетов – это явно что-то намного более сильное, что на себе не унести, как залп главного калибра линкора. Тогда эти диверсанты одновременно могли быть и корректировщиками?

– Допустим. Дальше?

– Они передали нам информацию. Касательно того, что было захвачено на аэродроме – это еще как-то объяснимо, отдали нам то, что не нужно самим, но остальное… И по форме, и по содержанию!

По содержанию – это, прежде всего, касается папки – «Юг»! Оперативные планы немецкого командования, силы, даты, фамилии командующих, анализ положения на фронте – на дату передачи информации.

– То есть?!

– Именно так. Добавлю еще, что все материалы, карты, схемы были отпечатаны типографским способом. Представьте этот сюрреализм: получив оперативную сводку с фронта, отпечатать документ и каким-то образом передать на корабль в море! Притом, что захват катера был чистой импровизацией – об этом, смею предположить, заранее не могли знать они сами. Нереально!

И зачем так сложно и ненадежно? Если кто-то хотел передать нам сведения, зачем их печатать? Отчего не микропленка? Зачем вся эта авантюра с катером в море?

А информация? Откуда у командира подводной лодки, или даже у какой-то одной державы, такие сведения?

Так, еще одна из переданных папок – это рекомендации по повышению боеспособности Красной Армии, касающиеся организации, тактики, боевой техники, особенно авиационной и танковой, причем с реальными боевыми примерами, имеющими место быть, которые, однако, широко не оглашались! Я, конечно, передам материалы для оценки специалистам, но мое первое впечатление самое положительное, тем более что некоторые из их предложений уже выдвигались, но пока не получили ответа.

Другая папка относится к так называемому «атомному» оружию. Описание физического процесса, технологий. Кратко – потребного оборудования. И подробно – кто сейчас занимается этим у союзников и у немцев. Причем указаны сроки с опережением – даты, относящиеся к сорок третьему, сорок четвертому, сорок пятому годам! Правда, с пометкой «предположительно», «вероятно», но поставленных иногда так, что создается впечатление, эти слова просто впихивали в готовый текст!

Есть информация о немецких «самонаводящихся» торпедах, которые, если верить материалам, будут приняты на вооружение в следующем году! И особо тяжелых танках, которые, если опять же верить, должны испытываться на нашем фронте в конце августа, под Мгой, а массово начать применяться с лета сорок третьего. Что, кстати, наряду с информацией из раздела «Юг», может быть легко проверено в ближайшее время.

Какая держава и ради чего будет оказывать нам такую помощь?!

Предположим, что существует некое тайное общество, которое вдруг решило вступить в войну на нашей стороне. Оставим вопрос, почему они никак не проявляли себя прежде – хотя отметим, что тайное общество, долгое время не совершающее никаких действий, обречено прекратить существование. Но также очевидно, что тайная постройка подводной лодки, по своим возможностям намного превосходящей существующие, абсолютно нереальна как для общества частных лиц, так и для одного, пусть даже очень богатого лица.

От самой гениальной и перспективной идеи до воплощения ее в безупречно работающую конструкцию – дистанция огромного размера. Борьба с «детскими болезнями», промежуточные несовершенные образцы, необходимость дорогостоящих прикладных исследований – все это требует колоссального количества научных, инженерных, производственных мощностей и огромное число вовлеченного народа. Причем эти люди имеют собственную волю – так, судостроительная верфь, владея столь совершенным проектом, будет крайне заинтересована в постройке по нему субмарин для флота своей державы или на продажу за очень большие деньги. Так же, как и создатель какого-то удачного узла, частного решения – тем более, как мы уже отметили, все это трудно будет скрыть. Таким образом, следует абсолютно исключить, что в нашем мире кто-то помимо государства мог построить подводную лодку, превосходящую все существующие. Оставим легендарный «Наутилус», тайно построенный на необитаемом острове – фантазии Жюль Верна.

Предположим, техника самая обычная. Повторю – в деле с «Лютцовым» никак не могла быть одна лодка. И сразу встанет вопрос снабжения: сколько торпед, топлива, провизии, нужно флотилии подлодок, и как передавать это во враждебных водах? А столь высокий уровень подготовки экипажей требует постоянной тренировки для своего поддержания. Как можно обеспечить таковой выше, чем в регулярных флотах?

О национальной принадлежности наших «друзей». Белоэмигранты или их потомки, поскольку они явно моложе? Я уже описал, какие будут трудности, что построить «сверхнаутилус», что сформировать флотилию лодок с великолепными экипажами. Это потребует особой организации – как иначе вы будете подбирать и обучать людей весьма специфических профессий, причем втайне от всего мира? Но как раз то, что сегодня в эмигрантской среде довольно распространены патриотические, антифашистские настроения, очень облегчает наше проникновение в нее. А потому я могу абсолютно гарантировать, что никакой организации патриотов-подводников среди эмигрантов нет – мы бы обязательно знали.

И, наконец, их песни. Согласитесь, Лаврентий Павлович, что само существование стольких песен, до того абсолютно неизвестных в нашем мире, уже невероятно!

Однако же именно их «концерт» позволил мне окончательно сформировать мою гипотезу. И сделать ее главной. Единственно объясняющей все нестыковки и противоречия.

Вот первая песня, с которой все началось. Которая, по идее, должна быть чем-то вроде «визитной карточки», намека. Я записал ее при очередном повторе.

В безнадежном бою победителей нет.

В безнадежном бою кто погиб, тот и прав.

Орудийным салютом восславили смерть –

Открывая кингстоны, восславили флаг.

И свинцовых валов полустертая рябь

Зачеркнула фальшборт и сомкнула края…

Под последний торпедный бессмысленный залп

Мы уходим в легенду из небытия.

И эпоха пройдет, как проходит беда…

Но скользнет под водою недобрая весть –

И единственно верный торпедный удар

Победителю скажет, что мы еще здесь.

И другие придут, это будет и впредь –

Снова спорить с судьбой на недолгом пути.

Их черед воевать, их черед умереть –

Их черед воскресать и в легенду идти[14].

Берия молчал. На лице его нельзя было прочесть ничего. Затем он дал знак – и Кириллов включил слушать дальше. «От границы мы землю вертели назад», «Як-истребитель», «Их восемь – нас двое», «Мы взлетали, как утки», «Всю войну под завязку…», «Звезды». Затем грянула «Артиллеристы, Сталин дал приказ» (в знакомой нам истории впервые прозвучавшая лишь в сорок четвертом). «Флагманский марш», «38 узлов», «Комбат-батяня», «По полю танки грохотали».

– Они воевали, – сказал Берия. – Такое не сочинишь… Только пропустив войну через себя. Нашу войну. Вы правы, это не иностранцы, не эмигранты. Это наши, русские.

– Ну, «Варяга», положим, немец написал, – осторожно напомнил Кириллов.

– Который, кажется, присутствовал при том бое, видел своими глазами? Исключение, которое лишь подтверждает правило. Что там дальше?

Они слушали – «Призрачно все в этом мире бушующем», «Надежда – мой компас земной», «На Лебяжьей канавке», «А люди идут по свету», «Каждый костер когда-то догорит», «Каждый выбирает по себе – женщину, религию, дорогу».

– Мы победим, – заметил Берия. – Такие песни проигравшие войну не пишут. Войну, где проигравшие – рабы. Да, пожалуй, убедили вы меня, Александр Михайлович. Почти. Песни все – нашего мира, от души написанные. И в то же время у нас абсолютно неизвестные – все! Чего не может быть. Значит, что следует по «бритве Оккама»?

– Что они еще будут написаны, – подхватил Кириллов. – Эта версия единственная объясняет всё! Подводная лодка из конца века неожиданно провалилась в наше время. Как должен вести себя экипаж? Сначала, конечно, шок, растерянность. Но ненадолго – на лодках слабовольные не служат. Затем мобилизация – и злость. Для их уровня техники, оружия – «Лютцов» и «Кельн» – это как для нас корабли Русско-японской. Поначалу шли, топя все. Затем – десять целей. Если сосчитать боекомплект, возможно, он у них на исходе, или, по крайней мере, решили беречь. И чтобы хоть чем-то помочь, стали наводить наших на конвои. После, как я сказал, ударили по аэродрому, чтоб мы поверили. Чем – ну, может, у них лодки, как подводные линкоры, всплыл и ударил главным калибром, с корректировкой. Катер подвернулся – опять в строку, подарить нам, все польза, а заодно с подарком. Ведь если у нас написаны ученые труды по той войне с подробным разбором ошибок маршалов Фоша и Гинденбурга в таком-то сражении шестнадцатого года, то и для них эта война – история, открытая книга: факты, даты, фамилии. Они знают даже…

Он осекся. Посмотрел на Берию, а тот на него. Оба поняли недосказанную фразу: «когда мы умрем».

– Ничего еще не решено! – сказал Берия. – Поскольку в той истории их не было. Ведь мы не смогли бы так – утопить эскадру, «Лютцов», «Кельн», прочих. Понятно, что это значит? Историю можно переписать! И все случится по-иному или не случится совсем! Черт… что творится!!! А почему вы решили, что они из конца века?

– Те слова, которые стерты. Будете меня бранить, Лаврентий Палыч, но я отдавал пленку нашим спецам, пытаясь отсеять помехи. Я приглашал одного музыканта с абсолютным слухом – подписку о неразглашении со всех взял. В общем, пропущенные слова с большой вероятностью звучат так:

В старом альбоме нашел фотографии

Деда, он был командир Красной Армии.

Сыну на память, Берлин сорок пятого.

Века ушедшего воспоминания.

– Значит, мы будем в Берлине через три года. «Дед», «века ушедшего» – значит, начало двадцать первого века. Иначе сказали бы прадед.

– Так. Что еще о них можно сказать?

– Мне первая их песня покоя не дает. Что за «безнадежный бой», который они проиграли? Война, о которой та песня, «давай за жизнь, усталость – не победа»? С какой войны они к нам попали? С кем? И там, у Киркенеса, в спецгруппе высочайшей выучки никто не знал язык вероятного противника? Бред, быть такого не могло! А вот английский знали все!

– А отчего вы решили, что они попали сюда помимо своей воли? И вернуться не могут?

– Я подумал сначала, что это задуманный план. Но кое-что не сходится. Если бы наши потомки с самого начала желали помочь нам выиграть войну, они бы сделали иначе. Например, перебросили бы ударную армию на Белостокский выступ двадцать первого июня. Или с самого начала вышли бы на связь и дали информацию. Если же это какая-то цель локальная – опять не сходится. Утопили бы «Тирпиц» – и назад к себе. А они импровизируют, причем довольно удачно, на тему «чем бы еще помочь». И не возвращаются.

– Разумно. Но отчего тогда они уклоняются от прямого контакта?

– Есть у меня… одно предположение. Сам не уверен, но… Песни у них хорошие, патриотичные. Но вот про социализм, коммунизм не было нигде! А вот про «погоны» несколько раз мелькнуло! Возможно, у них был контрреволюционный переворот. Восстановление монархии и капитализма. А может, и интервенция англичан.

– Так. И что из этого следует?

– А вы представьте, товарищ нарком, что если бы наша лодка, и провалилась бы в девятьсот четвертый, к началу Русско-японской. Знаю, что у нас с ними пакт, но и замполиты на Тихом уже сейчас экипажи накачивают: «Помни Порт-Артур, отомстим самураям». Что они делать будут? Ясно – топить японцев, и ведь можно было бы весь флот Того утопить, чтобы избежать Цусимы! А после куда? Вроде выбора нет: в других странах такие же короли и империалисты, а тут хоть русские, свои. А с другой стороны, на носу пятый год, затем мировая, Октябрь и Гражданская, а они сами – «кухаркины дети» перед Николашкой и адмиралом Колчаком!

– То есть, по вашему мнению, они после могут выступить против нас?

– Нет, что вы, Лаврентий Павлович! Я о том, что выбор этот им сделать будет нелегко – и в море спокойнее, пока есть топливо, еда и торпеды, ну а воевать им привычно уже, да и враг не такой, как тот, с которым они там воюют.

– Ну, если это так… Теперь вот им подвернулся «Шеер», и черт его дернул на свою голову! Они рады стараться, вцепились и, скорее всего, утопят. Черт с этим корытом – они нам здесь нужны! А если все-таки потопят их? Какая бы сверхлодка ни была, споткнуться каждый может, да и аварии случаются и без войны! Нам они здесь нужны, а не в море – и точка. То, что они знают, много важнее, чем какой-то «Тирпиц»!

– Как, товарищ нарком? Они наших приказов слушать не будут. На взаимодействие, положим, идут охотно, но лишь на равных! И если поставили себе задачу «Шеер» утопить, то утопят. А после «Тирпиц» станут караулить. Вот когда у фюрера кораблей не останется совсем, или у них торпеды иссякнут.

– Товарищ старший майор, вам задача ясна? Полномочия получите. Мы, слава богу, не бездарь Николашка. И людей ценим. А эти люди очень важны, и для нас всех, и для фронта, и для страны нашей. Убедите их, чтобы они с нами без всяких там. И если напортачите – ответите за все, уж не обессудьте! Все виновные ответят.

Через полтора часа. Кабинет Сталина

– Значит, думаешь, все-таки гости из будущего, Лаврэнтий?

– Да, товарищ Сталин, это пока наиболее вероятная версия.

– Ну что ж. Товарищ Кириллов, ви человек, как я вижу, очэнь нэ глупий, раз до такого додумались. И решитэльный, если нэ побоялись о таком нам рассказать. Вот и задача вам соответствующая – устроить этих гостей, кем бы они там ни били, как слэдует. Как слэдует – это значит и технически, и питанием, разберитесь на месте, где они будут базироваться и как их лучше легализовать. Да и просто по-человечески их нормально устройте. Подумайте, чем наградить, и не мэлочитесь – этот Киркинес нам столько крови попортил, а они его буквально с земли снесли. Пусть потомки, если это только они, видят, что попали домой и им здэсь рады. Они должны многое из того знать, что будэт только через дэсятки лэт извэстно. И если они дэйствительно из будущего – то подарок нашей стране просто замэчатэлний. Вот уже сколько полезного передали. Но ви там поаккуратнэй, все-таки они – нэ совсэм наши люди. Если подтвэрдится их происхождэние, то это важнейшая государственная тайна. Никак нэльзя допустить, чтобы о ней узнали иностранци. И нэмци, и наши союзники. Правда, моряки давить будут – но ви уж постарайтесь, хотя кое-что все равно им рассказать придется. А вот кому и что именно – ви там, на месте, сами разбиритэсь. Кузнэцова я прэдупрежу, чтобы нэ мешал. А так – говорите всем правду – что это спецоперация НКВД. В Москву сообщайте только вашему наркому или лично мне по адресу Крэмль, товарищу Иванову. Больше пока никому. Если будэт что-то срочное, что сами на мэсте решить нэ сможете – связывайтэсь с товарищем Ивановим по ВЧ. И еще – возьмите у Поскребышева мандат, он сейчас его вам подготовит.

От Советского Информбюро, 18 августа 1942 года

В районе Краснодара наши войска вели бои с танками и мотопехотой противника. На одном участке наши артиллеристы и бронебойщики отбили атаку неприятеля. Подбито 12 танков. На другом участке танкисты Н-ской части в ожесточенном бою уничтожили до 600 гитлеровцев и 20 танков противника. В районе Минеральных Вод наши части отбили атаки войск противника. На Северо-Западном фронте происходили бои местного значения. Части под командованием тов. Свиридова предприняли несколько атак и нанесли немцам урон в живой силе и технике. Красноармейцы Латкин и Васильев во время атаки вражеских блиндажей закололи 14 немцев. Старший сержант Догадин из противотанкового ружья сбил немецкий транспортный самолет «Юнкерс-52». Брянские партизаны пустили под откос три железнодорожных эшелона с живой силой и техникой противника. На одной из шоссейных дорог партизаны сожгли мост, в связи с чем затормозили движение автотранспорта противника.

Капитан первого ранга Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Морской волк». Карское море

Ну вот он, «Шеер». Как и в нашей истории, вошел в Карское море вечером восемнадцатого, обойдя с севера острова Новой Земли. Севернее мыса Желания мы успели его перехватить.

Акустики не подвели – первый контакт поймали почти за сто миль. Устойчиво взяли на сопровождение – за пятьдесят. Еще три часа ожидания – и вот, наблюдаем в перископ.

Он самый, который год назад устроил англичанам хороший сабантуй в Атлантике и Индийском океане. Сколько он там потопил, два или три десятка транспортов, не помню, надо после у Саныча спросить. Теперь прется устроить то же самое на нашем Севморпути, по которому сейчас идут два каравана, на восток и ему навстречу. Ведь навигация здесь такая короткая. Море ото льда освободится лишь в начале августа. А в октябре – уже вовсю зима.

Торпеды готовы – и БИУС загружен. Сейчас отдам приказ – и полетят от фрицев клочки по закоулочкам, потому что больше ничего не останется, видели уже, что сделала 65-я с «Лютцовом», его систер-шипом. И мы никого вылавливать не будем принципиально, так что те из фрицев, кто успеет выпасть за борт в ледяную воду, будут завидовать своим товарищам, умершим быстро. И спасти фрицев теперь может лишь прямое божественное вмешательство – но, надо думать, Всевышний давно забил болт на земные дела, иначе как допустил бы он блокаду и Бабий Яр?

Но сейчас нельзя. Потому, выждав, идем в пяти милях позади. Акустики уже списали «портреты» во всех ракурсах – узнаем теперь издали. А вам, фрицы, не всякая отсрочка во благо: даже вашему фюреру было бы куда как почетнее погибнуть на своем посту, от рук заговорщиков, в июле сорок четвертого, чем через девять месяцев сдохнуть от самолично принятого яда, как крысе, в окруженном нами бункере, не командуя уже ничем. Так будет и с «Шеером», если наш план удастся.

Но расскажу все по порядку. Все началось с того, что утром шестнадцатого родилось следующее послание: «Будущему фюреру германского племени, большому адмиралу Карлуше Дёницу. Предупреждаю тебя, если ты, мужичок со взглядом цыпленка, не уберешь подлодки из территориальных вод СССР, в течение трех суток, быть им всем стальными гробиками на дне морском. Это также касается и кораблей, можно сказать, уже опального адмирала Редера, они уже утюгами идут на дно с полными отсеками рыбьего корма. И попросите своего пока еще живого, который для других давно ходячий труп, чокнутого припадочного неврастеника с соплей под носом и обрезком в штанах, великого художника Шикльгрубера Адольфишку, отпрыска еврейского народа, который он из-за этого так и ненавидит, убрать остатки своих консервных банок в свои порты, чтоб нам не пришлось ими засорять морское дно. И куда только садист Гиммлер, борец за чистоту фашистского народа, смотрит, ими же управляет этот недотравленный даун, чтоб ему два х… в зад для полного счастья. А также большая просьба к бегемоту в мундире: ты, пережравшийся кабан, из тебя получится очень много ливерной колбасы для пропитания ваших собственных вояк, когда они будут подыхать на берегах Волги. Не быть тебе наследником немецкого престола, твой обожаемый придурок власть отдаст другому, а тебя, наркомана, прикажет расстрелять, а если твои общипанные вороны не перестанут бомбить мирное население в городах в течение трех суток, то тебя кончат чуть раньше, чем всех остальных дебилов из упомянутых в этом послании. И напоследок, это об ошибке природы – колченогом мышином докторе, жополизе великого художника и попугае фашистского племени: если не перестанешь вякать в эфире, то твой поганый язык пришьют к заду твоего любимого неврастеника.

Командир подводной лодки «Морской волк». Стратегические Силы Марса. Суперкоманданте первого ранга Ламипет».

Хохот личного состава, свободного от вахты, я услышал еще издали. Подойдя, обнаружил на стене столовой, рядом с плакатом, где по-прежнему скалили клыки орки со «шмайсерами», это «послание моряков немецкому султану». Григорич времени не теряет. Любопытно, он сам писал или кого-то загрузил? А, вот и он сам, с довольной физиономией, как кот у банки сметаны.

– Стараемся, тащ командир! – поспешил он отрапортовать. – У меня еще мысль хорошая, а что если это на немецкий перевести и по радио адресатам послать?

Стоящие рядом матросы заулыбались. Я деликатно взял Григорича за локоть, и мы вышли в соседний отсек, чтоб не ронять перед личным составом авторитет их воспитателя. И там начал свою воспитательную работу.

– Какое радио, ты что, оху…? С фрицами ладно – а если союзники услышат, как отмываться будем, мы и товарищ Сталин? Когда спросит его их посол: «А кто это у вас там геройствует, во флоте вашем не состоя, и чем это они половину кригсмарине перетопили? Ах, из будущего. Такие вещи ни в коем случае не должны быть достоянием одной страны, а лишь всей мировой общественности!» Короче – предоставьте и нам, а то ленд-лиз перекроем!» И что тогда? Я уже беспокоюсь, что бритты думают – они ж тоже не слепые и глухие! А давать им хоть что-то, зная о будущей «холодной войне» – хрен вам!

– Так не узнают, – ответил Григорич. – В сводке Совиформбюро было уже – подводная лодка К-25 Северного флота потопила броненосец «Лютцов» и крейсер «Кельн», флотская авиация нанесла удар по Киркенесу… Я сначала обиделся даже, что наши победы кому-то присудили, так Саныч меня просветил: не было у нас в войну такой лодки К-25. Выходит, это нас так обозвали, чтоб не выплыло. Тоже, значит, думают о том же?

– Ага! – усмехнулся я. – Вот будет номер, если их атташе или журналюги захотят на эту геройскую лодку взглянуть? Или наши тогда додумаются на другой лодке «тип К» этот номер нарисовать и экипаж проинструктировать говорить что надо?

– А все ж жаль, – заметил Григорич. – В эфир передать, это ж у фрицев такое начнется… Особенно после того, как их корабли и лодки станут просто исчезать бесследно. Да все их кригсмарине по-пластунски ползать станет, боясь голову поднять. Прямо по «Лю Тао».

– А это что такое?

– А разве вам, Михаил Петрович, Саныч книжку эту еще не предлагал прочесть? Это трактат такой китайский, двух– или даже трехтысячелетней давности, из серии «Искусство войны». Он считался настолько секретным, что хранение и прочтение его лицом, не принадлежащим к правящей династии, считалось государственной изменой, попыткой захвата власти и влекло немедленное усекновение головы. Поскольку воевали древние китайцы в основном друг с другом – то еще там было подробно описано, как свергать правителя и самому усидеть. В общем, китайский дедушка Ленин, но читать любопытно даже сейчас.

– Спасибо, что напомнил – мне как раз к Санычу нужно, книжку вернуть.

Санычева библиотека, в свете наших обстоятельств, стала у экипажа очень популярной. Все хотели узнать, в какое время мы попали и что там, собственно, происходит. Петрович даже выступал в столовой: «Народ, книг не зачитывать, страниц не пачкать – помните, что они не вам одним нужны. А ты, Сан Саныч, хоть тетрадь заведи – записывай, что выдал и кому».

Мною это приветствовалось как занятие полезное и занимающее у людей время, свободное от вахты. Сам я излишним временем не располагал, предпочитая спрашивать у Саныча уже готовый «экстракт» – что, где, когда. Но вот сейчас я нес возвращать ему книжку про тот самый бой «Сибирякова» с «Шеером» с укоренившейся в душе решимостью сейчас этого категорически не допустить.

У Саныча сидел Сирый. Кап-два Сирый Сергей Николаевич, наш командир БЧ-5. Я не упомянул его в своем повествовании раньше, потому что был он личностью абсолютно не героической. Причем – в хорошем смысле. Ведь что такое подвиг – это когда что-то пошло не так, и кому-то надо на амбразуру, чтоб выправить дело. А в идеале, конечно недостижимом, но к которому нужно стремиться – все должно быть предусмотрено, учтено, включено в планы и делаться без всякого геройства.

У моего приятеля – того самого, которому жена сюрприз «мы из будущего» устроила – была фирма. Не олигарх, конечно, но все ж, – эх, Илюха, а ведь когда-то, в одной каюте, еще старлеями! – дослужил ты до каптри, и в отставку, бизнес свой завел, чего-то там купи-продай, офис, бухгалтерия, склад. Однако же друзей старых не забываешь, отчего, бывая в Мурманске, часто я к тебе заходил. Текучка на тебя скуку навевала, был у тебя на то наемный гендиректор. И был, как водится, компьютерщик – сисадмин: сидел в отдельном закутке, в серверной, чем занимался – неизвестно. Ну и решил гендиректор его сократить – раз все идет и так, зачем лишние расходы? Назавтра в офисе начались Содом и Гоморра: бухгалтерша не могла провести документы в 1С, один комп перестал видеть сеть, с другого нельзя было ничего вывести на принтер. Затем начались проблемы с почтой, и где-то обнаружились вирусы. Короче, через три дня мой приятель самолично поехал к этому админу домой с коньяком и пухлым конвертом «в компенсацию». Сисадмин снова сидел в серверной, обнаглев настолько, что стал иногда приходить к десяти, а уходить в пять и часто отпрашивался «по личным». Гендиректор, помня о полученной накачке, в этот раз никаких мер принимать не решился и пожаловался Илюхе. На что тот ответил – компы работают нормально? Ну и не трогай ничего!

Сергей Николаевич был как раз таким. На виду быть не стремился, больше молчал, но исправно делал свое дело. И с начала этого похода как-то сдружился с Санычем. Вот и сейчас они пили чай, активно что-то обсуждая.

При моем появлении они хотели встать. Я махнул рукой – сидите! Положил на стол книжку, хотел уже уйти, но, вспомнив, спросил из чистого любопытства:

– Саныч, а вот скажи, что в «Лю Тао» современного? Мне Григорич сказал – но я думаю, что Древний Китай – это все ж специфика. Нет, читать ее всю у меня времени не найдется – ты вкратце расскажи.

– Люди те же: вряд ли древние китайцы сильно от нас отличались, – ответил Саныч. – Но именно они склонны были за всем психологию видеть. И достигли больших высот – три тысячи лет, а вот прямо «план Даллеса» или «Оранжевая революция» – послушай.

Он взял какую-то книжку, раскрыл почти не глядя:

– «Быть в согласии с теми, к кому благоволит правитель противного государства, чтобы приспособиться к его желаниям; со временем тот станет высокомерным и обязательно совершит что-то порочное, что позволит его устранить.

Познакомиться с теми, кого он любит, чтобы сломать его «устрашающую силу»; если люди имеют две различные наклонности, их преданность разрушается; когда в окружении больше нет преданных министров, государство непременно окажется в опасности.

Тайно подкупать его помощников, сближаясь с ними; хотя телом они будут со своим государем, их мысли будут отдаляться от двора; государство-противник определенно понесет ущерб.

Потворствовать враждебному правителю во всех его пороках, чтобы ослабить его волю; «говори почтительно, слушай с уважением, следуй его приказам и соглашайся с ним во всем».

И таких – считай, вся книга! И в завершение:

«Необходимо, чтобы противный правитель, получив богатые дары, понял свою выгоду и поверил в искренность готовящего переворот; это называется «быть в тесном взаимопонимании»; если кто-то управляет государством, но при этом сам управляем, его государство непременно потерпит поражение.

Восхищайся им. Не делай ничего, что неудобно ему. Изобрази соответствующее уважение к великой власти, и твоему уважению будут доверять. Преувеличивай его достоинства; будь первым, кто с почтением возносит его, смиренно провозглашает его Совершенномудрым.

Будь смиренным, и тогда он будет доверять тебе, тем самым узнаешь об истинном положении вещей. Принимай его взгляды и откликайся на его действия, как будто бы вы близнецы. Когда узнаешь все, незаметно прибери к рукам [его власть]. Когда наступит срок, то покажется, будто само Небо уничтожило его…»

Ну прямо Меченый и «его друг Буш»! – И взглянул на Сергея Николаевича:

– Что добавишь?

– Классика: что древнее – кажется ого! А что ближе, это так… – заговорил Сирый. – Кстати, Ильича нашего, который дедушка Ленин, замылили зря! Экономика – это все до него бородачи накопали; а вот как брать власть, тут именно у него расписано гениально, куда там какому-то Даллесу-недоучке; тут и Че Гевара – не больше чем тактик и «полевой командир». Все разобрано, проанализировано – стратегия, тактика, с чего начинать, чего бояться – настоящий системный подход! Начать с пропаганды, с общерусской политической газеты – прям по «Лю Тао» – добиваться авторитета в массах не одними словами, а конкретикой. Помните «болотную копейку» у Горького? Стать для масс защитником, выступать за справедливость – и вперед, долой и даешь! Эх, хотелось бы узнать, чем там, в двадцать первом веке, закончится! Часто говорили тогда – вот Сталина бы! Только там, по уму, не Сталин, а Ленин нужен: Иосиф Виссарионыч все-таки уже после пришел, когда власть уже принадлежала народу.

– Думаю, запретят там Ильича, – усмехнулся Саныч, – объявят экстремистом. За несанкционированное хранение-прочтение-распространение – статья. Чтоб народ не научился, как правильно у богатых власть брать. Или, например, такое – точно не помню, но по сути: создание, обучение, вооружение тайных боевых отрядов. Заранее узнать врага, имена и адреса активистов «черных сотен», полицейских агентов, самых опасных чиновников. И в час решительных действий… – ну, в общем, ясно. Это – Ленин, «Задачи отрядов революционной армии», тысяча девятьсот пятый год. А если это и у нас кто-то за руководство к действию примет? Ильич ведь пока еще не под запретом!

– Вот за этим мы и здесь, – ответил я, – чтобы такого не было. Снова революция с гражданской – не многовато ли? Ты, Саныч, мне рассказывал про китайское проклятие – «чтоб ты жил в эпоху перемен»? Когда три четверти китайского населения в расход – такой был семнадцатый по-древнекитайски? А не про революцию, а собственно про войну там есть?

– А как же! – сказал Саныч. – Особенно начало. Подготовка к войне – всецело укрепи себя, свой дух, свой порядок, свою веру – и, соответственно, ослабь все это у врага. Глава первая – как делать это, пока еще мир; и вторая – когда уже началось. В наше время это психологической войной называется, что американцы выдают за последний писк. «Мы не воюем, мы восстанавливаем демократию и порядок от гнилого и антинародного режима Хусейна, Каддафи (подставь фамилию). Он – воплощение мирового зла, а мы белые и пушистые, на белом коне». В отличие от немцев, хорошо ведь понимали, сво…, что победить и убить – не всегда одно и то же. Как в той песне: «в безнадежном бою победителей нет».

В безнадежном бою – победителей нет. Ага, великая победа линкора «Шеер» над старым пароходом – назвать ее таковой даже сами немцы постыдились. И этот утюг бежал от «Дежнева» с его 2×76,2 и 2×45-мм, вооруженных пароходов «Кара» и «Революционер» и пары старых шестидюймовых гаубиц образца 1910/30 годов на острове – причем с сухопутными расчетами, никогда не стрелявшими по морской цели! А ведь по «Лю Тао»: что должны подумать немцы – если пароходик, едва вооруженный, без брони, оказал такое сопротивление, то что же будет при встрече с равным?

Но «Сибирякова» все же жалко. И таких людей, что на нем погибли. А ведь они детей могли оставить – достойных. Или нет – вспомним писателя Гайдара и его внука – но лучше будем думать о людях хорошо.

Значит, для достижения морального результата надо, оставив сибиряковцев жить, фрицев взамен опустить ниже плинтуса. Ха, а ведь задача имеет решение! У торпед МТТ, или Т-15, которыми стреляет «Пакет», есть такой режим… Надо у Бурова уточнить – но в общем ясно.

Нет, «Шеер», не будет тебе ни геройства, ни даже честной солдатской смерти в бою! А будет такое – от чего сами фрицы, вспоминая, станут плеваться, стараясь забыть!

Иду к Бурову – едва сдерживаясь, чтоб не ускориться. Но нельзя, потому что бегущий командир, как и генерал, вызывает у личного состава либо смех, либо панику. Меня перехватывает Леня Ухов.

– Товарищ командир! Михаил Петрович!

– Ну что там еще?

– Радиограмма. Вам. С Большой земли.

Читаю. «Вам рекомендуется отменить операцию. Возвращайтесь. В Карское море выходят лодки Щ-422 и К-22. Утопленный “Шеер” не стоит вашего риска».

И что? Ну вышли. И как они будут искать одинокий рейдер в Карском море? Мы-то знаем, где он будет: сначала «Сибирякова» утопит, затем к Диксону – так ведь на послезнание не сошлешься. Нам остаться и наводить, как на конвои, – так тогда проще отработать самим. Ну не смогут наши предки, без нас, сыграть как мы – два шара через все поле, в лузу! А вот мы сумеем.

– Леня, зашифруй и ответь: «А стоит ли риска “Шеер” в составе Северного флота под нашим флагом?»

Вот предки сейчас рты разинут!

Что нам известно о противнике? Кроме «Шеера», еще пять подлодок – тоже участники операции «Вундерланд». U-601 с пятнадцатого числа торчит у северной оконечности Новой Земли – блин, и топить ее пока нельзя, она передает на «Шеер» инфу о текущей погоде и состоянии льдов, еще спугнем ненароком самого главного зверя. U-251 еще четырнадцатого вошла в Карское море с юга, через пролив Карские Ворота, но вроде никого там не утопит – ею займемся позже. U-255 болтается аж у Шпицбергена, как заправщик для разведывательного гидросамолета – разведчика погоды. Но когда самолет разобьется, причем сам, без всякой нашей помощи, она тоже перейдет в Карское, обстреляет нашу метеостанцию на мысе Желания – но это случится только двадцать пятого. Наконец, у западного берега Новой Земли действуют еще две лодки, U-209 и U-456, для отвлечения наших сил и внимания. Причем одна из них, 209-я, утром семнадцатого потопит нашу баржу с людьми и будет расстреливать плававших в воде из пулеметов – и это случится севернее острова Матвеев, по эту сторону Карских Ворот.

Ими и займемся в первую очередь. Тем более, это лишь статисты. Главную дичь – не потревожим.

Как там было, в оставленном нами мире?

Из воспоминаний Г. Шульца, в тот период вахтенного офицера лодки U-209

Как я понял, после предыдущего похода у Генриха появилась новая отговорка – русские береговые батареи.

Мы отошли мористее и провели остаток дня в надводном положении возле острова Матвеев. 17 августа в 03.15 впереди по курсу была обнаружена полоса дыма. Лодка тут же погрузилась и застопорила ход, чтобы не выдавать себя буруном от перископа. Несчастный Генрих заметался по центральному посту, проклиная свое недавнее публичное геройство. Пока он суетился и, закусив губу, пытался выдумать очередную причину для отказа от атаки, я успел разглядеть приближающиеся суда – это был небольшой сторожевик, два маленьких парохода, один из которых волокли на буксире, и две баржи, одна из которых была набита людьми. Поскольку мой доклад о характере целей был тут же записан в вахтенный журнал, то Генрих, взглянув на меня со злостью, понял, что отвертеться от атаки не удастся. Тем более что при повторном рассмотрении выяснилось, что пароход, принятый за сторожевик, таковым не являлся, а на барже помимо мужчин в телогрейках было полно женщин и детей.

Наконец-то наша первая настоящая атака! Генрих, узнав, что противник безоружен, сам громогласно заявил, что нечего тратить торпеды на этих русских свиней – расстреляем из орудия! В 05.26 наша лодка всплыла в надводное положение, а на палубу был вызван орудийный расчет. В качестве первой цели была выбрана баржа с женщинами и детьми.

Но Сан Саныч еще вчера рассчитал время и проложил курс. Мы будем на месте вечером сегодняшнего дня, шестнадцатого августа, максимум к полуночи. Так что теперь этого не будет – потому что мы успеем.

Мы успели.

– Боевая тревога! Торпедная атака!

Все – сплошной адреналин. Слились с лодкой в одно целое. Действуют без суеты – быстро и четко. Может, вышколенный экипаж моей прежней 971-й сработал бы быстрей – но где сейчас тот экипаж? А вот чувство – прежнее. Упоение боем, когда даже страха уже нет.

– Цель надводная, пеленг девяносто пять, дистанция…

Правильно, это появились наши. Тот самый караван – суда «Комсомолец», «Комилес», тянущие на буксире лихтер и баржу. А на барже – триста человек из числа семей полярников, строителей «Норильскстроя», рыбаков, следующие из Хабарово в НарьянМар. Как было в том, нашем мире.

– Лодка пошла на погружение.

И это – как там. Командир U-209, капитанлейтенант Генрих Брода сначала принял караван за конвой, охраняемый эсминцами. Убедившись, что это всего лишь невооруженные пароходики, он всплыл, сыграл артиллерийскую тревогу и вызвал на палубу[15]». матросов с пулеметами и автоматами. Он погибнет в сорок третьем, в Атлантике, не одержав ни до ни после ни единой победы. Не только мразь, но еще и трус.

Гоша и Родик фиксируют в специальных блокнотах все операции и ведут хронометраж. Бурый хотел на них цыкнуть, но я остановил. Если все ж чудо случится вторично, и мы вернемся – предъявим материал самой первой в истории боевой стрельбы «Пакетом-П».

На всякий случай в одном из аппаратов готова УГСТ – как тогда в Атлантике возле конвоя. И данные заряжены в БИУС. Но надеюсь, этого не понадобится. Потому что в случае успеха у нас останется еще полтора десятка боеприпасов, годных против подлодок.

– Пли!

– Есть пли!

Пошло время. Акустики доложили – «малютка» ушла хорошо. Не увернется U-бот от ГСН двадцать первого века!

– Лодка продувает ЦГБ.

Рассмотрел, увидел, что опасности нет – и решил всплыть. Но медленно – в штатном режиме, продувает одну лишь среднюю, а не весь балласт. А когда всплывет, отработает на все ЦГБ выхлопом дизелей.

– Взрыв торпеды! Пеленги совпали – попадание! Лодка погружается – пытается продуться. Слышу звук разрушения прочного корпуса.

– Локация, активный!

– Объект на дне, глубина пятьдесят пять. Слышны звуки ударов по металлу.

Песец тебе, фриц. Не лечится этот случай. Кто остался жив – будет умирать медленно и мучительно, как наши на С-80 в шестьдесят первом. А если у немцев есть идашки[16], и кто-то сумеет выйти через торпедный аппарат – он будет не менее мучительно замерзать в холодной воде.

В перископ видим, как наш караван сбавляет ход, что-то обследует на поверхности. Наверное, там плавают обломки и соляр. А нам тут больше нечего делать.

Ложимся на курс отхода. Посылаем радиосообщение на волне нашего подплава: «По флоту. Потоплена подводная лодка U-209, в точке с координатами. Морской Волк».

Из материалов отчета работы межведомственной комиссии НКВД, СМП и ВМФ

16 августа 1942 года около полуночи из поселка Хабарово в Нарьян-Мар, без согласования с командиром Северного отряда БВФ капитаном первого ранга Н. П. Анниным, вышла группа кораблей, принадлежащая НКВД. В состав группы входили: буксирные пароходы «Комсомолец», «Норд» и «Комилес». «Норд» буксировал неисправный «Комилес» и лихтер Ш, а «Комсомолец» – баржу П-4. На последней находилось 267–300 человек из числа семей полярников, строителей «Норильскстроя», отправленных на работы на объекте НКВД № 300, а также рыбаков. Суда направились в Нарьян-Мар, несмотря на наличие информации о действии немецких подводных лодок, отказавшись от эскорта находящихся в Хабарово ТЩ-54 и ТЩ-62. Старший каравана… (фамилия неразборчиво), движимый личными мотивами (торопился на день рождения к жене), нарушил действующие инструкции об обеспечении безопасности мореплавания. Проведенная проверка вскрыла целый ряд случаев, когда подобные переходы совершались в нарушение инструкций без охранения как НКВД, так и Северным морским пароходством (см. приложение № 2), из-за чего постоянно возникали конфликты с командованием Беломорской военной флотилией.

До утра 17 августа с. г. плавание проходило без происшествий. Караван двигался со скоростью 6 узлов. Головным шел буксир «Комсомолец» с баржей П-4 на буксире. 17 августа около 7.00, когда караван проходил в 2 милях от северного побережья острова Матвеев, вблизи него всплыла немецкая подводная лодка с очевидным намерением открыть по безоружным кораблям артиллерийский огонь. От тяжких последствий спасло лишь то, что в этот момент противник был атакован и потоплен нашей подводной лодкой К-25. Из воды поднято двое немцев, один из которых, по его словам, является командиром подводной лодки U-209, капитан-лейтенантом Генрихом Бродой.

Наложена резолюция: старшего каравана предать суду военного трибунала[17].

Вторую лодку, U-456, обнаружили и потопили около полудня. Мы шли со скоростью двадцать узлов, сканируя глубины сонаром, – наплевав на скрытность, ввиду отсутствия противника, могущего достать нас на глубине. Когда акустики доложили – контакт, пеленг, мы изменили курс в том направлении. Фриц, наверное, был удивлен, поначалу приняв нас за стаю белух, полярных дельфинов, также использующих эхолокацию, а что еще могло двигаться под водой с такой скоростью длительное время? Все же он принял решение уклониться от непонятного объекта – мы догоняли, тогда фриц пошел на погружение, что не спасло его, а наоборот. На поверхности лодка теоретически может выдержать затопление одного отсека и прилегающей группы ЦГБ – при прочих «сухих»; под водой, также теоретически, спасением могут стать рули на всплытие, машине самый полный, экстренное продувание всех ЦГБ.

Но это если все системы остались целы, а счет буквально на секунды, отрицательная плавучесть растет стремительно, вода под давлением глубины затопляет смежные отсеки, рвет переборки, как бумагу. Надо полагать, все это было на U-456, упавшей на дно на двухстах метрах; даже если в отсеках-«убежищах» остались живые – выброситься наверх через торпедные аппараты можно максимум со ста двадцати, и это в наших ИСП-60. Еще одна вражеская пешка с доски – идем за следующей.

К утру восемнадцатого мы подходили к мысу Желания с юго-запада. Подходили осторожно, помня о U-601, болтающейся где-то здесь, трогать которую, повторяю, было пока нельзя! Но акустики не обнаружили никого – наверное, лодка ушла восточнее, в Карское море.

Мы ждали двенадцать часов. И вот он – «Шеер»!

От Советского Информбюро, 19 августа 1942 года

Перешедший на сторону Красной Армии ефрейтор 96-го немецкого артиллерийского полка Август П. заявил: «Мне хочется рассказать о нескольких фактах, свидетелем которых я был. Немецкие солдаты не просят и не берут, а отнимают у населения силой продукты и вещи. В селе Балаклея солдаты только одной батареи во главе с обер-фельдфебелем Грюнбихлером отобрали у крестьян 59 голов рогатого скота. В одном колхозе солдаты ограбили всех жителей и избили многих крестьян до полусмерти за то, что они негостеприимно их встретили. 10 июня 1942 года в районе Гракова в канаве мы нашли двух тяжелораненых красноармейцев. Лейтенант Клейст приказал немедленно расстрелять их. На наших глазах обер-ефрейтор Фюрст прикончил их из пистолета. 28 июля я видел, как группа немецких солдат расстреляла 8 раненых и 6 здоровых русских военнопленных».

Как и в нашем мире, девятнадцатого утром «Шеер» встретился со своей лодкой U-601, получив от нее свежую информацию о состоянии льдов. Затем они разошлись, а мы, решив, что «Шеер» сумеем обнаружить легче, двинулись за лодкой. Карманный линкор ушел на юго-запад, но наши акустики его слышали хорошо. U-601 неспешно шла на юг, в надводном положении, а за ней, на глубине ста пятидесяти метров, двигались мы. Когда сочли, что дистанция достаточна, чтобы на «Шеере» ничего не заметили, мы потопили лодку. Это было проще, чем стрельба по мишеням на торпедном полигоне. В отличие от Атлантики, у меня в душе не шевельнулось ничего, кроме удовлетворения от хорошо проделанной работы и радости, что мир стал чище, если сколько-то фашистских убийц отправились на тот свет. Наверное, непрерывная пропаганда стала действовать и на меня – а может, мы уже привыкли убивать; и фраза «хороший фашист – это мертвый фашист» незаметно трансформировалась у нас в «хороший немец – мертвый немец».

Когда-нибудь после нам будут говорить, что не все немцы были ублюдками. И что будет неправильно валить вину кого-то на всех. Бабушка моего школьного друга была в оккупации, в деревне под Псковом. Она рассказывала, что немцев проходило через деревню много, и все разные. Шоколад впервые попробовала – которым немец угостил. Были немцы, которые предупреждали ее мать: прячь детей, за нами идут эсэс. Были – которые отобрали всю еду. А другие, наоборот, едой поделились. Но после ее угнали в Германию, где не эсэсовцы, а хозяйка с дочерьми били ее плетью «за плохое старание», морили голодом, травили собаками – ее и других. Не все немцы сво…? А как на войне вы будете взвешивать степень виновности каждого встреченного врага? Невиноватых нет – вы виновны в том, что не выступали против своего режима. Читал, что был такой Шменкель, ефрейтор вермахта, который в сорок первом (!) перешел к партизанам и воевал у них так, что получил Звезду Героя – этакий местный Кузнецов-Зиберт. Хорошо зная немецкие реалии, устав, орднунг, он помогал партизанам, переодетым в немецкие мундиры, проводить диверсии, вести разведку; на его счету несколько десятков лично уничтоженных фрицев; он погиб одновременно с Кузнецовым – весной сорок четвертого был взят в плен раненым, опознан и расстрелян. Вот это был правильный немец – прочие же, безусловно, виновны, и чем больше их сдохнет, тем скорее кончится война.

Однако же вернемся к нашим баранам. Для которых мы – волк.

Из описания реальной операции «Вундерланд» в нашем мире

Разойдясь с U-601 уже в ранние часы 19 августа, «Адмирал Шеер» первоначально направился на юго-запад, к мысу Желания. Увидев вдалеке землю, Меендсен-Болькен приказал повернуть на восток и двинулся по направлению к острову Уединения. Во второй половине дня крейсер обогнул два больших ледяных поля, но вскоре столкнулся с плотным паковым льдом. В конце концов, не дойдя ста миль до острова, «Шеер» был вынужден повернуть на запад. Непосвященному смысл этих маневров понять непросто – немцы верили в существование судоходного маршрута вдоль западного побережья Новой Земли, вокруг мыса Желания и далее по направлению к проливу Вилькицкого. Сутки были потрачены лишь на то, чтобы убедиться в истинности данных, полученных с U-601, – никаких судов в этом районе нет.

В течение всего дня бортовой «Арадо» находился в воздухе, главным образом решая задачи ледовой разведки. Внезапно выяснилось, что компас самолета показывает неправильное направление, из-за чего «Арадо» пришлось использовать только лишь в пределах визуальной видимости с «Шеера».

Выйдя из зоны льдов, рейдер повернул на юг. Двадцатогого вечером он встретился с U-251. Меендсен-Болькен приказал передать на лодку топливо и хороший кофе, но его расчеты на получение в обмен сколько-нибудь ценной информации не оправдались – субмарина также не обнаружила ни одного советского судна, не говоря уже о конвоях. В этой ситуации командир рейдера принял решение: по кратчайшей выйти к побережью полуострова Таймыр и далее направиться к проливу Вилькицкого вдоль берега[18].

Что ж, не будем пока вмешиваться в историю. Пусть «Шеер» сам выведет нас на U-251. Если к северовостоку и востоку от Новой Земли, глубины двести, триста, максимальная шестьсот двадцать – то дальше к югу начинается шельф, и глубина уменьшается до пятидесяти и меньше. Причем Диксон, где должен был разыграться финал запланированного нами действа, лежал как раз в мелководном районе. А льды в Карском море встречаются круглый год – разница лишь в том, что в период навигации это разрозненные скопления, которые можно обойти. Так что перед нашими штурманами лежала исключительно сложная навигационная задача. А перед БЧ-3 – столь же непростая задача, как достать «Шеер», если подойти на дистанцию пуска «малюток» не удастся.

Да, не слишком ли опрометчиво я пообещал предкам? Что ж, на самый крайняк придется потратить «Гранит».

Одного лишь мы категорически не допустим. Под немецким флагом «Шеер» из Карского моря не уйдет!

– Товарищ капитан первого ранга! Михаил Петрович!

– А, Леня… Что так официально? Давай – что у тебя там.

Опять радиограмма – от предков. Щ-422 уже прошла пролив Карские Ворота, К-22 следует за ней, будет через сутки. Предлагают помощь, они – нам, хм! Настаивают на личной встрече – ради организации взаимодействия? А что, по радио нельзя?

«…по поручению наркома внутренних дел Берии – старший майор НКВД Кириллов».

Ну вот, уже и персона нарисовалась. А то – штаб, штаб. Значит, сам Лаврентий Палыч интерес проявил? И чем же нам может быть полезен его посланец – не в отдаленном будущем, там, ясное дело, легализоваться нам придется – но вот именно здесь и сейчас?

А ведь может! Частоты и позывные связи с Диксоном и прочая нам дали, но голос наш там сугубо совещательно-информативный. А возможно, понадобится – всех по ранжиру строить! Это чья умная голова додумалась – батареи демонтировать за пару дней до? Да и битый «Шеер» кому-то на буксире тащить придется – и куда его команду деть, больше тысячи фрицевских морд? А если еще до обстрела дойдет, уже нашей собственности, диксонскими батареями? Короче – нужно Лицо, имеющее Полномочия. Причем именно здесь, у нас на борту.

И это Лицо сейчас, наверное, очень желает взглянуть, что такое «Морской волк».

– Леня! Зашифруй и передай. Можем принять делегатов связи. Условием: операцией «Шеер» командую я. «Шеер» сейчас южной части Карского, с ним U-251. Если согласны, сообщите этой волне.

Ответ пришел очень быстро. Как я и ожидал – они согласны. Просят назначить время и место рандеву.

– Саныч! Карту. Так, с U-251 разбираемся вечером двадцатого, раньше никак нельзя, «Шеер» на основании инфы с нее ткнется на восток, во льды, хрен пройдет, но время потеряет, и лишь двадцать пятого в полдень встретит «Сибирякова». А вот в эту точку надо выйти к полудню двадцать первого. И глубины вполне, и от Диксона не слишком далеко, и предки подойти успеют. Встречи хотите – так тому и быть.

– Михаил Петрович, а зачем так сложно? Диксон, еще кто-то там… Вот он, «Шеер» – «малютки» ему по винтам, и ультиматум: или спускайте флаг, или все к рыбам! Куда они денутся посреди Карского моря?

– Нестратегически мыслишь, – отвечаю я. – Обездвижить – это ладно. Допустим, сдадутся (чтой-то не верится, что они будут с «дойче юбер аллес», и за фюрера – в рай). А как ты их буксировать будешь и куда? Море Карское неспокойное – утонет еще собственность, наша уже, а мы предкам обещали. Так что нужно или чтоб Диксон рядом был, или кто-то, кто мог оперативно команду снять – и на буксир. Никуда не денется – успеем всегда!

– Слишком гладко пока все, – покачал головой Петрович, оказавшийся рядом. – Ох, не к добру это!

Накаркал.

От Советского Информбюро, 20 августа 1942 года

В районе северо-восточнее Котельникова продолжались ожесточенные бои. Наши пехотинцы и танкисты нанесли контрудар наступающим немецким войскам. Крупный бой идет у железнодорожной станции, которая несколько раз переходила из рук в руки. Н-ское танковое подразделение уничтожило 4 танка, 7 противотанковых орудий и истребило свыше 150 солдат и офицеров противника.

Двадцатого утром наши штурманы во главе с Санычем дружно заявили, что они не гарантируют наш безопасный выход к Диксону на мелководье без сканирования глубин сонаром. Что весьма заметно для любой гидроакустики – даже этого времени. Выход за судном обеспечения, во-первых, был самоубийствен для этого судна ввиду близости «Шеера», а во-вторых, был чреват слишком большой утечкой информации. К тому же в нашей ветке истории самолет «Шеера» разбился при попытке найти выход из льдов – а если здесь по закону подлости этого не случится, с воздуха мы будем очень хорошо заметны. Прийти заранее и залечь на дно в выбранном месте означало превратить лодку по сути в плавбатарею – из-за упомянутых выше проблем. И наконец, вся моя душа восставала против мысли загнать «Волка» на мелководье, где ему будет тесно, как слону в посудной лавке – мы ж океанский зверь, для больших глубин и просторов!

Короче, придется вместо Диксона ловить «на живца» – на «Сибирякова». Глубины там подходящие, сто с хвостом. Зато – минус время, не двадцать седьмого, а двадцать пятого. И – утащит после «Сибиряков» на буксире эту бронированную тушу? Влезет ли тысяча немцев в его трюмы? А там ведь и десантники могут быть, обученные егеря-морпехи: написано черным по белому, что получив отпор от диксонских батарей, командир «Шеера» отказался от мысли высадить сто восемьдесят десантников, находящихся в полной готовности. Пока данных не нашел – у него там пехотная рота на борту или команда из собственного экипажа? По идее, второе – ну что за работа для десанта в той ситуации: высадиться в уже разгромленный порт и все там взорвать. Ну а если все ж первое? Ведь перережут команду «Сибирякова» в момент – и мы помочь не сможем, если только топить торпедой всех вместе, и наших тоже. Задачка!

Затем наши торпедные спецы заявили о каком-то сбое с «Пакетом». Нет, всего лишь что-то в сети управления, надо прогнать тесты, лезть в пусковые (вне прочного корпуса, доступ лишь снаружи!) не надо – надеемся. Короче, они гарантируют пуск лишь одной «малютки», остальные пока не под контролем. Минимум на пару часов. Техника новая – но работаем.

Блин, неужели придется тратить УГСТ – или того хуже, 53-ю – на какую-то лодку?

Вечером двадцатого, как и в нашей истории, «Шеер» встретился с U-251. Наверное, передал кофе, как было записано – и повернул на ост. Правильно, сейчас влезет во льды и будет телепаться там четверо суток! Нам он пока был неинтересен – выждав, пока он удалится достаточно далеко, мы уже обыденно привычно вогнали торпеду в цель. И вот тут-то все пошло не так.

Началось с того, что эта проклятая 251-я не хотела тонуть! Нет, прилетело ей качественно, винты и рули к черту, кормовой (электромоторный) отсек затоплен, и кормовая группа ЦГБ тоже – она болталась в воде, сев кормой и высоко задрав нос, но явно не собиралась погибать! И при этом пыталась что-то радировать!

Спасибо Ухову – сразу забил помехами. Но долго так продолжаться не могло – или тратить торпеду, или… А ведь может получиться – шифры немецкие у нас есть! А также образцы радиообмена той же U-251 и U-601, мы ловили их достаточно – ну и конечно же, частоты и позывные! И антенны перископные у немцев в сорок втором уже были.

– Леня! А ну-ка, сыграем за фрицев. Передай: «251-я от 601-й. Это вам мы сейчас влепили? Прошу прощения – приняли за русскую подлодку. Насколько серьезны повреждения?»

Поверили? Ага, вот ответ. Если перевести на нормальный язык, отбросив выражения – вы что, ослепли, мы без хода, окажите помощь.

– Можете самостоятельно отремонтироваться?

Снова – сплошная цензура. Спросил я, конечно, для очистки совести. На «малютках» мы пробовали режим, который после будет для «Шеера», так что влепить им должно было прямо по винтам. А Карское море суровое – в нем болтаться на коробке без хода только фашисту и пожелаю!

– Простите, но взять вас не можем. Идем охотиться на русские лоханки. Удачи вам и до встречи дома! Пусть вам поможет Большой.

Так, если «Шеер» повернет их спасать – график летит к черту. Но боевой задачи фрицам никто не отменял – они должны будут пытаться пробиться к нашему каравану, который сейчас во льдах. Значит, они всего лишь потеряют время – снимут с лодки команду и повернут обратно на восток. А если к Диксону? Тогда – перехватим вот тут, на границе мелководья. Если «Пакеты» не будут готовы, использую хоть «Водопад», ракето-торпеды, в них тоже есть режим «на винты». Может, сразу 53-ю, чтоб не мучился? А что предки скажут – обещал ведь!

Но «Шеер» не пришел. Хотя U-251 взывала о помощи еще и еще.

Из мемуаров Меендсена-Болькена, «Схватка среди суровых льдов». Издание Нью-Йорк, 1962 год

…В роду Меендсенов-Болькенов не любили холод и не любили лед. Я же его просто ненавидел! Ненависть ко льду у меня появилась в раннем детстве, когда я очень сильно порезал руку об оконное стекло. А стекло, как вы знаете, очень напоминает тонкий лед. Увы, но тот ранний детский ужас и мысли о том, что я умру, истекая кровью, навечно отпечатались у меня в памяти. Сказалось ли это на моих действиях в «Вундерланде»? Кто знает, я думаю, что да. Но я ничего не мог с собой поделать. Собственно задача захватить Диксон и разгромить сразу два русских конвоя казалась достаточно легкой. Но вот дальше! Поход через полярный лед вызывал у меня ужас. Корабль во льдах лишается свободы маневра. Нельзя поразить противника торпедой – она не достигнет цели, ударившись о льдину. Сражаться в отрытом море – это дело, достойное моряка кригсмарине. Но отыскивать проходы среди не отличимых друг от друга холодных льдин, белых, как расстеленные простыни, сверкающих на изломе, подобно СТЕКЛУ(!!!), бороться с непреодолимыми ледяными полями, сдавливающими корпус крейсера со всех сторон, – разве это подходящее дело для моряка флота Открытого моря?

Важно было поддерживать четкое взаимодействие с приданными подводными лодками. Но эти выкормыши Дёница, капитан-лейтенант Петер Оттмар Грау, командир U-601, и капитан-лейтенант Хейнрих Тимм, командир U-251, – заносчивые сопливые нацистские ублюдки! В наше время таким даже шлюпкой не доверяли командовать! А этим корабли доверили! То ли дело старина Генрих Брода! Вот кто настоящий и правильный офицер! Конечно, подзадержался он в должности – и опять же из-за этих – сопливых и наглых молодых.

Однако же для меня было очевидно, что отродью Дёница по большому счету было наплевать на меня и мой корабль, так же, как в свое время наплевать на «Бисмарк». Я не верю, что у тех ПЛ, которые находились с ним в то время, разом отказали торпедные аппараты, и они не смогли выйти в торпедную атаку. Вероятнее всего они просто наблюдали за смертью «Большого Брата». Так и сейчас – они должны были обследовать район моих боевых действий, а не гоняться за русскими калошами, увеличивая свой боевой счет!

Радиограмма, которую я получил ночью двадцатого, ввергла меня в шок. Эти ублюдки действительно пренебрегли приказом и так спешили кого-то утопить, что U-601 по ошибке торпедировала U-251, приняв ее за русскую подлодку! Да еще отказалась после оказать помощь, заявив, что идет охотиться на русских дальше, ну а неудачников с 251-й снимет «Большой», то есть мы!

Перед моим кораблем и мной, однако же, стояла следующая задача – разгромить конвой, идущий из Архангельска на восток, и другой, двигающийся ему навстречу. И эту задачу, за которую с меня спросят по всей строгости, никто не отменял. И в успехе этой части своей миссии я не сомневался. Но – лед! ЛЕД! Будь он проклят! Острый, холодный и безжалостный. Лед, который парализует свободу крейсера. Лед, который превращает крейсер в подобие тепловоза, движущегося по рельсам – ни шага вправо, ни шага влево, только вперед.

Что же до этих неудачников с U-251 – то почему их судьба должна заботить меня больше, чем их же товарищей, бывших рядом и не связанных выполнением поставленной боевой задачи? Они даже не были мне подчинены, если мне что-то было нужно от них, я должен был просить штаб в Бергене, чтобы оттуда лодкам поступил приказ! Надо полагать, их собственный штаб призовет к порядку U-601 и заставит ее оказать U-251 необходимую помощь, а в крайнем случае, снять команду и возвращаться домой. А дело рейдера – уничтожать конвои, а не вытаскивать недоумков из неприятностей, в которых они, к тому же, виновны сами. Решив так, я продолжил свой путь на восток[19].

Капитан-лейтенант Видяев Федор Алексеевич.

Подводная лодка Щ-422.

Карское море 21 августа 1942 года

Все в этой истории казалось предельно странным.

Началось с того, что немцы потеряли (в своих водах!) карманный линкор «Лютцов», крейсер «Кельн», три эсминца и плавбазу. Так и было заявлено в сводке – «потеряли». Как будто сами шли – и утопли. Нет, один посадить на скалы – хотя летом, при хорошей погоде и видимости, полярным днем. Пьяны там все были, что ли? Но как-то поверить можно. Но чтоб шесть сразу?!

Кто-то бросился поздравлять англичан (а кого еще?). Благо их лодки стояли тут же, в Полярном. Британцы, однако, лишь вежливо разводили руками. Зато народу стало известно, что еще до того у немцев точно так же утонули три транспорта и минный заградитель – с чем англичане поздравляли уже нас, сквозь зубы, но признавая победу. Наши обычно молчали, дипломатично улыбаясь.

Затем стали приходить эти радиограммы о немецких конвоях. После которых пять фрицевских транспортов ушли на дно всего за пару недель. Потому первый поход на Щ-422 с новым командиром прошел удачно. А по возвращению всех вызывали в Особый отдел. И там долго и подробно расспрашивали – но такое впечатление, не затем, чтобы обвинить в чем-то, а лишь для прояснения деталей. Из чего следовал однозначный вывод: наши не имеют отношения ни к этим радиограммам, ни к утоплению фашистских кораблей – о чем, кстати, тогда особист сказал прямо!

Что не помешало задним числом объявить: победы одержала лодка К-25. Хотя все в бригаде подплава знали, что «Катюши» с таким номером на севере нет! Тут уже удивились британцы – русские, что же вы тогда нас выспрашивали? А можно поговорить с командиром и экипажем этой героической лодки, обменяться опытом?

Версий высказывалось – куча. В то, что лодку втайне построило НКВД и держит на своей секретной базе, верилось с трудом. Просто потому, что иметь такое втайне от флота нельзя! – это невозможность взаимодействия, угроза потопления своими же, выигрыша же нет ни в чем. А снабжение – для этого товарищи чекисты создали инфраструктуру и аппарат, тайные и независимые от флота?! Другие предположения, впрочем, были еще фантастичнее – про белоэмигрантов, решивших сражаться с фашизмом, про не покорившихся Гитлеру французов или голландцев, про немецких антифашистов, захвативших корабль – обходя вопрос, где эта лодка или лодки берут топливо, торпеды и еду, если ни союзники, ни мы не в курсе. Рассказы же про некую цивилизацию в Антарктиде, решившую вдруг вмешаться, проходили уж точно по части белой горячки! Фактом, однако, было то, что особисты буквально озверели – причем такое впечатление, опасаясь больше не фрицев, а англичан – шепотом говорили, что некий старлей, делившийся с британцами мыслями о том, был тотчас препровожден куда надо, и больше никто его не видел; фамилию его, впрочем, никто не называл, и был ли он вообще – неизвестно. Однако от союзников в неофициальной обстановке стали шарахаться как от зачумленных. Слухи тем не менее множились.

А тот немецкий катер-раумбот? Верим, что стотонник, встретив в море два эсминца, поспешил спустить флаг – тем более что, как рассказывали овровцы, перегонявшие трофей в Архангельск, на нем не было никаких повреждений, следов боя. Но где тогда пленные, весь экипаж, если все видели, что с катера сняли лишь одного фрица? Зато после, к огорчению подплава, прекратились радио с наводкой на конвои, что явно указывало на связь одного с другим. Причем узнать обстоятельства того боя и пленения у морячков с эсминцев не удавалось – из-за тех же вездесущих особистов. Что было очень странно – что тут секретить и зачем?

А концерт, бывший как раз во время того случая? Радиовахта велась как положено, на многих кораблях и в береговых частях – и тут даже особисты не могли пресечь. Кто-то успел запомнить, кто-то записать – благо песни повторялись – у кого-то оказался музыкальный слух, достаточный, чтобы подобрать мелодию на гитаре или баяне. Короче, эти песни очень скоро распевал весь Полярный, и на Рыбачьем, и еще много где – уже и маршировали, горланя «Артиллеристы – Сталин дал приказ». И опять же, интересуясь – кто автор?

В общем, все непонятно! Скорее бы в море – не нравится мне, когда вот так, полный туман! Ну, а если тут и впрямь оказалась замешана некая сторонняя сила, как бы не кончилось все так, как пять лет назад: где оказались те, кто был в Испании – или резко пошли вверх, как сам нарком Кузнецов, да и наш «батя» Арсений Григорьевич, или же. В море – и хватит об этом! Вернуться – когда уже прояснится, кто и что…

Потому нужно быстрее сделать все, чтобы лодка была готова! Принять запасы, проверить механизмы, устранить неполадки, если они есть. Подготовить лодку «к бою и походу», доложить и ждать приказа. В непонятках пусть разбирается начальство – а наше дело, которое мы умеем делать, это топить немецкие корабли!

Вот наконец и приказ! Прощай, полярный город, уходим сейчас в море!

В штабе кроме комбрига Виноградова были еще Вазгин, начальник флотской разведки, и незнакомый особист с петлицами старшего майора. Что настораживало.

– Выходишь в Карское море. Сегодня же. За тобой пойдет «Котельников».

А что там делать? Операция «Вундерланд»? Карманный линкор и подлодки – на наших коммуникациях? Ну, раз приказано, пойдем, нам крупные боевые корабли еще не попадались.

– Я иду с вами. Позвольте представиться, старший майор государственной безопасности Кириллов.

Вот это уже невесело. И странно. Что особисту делать в боевом походе? Задача поставлена – найдем этот «Шеер», если повезет, утопим. НКВД тут с какой стороны?

– Вы не поняли, Федор Алексеевич. Ваша задача формулируется – не найти и утопить «Шеер», а идти в Карское море для особо секретного задания. Под руководством товарища старшего майора.

Так. Приплыли. И кто же на борту старшим будет – я или этот «старший майор»?

– Разрешите, Павел Анатольевич? Хотел бы прояснить. Вы, Федор Алексеевич, командир – и в ваши сугубо корабельные дела я не вмешиваюсь, как человек сухопутный. Но у меня свое задание, особой государственной важности, которое должно быть выполнено любой ценой. Потому я указываю, что делать – а вы решаете, как делать. Это обсуждению не подлежит. Что до моих полномочий – то вот, взгляните.

Ну и бумага! Всем… Оказывать содействие… Исполнять… Поступить в подчинение… и так далее. Похоже, этот старший майор, по своему усмотрению, может потребовать у флота абсолютно все, что можно взять! И подпись – даже не самого наркома Берии – И. Ст…!

Господи, это во что же я влип?

Вышли. Бежим вдоль берега на дизелях – на восток, что непривычно. Всем хороша «Щука», вот только нетороплива. Пожалуй, «Котельников», выйдя даже на двое суток позже, и догонит и обгонит еще до Карских Ворот.

Вот и старший майор вылез на мостик – ну и вид у него, явно укачало, сухопутного.

– На раумботе хуже было, Федор Алексеевич. Маленький он, да и волна.

Так это орлы из НКВД тот катер в море взяли? Ясно тогда, где экипаж – за борт весь, кроме одного «языка», морской осназ? Скорее, обычный – моряк бы качку лучше переносил.

– У вас ко мне вопросы есть, Федор Алексеевич?

А как же не быть? Простите, товарищ старший майор, я понимаю, что дела ваши секретные – но должен же я хотя бы в общем знать? Чтобы тоже придумать лучше – как, куда, что? Если вы, как сами признались, сухопутный?

– Что ж, Федор Алексеевич, подписку с вас уже взяли, о неразглашении. Но, надеюсь, вы понимаете, что узнав, вы будете обязаны ни при каких обстоятельствах не попасть в плен живым?

Напугал ежа голой ж…! Кто-нибудь пленных подводников видел? Вот без вести пропавших – сколько угодно. М-175, командир Мелкадзе, не вернулась в январе, Щ-401, Моисеев – в апреле, Д-3, Бибеев – в июне. К-23, Гаджиев, погибла в бою со сторожевиками, радиограмма последняя «погибаю, но не сдаюсь», место также неизвестно. Моя Щ-421 на мине подорвалась, там хоть всех спасли, «двадцать вторая» успела снять, которая сейчас за нами идет. Нет у подводников плена – и нет у них могил. Срок автономности вышел, на связь не выходит – ну, значит, все…

Так что, давай, старший майор, свои государственные секреты! Если что – со мной и лодкой на дно уйдут.

– Дело, в общем, простое. Встретиться с К-25. И совместно поохотиться на «Шеер». После «Лютцова», «Кельна» и всех прочих, подозреваю, что охотиться будут они, ну а мы – лишь смотреть. Но, может, и подсобим в чем.

Ничего себе! Так значит, это все-таки товарищи чекисты постарались? Лодку построили – только вот не верю, что хошь со мной делай, что одна лодка могла такое натворить! Просто торпед бы в залпе не хватило. А после пуска из носовых разворачиваться кормой, перископ поднимать, прицеливаться – это лишь при полном отсутствии противодействия возможно. Как, например, в Атлантике – неохраняемый конвой.

– Нет, Федор Алексеевич, тут вы ошибаетесь. Лодка эта, намного наши превосходящая, – не миф, а реальность. Вот только не наша она совсем. Вернее, не совсем наша пока. И задание, с которым мы идем, секретное и особой важности, заключается в том, чтобы она стала нашей без всяких оговорок. А «Шеер» – это так, побоку. Или, скажем точнее, необходимый этап. Яснее объяснить не могу, поскольку сам не уверен. Но очень надеюсь, что я прав.

Ну и загадки! Что ж, будем ждать ответов. Идем на восток – и слушаем эфир.

Интересные, однако, дела творятся на нашей волне!

– Потоплена подводная лодка U-209. Морской волк.

– Потоплена подводная лодка U-456. Морской волк.

Что любопытно – после, уже из Полярного, оповещение по флоту о потоплении этих двух фрицев. Две штуки за полсуток: похоже, после крейсеров и эсминцев, падеж напал и на их лодки. «Морской волк» – это, случайно, не позывные той самой К-25?

Старший майор лишь ухмыльнулся – похоже, я прав!

Сразу после второй радиограммы мы встретили караван, идущий в Нарьян-Мар. Те сначала шарахнулись было от нас, но затем опознали. А на наш запрос передали, что сегодня утром были атакованы немецкой лодкой, которая вдруг сама взорвалась и утонула. Причем с лодки той подобрали двоих фрицев, один из которых – командир U-209 (а номер-то знакомый). Услышав такое, старший майор сначала выразительно покосился в мою сторону, вспомнив мои недавние слова, а затем потребовал немедленно передать пленных ему.

Вид у немцев был самый жалкий – в каких-то драных штанах и телогрейках не по размеру. Как объяснил сержант энкавэдэшник с баржи, переодели в сухое, какое нашлось. Мне же теперь думать, куда их деть. Не придумали ничего лучше, как сунуть в кубрик, на всякий случай связав руки. Старший майор спустился вниз и, как мне сказали, долго выпытывал у фрицев обстоятельства потопления их лодки, причем записывал все на бумагу. Остался очень довольным.

Затем долго ничего не происходило – пока мы шли к Карским Воротам. Девятнадцатого днем пришло сообщение об утоплении U-601. И я уже всерьез думал, что «Шеер» утопят без нас. Майор, очевидно, тоже – потому послал радиограмму. Пришел ответ – встреча в точке с координатами, время. Майор заметно повеселел. Доставляли беспокойство лишь пленные фрицы, которые мало того что жрали в три горла, так еще и вели себя предельно нагло. Лишь угрозы выкинуть их за борт и мой категорический приказ кормить их по минимуму возымели действие. Постараюсь избавиться от них при первом заходе в порт, хоть бы это был Диксон. Оттуда, между прочим, до Норильска недалеко!

Двадцать первого утром пришло сообщение от Морского Волка – лодка U-251 торпедирована, дрейфует без хода, полностью потеряла боеспособность, координаты… Северная часть Карского моря – можно заняться ею после?

Мы в назначенной точке. Море на удивление спокойное, отличная видимость. И – тишина. Даже акустики не слышат ничего. Старший майор вылез на мостик, то и дело осматривается, в настроении приподнято-возбужденном.

– Ну, Федор Алексеевич, будет у нас сейчас или грудь в крестах, или голова в кустах. Если не обманут.

Время! Смотрим во всех секторах. Небо синее, чайки летают. Прямо юг – только вода не синяя, а серо-стальная.

И вдруг у нас на левой раковине (для сухопутных – слева и позади), кабельтовых в пяти, вспучивается море. Вода взлетает фонтаном, расступается. И появляется… Ну ни фига себе!!!

Подводная лодка – но размером, наверное, с линкор «Марат». Раза в три длиннее и аж всемеро шире нашей «Щуки». Причем формы очень странные, скругленные, как капля, и нос, и борта – нет таких ни у наших лодок, ни у немцев, ни у англичан! И если над водой видна лишь малая часть – то выходит, диаметр «капли» больше двадцати метров?! Это, если даже считать, что сколько-то занимают цистерны балласта, выходит четыре или даже пять ярусов палуб внутри?!! А в носу, наверное, целая батарея аппаратов, тут вполне можно хоть десять на десять поставить – сто торпед в одном залпе! Это же целую эскадру накроет одним ударом, как тогда у Нарвика.

И корпус – как резиновый на вид. Может, как «Пионер» в романе Адамова, не из стали сделан, а из какого-то сверхматериала? А вот пушек на палубе нет – ничего, кроме рубки. Хотя такая форма у самых первых лодок была, на надводную мореходность не рассчитанная – значит, и эта тоже всплывает редко, а так все из-под воды? Тяжело с такими размерами на мелководье и в шхерах – это явно корабль для открытого океана. А вот интересно, как легко она погружается и маневрирует?

Нас догоняет довольно быстро. Для таких размеров – ход отличный. Это какие должны быть машины? Под водой – насколько аккумуляторов хватает? Или как в романе Беляева про подводный совхоз – аккумулятор величиной с пачку папирос может сутки автомобиль двигать?

Руль вертикальный в корме, как у торпеды, но громадный – торчит вверх плавником. Ну да, чтоб такой массой управлять, площадь рулей нужна большая. Похоже, что у нее кормовые рули, как стабилизатор у авиабомбы – второй вертикальный вниз торчит, горизонтальные под водой в стороны. Не напоремся, когда подходить будем? Пожалуй, нет. Если они расположены по оси «капли», на половине ее осадки, то мы над ними пройдем, не заметив.

Рубка на палубе таких размеров кажется маленькой. Хотя она длиной с половину нас целиком, а высотой как трехэтажный дом – судя по фигуркам людей. И над ней, кроме перископов, антенны торчат – вон та явно радиолокатор, у англичан видел на эсминцах, что в Полярный заходили. То есть они антенну могут выставлять над водой, как перископ?

И явно воевали, они с кем-то уже после того, как из базы вышли. На рубке вмятина заметная спереди, и нескольких стекол нет.

Флаг подняли. Косой синий крест на белом фоне – Андреевский? Ведь давно уже империи Российской нет! А на рубке спереди, хорошо различимый в бинокль, нарисован щит с двуглавым орлом над триколором. С двуглавым орлом?!!

Ясно теперь, что значит наши, но не совсем. Все-таки белоэмигранты. Но как они построили это втайне от всего мира?

– Мля! Все, как я думал. Точно так и есть. Ох, е-е-е! – сказал старший майор, обалдев, по-моему, еще больше, чем я. – И что же мне теперь со всем этим делать? И с вами что: вас же всех теперь, кто видел, дальше Полярного выпускать нельзя!

А громадная подлодка все ближе. На палубе там выстроились матросы в оранжевых спасжилетах. И голос сверху рубки – по-русски:

– Эй, на «Щуке»! Швартуйся давай!

Хорошо хоть, море спокойное! Пришвартоваться борт к борту, когда они заметно выше нас – задача еще та. Наконец, сцепились.

– Кто у вас майор Кириллов? Наш командир приглашает к себе на борт! Вокруг все спокойно – мы смотрим и слушаем. Лодок боеспособных у фрицев здесь не осталось, «Шеер» далеко на норд-ост.

– За мной, Федор Алексеевич! – говорит старший майор. – Будешь моим военно-морским консультантом: смотри, слушай и запоминай!

Там раскатывают шторм-трап. Он не висит, а лежит на покатом борту, но от этого не легче. Особенно Кириллову. Нам помогают матросы – и наши, и те. Они в черных куртках и оранжевых жилетах – но если переодеть, от наших не отличишь. По старшему майору молча скользят взглядами, а на меня смотрят как-то странно! Поднимаясь, слышу шепот за спиной:

– Похож.

– Да не, вроде не очень…

– Что б ты понимал, салага.

И от наших кто-то спрашивает:

– Кто похож?

– Да командир ваш. На памятник.

– Какой памятник? Где?

– Где-где. В Видяево, понятно. Откуда мы вышли полтора месяца как…

Капитан первого ранга Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Морской волк». Карское море.

21 августа 1942 года

На встречу с предками мы шли, тщательно подготовившись. Очень жаль, что не получилось прийти на место заранее – за сутки или двое.

Подходили с предельной осторожностью – слушая шумы, на случай если в игре были подлодки. Ничего не обнаружив, просканировали дно в активном режиме на предмет обнаружения залегших там. Всплыли на перископную, подняли антенну, проверили воздух радаром. И стали ждать.

Оставалась, хоть и малая, вероятность, что Сталин решит «во избежание» просто снять с доски неподконтрольную фигуру. Паранойя? Да – но способствующая выживанию.

Никаких подлянок, однако, не было. Не крутились в небе противолодочные самолеты, не лежала на дне еще одна подлодка «для подстраховки, если что-то не так». Конечно, со стороны Сталина это было бы полным идиотизмом – но ведь писали о нем в наше время.

Предки пришли, как договорились. «Щука», одна, шла в надводном положении, не скрываясь, полным ходом. Выждав, мы всплыли у нее за кормой, но не в кильватер – вне сектора стрельбы ее аппаратов. Предки не проявили никакой враждебности. Наверное, они смотрели на нас с любопытством и ждали, что будет дальше.

Петрович по моему приказу остался в ЦП. А на мостике возле меня как-то незаметно оказался Большаков, и с ним четверо его ребят в полной боевой. Мы смотрели с высоты рубки, как «Щука» пытается пришвартоваться к нашему борту. Развернули штормтрап.

Блин, флаг мы подняли какой?! Черт с белоэмигрантами – но ведь под ним уже в эту войну власовцы против наших воевали! Хотя вроде бы это было в сорок третьем – сорок четвертом, сейчас же предатель Власов только месяц как сдался и ничего пока еще не достиг; сам факт его измены у нас пока малоизвестен. Так что пусть пока будет Андреевский.

– Кто у вас майор Кириллов?

С мостика «Щуки» поспешно спустились двое. Перепрыгнули на наш борт и стали подниматься по штормтрапу. Если идущий впереди то и дело оступался, и двое наших его подстраховывали, то второй двигался уверенно. Лицо его, когда гости поднялись наконец на мостик, показалось мне знакомым. Е-мое! Я помнил, конечно, кто был в нашей истории командиром Щ-422 – но никак не ожидал вот так встретить живую легенду Северного флота. В честь которого в нашем времени названы и база Видяево и корабль «Федор Видяев». И памятник в Полярном, к которому цветы в День Победы каждый год возлагают.

И я, капитан первого ранга, командир атомного подводного крейсера, вытянулся и первым отдал честь – ему, тогда еще тридцатилетнему капитан-лейтенанту. За которым пока числились один командирский поход на Щ-421, в котором лодка погибла, и один на Щ-422 – где он утопил один транспорт с нашей подачи. И моему примеру последовали все наши, бывшие рядом.

Первый из гостей чуть заметно поморщился. Внешне он был похож на артиста Шукшина, такой рабоче-крестьянский мужичок. Ну, да Мюллер, которого мы по «Семнадцати мгновениям весны» знаем, по жизни тоже был происхождения крестьянского, что не мешало ему успешно руководить гестапо. Дураков и простаков в органах не держат.

– Майор Кириллов?

– Так точно. Старший майор государственной безопасности. А вы, простите… да, кстати, как к вам следует обращаться, «господин» или «товарищ»?

Вежливо, доброжелательным тоном – а на место поставил. Кто не понял, армейский майор и он же из ГБ – это разница в два чина в те времена; ну а старший майор был равен довоенному комбригу, а сейчас, наверное, генерал-майору. И судя по вопросу вкупе с ударением на «старший», пытается прощупать нашу принадлежность: слышал, что в старорежимной армии в разговоре приставки опускались – штабс-капитана именовали капитаном, а подпола полным полканом. Ну, я тебе тоже сейчас загадку подкину.

– Командир подводного крейсера К-119 «Воронеж», капитан первого ранга Лазарев Михаил Петрович. А насчет обращения – второе привычнее, товарищ старший майор. Так и не укоренились у нас «господа», ну разве только когда очень официально. А в боевых подразделениях только «товарищи» – были, есть и будут, насколько я знаю.

Сделал короткую паузу – интересно, ответит что? Молчит, информацию осмысливая.

– А отчего мы обязаны были капитан-лейтенанта Видяева Федора Алексеевича первым приветствовать, так это вы внизу, в кают-компании, поймете – почему так, не иначе. Прошу за мной.

Спускаемся вниз через главный рубочный люк, сквозь спаскамеру, в центральный пост. Гости удивлены интерьером – старший майор оглядывается, а Видяев, тот вообще головой вертит, видно, что хочет о чем-то меня спросить, но не решается. Конечно – на лодках тех времен, да и в пятидесятые на дизельных центральный был больше на водомерный узел похож – трубы, клапаны, маховики, манометры, аж переборок за всем этим не видно. А у нас – как центр космической связи, кресла мягкие у пультов с мигающими разноцветными лампочками, люди в легкой синей форме РБ, светло, воздух чистый.

– Товарищи офицеры!

Петрович спешит навстречу с докладом. Ну приколист, мля! Нет, это не по поводу «товарищей» – хотя вкупе с «офицерами» в сорок втором звучало примерно как в двадцать первом веке «товарищ царь». А оттого, что доклад свой адресует не мне, а Видяеву! А тот вообще ничего не понимает. В присутствии командира рапортовать другому лицу принято на флоте, только если лицо в адмиральском чине! Или же – прямое начальство командира.

Причем все присутствующие предельно серьезны. Молодые смотрят даже восторженно. И шепот слышен:

– Тот самый.

– Да не совсем похож…

– Так фотки старые были.

– А памятник?

– Так лепили его когда?

А ведь Кириллов сориентировался – отступил Видяеву за плечо, смотрит с интересом, ожидая, что будет дальше.

– Это вот наш ЦП, – говорю, – и чтобы не мешать товарищам, вахту несущим, пройдем в кают-компанию.

С нашей стороны, кроме меня, были: Петрович, как моя правая рука, лицо особо доверенное и зам мой в случае чего, и Сан Саныч, как знаток истории и также лицо особо надежное. При первой встрече много народу не нужно, будут лишь мешать; хотя, конечно, если кто-то вдруг потребуется, вызовем по «Лиственнице». Ну, и Григорич внаглую просочился явочным порядком и уже присутствовал в кают-компании, когда мы все вошли. Я ему кивнул: оставайся. Пожалуй, не лишним будет и спец по идеологии и научному коммунизму.

Ведь, как я понимаю, товарищ старший майор у нас остается? Успеет еще со всеми перезнакомиться. А пока – к делу. Только сначала закончим с протоколом.

Указываю гостям на переборку, где у нас «уголок памяти и боевой славы». Сами поймут.

За стеклом – советский военно-морской флаг с гвардейской лентой. Фотография – Щ-422, из нашей истории, в Полярном. Портрет самого Видяева. Фото памятников ему же, в Видяево и в Полярном. История этого вот гвардейского флага – который в реальности Щ-422 так и не носила: указ вышел через два дня после того, как она из того, последнего своего похода в июне сорок третьего, не вернулась. Флаг приготовленный так и не был вручен и переходил «по наследству» для сохранения традиций – сначала к ракетной К-116, 675-го проекта, а как ее на слом, то к нам. И модели здесь же на полке – Щ-422, «сто шестнадцатой» и, наконец, нашего «Воронежа».

Или у старшего майора железные нервы – или он уже что-то знал или догадывался. Точно, смотрит – как будто ждал чего-то подобного. А вот у Видяева вид – как по голове мешком. Хотя, пожалуй, узнай я, что через год погибну героем и гвардейцем, чтобы «воплотиться в пароходы, в строчки и в другие долгие дела», наверное, выглядел бы так же.

– Товарищ капитан первого ранга! – не выдержал, наконец, Федор Алексеевич. – Да что это такое? Откуда вы?

– А это вам товарищ старший майор расскажет, – отвечаю. – Похоже, у него это получится не хуже, чем у меня. Убедительнее – точно. Ведь так?

– Откуда вы? – спрашивает Кириллов. – Год какой?

– Две тысячи двенадцатый, – отвечаю. – И чтоб быстрее закончить с нашей историей, сделаем так. Вот вам наша «летопись» – подробный отчет, специально составили для этой встречи (ох, сколько Саныч с Петровичем возились, компонуя «выжимки» из журналов – навигационного, вахтенного ЦП, БИП, ГА с кальками маневрирования и фотоснимками). Там все о том, как мы сюда попали и что здесь делали. Читайте – мы на вопросы ответим, что непонятно. А после будем решать, что нам делать дальше.

Сели. Читают. Очень внимательно.

Надо дать большаковцам отбой. Не будет сейчас визита группы захвата из бериевских волкодавов. Первую, самую тупую проверку на адекватность предки прошли.

– Товарищ капитан первого ранга! – спрашивает Видяев. – Так что же теперь будет? Время, откуда вы, – что с ним теперь? И с нами? Мы же ведь победим? Раз вы – оттуда.

– В нашей истории победили, – отвечаю я. – Взяли Берлин в мае сорок пятого, и Девятое мая семьдесят лет после оставалось праздником всех наших народов. Но там – нас не было, и мы «Лютцов» не топили. И раз этот мир не исчез – значит, ничего не предрешено. И будущее здесь станет другим. Каким? – а вот это зависит от нас. Но там мы большой кровью победили, а здесь мы в дополнение уже десяток фигур с доски смахнули, легче должно быть хоть чуть. Я понятно объяснил?

– Все изменится, – вдруг сказал старший майор. – Хотя бы в том, что хрен я тебя, Федор Алексеевич, в море отпущу! Понимать должен, что такое тайна «особой государственной важности». Говоришь, подводники в плен не попадают – так в кубрике у тебя доказательство обратного в двух экземплярах! Не представят тебя к Герою – зато живой будешь в сорок пятом. Ты молодой еще – значит, тебе еще на таких вот кораблях служить, когда у нас их начнут строить.

Видяев хотел что-то сказать, но молча сел, махнув рукой. Кириллов обернулся ко мне.

– Я думаю, товарищ капитан первого ранга, у нас еще будет время поговорить о многом. В том числе и о том, как потомки наши дошли до жизни такой, что «товарищи» под царским орлом и Андреевским флагом ходят, очень интересно будет это послушать и мне, и кое-кому повыше. Пока же у нас самое ближнее дело – «Шеер». И очень хотелось бы узнать ваш план, Михаил Петрович.

– Для начала вот информация по «Вундерланду», – говорю я и пододвигаю ноутбук. – Как он развивался в нашей истории.

После полудня 21 августа поступило сообщение от самолета-разведчика об обнаружении долгожданного каравана. Девять пароходов и двухтрубный ледокол находились всего в шестидесяти милях от крейсера, восточное острова Мона, и двигались встречным, юго-западным курсом. Это был вышедший 9 августа из Архангельска по Севморпути «Третий арктический конвой» в составе восьми сухогрузов и двух танкеров, которые направлялись в порты Дальнего Востока и Америки. 16-18 августа суда сосредоточились на рейде Диксона и далее пошли на восток в обеспечении ледокола «Красин»; позднее к конвою присоединились ледокол «Ленин» и британский танкер «Хоупмаунт». Охранения в Карском море караван не имел – до сих пор в этих краях корабли противника не появлялись.

В донесении гидросамолета ошибочно указывалось, что суда шли на юго-запад, а не на восток, как на самом деле. Это дорого обошлось немцам – МеендсенБолькен решил прекратить движение на восток и занял выжидательную позицию в районе банки Ермака. Здесь он должен был неизбежно встретиться с конвоем, если бы тот осуществлял движение на запад, обходя остров Мона с севера.

Снова послали самолет. Но с востока на запад двигалась сплошная полоса тумана, район обнаружения транспортов не просматривался, и самолет вернулся ни с чем. Весь вечер 21 августа и ночь на 22-е крейсер ждал, что добыча сама выскочит на него. Между тем служба радиоперехвата фиксировала интенсивный радиообмен, постепенно удалявшийся к северо-востоку. Меендсен-Болькен заподозрил неладное и, несмотря на туман, ограничивавший видимость порой до ста метров, продолжил движение на восток. Но потерянное время оказалось невосполнимым.

К утру 22-го «Шеер» почти достиг архипелага Норденшельда и вновь запустил самолет. Конвой найти не удалось, и самолет занялся выяснением ледовой обстановки. Вскоре служба радиоперехвата смогла не только засечь, но и расшифровать одно из советских радиосообщений, в котором указывался курс каравана 43 градуса и скорость 5 узлов. И только теперь немцы поняли, что караван двигался на восток и находился вблизи западного входа в пролив Вилькицкого.

Оставалось только догнать и уничтожить. Но сильно мешали льды. Направление их движения, в зависимости от ветра, резко менялось, и в кратчайшее время то возникали, то исчезали огромные ледяные поля. Несмотря на все эти трудности, Меендсен-Болькен вел крейсер вперед, однако расстояние сокращалось крайне медленно. 23-го числа во второй половине дня «Арадо» вновь обнаружил суда конвоя, которые к тому времени находились уже на якорной стоянке в проливе Вилькицкого, у острова Гелланд-Гансена. Ширина свободной ото льда полосы колебалась от 5 до 15 миль, но и на ней приходилось постоянно лавировать, избегая встречных льдин.

Весь день 24 августа «Шеер» продолжал движение на восток. Горючего для самолета не хватало, и его решили не запускать. Это оказалось еще одной ошибкой Меендсен-Болькена – во второй половине дня, уже достигнув острова Русский, из-за внезапной перемены ветра рейдер был окружен плавучими льдами и попал в ледовый плен. Глыбы уже начали сдавливать борта корабля, но новая перемена ветра способствовала тому, что спустя несколько часов удалось выйти на рыхлый лед. Несмотря на это происшествие, «Шеер» упорно продвигался на восток. На преодоление десяти миль пути в отдельных случаях приходилось затрачивать до девяти часов!

Самолет, высланный рано утром 25 августа для ледовой разведки и уточнения координат корабля, при возвращении неудачно приводнился и полностью вышел из строя. Его пришлось расстрелять из 20-миллиметровой зенитки (всего за пять дней операции «Арадо» совершил одиннадцать вылетов). Лишь после этого командир рейдера потерял надежду догнать конвой и повернул в обратном направлении.

Отход на запад удалось осуществить на значительно большей скорости. Уже к 11 часам крейсер прошел архипелаг Норденшельда и приблизился к острову Белуха. Здесь с «Шеера» заметили неизвестное советское судно, которое, как выяснилось впоследствии, было вооруженным ледокольным пароходом Главного управления Северного морского пути (ГУСМП) «Александр Сибиряков» (1384 брт)[20].

– Так! – сказал Кириллов. – Михаил Петрович, вы уверены, что история пока течет в том же русле? Что отдельные обстоятельства не меняются на противоположные. Сегодня двадцать первое. Вы абсолютно уверены, что и в этот раз пилот разведчика ошибется, а не сообщит на рейдер правильный курс каравана?

– Пока не было такого, – уверенно отвечаю я. – Все совпадало. U-209 пыталась атаковать наши суда с людьми как раз там, где мы ее утопили. Точно по графику «Шеер» вошел в Карское море, встретился с U-601, затем с U-251.

– «Лютцов», – вдруг вспомнил Сан Саныч, – он раньше вышел. Должен был девятого августа. А было.

В воздухе почти ощутимо сгустилась грозовая туча.

– Товарищ капитан первого ранга, – отчеканил Кириллов, – настоятельно прошу предоставить мне связь со штабом флота. Надо немедленно послать сообщение в Полярный и руководству Севморпути!

«В адрес Третьего Арктического конвоя – от штаба СФ. Вас преследует рейдер – 60 миль к весту. С получением сего немедленно уходите на ост максимальной скоростью, соблюдая полное радиомолчание».

– Так что вы намерены делать, Михаил Петрович?

– Самое простое, – отвечаю я. – Что будут делать фрицы, потеряв ход посреди Карского моря? Полностью, капитально и без всякой надежды на помощь? Получив затем по радио ультиматум – спустить флаг, или следующая торпеда в борт, и никого спасать не будем?

– Вы может гарантировать такое «золотое» попадание? Как в «Бисмарк» – точно в корму?

– А у нас торпеды непростые. Они или «видят» цель своим сонаром, или «слышат» шум ее винтов. Слабое подобие этого появится у немцев в сорок третьем – информацию по нему мы вам тогда на катере передали.

– Хм, ну предположим. А если не сдадутся?

– Ну, тогда – торпеда в борт. Но я не думаю, что они проявят чудеса героизма. Прочтите дальше, как они драпанули от Диксона, где, кстати, по чьему-то приказу были демонтированы батареи. В результате одна из них вообще не стреляла, а вторая вела огонь прямо с причала. И этого хватило, чтобы «Шеер» удрал с позором, не выполнив задачи.

– Демонтированы? А можно подробнее – кто и когда отдал такой приказ?

Быстро товарищ старший майор освоился с ноутбуком! Хотя, чтоб листать на экране текст особого умения не надо. Однако же Видяев рядом смотрит на комп – ну прямо как на лампу Аладдина!

…благодушие относительно того, что враг не посмеет сунуться в Карское море, распространилось настолько далеко, что когда в середине августа последовало решение о формировании Новоземельской ВМБ, береговые батареи для нее решили взять на Диксоне. Если бы «Шеер» атаковал порт сразу после потопления «Сибирякова», он мог оказаться на месте не позже полудня 26-го, нашел бы батареи демонтированными или не готовыми к бою – и все было бы гораздо хуже.

Еще в конце лета 1941 года на Диксоне вошли в строй две двухорудийные морские береговые батареи: 130-миллиметровая № 226 и 45-миллиметровая универсальная № 246 15. Позднее к ним добавилась батарея № 569. Она имела на вооружении полученные со складов Архангельского военного округа две 152-миллиметровые полевые гаубицы образца 1910-1930 годов. Именно им и выпала роль главной силы оборонявшихся в последовавших вскоре событиях.

Имелись орудия и на кораблях. Утром 26-го в Диксон прибыл сторожевик СКР-19 (бывший ледокольный пароход «Дежнев»), который и должен был перевезти матчасть батарей на Новую Землю. Его вооружение состояло из четырех 76-миллиметровых, стольких же 45-миллиметровых орудий и пулеметов. Артиллерия (по одному 75 и 45-миллиметровому орудию и четыре 20-миллиметровых «эрликона») стояла и на пришедшем в порт вечером пароходе ГУСМП «Революционер» (3292 брт). Кроме них у причалов находился лишь невооруженный транспорт «Кара» (3235 брт), в трюмах которого лежало несколько сотен тонн взрывчатки – аммонала.

Нельзя назвать силы защитников впечатляющими, однако немцы вообще не рассчитывали встретить противодействие. По их данным, гарнизон порта составляли не более 60 бойцов НКВД. Выработанный Меендсеном-Болькеном замысел удара по Диксону предусматривал высадку десанта силами до 180 человек, которые могли быть выделены из состава экипажа без ущерба для боеспособности тяжелого крейсера[21].

– Так, халатность налицо! – сказал Кириллов. – Не забыть после разобраться. А пока.

…на составление планов и производство докладов о принятых мерах ушел весь день, которого «Шееру», если бы он на самом деле прошел мыс Челюскина, хватило бы на уничтожение нескольких конвоев. Но наиболее здравым решением, принятым советской стороной за весь день 26-го, стал приказ адмирала Степанова о восстановлении демонтированных береговых батарей на Диксоне.

Приготовления к отражению возможного нападения противника начались в порту лишь поздно вечером. К моменту начала боя многие ключевые фигуры обороны Диксона – военком Северного отряда БВФ полковой комиссар В. В. Бабинцев и командир СКР-19 старший лейтенант А. С. Гидулянов – выехали на катере на рекогносцировку удобного места для установки 130-миллиметровых орудий. Сделать не успели почти ничего. Морские батареи находились на барже для последующей перегрузки на «Дежнев», и лишь орудия батареи № 569 (командир – лейтенант Н. М. Корняков) оставались на причале. Подготовка к бою этой батареи заключалась лишь в возвращении на берег части боекомплекта, более или менее подробном составлении плана действий и, наконец, придания в помощь красноармейцам некоторого числа местных жителей, поскольку некомплект ее личного состава составлял более пятидесяти процентов.

В 01:05 часовой с бывшей огневой позиции батареи № 226 заметил темный силуэт «Адмирала Шеера». Немедленно в эфир открытым текстом ушло соответствующее сообщение, а в порту объявили боевую тревогу. СКР-19 быстро отдал швартовы, но отойти от причала до начала боя не успел. Через 25 минут крейсер уже прошел вдоль берега острова Старый Диксон и стал приближаться к входу на внутренний рейд. Обнаружили его только когда расстояние между ним и судами составляло уже не более 30-35 кабельтовых.

Первые залпы «Шеер» направил против СКР-19. 280-миллиметровые снаряды прошивали корпус судна насквозь и взрывались уже под ним. «Дежнев» получил как минимум четыре 28 или 15-сантиметровых снаряда, два из которых сделали большие пробоины. Из строя вышли дальномер и два 45-миллиметровых орудия. Потери экипажа составили 6 убитых и 21 раненый, из которых один вскоре умер. В 01:46 сторожевой корабль выбрался из сектора обстрела, однако полученные повреждения привели к тому, что он сел на грунт в мелком месте. За время боя его артиллеристы выпустили по врагу тридцать пять 76-миллиметровых и шестьдесят восемь 45-миллиметровых снарядов, но, к сожалению, не добились попаданий.

Затем «Шеер» сосредоточил огонь на «Революционере». Скрытый дымовой завесой, этот пароход получил лишь три попадания. На его верхней палубе вспыхнул пожар. Были разрушены каюты, штурманская и рулевые рубки. Оказался поврежденным и паропровод, подающий пар на брашпиль, в результате чего судно не смогло сняться с якоря и укрыться в Самолетной бухте. Лишь после прекращения обстрела аварийным партиям удалось устранить часть повреждений, после чего пароход вышел из порта через пролив Вега на юг. За ним последовал и транспорт «Кара», к счастью незамеченный немцами.

В этот критический момент открыла огонь 152-миллиметровая батарея. Ее стрельбу немцы классифицировали как довольно точную, несмотря на значительную дистанцию и плохую видимость. Всплески падений наблюдались в 500-2000 метрах от крейсера и оценивались как от 130-миллиметровых снарядов. Место батареи противнику определить не удалось – и, не желая рисковать, Меендсен-Болькен лег на обратный курс, в 01.46 приказал прекратить огонь и спустя четыре минуты «Адмирал Шеер» скрылся за полуостровом Наковальня. За время этого эпизода боя крейсер израсходовал двадцать пять 280-миллиметровых, двадцать один 150-миллиметровых и тридцать два 105-миллиметровых снарядов.

Двигаясь в северном направлении вдоль побережья, крейсер последовательно бомбардировал береговые объекты: с 02:14 до 02:23 станцию наблюдения за туманами на острове Большой Медвежий (226 – 105 миллиметровых снарядов); с 02.19 до 02.45 северное побережье острова Диксон (с перерывами, 76 – 150-миллиметровых снарядов). Главная же атака началась в 02:31, когда, продолжая обходить остров Новый Диксон, «Шеер» вновь ввел в дело главный калибр – по объектам порта и радиоцентру. Не наблюдая противника, ответный огонь повели СКР-19 и батарея № 569. Примерно через 15 минут броненосец показался из-за острова, что позволило советским артиллеристам более точно определить местонахождение цели. В 02:43 рейдер прекратил огонь, но спустя пять минут возобновил его по жилому городку. В 02:57, очевидно узнав, что цифра израсходованного для стрельбы по Диксону боезапаса приближается к шестой части нормального боекомплекта (на финальном этапе бомбардировки выпущено еще пятьдесят два 280-миллиметровых и двадцать четыре 150-миллиметровых снаряда), Меендсен-Болькен приказал прекратить стрельбу.

Трудно сказать, считал ли немецкий капитан базу разгромленной, однако внешне разрушения выглядели весьма эффектно. Две радиомачты передающего центра были сбиты, от хранилища соляра в небо поднимался густой дым. Кроме того, немцам удалось поджечь силовую подстанцию радиостанции и несколько жилых домов. Потерь в людях на берегу, к счастью, не было. Об успешности налета можно было судить уже по тому, что радио Диксона прекратило работать на передачу и не выходило в эфир около двух суток[22].

– Твою!.. – произнес Кириллов. – Вот уж точно сказано: обратная сторона героизма – это почти всегда чье-то преступление или раззявость! И вы, Михаил Петрович, думаете сделать то, с чем тогда не мог справиться весь Северный флот?

– Да, справимся, – отвечаю. – Читайте!..

…как ни трудно в это поверить, но до утра 26 августа ни командование флота, ни командование флотилии не приняли никаких мер по организации обороны на Севморпути. Обстановка, вырисовавшаяся в советских штабах, указывала на то, что вспомогательные крейсера противника множатся, как тараканы. Один вроде бы обстрелял мыс Желания утром 25-го, а другой потопил «Сибиряков» (простой расчет скорости и расстояния показывал, что это не мог быть один и тот же корабль). О третьем стало известно утром 26-го. В 01:40 радиостанция на мысе Челюскин сообщила о корабле противника, прошедшем мимо с большой скоростью на восток. Что могло стать причиной этого обнаружения неизвестно, однако караван, который так долго преследовался «Шеером», миновал мыс всего за пять часов до этого. Весть о том, что вооруженный корабль противника настигает беззащитный конвой, привела руководство Севморпути в состояние, близкое к панике. В 14:30 начальник ГУСМП известный полярник Герой Советского Союза И. Д. Папанин связался по радио с командованием СФ и в довольно нервной и резкой форме попросил Головко немедленно отдать приказание командующему БВФ вице-адмиралу Г. А. Степанову о высылке звена морских бомбардировщиков с запасом бомб для уничтожения рейдера противника. На несколько часов раньше от наркома ВМФ адмирала Н. Г. Кузнецова в адрес командующих СФ и БВФ поступили приказания об усилении наблюдения за обстановкой на трассе ГУСМП, необходимости контроля за передвижением всех торговых судов на театре (чего ранее никогда не было) и разработке мероприятий по противодействию неприятелю.

Но при имевшейся системе руководства на скорое осуществление каких-либо конкретных шагов рассчитывать не приходилось. Во второй половине дня начальник штаба БВФ доложил начальнику штаба СФ планируемые мероприятия, а именно: организовать воздушную разведку в Карском море (площадь которого составляет 883 тысяч кв. км) силами двух (?!) самолетов ГУСМП;

выслать три подводные лодки СФ на позиции к северу от мыса Желания, к проливу Карские Ворота и в Карское море, к востоку от меридиана 80® (поиск рейдера в этом районе силами одной ПЛ вполне сопоставим с проблемой нахождения иголки в стоге сена);

перебазировать группу гидросамолетов-бомбардировщиков (гордое название для устаревших МБР-2) на гидроаэродромы острова Диксон и мыса Челюскин;

поставить перед союзниками вопрос о посылке в Карское море крейсера и миноносцев (без комментариев!);

дать указание командиру Северного отряда БВФ об усилении разведки и повышении готовности своих средств, и о жестком контроле режима плавания судов в его районе (гром не грянет – мужик не перекрестится!).

О дальнейшей эскалации напряженности свидетельствует сообщение от 14:35 из штаба БВФ в адрес штаба СФ, в котором говорилось, что «через голову» командования СФ нарком ВМФ приказал командующему БВФ донести о немедленном принятии мер по обстановке в Арктике. Вечером командование СФ сообщило в адрес флотилии, что с наступлением благоприятной погоды направит на сухопутный аэродром Амдермы два ДБ-Зф и четыре Пе-3. В 20:36 раздался очередной звонок из Москвы, в котором объявлялся окончательный «приговор»: перебросить в Диксон 10 МБР-2, шесть от флота и четыре от флотилии 14. Таким образом, на составление планов и производство докладов о принятых мерах ушел весь день[23].

– Мы же, в отличие от штабов, достоверно знаем обстановку. И нам не нужно ничего ни с кем согласовывать. Послезнание? Да – но это проблемы противника, а не наши. И надо скорее разыграть этот козырь, пока он не сошел на нет из-за изменения обстановки. Мы знаем, где «Шеер» будет завтра. У нас достаточно дальнобойные средства обнаружения – мы можем «увидеть» и «услышать» противника почти за сотню миль. Наконец, наше оружие не промахивается – и мощности одной торпеды хватит, чтобы утопить даже «Тирпиц». Впрочем, могу предложить вам краткую экскурсию по нашему кораблю. Не ради любопытства – а чтобы вы четко представляли наши возможности и какие средства находятся в нашем распоряжении. Начнем, как положено, с первого, торпедного отсека.

И обернувшись к Петровичу:

– Бурого предупреди, что мы сейчас к нему идем.

Диксону – Штаб БВФ

В ближайшее время возможно нападение немецкого рейдера (линкора «Адмирал Шеер»). Береговые батареи привести в полную боевую готовность. Приказ о передислокации на Новую Землю – отменяется. Приказываю принять все меры к обороне. Вывести из порта суда с ценными грузами. Мобилизовать и вооружить население на случай высадки десанта. Для усиления обороны ожидается прибытие подводных лодок СФ. Особо подчеркиваю, что в настоящее время боеспособных немецких ПЛ в Карском море нет (за исключением U-251 – не имеет хода и управления), потому атаковать и обстреливать любые обнаруженные ПЛ запрещается. Об исполнении доложить.

Возле стеллажей, на которых отдельно лежали спецторпеды, маялся Пиночет. А у входа в отсек показательно бдел матрос с АК-74.

– А это что такое? – спросил старший майор. – Разве на подлодке в походе принято так торпеды охранять?

– Эти – да, – отвечаю. – Это не обычные торпеды, а особые, две штуки. Настолько особые, что применить их я своим приказом не могу, а лишь по согласованию с Сергеем Степановичем. Который должен будет сначала удостовериться, получил ли я «добро» от высшей власти страны. В наше время с этим было строго – потому как, если в ответ и с той стороны такие пойдут, Армагеддон начнется.

Кириллов замялся на секунду, затем на удивление быстро сообразил:

– Атомные? О которых вы писали? Как десятки тысяч тонн тротила?

– Они самые, – отвечаю. – Мы же в нашем времени являемся охотником за авиаударной группой. А это целая эскадра, если не небольшой флот. Против которого нужно или свой выставить, такой же, или таких, как мы. Подкрались незаметно – и пустили. И у врага эскадры нет.

Старший майор остановился напротив, внимательно осмотрел торпеду. Получив разрешение, осторожно дотронулся до круглого бока рукой.

– И много у вас на борту – таких?

– Торпед лишь две, вот эти. Но есть еще шесть «Гранитов», наш главный калибр. Тоже по сути торпеды – но летающие. Очень далеко и метко.

– Это те, которыми, как вы писали, города и даже целые страны можно уничтожать?!

– Нет, мы же не подводный линкор[24]. Это у них было – на борту двенадцать, шестнадцать, двадцать четыре баллистических, да еще на каждой по десятку боеголовок, итого в залпе, соответственно, накроет хоть целую страну, как Германия или Англия, – в пепелище превратит. А мы всего лишь крейсер, сугубо против вражеского флота, ну еще береговых целей, портов или военно-морских баз. Хотя если город приморский – тоже снесет к чертям. Но дальность стрельбы у нас всего шестьсот километров, и то лишь над морем – удаленные от берега цели система наведения не возьмет. Но про «Граниты» вам лучше наш командир БЧ-2 расскажет, его заведование. Будете дальше наши торпеды смотреть?

– А товарищ, простите, из какого ведомства?

– Да из вашего, конечно, – отвечаю. – А как иначе? Называлось оно у нас, правда, по-другому, а суть…

– Коллега, значит? Ну, с коллегой мы общий язык найдем. Что тут еще интересного?

Видяев интересовался, можно ли нашими торпедами стрелять из аппаратов его «Щуки». Бурый, самолично показывающий гостям свое хозяйство (а как иначе?), на миг задумался, вспоминая, а затем решительно ответил – нет!

– Во-первых, у нас торпеды просто длиннее – не вместятся. Во-вторых, у нас данные в торпеду вводятся перед пуском, с БИУС. Программа задается – как идти, где включать ГСН, в каких секторах искать цель. У вас же, насколько помню, ПУГ, ПУР, УМТ[25] на аппарате нет; механические, где шпеньки от коробки в вырезы на торпеде входят, появились лишь на «шестьсот тринадцатых», ну, тут я могу ошибаться – у вас же вся связь с торпедой это курковый зацеп, при старте откидывается, запуская мотор. Может, и можно, теоретически – но никак не подручными средствами, тут завод нужен. И стрельбы на торпедном полигоне.

А вот товарищ старший майор, такое впечатление, больше смотрел по верхам. Запомнить цифры – максимальную дальность, точность, скорость – и ограничения по условиям применения, что и насколько. А как детально это работает, на то спецы есть разбираться. Может, это и правильно для руководителя.

Зато, проходя через столовую, он задержался на минуту возле плаката на стене. Того самого, где толкиеновские орки со «шмайсерами» и в немецких касках.

– Замечательно схвачено – звериная суть немецкого фашизма. Притворяются людьми, а подлинно обезьяньи хари. И если эту суть вывести наружу, маски человекоподобия сорвать – остается вот это! Это кто-то из экипажа рисовал, или в вашем времени такая память о Гитлере осталась?

– В нашем времени, – отвечаю.

Не пересказывать же сейчас товарищу старшему майору «Властелина Колец» Толкиена!

Заглянул он, конечно, и в медсанчасть – и сразу обратил внимание на вооруженный пост у дверей изолятора.

– А это что у вас там?

– Пленный с самой первой потопленной нами лодки, – лениво ответил Князь, оторвав взгляд от книжки, которую читал, развалившись в кресле. – Особо опасный, уж если сам главный убивец наш, который немецкий аэродром на воздух поднял, приказал стеречь, чтоб он весь экипаж голыми руками не перебил. Потому и охраняем неусыпно вдвоем, а то еще вырвется.

Действительно, кроме Рябова здесь крутился и Юрка-Брюс, зашедший по какому-то своему делу. И фразу такую Большаков произносил, и говорил сейчас Князь абсолютно серьезным тоном. Ну, приколист наш – ведь ни единого слова лжи, высший класс!

– А ну-ка, покажите мне его!

Ребята подыграли: встали у двери с таким видом, словно оттуда сейчас выскочит голодный лев-людоед. Майор, однако, не оценил, решительно вошел и хмыкнул, обозрев немца, вскочившего с испуганным видом, будто сейчас его начнут пытать и убивать.

– И в самом деле опасный. А ну!

И сказал что-то по-немецки. Фриц вскочил, вытянулся. Майор еще спросил его о чем-то, фриц ответил: йя! Майор махнул рукой и вышел. Сказал Князю:

– Правильно делаете. Если он вырвется, проблемы не у вас будут – у всего Советского Союза. Охраняйте так и дальше.

Через три часа, все осмотрев, согласовали и обсудили план действий в первом приближении, способы связи над и под водой. Все ж хорошо, что на Щ-422 хоть «Сириус» стоял, установка ЗПВ (звукоподводной связи), примитивная, конечно, но в одну сторону сойдет, от них к нам, ну а нам к ним придется лишь сонаром на их корпус, и морзянкой. Демаскировка страшная – но лодок-охотников нет, ну а «Шеер» что сделает, если и услышит? Нет на нем даже РБУ. Не достанет и удрать не успеет. Напоследок гостей угостили обедом – а как иначе? – и кок, расстаравшись, с согласия Петровича и Сидорчука, выделил предкам каких-то деликатесов, мешок с которыми за Видяевым тащил матрос. Кириллов, конечно же, оставался с нами, а Федору Алексеевичу уже пора было к себе.

Мы вышли на палубу «Волка». Наша боцманская команда, к которой присоединились и свободные от вахты, живо болтала с предками. Их также было явно больше, чем нужно для отдачи швартов – ясно, что там тоже вылезли наверх все желающие поглазеть на это чудо. Секретность? Ну, во-первых, об этом пусть у предков голова болит, их люди, а во-вторых, как сказал старший майор, этот экипаж по возвращении в базу и так получит по полной – подписки со всех о неразглашении и перевод куда-то подальше, в тылы. И хорошо, ребята, если вам в Северодвинске дослуживать, а если где-нибудь в Тикси, или на Новой Земле?

– Мля! Сука! Убью! Федор Алексеевич…!..! Ты… куда глядел?!

И чего товарищ старший майор орет? Ну вылезли матросики воздухом подышать – на дизелюхах святое дело! Противника тут нет и не предвидится, так что внезапного нападения бояться не надо. Но на всякий случай – взглянул на небо.

Чисто теоретически «Кондор» от Норвегии мог сюда долететь. Так его бы радар наш засек, это не Ф-111 с режимом огибания на сверхмалой, пока долетит, чаю напиться успеем, а вон и боевая вахта с «Иглами» наготове, как положено. Лодка неучтенная подкрадется, незамеченная нашей ГАС? Ой, не смешите!

А вот Видяеву было не до смеха. Потому что он увидел и понял.

На палубе «Щуки», среди матросов, стоял немец, также вылезший наверх. Тот самый, командир U-209 Генрих Брода. И, естественно, выпучился на «Волка» во все глаза.

– …так вы же сами сказали, тащ капитан-лейтенант, кто не работает – тот не ест, ну и мы фрицам: вот ветошь, отдрайте, чтоб чисто было, как… у кота. Мы проследим, примем, тогда и жрать дадим. Ну духарили, фашисты ведь! Недосмотрели – вот и вылез.

– …!..! А если бы он клапан затопления открыл? Ты бы что сделал на фашистской подлодке?

Видяев давал взбучку своим орлам, те вяло оправдывались, признавая вину. Старший майор, как-то незаметно возникший на палубе «Щуки», пока лишь стоял и смотрел, замечая все, и взвешивал последствия. Немец, о котором будто забыли, тоже смотрел с видом заносчивым и высокомерным, как человек в зоопарке на дерущихся обезьян. Что меня и взбесило.

Я ведь сошел сюда лишь за одним: взглянуть немцу в лицо, убежденный он фашист или просто мразь? Он же выглядел единственным белым человеком среди туземцев – не раскаивался ни в чем. Здесь он не успел совершить свое преступление? Неважно – был к этому готов.

В общем, я, вспомнив курсантские годы, подошел к нему и со всей силы влепил в морду. Наверное, все ж отвык – потому что немец не упал, а лишь отшатнулся. И заорал, размазывая кровь.

Меня тут же оттер плечом один из большаковцев. А я и не видел, что наш главдиверс приставил ко мне двоих, как бы чего не вышло – вот и второй, у меня за спиной, ситуацию контролирует. Молчание, немая сцена. Все смотрят. Даже немец заткнулся.

– Ну зачем вы так, товарищ капитан первого ранга, – произносит наконец старший майор. – Это все-таки пленный.

Тоном таким, что не понять – издевается или говорит всерьез.

Ладно.

– Этот пленный приказал утопить триста наших мирных, – отвечаю я громко, чтоб слышали все. – В их числе женщин и детей в воде расстреливал из пулеметов.

Судя по виду «щукарей» – сейчас немца порвут на ленточки для бескозырок. Как в ящике видел, в две тысячи восьмом – «грызуны» в Цхинвале мирных танком давили, и тут в них кто-то из РПГ, они выскочили, прям в толпу тех, кого только что. Лежат тушки-головы-руки-ноги, все по отдельности – вот и немца сейчас так.

– Назад все, твою…! – орет Кириллов. И уже спокойно: – Не беспокойтесь – за все он получит. По закону и справедливости. Пока же его надо в разведотдел доставить. Он командир лодки – а вдруг знает что-то, что вам или товарищам вашим жизнь спасет? Федор Алексеевич, распорядитесь!

Видяев отдает приказание – подскакивают двое матросиков и без церемоний ссыпают немца в люк. Старший майор пишет что-то на листке блокнота, отдает бумажку Видяеву и обращается ко мне:

– Пошли, Михаил Петрович. И нам пора уже.

И первым лезет по трапу на «Волка».

Через два часа. Москва, Кремль

– Значит, все жэ наши потомки, Лаврэнтий?

– Так точно, товарищ Сталин. Кодовый сигнал от Кириллова однозначен. Встреча состоялась, наши потомки из две тысячи двенадцатого года к нам полностью лояльны. Он пока остается там, для координации и подробного ознакомления. Связь – как условились, на волне подплава СФ, нашим шифром и кодом.

– Можэт, всэ жэ настоять, идти им сразу в Архангельск? Комиссию по встрече мы подготовим. Ну а «Шээр» – нэ так уж он нам и нужэн. Вэдь на этот раз флот готов? И в Диксонэ – ждут?

– Во-первых, несколько дней по большому счету ничего не решат. Во-вторых, предоставился уникальный случай взглянуть на наших гостей «изнутри», как они воюют. В-третьих, не факт, что сейчас они будут безоговорочно слушаться Кириллова: они пока нам союзники, а не подчиненные. И в-четвертых, от них уже идет важная информация стратегического значения, могущая оказать серьезное влияние на ход Сталинградской битвы.

– Насколько сэрьезное, Лаврэнтий?

– По их словам, послезавтра, двадцать третьего, немецкие танки едва не ворвутся в Сталинград. Чисто случайно на их пути окажется наш 1077-й ЗенАП, и девушки зенитчицы погибнут все – но сумеют задержать танки на пару часов. Что позволит нашим организовать хоть какую-то оборону. Тогда немецкая авиация нанесет массированный удар силами до двух тысяч самолетов. Город будет полностью разрушен, погибнет очень много жителей и беженцев. Эти сведения были переданы нам потомками еще раньше – тогда мы рассматривали это как один из возможных сценариев. Теперь же Кириллов настаивает – надо полагать, имея на то основания, – что это случится, если мы не примем меры. Особенно после того, как потомки указали нам на достаточное количество упущенных возможностей и прямых ошибок. Так, например, наш 282-й стрелковый полк, передаваемый в другую дивизию, будто бы простоял в эшелоне, в ста километрах от Сталинграда целых пять дней. И тому подобное – все было в моей записке, товарищ Сталин!

– Это очэнь нэ хорошо, что дэвушки погибают за Родину, в то время как бойцы прохлаждаются в тылу из-за чьей-то халатности, глупости… или вредительства. Надеюсь, ты уже принял мэры, Лаврэнтий, – чтоб сэйчас такого нэ случилось?

– Так точно, товарищ Сталин. Вот перечень самого необходимого – и еще указания местным товарищам, что произойдет послезавтра, может, найдут что-то еще. Также я взял на себя ответственность показать Шапошникову информацию, якобы полученную нашей разведкой.

– Мы удэржим Сталинград?

– По словам потомков, удержим – после полугода упорного сражения, перед которым померкнет Верден. И это будет нашей победой, поворотной точкой войны – после чего начнется наше наступление на запад, еще два года войны, Курск, Украина, Белоруссия, от Вислы до Одера, Берлин. Мы возьмем Берлин в мае сорок пятого, и Гитлер примет яд в бункере, окруженном нами. Но наши потери будут страшными, двадцать шесть миллионов. Что ослабит СССР перед нашими бывшими «союзниками», которые после сорок пятого станут нам врагами и начнут замышлять против нас новую войну. О последующих политических событиях, в отличие от хода этой войны, потомки говорят очень мало – можно предположить, что последует или новая война, или контрреволюционный переворот с реставрацией капитализма и монархии. По крайней мере, нам известно, что в момент встречи наши потомки были под Андреевским флагом и с царской символикой – двуглавым орлом. Что также заставляет нас с осторожностью относиться к отдаче им прямых приказаний.

– Что ж, Лаврэнтий, будэм ждать дальнэйшэго развития событий… А вот указания в Сталинград – отправь нэмэдлэнно!

Командующему Сталинградским фронтом, передано 21 августа 1942 года

Ввиду ожидаемого 23 августа прорыва немецкофашистских войск на территорию города Сталинграда, рекомендую срочно осуществить меры:

1. Всячески ускорить переправу эвакуированного из более западной местности населения, которое нельзя трудоустроить в городе, на правый берег.

2. Увеличить количество противопожарных команд из незанятой на заводах молодежи, подростков.

3. Перевести курсантов танкового училища на территорию СТЗ и Судоверфи.

4. Отобрать беженцев на предмет призыва медперсонала (в том числе ветеринарного), трактористов и водителей (в том числе недоученных, без учета пола и возраста), рабочих механических и металлургических производств.

5. Перенаправить поток остальных беженцев из черты города на север (Дубовский, Балыклейский районы) и юг (Светлоярский район) без переправы через Волгу.

6. Сформировать ополчения из жителей, не занятых на военных заводах и производстве продуктов (хлебозаводы, например), и беженцев, выдвинуть сформированные отряды на линию позиций 1077-й и 1078-й ЗенАПов.

7. Доукомплектовать дружинниками части 10-й стр. див. НКВД.

8. Обратить особое внимание на скорейшее прибытие 282-го стрелкового полка, передаваемого из 11-й див. в 10-ю.

9. Всемерно ускорить прохождение эшелонов с Судоверфи на СТЗ с целью передачи задела (бронекорпусов и башен).

10. На Судоверфи срочно передать с СТЗ запас двигателей от СТЗ-НАТИ для выпуска с ними Т-60 из имеющегося задела.

11. Добиться экстренной поставки на СТЗ двигателей М-17 из резерва ВВС (снятых по ресурсу и еще не прошедших ремонт и конвертацию в Ярославле) для установки на Т-34, после переделки в М-17Т силами экспериментального цеха СТЗ.

Начальник Особого отдела Сталинградского фронта, старший майор ГБ Селивановский Н. Н.

(Приписано карандашом: Дело на контроле у Самого. Отнестись предельно серьезно!)

Капитан первого ранга Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Морской волк». Карское море, 21 августа 1942 года

– Зря вы так, Михаил Петрович, – говорит Большаков. – Зачем вам о всякую погань руки марать? Сказали бы Юрке – он бы ему с одного удара инвалидность сделал, до конца дней. Если уж он разведке живым нужен, так языком чесать и в коляске можно, как Островский роман свой писал.

– Узко мыслите, Андрей Витальевич! – вставил слово старший майор. – Не в одном допросе дело! Вытрясут его, конечно, что он знает и не знает – а после что, как вы думаете?

– В лагерь пленных, мы ж гуманисты, – говорю. – Будет наш паек жрать вдали от фронта. А после победы и репатриации служить пойдет в какое-нибудь бундесмарине, готовясь наших топить. Да, и еще мемуары напишет, выливая на нас самый грязный бред. Нам это надо?

– Я в центральный аппарат в тридцать девятом пришел, при Лаврентии Палыче. До того погранцом был, Север, затем Дальний Восток. С разным народом дело иметь приходилось. И много чего узнать. Есть вот у китайцев мудрец такой, Сунь-Цзы – так учил он, что любой человек и любая вещь использованы могут быть с толком; понять лишь надо, как именно. В ваше время о нем знали?

Вот это сюр! Гэбэшник из тридцатых учит людей двадцать первого века восточной философии? Недооценивали мы предков, ей-богу!

– И как вы намерены использовать этот материал?

– Прежде всего, отметим, что здесь, в вашей ветке истории, как вы говорите, он ничего не совершил.

Ага. Так и вспоминаю при этих словах сцену в телеящике из моих времен. Кого-то, руки за спину, пихают в «воронок», женский крик «убийца!», и толстый мент с назидательно поднятым пальцем – «преступником человека назвать может только суд».

– …не нанес нам абсолютно никакого вреда, а значит, наказывать его не за что. С другой стороны, мы знаем его моральные качества. Подтверждаемые, кстати, моими личными наблюдениями и, что любопытно, словами второго спасшегося, его же вахтенного офицера. Трус, дурак, полный ноль как командир. В вашей истории он, кажется, так и не потопит никого до самой своей гибели через год? А теперь вопрос к вам, Михаил Петрович и Андрей Витальевич, – вот вы сказали, после войны он будет служить в их военноморском флоте. И что лучше для нас – если у нашего вероятного противника офицерами, а то и адмиралами, примерами для подражания, воспитателями нового поколения, будут настоящие люди или такие, как этот?

– Секретность. Он нас видел. Ему тоже – подписку о неразглашении?

– Положим, сидеть ему не до сорок пятого, а полные десять лет. По статье «уничтожение социалистической собственности в крупных размерах»[26]. В лагере – не военнопленных, а с уголовными. Судя по тому, как он довел всего за пару дней экипаж Щ-422 – там его «опустят» в первую же неделю. А если и нет – в оперчасти шепнут что надо и кому надо. Рассказать, что это такое и как он проживет эти десять лет? Многие и в первый год вешаются. Через десятилетие этот секрет уже можно будет списать в архивы – когда у нас уже будет флот таких лодок, как «Волк». А если еще не будет – невелика трудность, прибавить еще лет пять-восемь срока «по открывшимся обстоятельствам». Это вас устроит? Нас – вполне. Да, кстати, передайте вашему связисту. Пусть отправит на этой вот волне, здесь записано – сообщение: «Шторм. Сталинград-23».

– Могу полюбопытствовать, что оно означает?

– Можете, Михаил Петрович. «Шторм» – это значит, мое предположение, высказанное товарищу наркому, полностью подтвердилось. «Сталинград-23» – это значит отработать действия по описанному вами сценарию 23-го числа, прорыв немцев к Сталинграду и попытка штурма с ходу. Что можем, что успеем. Сильно изменить обстоятельства вряд ли удастся – но если даже потери будут у нас меньше, а у фрицев побольше, и то дело…

Из предисловия к роману А. И. Солженицына «В круге ледяном». 1952 год (Альтернативная история)

Я не могу молчать!

Человек может перенести голод и войну. Но когда ему указывают, что писать и о чем думать – это абсолютно недопустимо. В военное лихолетье я встречался с людьми, подлинно свободными духом. Сейчас же, в сытое время славословий и побед, я все больше чувствую железную хватку Старших Братьев.

Это началось десять лет назад. Сначала мне показалось, что мои письма, в которых я обсуждал историю и будущее России, а также записывал первые наброски моих книг, подвергались перлюстрации, за моими друзьями ведется слежка, а в окружении моем и моих друзей стали появляться подозрительные лица, похожие на агентов из органов. Затем меня начали приглашать на «беседы», где вежливые люди в штатском, разложив передо мной листки моих произведений, которые я не показывал никому, пытались диктовать мне, что надо убрать, что усилить-углубить, какие темы в данный момент актуальны, а коих ни в коем случае касаться нельзя. Они говорили – считайте наши пожелания лишь дружеской критикой старшего брата, но настоятельно советуем их учесть!

И если я, простой советский гражданин, тогда ничем не примечательный и никому не известный, вызывал такое внимание, то какая же контролирующая мощь была направлена на весь двухсотмиллионный советский народ? Наши писатели, художники, сценаристы – кто выбирал темы и давал одобрение их творчеству вместо таланта, единственного справедливого судьи? Люди на улице – тысячи и миллионы – кто выбрал за них профессию, место жительства и работы? Говорю так потому, что подобные намеки неоднократно получал я, один из них, такой же, как все!

Самое страшное, что никто этого не видит или не хочет видеть, опасаясь репрессий, или не видят в том зла, считая самим собой разумеющимся. Все мои знакомые и даже лучшие друзья, с которыми я заводил разговор об этом, или удивлялись, отрицая, или, достаточно редко, признавались в малой части того, что было со мной. И было невыносимо видеть, как те, кого я считал своими друзьями, с самым честным видом лгут мне в глаза – а я знал, что они лгут, ибо не мог член правления Союза писателей вызывать меньший интерес, чем я, не издавший пока ничего. Но еще страшнее было то, что все без исключения слушались своих Старших Братьев. Их указания, завершающие каждую беседу с ними, не говорить никому ничего, все до единого – все отрицали! Но я-то точно знал, что Старшие – есть!

Я пережил предательство друга, который в ответ на откровенную беседу упрятал меня в сумасшедший дом, и врачей – которые, очевидно повинуясь приказу, целых полгода лечили меня от несуществующей «мании преследования». Но я горжусь, что ни разу не поддался ни на посулы, ни на угрозы. Я живу в деревне, в доме без всяких удобств, работаю в школе учителем математики, за малую зарплату – отклонив «архивыгодное» предложение работать расчетчиком в одной из бесчисленных оружиеделательных контор. Я, сражавшийся на фронте Отечественной войны, страстно желаю поражения своей страны в войне следующей – ибо не хочу, чтобы эта бесчеловечная система завоевала весь мир, или даже хоть еще одну соседнюю страну. Это я, смеясь, сказал в лицо своим Братьям при очередной встрече.

Тогда меня наконец арестовали. И я воспринял это с облегчением. Ибо открытый, видимый враг все же не так страшен, как невидимый. Меня отвезли в лагерь на Колыме – причем, как мне показалось, Старшие не оставили надежду меня сломать; я – признавший над собой власть Системы, был для нее более желанен, чем умерший несломленным; меня не били, не пытали, не морили голодом – но оттого это было еще страшнее и ненавистнее.

Из всех несчастных заключенных мне больше всего запомнился один. В виде его уже не осталось ничего человеческого от постоянных унижений и охраны, и своих товарищей по несчастью; однажды я видел, как его заставляли ходить на четвереньках, в другой день – лаять перед всеми по-собачьи. У него не было имени – лишь песья кличка, Шарик. Когда я пытался с ним заговорить, он вжался в стену, глядя на меня с животным ужасом и ожидая, что я сделаю с ним что-то нехорошее. Мне сказали, что он не понимает русских слов, кроме общеизвестных команд, и почти не говорит сам, фашист проклятый, только на своем собачьем языке!

Я заговорил с ним по-немецки – и он понял! Он действительно оказался немцем, хотя уже несколько лет как кончилась война! Нашей злосчастной победой, позволившей Системе выплеснуть свою заразу в прежде мирную, цивилизованную Европу. Германская оккупация и связанные с ней эксцессы были кратковременным явлением – теперь же, боюсь, несвобода придет надолго!

Я люблю свою Родину, когда она страдает. Тогда в ней проглядывают лучшие, святые черты. Я ненавижу ее, когда она упивается победой, позволяющей законсервировать все затхлое, косное, несвободное. Пусть этот несчастный немец стрелял в нас на честной войне – но теперь, когда наконец настал мир, он для меня прежде всего человек, имеющий такие же общечеловеческие права, как любой. И первое из них – это право на свободу, даже более значимое, чем право на жизнь.

Звали его Броддек или Бродде.

От Советского Информбюро, 24 августа 1942 года

В течение ночи наши войска вели бои с противником в районах юго-восточнее Клетская, северо-восточнее Котельниково, юго-восточнее Пятигорска и южнее Краснодара. На других участках фронта никаких изменений не произошло.

Капитан первого ранга Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Морской волк». Карское море

Это полный сюр – старший майор НКВД читает Солженицына на борту атомного подводного крейсера, посреди Карского моря, в тысяча девятьсот сорок втором году!

Освоился старший майор Кириллов у нас на удивление быстро. Причем интересовали его в первую очередь не технические новшества – а информация и люди. Он неизменно присутствовал на «накачках» Григорича личному составу, перезнакомился со всеми командирами БЧ, легко говорил и с мичманами, и со старшинами – и как-то незаметно стал в каюткомпании почти своим. Даже нашел общий язык с Пиночетом. Ну и конечно, уделил особое внимание Сан Санычевой библиотеке, а также всем книгам, оказавшимся на борту.

Войны, понятно, никто не отменял. Радиообмен шел интенсивный – со штабами флота, Беломорской флотилией, с Диксоном, Щ-422, и даже с К-22, которая, задержавшись с выходом, должна была лишь сегодня вечером присоединиться к нам. Но старший майор уверенно держал руку на пульсе – теперь наши уже знали все и были ко всему готовы, в отличие от той истории, когда все у нас пришло в судорожное движение лишь после гибели «Сибирякова». Никто не будет теперь метаться в поисках несуществующих рейдеров – состав и дислокация сил противника были известны точно. Тем более сил этих осталось… U-251, что болтается сейчас поплавком где-то на севере Карского моря – если наши о ней не вспомнят и не возьмут в плен, ох, не завидую фрицам! – и «Шеер», тщетно пытающийся сейчас пробиться сквозь льды. Что совершенно напрасно, поскольку наш караван, «Третий Арктический», уже прошел мыс Челюскина на сутки раньше, чем в нашей истории, и уходит все дальше. Кстати, у нас этот караван, чудом избежавший встречи с «Шеером», пройти сквозь ледяные поля не смог, вернулся, и суда его «капельными рейсами» шли позже в Исландию, причем кого-то утопили подлодки. Теперь, надеюсь, проскочат – сутки в северных морях – это очень много!

Двадцать третьего немцы должны были бомбить Сталинград. А немецкие танки едва не ворвутся в город, но будут встречены у Латошихи девчонками-зенитчицами, которые все погибнут, но задержат фашистов на несколько бесценных часов, позволив нашим организовать оборону. Двадцать четвертого будут бомбить Архангельск. Но Кириллов успел передать информацию – интересно, кто его адресат, неужели сам Лаврентий Палыч? – и, надеюсь, наши успели хоть что-то предпринять. Если и там, а не только у нас на Севере, дело идет лучше, чем в реале, – значит, история уже переводит стрелки с того пути на новый.

Оставшееся время товарищ старший майор заполнял чтением. И беседами с людьми, которые, несмотря на «партполитработу», все больше осознавали, не абстрактно, а по-настоящему, что вместо РФ-2012, они по возвращении попадут в сталинский СССР. Естественно, разговор зашел о «зверствах кровавой гэбни», в доказательство которых Родик с «Региона» стал размахивать «Архипелагом», прихваченным с собой.

– Прочесть дай! – попросил Кириллов. – А то ты обвиняешь, а я ни сном ни духом, в чем… Что, в вашем времени это в школьной программе, как Лев Толстой? Так тем более интересно, что там о нас пишут. Ну и талмуд! Как кирпич. Это на сколько ж мы там назверствовали? К вечеру осилю – и отвечу. Лады?

Читал Кириллов на удивление быстро. На мой вопрос, как, он ответил нехотя – методика есть. Учили их, когда он в Москву с границы служить приехал, в тридцать девятом – объяснять долго, и подписка.

Ага, секретная! Три правила: не проговаривать, взгляд по странице не возвращать и расфокусировать, чтобы сразу несколько слов ухватить. Есть еще что-то, но эти главные. Система скорочтения супругов Бородиных была популярна в Питере в конце восьмидесятых – подлинное спасение для студентов и курсантов в ночь перед зачетом. Оно?

Кириллов лишь руками развел. Вы потомки – у вас прогресс!

Сразу скажу – лично я к Солженицыну равнодушен. В отличие от моего отца. Именно благодаря ему я впервые взял в руки его «шедевры», еще в Питере, в училище, в конце 80-х. Кстати, с самыми лучшими ожиданиями – да и официозная критика в те времена была скорее в плюс. «Иван Денисович», «Матренин двор», «В круге первом». «Архипелаг» я до самого конца не дочитал, а на «Красном колесе» споткнулся окончательно. Ну не мое это – категорически!

Причем виноват в этом, как ни странно, тоже мой батя, учивший, что хорошая книга должна обязательно делать мир лучше. Заставить что-то понять, повернуть под неожиданным углом. Именно это имел в виду еще Нобель, завещав, что премия по литературе имени его должна вручаться за лучшее ИДЕАЛИСТИЧЕСКОЕ произведение – не путать с сусально-слащавым. Безвыходная чернуха же, «все плохо», «мы в полной ж…» имеет право на существование лишь в одном случае: «люди, проснитесь – хватит спать!», привлечь внимание к чему-то страшному, уже надвинувшемуся, ну, как Чапек в «Саламандрах». Тогда в этом ключе «Архипелаг» следует расценивать исключительно как призыв к свержению существующей власти! Перестройка, начавшаяся в тридцать седьмом, – и двадцать второе июня; на германо-японской границе все спокойно – дальше объяснять?

– Талантлив, местами очень даже неплохо, – сказал Кириллов, возвращая книгу, – что единственно в плюс. А в минус – все остальное. Оправдываться не буду, поскольку неблагодарное это дело – укажу на иное. Человек получил лагерный срок (справедливо или нет, вопрос другой). Но вышел, абсолютно не раскаявшись, уверенный, что ему ни за что сломали жизнь. И как он будет расплачиваться, мстить, если талант литературный у него, безусловно, есть? Верите, что он будет абсолютно беспристрастен?

Дальше – сидел он, судя по приведенной биографии, в Казахстане. Так откуда он про колымские лагеря знает? Ах, ему записки присылали? Так вы поверьте, нет ни одного сидельца, который бы не уверял, что тяжесть не по вине или вообще ни за что – ВСЕ так говорят! Кроме того, есть и такая вещь, как лагерный фольклор, которым матерые зеки новичков пугают: часть страшилок точно оттуда!

Ну например: «На Кемь-Ухтинском тракте близ местечка Кут в феврале 1929 года роту заключенных, около ста человек, за невыполнение нормы загнали на костер, и они заживо сгорели». Двадцать девятый? Это, выходит, через шестнадцать лет кто-то записал? Что до возражений – так я на вашем «компьютере» нашел, лучше и мне не выразить:

«…ведь любой лагпункт – это не только место, где зеки „тянут срок”, а еще и хозяйственная единица со своим планом работ. Лагпункт – это производственный объект, где зеки – работники, а начальство – управляющие производством. И если где-то „горит план”, то лагерное начальство может иногда удлинить рабочий день зеков. Такое нарушение режима ГУЛага часто и случалось, в рот им пароход. Но чтобы своих работников уничтожать ротами – это дурь, за которую само начальство непременно было бы жестоко наказано. Вплоть до расстрела. Ведь в сталинские времена дисциплину спрашивали не только с рядовых каторжан, с начальства спрос был еще строже! Так что резолюция моя будет такая… Сука он позорная, ваш Солженицын. Больше мне нечего сказать».

– Автор цитаты – ваш, господа-товарищи. Из вашего, двадцать первого века. Что до солженицынского «патриотизма» – мол, я люблю Россию, но не люблю коммунизм – так, судя по вашей истории, вам вашей перестройки мало? Что выйдет в итоге – если вот так попробовать? И вы поверите в патриотизм человека, который прямо заявляет: «Я – друг Америки. США давно проявили себя как самая великодушная и самая щедрая страна в мире. Ход истории сам привел вас – сделал мировыми руководителями. Пожалуйста, побольше вмешивайтесь в наши внутренние дела».

М-да, крыть нечем. Даже Родик, чей «Архипелаг», молчит.

Вообще, чем больше беседую с товарищем старшим майором, тем больше убеждаюсь, что история наша в реальности была совсем не такая, как пишут. Причем в подтверждение Кириллов приводил не какие-то «секретные материалы» – а говорил о фактах в то время общеизвестных. Которые я, к своему стыду и удивлению, обнаруживал в Сан Санычевых материалах мелким шрифтом.

Вот Ленин помер – и Сталин тотчас же взял власть. Всех запугал, даже Надежду Крупскую – смотри, назначим Ильичу другую вдову! И стал править, убивая всех, кто в нем хоть чуть усомнился – Фрунзе, Кирова. Установил железную диктатуру – а кто хоть пискнет против, к стенке или на Колыму!

Ага, щас! Реальная история: Яков Охотников, герой гражданской, во время какого-то торжества вбежал на Мавзолей и врезал Сталину кулаком по затылку (после хвастался этим перед сослуживцами и уверял уже, что по морде). Или другой красный кавалерист и герой, комбриг Шмидт, на партийном съезде во всеуслышание бранил Сталина матерными словами, хватался за шашку и грозил «уши отрезать». Дело было в двадцатые – и оба «героя» не только не были расстреляны, их даже с должностей не сняли! (В тридцать седьмом обоих подмели, но это уже другая история.)

Понимать – отказываюсь! Есть вещи, которые первое лицо государства (без разницы – император, президент, генсек) ни при каких обстоятельствах не должно спускать своим генералам! Это ж не простые люди, у них вооруженная сила в подчинении – а если они, сговорившись, завтра из тебя сделают альенде в ла монеде? Если б году в семьдесят пятом какой-нибудь маршал в Политбюро махал пистолетом и орал, что сейчас Леньку как собаку – где бы он назавтра был? Наверное, не расстреляли бы – но однозначно, или в спецпсихушку, или «в отставку по состоянию здоровья», или командовать дивизией на китайской границе без права приближаться к Москве ближе пары тысяч кэмэ. Что это за абсолютный диктатор, которого свои же вояки не ставят ни во что?

А что, кстати, так взбесило товарищей краскомов? Четко обозначившаяся сталинская линия на социализм в одной стране, которую не кто иной, как Бухарин тогда же обозвал «социализм под елкой». Мировой революции – ек, не будет, «даешь Варшаву, даешь Берлин!» – до лучших времен. И причиной тому не только романтика революции и жажда подвигов, но и та реальность, что в мирное время армия значила гораздо меньше; а это включало в себя и банальное сокращение, упразднение, расформирование, понижение в чинах.

(Ох, представляю – что бы тогдашние герои-краскомы с Сердюковым сделали. Одними ушами точно не отделался бы!)

Причем из высшего генералитета однозначно на стороне Сталина был один лишь Фрунзе, имеющий помимо поста наркомвоенмора (по-современному министра обороны) еще и громадный авторитет и популярность в войсках, как маршал Жуков в сорок пятом. И снимать с доски такую свою фигуру… Нет, в шахматах, бывает, жертвуют и ферзя, но за форсированный мат в энное число ходов – чего не было, так как прямой и немедленной выгоды от смерти Фрунзе Сталин не получил. Хотя в шахматах есть и «позиционная» жертва за улучшение позиции – но лишь пешки, а никак не ферзя!

Киров? А кто первым крикнул о том, что это сделал Сталин? Оказывается, Троцкий, благополучно пребывая в Мексике. Который, кстати, будучи еще в России, на пленуме ЦК, опять же объявил во всеуслышание, что он со своими сторонниками будет делать, когда захватит власть: расстреляет «эту тупую банду бюрократов, предавших революцию. Вы тоже хотели бы расстрелять нас, но не смеете. А мы посмеем».

«Эх, огурчики, помидорчики – Сталин Кирова пришил в коридорчике». Думаете, этот плод «народного творчества» созрел после, на кухнях, с оглядкой? Да нет – постарался Бухарин, «Коля Балаболкин». Что до Кирова – то он конкурентом Сталину не был, поскольку при всех своих качествах и заслугах за пределами Ленинграда был мало известен. Зато в Питере его влияние было абсолютным, а Ленинградская парторганизация была тогда крупнейшей в СССР, и она однозначно пошла бы за Миронычем. Что, кстати, было учтено в резолюции того самого съезда, действительно избравшего Кирова членом Политбюро ЦК, но «с оставлением на должности первого секретаря Ленинградского обкома»! То есть никаким ведущим партийным лидером Киров бы не стал, поскольку не должен был работать в Москве – а вот оппозиции его устранение было выгодно чрезвычайно.

Вообще, нравы тогда были – мама, не горюй! Женю Егорову (чьим именем названа улица в Питере), большевичку со стажем и сторонницу Сталина, на партийном собрании завода «Красный треугольник» избили так жестоко, «как даже жандармы не били». Старый большевик Смирнов (проспект имени Комиссара Смирнова в Питере тоже есть) открыто говорил знакомым: «Как это во всей стране не найдется того, кто решился бы его (Сталина) убить?» Мартемьян Рютин на очередной «тайной вечере» заявляет о необходимости «силой уничтожить клику Сталина и спасти дело коммунизма». Ну и куча тому подобных эпизодов.

И я лично этому верю, поскольку в курсантские свои годы застал еще конец 80-х в том же Питере – все эти «народные фронты», Казанку и посиделки на квартирах. Когда каждый знал лучше всех, как нам обустроить Россию – призывал к самым радикальным мерам, из которых самой мягкой было «сослать всю бюрократию на урановые рудники, пока они там не загнутся». Это было с нами, людьми из мирных и сытых восьмидесятых. Что же думали, говорили и готовы были совершить те, кто только что пережил мировую войну, революцию и гражданскую – люди, привыкшие решать все проблемы с помощью нагана? Который, кстати, тогда был в кармане у каждого второго, не считая каждых первых. Ясно, как!

«На ленинградской табачной фабрике собрались сторонники „линии Сталина” под председательством С. А. Туровского. Ворвались оппозиционеры под командованием бывшего эсера Баранова, собрание разогнали, а Туровского избили рукояткой нагана».

Что-то не похоже на железную диктатуру, где вся оппозиция, которая пока на свободе, сидит тихо-тихо, как тараканы за плинтусом!

И ведь все за светлое будущее, за коммунизм. Вот только понимают его по-разному. И считают правильным убить того, кто понимает иначе, чтоб не мешал!

Да ведь и реальных врагов хватало! Настоящих вредителей, шпионов, диверсантов – меньше, конечно, чем туда приписали расстрелянного народа, может, даже намного меньше, но ведь они однозначно были! Потому что совсем недавно закончились революция с гражданской, то есть смена власти с переделом собственности, и образовалась туева куча «бывших» – людей, потерявших все, или почти все. Плюс враждебное окружение превосходящих по силе держав. Если в девяностые по России болтались толпы представителей всяких там «фондов» и «некоммерческих организаций», получавших зарплату в ЦРУ, а через границу целыми бандами набегали нанятые америкосами боевики, то что же творилось в двадцатые-тридцатые?

А затем пришел лесник – и разогнал всех. Здравствуй, тридцать седьмой!

Причем лекарство оказалось еще хуже болезни. Процесс пошел неуправляемо – помня, опять же, восьмидесятые, могу поверить, что ко всяким разговорам, а то и составлениям планов, созданием всяких «союзов» и «фронтов» оказались причастны очень многие. Плюс – банальный оговор, зависть, меркантилизм. Плюс – «палочная система», так знакомая нашим ментам. Плюс – очень может быть, реальные дела в нашей армии.

Как раз в то время: «Гренада, Гренада моя!», – бои под Мадридом, строки Хемингуэя, отвага интербригад. И тупой тиран Сталин, по возвращении пустивший под нож наших героев той войны, летчиков, танкистов, моряков, уже закаленных в огне. А также Михаила Кольцова, в «шпионаж» которого можно поверить разве что в белой горячке.

А что вообще Испания тогдашняя собой представляла помимо революционной романтики? Поближе взглянем – да тут жарче, чем в аду! Жуткий котел смуты, непрерывно кипящий еще с тридцать первого. Основных политических партий целых восемь. Причем монархических две – каждая со своим кандидатом, друг друга ненавидят круче, чем буржуазия и пролетариат. Еще сепаратисты в Каталонии и у басков и куча партий поменьше. Две партии буржуазных, которых циники именуют бандами, также люто воюют друг с другом. Только до тридцать шестого 269 громких политических убийств – а сколько было «не громких»! – и 1287 попыток таковых же.

Самая массовая партия – анархисты. Лучшие друзья второй по массовости – троцкистов, и этим все сказано. Сколько в СССР тогда полагалось за троцкизм? Десять лет без права переписки? Коммунистов мало, всего-то тридцать тысяч. Но у них железная организация и дисциплина, и потому они играют роль, соизмеримую с двухмиллионными анархистами.

А бардак вообще страшный. Так называемый Народный фронт это вообще черт-те что, никто никому не доверяет, все угрожают друг другу оружием, баски и каталонцы согласны воевать лишь у себя дома; принять хоть какое-то общее решение – это такой геморрой с демократией и обсуждением в газетах! Где сегодня наступать будем – за, против, воздержались? А враг тоже газеты читает, благо и язык тот же. Дальше объяснять?

И каким местом надо было думать, чтобы до победы орать о будущей коллективизации? Вкупе с разрушением церквей – как это должны воспринимать крестьяне? Ясно как – вот вам и армия Франко (кстати, ее элита, «марокканцы», это полный аналог наших «афганцев» – не арабы, а колониальные войска, из испанцев же, ведшие против тех же арабов уже десятилетнюю войну), поначалу весьма малочисленная, разбухает как на дрожжах, и свои бегут туда же или массово дезертируют по домам, и в спину стреляют вовсю.

А уж терпимость – прям как при дерьмократии. Поймали кого-то в работе на врага – пальчиком погрозили, и служи дальше на том же посту, лишь не попадайся больше. Блин!

Самое смешное, что будь во главе коммунисты – быть бы Испании социалистической страной! Они бы и железный порядок с дисциплиной навели, как в нашу Гражданскую. И свои же лозунги подальше упрятали в интересах дела, как у нас и «Декрет о земле», и нэп; после победы – ну, будем посмотреть, быть колхозам и церквям? А уж с врагами – до ближайшей стенки! Но был всего лишь Народный фронт.

А вот революционная романтика – была. И разговоры – «Эй, руссо компаньеро, вот дело настоящее, мировой пожар. Когда вы у себя перестанете отсиживаться? Да плюньте вы на вашего слишком осторожного вождя. Если он иначе думает, значит, предатель дела мировой революции, которого в расход, ну а мы поможем!» Романтики и велись – вроде Кольцова. Эх, Гренада, ты, Гренада!

Еще – флота не было. Заточенность на «малой войне» вблизи своих берегов привела к тому, что нечем было нашим сопровождать конвои, обеспечивать бесперебойные поставки оружия и всего прочего дружественному нам режиму. Так было позже, во Вьетнаме, на Ближнем Востоке, но вот в Испании – нет. Ну не тянули крейсера типа «Красный Крым» против «Канариаса» или «Фиуме», тяжелых восьмидюймовых! Нужен все ж России дальний, океанский флот!

– При мне, в тридцать восьмом, командующего ТОФа расстреляли, – рассказывал Кириллов. – Там, конечно, разговоры были всякие, но главная причина – злостное пренебрежение своими обязанностями. Вот вы, Михаил Петрович, как моряк, понять должны. Главной ударной силой флота всерьез считаются торпедные катера, которые едва для Финского залива годны, а в океане их заливает[27], и три десятка подлодок «малюток», едва подходящие для ближнего базового дозора; да, были еще два эсминца-«новика». И это против японского флота, где одних современных линкоров восемь, а еще тяжелых крейсеров полтора десятка, эсминцев и подлодок сотнями – и бои на Хасане. Всерьез тогда опасались десанта в Приморье, а уж север Сахалина удержать не надеялись. Понятно, что промышленность многого дать не могла. Но какого… ты, комфлотом, молчал, тревогу не бил! Вот и расстреляли.

Да, суровое все ж время. Неужели анекдот про Жукова – это чистая правда? «Полковник, к вечеру взять этот город! Сделаешь – дам Героя, генерал-майора и дивизию. Не сделаешь – расстреляю».

– Однако простите, товарищи командиры. – Кириллов упорно называл нас по-старосоветски. – У меня связь с Диксоном сейчас. Проверить надо – готовы ли? Вдруг «Шеер» действительно туда пройдет?

Он встал и вышел из кают-компании. Все молчали.

– Ну что, товарищи, – сказал наконец Петрович, – поздравляю! Процесс пошел.

– Какой процесс? – не понял Родик, все еще держа в руках «Архипелаг».

– Нашего перехода на «темную сторону Силы» – с точки зрения истинного демократа. На службу, не только телом, но и душой – Красной империи зла.

– Но как же… – замялся Родик. – Формально мы не…

– А реально? – говорю уже я. – Сколько еще у нас продлится автономность? А после – топиться всем? Нет уж, придется нам гавань искать. И где?

– Деды наши при Сталине жили, – поддержал Сан Саныч, – и мы поживем, дай бог!

– Жить – это одно. Служить – другое.

– Слушай, мы все ж не гэбэшники, а бойцовые морские волчары. Натасканные, чтоб рвать врагов внешних. Которые у державы нашей, хоть империи, хоть дерьмократии, есть всегда. И эту работу надо кому-то делать. В любое время. Возражения, боец?

– Убедил же вас этот иезуит!

– Скорее уж жандарм из бывалых – читал, такими они и были.

После того дня за Кириловым как-то закрепилось прозвище «Жандарм». За глаза – но произносимое с уважением.

От Советского Информбюро, 25 августа 1942 года

На Северо-Западном фронте происходили бои местного значения. На ряде участков наши подразделения отразили атаки пехоты противника. Около населенного пункта В. советские бойцы ворвались в траншеи противника и вели рукопашные бои с гитлеровцами. Наши летчики сбили в воздушных боях 3 немецких самолета. Кроме того, огнем зенитной артиллерии сбито 5 немецких транспортных самолетов «Юнкерс-52».

– Боевая тревога!

И нет больше на лодке отдельных людей со своими характерами, памятью и даже жизнью. Все – как одно целое, на своих постах, стали частями машины, Корабля. Нет людей – есть функции, которые должно выполнять. Даже если в отсек рвется вода или горит огонь – никто не может бросить пост и уйти без доклада и без приказа. Потому что иначе Корабль может погибнуть. И вместе с ним – все.

Автономке конец, путь на базу, домой.

Тихо лодку глубины качают.

Спит девятый отсек, спит девятый жилой,

Только вахтенный глаз не смыкает.

Что он думал-гадал? Может, дом вспоминал,

Мать, друзей или очи любимой?

Только запах чужой все мечты оборвал:

Из отсека повеяло дымом.

Сообщить бы куда – не уйти никуда,

И в центральном ведь люди, не боги.

Только пламя ревет, и сильней душу рвет

Перезвон аварийной тревоги.

Кто читал, отдыхал или вахту держал

По постам боевым разбежались,

А в девятом, кто встал, кто услышал сигнал,

За себя и за лодку сражались.

Ну а кто не успел, тот заснул навсегда,

Не почувствовав, что умирает,

Что за миг до конца им приснилось тогда,

Никогда и никто не узнает.

За живучесть борьба! Ставка – жизнь!

ИП забыт, Гидравлические рвутся трубы.

Смерти страх. К переборке восьмого открыт

Путь к огню! Дым и новые трупы!

Бьет струя ВПЛ, но огонь не поник,

Тщетно ищут спасенья в десятом…

Сквозь удары туда пробивается крик:

– Что ж вы держите?! Сволочи! Гады!

Отзывается сердце на каждый удар,

Рядом гибнут свои же ребята,

И открыть бы. Да нет, смерть войдет и сюда.

И седеют от криков в десятом. Тишина.

Нет страшнее такой тишины.

Смирно! Скиньте пилотки, живые.

Двадцать восемь парней, без вины, без войны

Жизнь отдали, чтоб жили другие.

Встаньте все, кто сейчас праздно пьет и поет,

Помолчите и выпейте стоя!

Наш подводный, ракетный, наш атомный флот

Салютует погибшим героям!!![28]

Вот только погибать, по справедливости, должны те, кто по ту сторону. Сколько их там, на «Шеере»? Тысяча сто пятьдесят – по штату. Те, кто в нашей истории расстреляли «Сибирякова». И пусть кто-то в светлом будущем брезгливо морщит нос – атомная подлодка с самонаводящимися торпедами против корабля давно прошедшей войны! Для нас эта война, куда мы попали, не прошедшая. И мы идем не меряться силами в честном бою – мы идем убивать. Для того, чтобы будущее было светлым, для того чтобы оно было вообще. Потому что в этом мире, как мы установили опытным путем, ничего не предрешено. Не дай бог здесь Сталинград не устоит и немцы прорвутся! Наших там – никто не жалел. И мы никого жалеть не будем.

Нет, гуманность на войне тоже оружие. Если сдадутся – будут жить. «Шеер» в составе нашего флота это хорошо, но тысяча сто единиц рабсилы ценность не меньшая. Как удивился Кириллов, когда я спросил, на чем они собираются вывозить в Архангельск пленных.

– А зачем в Архангельск? Тут же рядом, по Енисею подняться до Дудинки, Норильсклаг! Туда везти и быстрее, и дешевле, хоть на речных баржах. Пусть кайлом помашут, чтоб ваш товарищ молодой не говорил про одних лишь «врагов народа».

Да, фрицы, это будет вам немногим лучше ледяной воды. Как там у Пикуля в «PQ-17», «американские моряки на плотах еще не знали, что впереди их ждет концлагерь, и очень скоро отозвавшиеся на перекличке будут завидовать мертвым». Читал я Норильские дневники Сергея Снегова – а это не Солженицын с его сборником лагерных баек. Ох и не завидую же я колбасникам, сколько из них до победы доживет? Из попавших в плен девяноста двух тысяч вояк армии Паулюса домой вернулись пять! А тут похуже.

Зато стране нужен цинк и никель. Что все ж гуманнее, чем поведение союзников, после войны истребивших «пропавший миллион» немецких пленных в своих лагерях голодом, болезнями, зверским обращением – просто так. Причем особенно лютовали битые французы – мстили, однако, за дранг нах Париж, вместо того чтобы Берлин взять в ответ, петухи драные. Интересно, кстати, на «Шеере» они есть? А то читал, что французские вояки и моряки очень даже охотно просились в гитлеровскую армию и флот. Ги Сайер, служивший в дивизии «Великая Германия», написал о том широко известные мемуары. Впрочем, мы политкорректны – утопим любого.

Ну куда ж ты к зюйду прешь, сцуко, так на мелководье уйдешь, придется тебя «пятьдесят третьими», а это не лечится, ты уже вроде как бы наша собственность, жалко. Нет, снова вправо изменяешь курс к весту. Ну да, ты район этот знаешь не совсем, боишься на мель сесть. Снова почти что нам в лоб, нет, все ж мы мористее, на глубине. В принципе, уже можно стрелять, по паспорту «малютки» на тридцати узлах, за десять миль достанут. Нет, торпеду жалко, ну нет у меня пока абсолютного доверия к «Пакету», так что подпустим, куда ты денешься, урод?

Акустики не подвели – взяли эту тварь устойчиво, за сорок миль. А то мы уже беспокоиться начали – остров Белуха давно прошли, где в нашей истории «Сибиряков» затонул. Утешало лишь то, что мыс Челюскин, по докладам уже накачанного бдеть поста, «Шеер» точно не проходил – а значит, избежать встречи с нами не мог никак. Вот только Диксон дальше, не дай бог заштормит. Ну да, он же у нас гнался за караваном сквозь льды, а здесь дольше не мог обнаружить, что удаляются, радиомолчание у наших, больше ждал – но тогда и был ближе, так что по-всякому могло выпасть – вот и задержался на шесть часов. Ближе тебя подпустить – меньше буксировать придется? А после фрицы в шлюпках дружно драпанут на остров, где у нас кочегар Матвеев с «Сибирякова» робинзонил тридцать шесть дней. Наплевать и забыть – сами там передохнут с голода, но куда больше соблазн затопить корабль, когда они землю увидят, а это будет жаль.

«Сибиряков», кстати, тоже здесь. Ползет за нами в двадцати милях по тому же маршруту под охраной наконец подошедшей К-22. А вот «Щука» Видяева гораздо ближе, но и ей не угнаться за нами, даже на нашем малом ходу, без чрезмерной траты своих батарей (у нее десять узлов под водой предел, и то на пару часов). Ничего – она потребуется нам добивать подбитого, если все ж не сдадутся. По «сидячей утке» без хода не промажут. И наконец, еще позади «Сибирякова» следует «Дежнев», по официальной версии, озвученной капитанам, для его охраны, а на самом деле трофей буксировать.

Да, есть еще все так и болтающаяся где-то севернее U-251. А на помощь ей спешит U-255, уже вошла в Карское и даже обстреляла нашу метеостанцию на мысе Желания, все как в нашей истории, сцуко! Но вмешаться она уже никак не успеет, далеко. А вот мы, разобравшись с «Шеером», займемся этой парочкой всерьез – и хрен они уйдут!

Сгодятся, кстати, и самолеты, пусть это в большинстве древние МБР-2, которые в этой истории заблаговременно перебросили на аэродромы Амдермы и того же Диксона. Хотя бы, чтоб в конце найти все ту же 251-ю, которая, вспомнив про радиомолчание, выходит на связь два-три раза в сутки. Ну и, конечно, обследовать район на предмет неучтенных, которые появятся, когда фрицы поймут, что произошло, и попробуют отбить трофей.

Ну вот, уже пора! Как на полигоне – да, это не в Атлантике подкрадываться к американской АУГ – не окружает цель кольцо эсминцев и фрегатов, нет ни патрульных вертолетов, ни самого страшного врага, таящейся в глубине атомарины-охотника. Цель на мушке – и нас не видит. Но это уже проблемы врага. Как говорил мой друг, если на вас лезет гопота с ножами, а у вас в кармане пистолет, то это проблемы исключительно гопоты! (Друг был чином в правоохранительных, и вопрос «превышения чего-то» его тоже не касался.) Так что наши самонаводящиеся торпеды были проблемой исключительно гопоты европейской, которая вообразила себя юберменьшами. Что исправляется лишь битием. И чем качественнее – тем лучше.

«Пакету» – пуск двумя!

Идет отсчет времени.

– Цель поворачивает вправо, увеличивает ход!

Засек все ж торпеды, когда они уже почти дошли. Хороший акустик у тебя. Теоретически полуциркуляция с выходом на контркурс к своему прежнему, максимальный ход у тебя двадцать восемь, у «малюток» тридцать, был бы шанс оторваться до исчерпания их дальности хода – но поздно, ни маневр завершить, ни разогнаться не успеешь. «Малютки» засечь труднее, да и сигнал от них другой. И сам ты на двадцати восьми хрен что услышишь, да еще с твоими сверхшумными дизелями. Но и нам не мешает подстраховаться.

– БЧ-5 ход, восемьдесят от полного! ГАС активное, уточнить дистанцию, сканировать дно!

Если даже оторвется, будем бить накоротке, на первом режиме – противоторпедном. От пятидесяти узлов не уйдешь. Только сблизиться придется, на милю, не больше. И не хватало еще на скорости врезаться в дно. Хотя здесь по карте – больше ста. Это ты маху дал, отрываться в сторону глубин, повернул бы влево, к берегу, у нас были бы проблемы. Но ты ведь тоже боишься сунуться на неучтенную мель?

Кириллов за моей спиной заинтересованно смотрит на тактический планшет, где компьютер отображает положение, курс и скорость – наши и цели. То, чем на лодках времен войны занимался штурман – вручную, на бумаге, ведя прокладку по пеленгам или короткому наблюдению в перископ.

Время хода «малюток» близится к предельному. Неужели увернулся?

– Пеленг цели совпал. Попадание, взрыв! Еще попадание, взрыв! Шум винтов цели прекратился.

Ну еще бы, теперь, наверное, и винтов-то у нее уже нет! И нам некуда спешить.

– БЧ-5, ход двадцать от полной.

Медленно приближаемся. Радиолокация, гидролокация – но опытный командирский глаз в некоторых случаях ничем не заменить. И если в начале похода мы атаковали из-под перископа, как подводники Отечественной, исключительно из-за отсутствия акустических «портретов» – невозможности определить, кто конкретно скрывается за безликим сигналом с ГАС, – то теперь нам надо было оценить степень поражения цели. Акустики докладывают – винтов не слышно, хотя есть работа дизелей на холостом. В перископ видно, что вроде бы «Шеер» сел на корму, но немного. Снова доклад акустика, совсем некстати – Щ-422 вызывает нас по звукоподводной. Ну да, она же у нас на левой раковине, им видно хуже, и оптика у них слабее. Нам теперь ГАС на них фокусировать и передавать заранее обусловленным кодом – четыре, четыре, четыре. Что значило: обе наши торпеды попали куда надо – то есть первая часть прошла успешно, переходим ко второй. «Шеер» обездвижен, надо теперь заставить его сдаться.

А он стреляет! Куда-то в сторону, где ни нас, ни «Щуки» нет. Акустики докладывают – разрывы, по пеленгу… Чревато ему, конечно, течь усугубить от сотрясения корпуса при стрельбе, но что ему еще остается, если лодка где-то рядом, сейчас торпеду в борт – и все? По обнаруженному перископу фугасным с замедлением, чтоб рванул уже под водой – если близко, лодке мало не покажется. Что там ему сигнальщики доложили? Вот только найти нас – хрен вам! Карское море студеное, и суровее Баренцева. Тут плавучий лед даже сейчас, в разгар полярного лета, причем как мелкие куски-однолетки с прошлой зимы, так и отколовшийся паковый, принесенный с севера, этот обычно торосистый, и ветер всегда разводит волну, штиль бывает раз-два за все лето. Короче, увидеть за всем этим перископ в трех милях – проще иглу в сене разглядеть. Еще раз стреляет – ну, блин! Он же ценный боезапас изводит, где мы снаряды к его пушкам пополнять будем? Надо вразумлять.

Поднимаем антенну. Первое сообщение – «Сибирякову», пусть пока держится подальше. Второе – К-22, а вот она нужна будет здесь. Наконец, третье «Шееру», заготовленное заранее – причем на его волне, с его позывными и правильным шифром.

Сначала предполагалось послание, самого обычного в таком случае содержания – командиру крейсера такому-то, требуем сдать ваш корабль, во избежание бессмысленного кровопролития, в противном случае вы будете потоплены – и так далее. Идея возникла совершенно случайно, когда Кириллов рассказывал о предположениях насчет нас в штабе флота.

– Группа немецких антифашистов захватила одну или несколько подлодок? – переспросил Три Эс. – А что, комитет «Свободная Германия» уже создали? А, Сан Саныч?

– Создали, кажется, еще в сорок первом, – буркнул Саныч, чиркая что-то на листе бумаги. – Не мешай! Я немцам ультиматум составляю! Сидорчук потом переведет.

– А что, если…

Мы все дружно взглянули друг на друга. Кириллов, как мне показалось, даже с мелькнувшим восхищением.

– Бред полный, – сказал Петрович, – хотя… Вот у нас на «Щуке» целый командир одной из лодок сидит. Но все равно – белыми нитками. Чуть копнут, и…

– Когда копнут, – заметил Сан Саныч. – Черт, а может и проскочить! В форс-мажоре, в первый момент.

– А второго и не будет, – вставил Григорич. – Когда фрицев пленных уже в трюмы? Да ради бога! Вот только как? Нет, не пройдет – по почерку узнают!

– Эт вряд ли! – ответил Саныч. – Конкретно эти лодки и «Шеер» между собой раньше не взаимодействовали. Так что не думаю, что «почерк» их радистов на «Шеере» на слуху. А если они с машинки передают, а не ключом – так тем более!

– Короче, что теряем? – подвел итог я. – Но если выйдет, фрицы рожей в такое гуано! А уж что после гестаповцы их морячкам учинят, ну так не у нас же одних тридцать седьмой! А также семьям якобы предателей, что вряд ли поднимет моральный климат в их тылу!

– Браво! – завершил Кириллов. – Вам, Михаил Петрович, в нашем ведомстве бы работать. Только можно одно маленькое дополнение? Советовал бы не U-209, а U-601. Вы же этого Броду к аппарату все равно не подзовете? А одна «взбесившаяся» лодка у немцев уже есть, тут главное, что прошла уже игра от ее имени, и немцы вроде поверили. По ошибке – что ж, пусть теперь окажется, что это была не ошибка. Назначим предателем не Генриха Броду, а Петера Грау – какая разница? Возражения?

Возражений не было. И теперь командир «Адмирала Шеера», капитан цур зее Меедсен-Больдкен, сам не веря своим глазам, читал:

«От лица командира и экипажа U-601 заявляем о переходе на сторону „Свободной Германии”, так как убеждены, что безмозглый ефрейтор приведет к краху нас всех. Категорическое условие, поставленное мне русскими – или сдача им вашего корабля с минимальными повреждениями, или уничтожение его со всем экипажем. Оцените меткость нашей стрельбы – не желая бессмысленной гибели соотечественников, мы хотим предоставить вам возможность сохранить жизнь хотя бы в русском плену. Вам надлежит немедленно спустить флаг, в знак того, что мои условия приняты, развернуть все орудия на ноль, и как можно скорее оставить корабль в шлюпках, без оружия. Гребите на зюйд – не позднее чем через два часа встретите русский транспорт, который возьмет вас на борт. В противном случае я вас потоплю, а затем расстреляю шлюпки и никого не буду спасать. Это же наказание последует, если корабль потонет до того, как вас возьмут на борт. Если же корабль не будет доставлен благополучно до ближайшего русского порта Диксон – то вас расстреляют. Помните, что корабль – это билет на жизнь вам всем. Жду вашего ответа полчаса, затем вы будете торпедированы. Петер Грау, командир подводной лодки U-601 комитета «Свободная Германия».

Сначала хотели вставить сюда обращения из нашего «письма моряков немецкому султану». Остановило лишь то, что немецкие ругательства столь же разнообразны, как наши – и столь же непереводимы. А «ругается как матрос» – вообще немецкая идиома. При любой неточности поймут, что не немец писал – и вся игра насмарку. Так что будем корректны.

Из мемуаров Меендсена-Болькена «Схватка среди суровых льдов». Издание Нью-Йорк, 1962 год

Первым моим чувством был гнев. Эти мерзавцы мало того что переметнулись к врагу в разгар сражения, когда Германия напрягает все свои силы, они еще и стреляли в своих боевых товарищей, чтобы заслужить снисхождение русских! Проклятые славяне, не могущие сражаться и побеждать честно, а лишь с исконно византийским коварством, что они наобещали этим ублюдкам, что те забыли присягу и долг?

Наскоро спущенные водолазы доложили, что наше положение безнадежно. Левый винт и перо руля полностью снесло взрывом, у правого винта утеряны все лопасти, кроме одной, и, похоже, погнут вал. Ход дать невозможно. Даже не будь рядом подводной лодки, у нас не было бы шансов; согласно лоции Карского моря, здесь нет течений, которые могли бы вынести нас на запад вместе с дрейфом льдов, как русский пароход «Седов» в 1940 году; мы были бы обречены болтаться по волнам, пока нас не затопит штормом, не раздавит льдом, или же нас не убьют голод и холод, когда кончатся запасы на борту.

Под моим началом было больше тысячи человек. Сыны Германии, доверившиеся моему опыту. Я не оправдал этого доверия, но обязан был хотя бы спасти их жизни. Армия фюрера стоит на Волге – скоро уже эта война закончится нашей победой и капитуляцией русских, и тогда мы вернемся домой. Я готов был предстать по возвращении перед справедливым судом, но моя совесть была бы чиста, потому что я сохранил для Германии тысячу молодых жизней.

Мой старший помощник предложил план – части команды, а именно артиллеристам, тайно остаться на корабле, и когда лодка предателей всплывет, расстрелять ее в упор. План был отвергнут из-за своей очевидности. Именно так действовали суда-ловушки еще в ту войну, это знает каждый грамотный подводник. Именно поэтому предатели попросили у русских транспорт – сами они не всплывут.

Решили захватить этот транспорт. Для того в шлюпки была тайно снесена часть оружия, к сожалению, в большинстве не винтовки, а МР-40, как оказалось впоследствии, совершенно бесполезные.

Поскольку предатели не догадались запретить нам это, мы стали готовить к старту самолет – для эвакуации секретных документов. Больно было видеть, как спускают флаг, также бережно уложенный вместе с почтой. Лейтенант Фридрих Вайс занял место в кабине, один – вместо штурмана-стрелка, был взят дополнительный запас бензина. По той же причине отказались от предложения подвесить к «Арадо» две пятидесятикилограммовые глубинные бомбы и после взлета провести противолодочный поиск – шанс найти лодку был невелик, а боезапас отнимал часть веса у драгоценного топлива. Гидроплан взлетел с катапульты, провожаемый нашими завистливыми взглядами – это был единственный человек из экипажа, на которого не ляжет позор.

Ровно в назначенный срок, ни минутой раньше, мы всем караваном шлюпок и спасательных плотов отошли от борта нашего «Адмирала Шеера». Славный корабль, наводивший ужас на британцев при смелом рейде в самое логово льва, пал жертвой подлого предательства! Утешало лишь то, что радиограммы этих мерзавцев наверняка были приняты не только нами, но и в Норвегии – а значит, на родине станет известно, что не мы виноваты в сдаче корабля.

Мы успели отойти от корабля на милю, когда перед нами совсем близко из воды показалась рубка подводной лодки. Это не была U-601 «Грау», это была русская лодка. И только тогда мы поняли, что нас обманули.

Капитан-лейтенант Видяев Федор Алексеевич.

Подводная лодка Щ-422. Карское море, 25 августа 1942 года

Честно признаюсь – в реальность плана наших потомков я не верил. Сдать свой корабль противнику – какой командир, верный присяге, на это пойдет? В безвыходном положении надлежит уходить на дно, с поднятым флагом – погибаю, но не сдаюсь; уже сто лет не было иных примеров, – ну если не считать Цусимы, где продажные царские адмиралы сдали эскадру самураям за японское золото, как говорили нам в училище. Эти же немцы, после той войны, в Скапа-Флоу, под дулами пушек британских дредноутов, затопили весь свой флот, чтоб не достался англичанам – так отчего здесь они должны вести себя иначе? Потому я ожидал, что или фрицы отвергнут ультиматум, и нам придется их топить, или они покинут корабль в шлюпках, прежде открыв кингстоны – что ж, потеря врагом тяжелого крейсера – это тоже очень неплохой результат.

Однако же «Шеер» не стал тонуть, после того как шлюпки с плотами на буксире отошли от борта. Мы дали им отдалиться на достаточное расстояние, а затем всплыли примерно в кабельтове от шлюпок, так чтобы они оказались между нами и «Шеером» – на случай если на корабле кто-то остался у пушек, то, стреляя в нас, попадали бы по своим. Но орудийные башни крейсера остались неподвижны, а вот фрицы на шлюпках в ответ на наш приказ стоять и не двигаться, отданный в рупор по-немецки, открыли стрельбу из автоматов и винтовок, причем несколько шлюпок вырвались вперед, очевидно, пытаясь пойти на абордаж. Так как было волнение, шлюпки качало гораздо сильнее, чем лодку, отчего огонь немцев был неточен. Эта попытка была пресечена выстрелами из наших сорокапятимиллиметровых пушек, две шлюпки были разбиты и потонули со всеми бывшими в них, после чего фрицы прекратили пальбу и стали махать белыми тряпками.

Мы тоже перестали стрелять и крикнули немцам, чтобы они выбросили все оружие в воду. Сейчас подойдет транспорт, беря их на борт, будем обыскивать, у кого найдем хоть нож или пистолет, самого выкинем в воду. Если же в шлюпке окажется оружие, неизвестно чье, то это будет с каждым десятым из бывших в ней. Фрицы подчинились – видно было, как они выбрасывают свои железки. После чего мы приказали явиться на лодку командиру и старпому. От сбившихся в кучу шлюпок отошла одна, к нам на палубу поднялись двое немцев в парадных мундирах с кортиками – один из них, представившийся как капитан цур зее фон Меедсен-Больдкен, козырнул мне, пытаясь сохранить лицо, и сам отдал свой кортик и пистолет. Затем он спросил у меня, обещаем ли мы сохранить жизнь экипажу, на что я ответил утвердительно. Тогда он попросил вернуть ему на минуту его пистолет с одним патроном.

– Раньше об этом надо было думать! – ответил я. – Если хочешь, прыгай за борт, вода холодная, проживешь минуты две-три, не больше – спасать не будем. Переведите ему!

После старший майор Кириллов бранил меня за этот жест – а если бы немец решился, и мы бы утратили важный источник информации? Но фриц, весь такой важный и холеный, с опаской глянул за борт, сказал что-то и замер, ожидая ответа.

– Говорит, немецкому офицеру так умирать не подобает. – Наш лейтенант Ермилов выполнял обязанности переводчика. – И напоминает нам о Гаагской конвенции, что-то там о военнопленных.

Вот сцуко! Наслышаны уже, как они с нашими пленными – а как сами тут же поют о правах и конвенциях. Ну я тебе сейчас.

– Вы сами разорвали все конвенции своим зверским обращением с нашими пленными и мирным населением. То, что вы сейчас все живы, это исключительно моя добрая воля. В полученном мной приказе не было – обязательно оставить вас живыми. Марш на нос, и стой там тихо. Ермилов, переведи.

А куда мне еще девать этих двоих? В кубрике – те двое фрицев с лодки сидят. Тот, который командир, еще проболтается, что видел. Так что на палубе переждете, не сахарные!

Вдали «Шеер» болтается. Рядом с нами куча шлюпок с плотами, на волнах целая тысяча фрицев – однако же, ведут себя смирно. Мы в полной готовности, на всякий случай – расчеты у сорокапяток, стволы на немцев повернуты.

Уф, наконец-то! «Сибиряков» показался.

А ведь получилось!!!

Качарава Анатолий Алексеевич, капитан парохода «Сибиряков». Карское море, 25 августа 1942 года

Слушай, ну и событие! Ну и рейс! И не только для нас. Когда после войны Диксон станет громадным городом и портом, построенным по «сталинскому плану преобразования Арктики», его жители будут, наверное, говорить – «до» и «после» этого дня.

Знаешь, Арктика – это пустыня, где очень мало людей и все друг другу известны. А суда ходят исключительно по графику. Если появляется кто-то нежданный – то это уже случай из ряда вон! Значит, что-то где-то случилось, кому-то требуется помощь. Здесь все должны держаться за жизнь и друг за друга – иначе тут не выжить.

Видел я Нарьян-Мар на Печоре, так это перед Диксоном – столица. Русский, поморский Север, особенно если подняться до Котласа, уже лес, редкие деревни, где можно встретить рыбаков. Диксон тоже на реке стоит, и какой – Енисее; но здесь никогда не было людей, кроме редких оленеводов, летом пригоняющих стада. Порт и поселок встали здесь уже в советское время, для перевалки грузов с моря на реку и назад. Что везли – сюда «северный завоз», за короткое лето забросить все, что нужно на зиму, ну а назад в основном лес, сплавленный по Енисею. Самый дальний порт Западного сектора. До мыса Челюскин, самой северной точки СССР, больше ничего нет, а за ней уже начинается сектор восточный.

Как началась война, еще летом сорок первого, у нас поставили береговые батареи – целых три. Одна – пара морских «стотридцаток» на капитальных основаниях, вторая – две сухопутные шестидюймовые гаубицы образца еще той войны, третья – по мелочи, трехдюймовки и сорокапукалки против немецкого десанта. Секреты, говорите, рассказываю – так весь Диксон давно знает, что, где и кто поименно на какой батарее служит.

Послушай, ну не было тут раньше войны! И что немцам здесь ловить – наши бревна? По ту сторону Новой Земли – так там море Баренцево, незамерзающее, там и подлодки немецкие встречались, и с эсминцами их наши перестреливались. А в Карском – лед девять месяцев стоит. Ну не было тут немцев, даже не слышали про них!

Других забот полно. Лето короткое – значит, нужно быстро успеть все развезти. А «Сибиряков» что-то вроде почтальона: по мелочи туда, сюда. Как было задумано и в этот рейс:

«Задание получили – принять на борт груз строительных материалов для доставки на мыс Молотова на острове Комсомолец (Северная Земля). Там планировалось построить новую полярную станцию. Мы должны были сначала подойти к самой северной точке Северной Земли, доставить туда четырех зимовщиков и все оборудование для строительства новой полярной станции – срубы двух домов, топливо и продовольствие. Если льды не позволят пробиться к намеченному месту, был второй вариант – высадить зимовщиков на остров Визе, что в северной части Карского моря. Для сборки домов «Сибиряков» мы везли бригаду сезонных рабочих-строителей – 12 человек. Затем маршрут лежал к острову Домашний – небольшому низменному островку вблизи западных берегов Северной Земли, и произвести там смену зимовщиков полярной станции. Для этого на борту судна находилось четыре человека нового состава станции. Последним пунктом захода был назначен мыс Оловянный, где нужно было высадить четырех зимовщиков».

Вот так: туда, сюда. А парадный ход у нас девять узлов, а расстояния большие, а лето короткое – успевай!

Восемнадцатого в Диксон пришли – грузимся. Как обычно все было – до вечера двадцать первого. Радиограмма какая-то пришла – и все забегали, как наскипидаренные, особенно начальство. На батареях учения, стволами крутят во все стороны. В чем дело – говорят, ожидается нападение немецкой эскадры. Фрицы отомстить хотят – за то, что наши морячки им в июле еще врезали хорошо – «Лютцов» утопили, «Кельн», еще кого-то. Теперь они «Тирпиц» посылают вместе с «Шеером» и «Хиппером», но на Полярный и Мурманск идти боятся, а потому ударят, где мы слабей. Телефонист рассказывал с батареи, с которым наш боцман в корешах; а телефонисту тому еще кто-то.

Лично меня эти слова успокоили. Попрется сюда «Тирпиц», как же, мы хоть и торговые, но что такое линкор, представляем – он же топлива одного сожжет больше, чем Диксон весь стоит. Опять у кого-то начальственный зуд, а кому-то – исполняй! Ну и ладно, нам все равно в рейс! Грузимся.

Двадцать второго снова радиограмма. Из радиоцентра посыльный к начальству бегом – и все начинается по новой. На этот раз народ собрали, на взводы рассчитали, у кого какое оружие поинтересовались – у многих винтовки свои были – и давай муштровать, сначала пехота в атаке, в обороне, а затем окопы рыть, это в мерзлоте-то! На складе проволока колючая оказалась, для Норильсклага – реквизировали. По-прежнему никто ничего толком не знает – но все выглядят гораздо серьезнее, чем вчера. Кажется, это все-таки не начальственная придурь, в солдатики поиграть: что-то будет. Грузимся.

Двадцать третьего прилетели самолеты. Наши, гидро, шесть МБР-2. Еще пришло радио, что к нам идут подлодки – тоже наши. А вот немецких лодок в Карском море нет. Ситуация накаляется. Скорей бы в море! Немцы с запада придут, от Карских Ворот – ну а мы к Северной Земле уходим, где нас сам черт не достанет и не найдет. Вернемся, когда тут все уже завершится.

Двадцать четвертого все наконец приняли на борт, готовы к выходу. И тут вызывает меня местный особист – а вы что думали, раз населенный пункт есть советский, значит, обязательно есть в нем и Те Кто Надо – но никакой беседы не проводит, а вручает секретный пакет, «вскрыть только в море». Я расписался, взял. И еще, говорит, этот вот товарищ с вами пойдет – не обсуждается! Да ради бога – разместим, только без удобств, вместе с сезонниками, итого сто одиннадцать человек у нас будет на борту!

Вышли. Собрались вместе с Вайнером (замкомиссара ледокольного отряда) и Элимелахом (а это уже наш комиссар). Вскрыли, читаем. Ничего себе!!!

Оказывается, фашистский крейсер «Адмирал Шеер» уже в Карском море. Причем как раз в том районе, куда мы идем – у мыса Челюскин. И предположительно пойдет оттуда к Диксону – вот против кого готовились! Но зато здесь есть сразу три наших подлодки: К-25, К-22, Щ-422 – и они будут поблизости от нас. Вот сигналы для опознавания визуально, а также позывные и длина волны, причем их команды нам, особенно с К-25, обязательны к исполнению! А так идите как должны – да, вслед за вами «Дежнев» выходит, якобы тоже для нашей защиты. Это как СКР «Дежнев» нас от тяжелого крейсера защищать будет? Если только фашист по пути нашим лодкам не попадется.

А нам что делать? Возвращаться? Так черт знает, когда фашист домой уберется – а лето, каждый день на счету, если сейчас груз не успеем закинуть, значит, до следующего года. По карте прикинули – решили рискнуть. Вот до этой точки, вдоль берега, а затем сразу на север, к границе льдов. Авось проскочим.

Вызвали товарища, которого нам навязали, взяли в оборот. «Слушай, дорогой, нам твои секреты без надобности – но если ты знаешь что-то, что помочь может, скажи: ведь если «Шееру» попадемся, так мы для него на один зуб! Все на дно пойдем, и ты тоже – так что, если можешь, помоги!» А тот на нас: «Да вы что, не знаю я ничего, я вообще корреспондент «Правды Севера», в Диксоне в командировке, меня вдруг вчера в НКВД вызвали и сказали, что я с вами, без всяких объяснений. Причем показалось мне, что сами они не знают – а приказ получили свыше. Я думал, вы мне проясните!»

Наблюдателей выставили – бдят. Кочегары стараются, шуруют уголек – ясно, что чем быстрее проскочим, тем лучше. Самый опасный участок – ушли мы уже с мелководья, свернули на норд. Если сейчас крейсер на горизонте – то всё! Есть у нас пушки на борту, целых четыре, две трехдюймовых и две сорокапукалки, и военная команда при них, тридцать два человека, под командой лейтенанта Никифоренко. Лодку всплывшую отгоним – а крейсеру лишь краску поцарапаем на броне, если вообще достанем. А вот немец просто расстреляет нас издалека, как «Тумана», один-два крупнокалиберных «чемодана» от него прилетят, и нам конец! Одна лишь надежда – не может фашист хорошо море наше знать и во льдах чувствовать себя так же уверенно, как мы. Главное, до кромки льдов дойти – а там уже спокойнее будет и легче.

Накаркал. Доклад – корабль, пеленг двести шестьдесят, дистанция тридцать. Крейсер? Нет, лодка. Ну, с этим справимся – хотя говорилось, что фашистских лодок здесь нет, но все-таки боевая тревога. Ждем. Подходит, не погружаясь, сигналит. Наши!

С флотскими мы вообще сталкивались мало. И флот Северный, самый маленький, в пару-тройку дивизионов Балтфлота – и нечего было им делать в Арктике; вон только в тридцать пятом эсминцы по Севморпути перегоняли на Тихий океан. У нас своих дел полно – короче, отсигналиваем: «В чем дело?» Да ни в чем – просто следуйте курсом… А мы за вами. Имеем сведения, что в этом районе «Шеер».

Похоже, решили «на живца» поохотиться, а в роли живца мы! Запрашиваю Диксон, штаб Западного сектора. В ответ полное подтверждение, и категорически – приказ исполнять! Это с каких пор флотские в нашу епархию лезут, да еще и командуют? Но против приказа не попрешь.

До полудня двадцать пятого все тихо. И вдруг впереди – явно звуки артиллерийской стрельбы, раза два, причем хорошим калибром! И нам радио – стой, жди. Чего ждать? Когда нас потопят?

И корреспондент этот всех донимает. Расспрашивает, записывает, фотографирует – аппарат у него «Лейка» или ФЭД, я в этом плохо разбираюсь. Любопытно ему все – слушай, дорогой, отстань, тут неизвестно еще, дойдем ли?

Снова радио – скорее сюда. Нужна помощь. А вот это уже серьезно. Пусть пока не SOS – но на северах все измениться может в минуту.

Честно скажу – если бы не флотские, бежали бы мы без оглядки. Вот же он – крейсер! Странно только, почему явно в дрейфе лежит. И лодка с нами рядом не погружается, а скорее бежит на фашиста! Приблизились, глянули получше – ну, дела! Там еще одна лодка, наша, а перед ней… Это ж Арктика, здесь сто – это огромная толпа, а тут не меньше тысячи народа на шлюпках и плотах. Хорошо еще, волна слабая, а если заштормит? Тогда на открытом плотике выжить можно максимум сутки, потому что захлестываемый волнами, в мокром, замерзаешь почти как в самой воде. И что мне со всем этим делать?

Сигнал с подводной лодки – принять пленных на борт. Куда я их дену, такую ораву? У меня в трюмы влезут голов четыреста, и это если их как селедку пихать, груз же тоже не выбросить! На палубу еще – так они же нас передушат и захватят! Так и отвечаю.

– За вами идет «Дежнев». Примите сколько сможете.

Павловский, боцман наш, за голову схватился – они ж в трюмах все загадят, кому убирать?

Флотские по-умному распорядились – сначала нам их офицеров и унтеров брать. Чтобы, значит, толпу всю, без вожаков оставить. Они там чего-то в рупор проорали по-немецки – и пошли шлюпки к трапу нашему, по одной. Фрицы поодиночке поднимались, и под стволами в трюм. Закончили с верхушкой, стали всех брать, пару шлюпок боцман тоже успел оприходовать. Триста двадцать семь голов напихали – всё.

Как раз когда завершали, и «Дежнев» подошел. Сначала к нам, корреспондента забрал и двух немцев, одного из боцманской, второго из трюмных – чтобы, значит, помочь разобраться. После к крейсеру, призовую команду высадил, готовить к буксировке, а затем стал фрицев с плотиков брать. А мы – назад, в Диксон, под конвоем подлодки. После я узнал, что флотские фрицев предупредили – если вы пароход захватите, то потопим, и спасать будем лишь своих. Так что назад шли под прицелом, целые сутки. Сами, впрочем, тоже не зевали – вахту вооруженную выставили на палубе, трюмы закрыли. Фрицам хуже было. Чем бы мы их кормили? У нас продовольствие на борту, – это часть груза для зимовщиков, его потратить – значит, в Диксоне снова стоять грузиться? Да и гадить будут меньше. По бочке воды в каждый трюм спустили – и всё. Холодно – не околеете, небось!

Когда пришли, наконец – из первого трюма фрицы выползают едва, а кого-то и выносят. А вот во втором ржут, фашисты проклятые. Господи, у нас же там часть продовольствия была загружена – почти половину сожрали, а что не успели, так рассыпали, истоптали и даже обгадили, специально, чтоб испохабить! Павловский чуть не плачет, матерится! А что сделаешь?

Бегу в контору порта – так и так. Что с продуктами делать, это ж надо выгрузить и погрузить – время! И порченое куда деть – война, а мы на выброс, добро сгноили! Начальник тоже не в радости – ему оправдываться, акт составлять. Тут особист давешний появился – в чем дело? Всего лишь – ну, это поправимо. Мы тут головы ломали, чем пленных кормить, пока баржи за ними не придут – ну вот пусть сами свое г… и жрут, соскребут как-нибудь, нельзя ж их вовсе не кормить, негуманно это – а лишнего продовольствия нет. Сейчас распоряжусь – сколько тебе этих гавриков нужно, – пусть сами и грузят, тащат, а заодно и трюм вычистят, ведь принцип социализма – это кто не работает, тот не ест. Только смотрите, чтоб не отлынивали.

Одно лишь не по правде вышло. Пленных всех скопом на мыс загнали, колючкой отгородив. Так из толпы той, конвойные наши по головам вытаскивали – столько-то, вышли и марш! А переписали их всех по именам уже на берегу, и кто в каком трюме был – то неведомо. А впрочем, фашисты проклятые – что их жалеть?

Этот же день. Москва, Кремль

– Лаврэнтий, ты увэрэн, что это надо? Лететь тебе самому?

– Нужно, товарищ Сталин! Кавказ – специфика своя. Я уверен, лучше ее пойму. Замечу то, что другие не увидят.

– Смотри, Лаврэнтий, особэнно нэ рискуй. Ты мнэ живым нужэн. Как только все наладится – сразу возвращайся. Если бы не нефть… Архиважнэйшэе дэло!

– Так, товарищ Сталин, потомки карту нам передали с месторождениями полезных ископаемых, все, что будет открыто на нашей территории до конца века. Согласно ей, нефть есть и в Поволжье, и под Тюменью – по их словам, даже больше, чем в Баку. Сибирь, положим, освоить сейчас сложно, а вот близ Волги это достижимо уже в следующем году.

– И ты мнэ нэ докладывал? Почэму?

– Так, товарищ Сталин, проверить же надо было! Например, они указывают, что у нас в Якутии алмазы, как в Южной Африке, а все светила геологии, у кого спрашивали, ответственно заявляли, что такого быть не может!

– Отвэтствэнно, говоришь? Что ж, если алмазы там все-таки есть, отвэтят эти «светила» по строгости, коли сами напросились. Спэшить нэ будэм, но вот геологоразвэдку пошли, трата малая, не разоримся.

– Уже, товарищ Сталин! Я распорядился. А чтоб свои своих не покрывали, приказал людей на месте набрать. Из тех, кто невиновно осужден – ускорить пересмотр дел. Ну а если найдут…

– У тебя там что, и геологи в достаточном количестве? Это ты для дэла хорошо придумал, Лаврэнтий, они там носом зэмлю рыть будут! Что ж, подождем.

– И еще одна информация от потомков подтвердилась. Позавчера, двадцать третьего, как и указывалось, немцы пытались применить под Мгой тяжелые танки. Первые экземпляры тех, что массово пойдут в сорок третьем и под Курском доставят нам много бед. Следует отметить товарищей с Волховского – список прилагаю, – они к нашей информации отнеслись очень серьезно, хорошо подготовили и провели операцию. Благо местность позволяла – все там утыкали минами, замаскировали на прямой наводке батарею стодвадцатидвухмиллиметровых, подтянули гаубичный полк для контрбатарейной борьбы, даже пару КВ приготовили – буксировать. В итоге: три танка уничтожены, такой калибр на прямой их броня не держит, три танка эвакуировали, правда, в полной исправности только один, второй без башни, у третьего – вернее, у того, который первым шел, гусеница сбита на мине, и повреждения от артогня. Подробный доклад вот, а трофеи сейчас в Кубинку везут.

– Видишь, Лаврэнтий, потомки себя уже показали. Так что их информации – зеленый свет. Хотя… а передай-ка ты мне для подробного ознакомления все, что они тогда прислали. А уж я сам распоряжусь, чтобы быстрее. У тебя всё?

– Нет, товарищ Сталин. Сообщение из Карского моря – «Шеер» захвачен, экипаж снят и пленен, корабль ведут на буксире в Диксон, наши потомки его охраняют вместе с силами СФ. Кстати, они и там уже три немецкие субмарины утопили и одну вывели из строя. Болтается без винтов, как поплавок, ожидая, пока мы ее или в плен возьмем, или добьем.

– Так это просто отлично, Лаврэнтий! Сколько в истории бывало, когда боевой корабль в плэн? За такоэ – сразу Гэроя можно дать всэм отличившимся!

– Вот только с кем им на связь выходить, пока меня здесь не будет? Здесь, в Москве, о них знаю один я. Даже Серов не в курсе. В смысле, главной тайны не знает.

– И не надо. Передай Кириллову – если возникнет необходимость, пусть выходит прямо на «товарища Иванова».

Капитан-лейтенант Видяев Федор Алексеевич.

Подводная лодка Щ-422. Карское море, 26 августа 1942 года

Ну вот, как там Петр Великий повелел на медали выбить, когда они с Меншиковым на шлюпках два боевых корабля захватили? «Небываемое бывает»?

В общем, распихали по трюмам «Сибирякова» и «Дежнева» экипаж немецкого броненосца, он хоть и карманный, но все-таки линкор, 1100 человек на борту.

Было.

Теперь там боцманская команда с СКР.

«Сибиряков» под конвоем К-22 в Диксон убежал, а «Дежнев» эту лоханку неуправляемую подцепил, хоть и не с первого раза, и пыхтит, тянет потихоньку.

Потомки не показываются, только перископы да антенны из воды торчат.

Мы вокруг этого «каравана» бегаем.

На вторые сутки нас немецкая лодка пыталась атаковать. Акустики «Волка» обнаружили – нам передали, что идут наперехват. Через час возвращаются, радируют – утопили фашиста, U-255.

И вдруг еще через несколько часов потомки всплывают. Представляю, как с «Дежнева» смотрели. А нам команда флажками – подойти к К-25 и пришвартоваться.

Потомки застопорились, мы подошли – во второй-то раз уже легче. Прицепились, тут по штормтрапу ко мне Кириллов скатывается, уже умело лазит, быстро освоил: «Федор Алексеевич, отдайте распоряжение команде переодеться в парадное и через полчасика всех, свободных от вахты – на палубу «Морского волка». Будем новую боевую единицу в наш флот принимать. Ну а флаг у них будет тот, который Щ-422 предназначался. Поэтому вам, Федор Алексеевич, флаг этот и поднимать».

Ну, ради этого дела не только свободных от вахты, а просто всех, кого только можно, чтобы лодка не потопла, напряг.

Через полчаса начали мои орлы на борт «Морского волка» перебираться.

Смотрю – птиц двуглавый на рубке уже закрашен, а вместо него звезду нарисовали. Красную. А на ней, в центре, циферка такая скромная – «18».

Молодцы, потомки. Хоть у них и оружие – не нашему в пример, но восемнадцать кораблей за месяц? Летопись их вспоминаю, которую они нам читать давали – ну да, восемнадцать: две подлодки в Атлантике, минзаг «Ульм», три транспорта, «Лютцов», «Кельн», три эсминца, плавбаза – уже двенадцать? Плюс в Карском море – U-209, U-456, U-601, U-251 (эта, правда, еще не утопла и даже флаг не спустила, и по радио иногда орет, но хрен ее фрицы до дома дотащат!), «Шеер» и теперь вот U-255.

Потомки тоже в парадном – непривычно, с погонами.

У офицеров – перчатки белые, кортики и бляхи ремней начищены, звезды на погонах сверкают.

У этого «Волка» за рубкой места – кажется, в футбол играть можно запросто. Вот и построились там друг напротив друга два экипажа.

Старший майор речь говорит:

«Товарищи, мы поднимаем на этом корабле боевой гвардейский флаг, который предназначался подлодке Щ-422. Вы своим боевым трудом заслужили это гвардейское звание. Вами уничтожено пять боевых кораблей противника, два вспомогательных, шесть подводных лодок, три транспорта, обеспечен захват „Шеера”, выведена из строя еще одна подлодка. Спасибо вам за это. Капитан-лейтенант Видяев, поднять флаг».

Я флаг к тросику цепляю, а у самого руки дрожат.

Тут музыка заиграла.

Вроде знакомая, партийный гимн, а слова не те:

Союз нерушимый республик свободных

Сплотила навеки великая Русь.

Да здравствует созданный волей народов

Великий, могучий Советский Союз…

Сквозь грозы сияло нам солнце свободы,

И Ленин великий нам путь озарил.

Нас вырастил Сталин на верность народу,

На труд и на подвиги нас вдохновил[29].

И уже не только у меня слезы на глазах выступили.

Вот так и приняли К-25 в РККФ.

Часть вторая

От Советского Информбюро, 27 августа 1942 года

В районе северо-западнее Сталинграда наши войска вели напряженные бои с крупными силами противника. На одном участке немцы после артиллерийской подготовки и бомбежки с воздуха бросили в атаку значительную группу танков. Наши артиллеристы с открытых позиций расстреливали вражеские машины и вывели из строя 18 немецких танков. Нескольким танкам противника удалось прорваться в глубину нашей обороны, но они были там уничтожены гранатами и бутылками с зажигательной жидкостью.

Капитан первого ранга Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Морской волк». Диксон.

Ну и деревня, ну и дыра! Даже не знал, что такие бывают!

Эти слова героя Стругацких поневоле вспомнились мне при взгляде на главную улицу Диксона. Хотя какая улица тут считается главной, пес ее знает – будем считать, эта, на которой дом с флагом, что примечательно, не обком-райком, а контора Севморпути. Место – в сравнении с этим какой-нибудь Мурманск-999 (от которого до настоящего Мурманска почти столько же) это просто светоч культуры и цивилизации!

В мое время в Диксоне были и дома-многоэтажки, и асфальт, и фонари. Сейчас присутствовали лишь одно– и двухэтажные бараки – и те самые, «система коридорная, на тридцать восемь комнаток…», и паратройка «многозвездочных»: два этажа, два подъезда, восемь квартир. Еще был клуб такого же барачного вида, магазин, радиоцентр, котельная, портовые склады возле причалов, какие-то мастерские и, конечно же, НКВД. Тротуары были деревянными, как в песне Городницкого, людей было мало, и все они, независимо от возраста и пола (женщины тоже иногда встречались) были одеты если не в военную форму, то в ватники и телогрейки. И еще – под ногами путалось огромное количество собак, которые здесь не просто так, а главный ездовой транспорт зимой!

А все же – земля! Небо над головой – а не подволок отсека. И воздух – пахнущий совсем по-особому.

И «Адмирал Шеер». Вот он – стоит в гавани, кормой к берегу. Между ним и причалом – баржа со сходнями, а к борту крейсера ошвартован наш «Воронеж». Отсюда вижу – фигурки на его палубе, кто тоже вылез воздухом подышать.

А возни-то было сколько с этой фашистской сво…! Хорошо еще, волна слабая, не штормит – и то четырежды буксирный конец по пути рвался, по новой заводить пришлось. Двое суток «Дежнев» тянул, «Щука» рядом, как овчарка возле стада, ну а мы, под перископом, в роли ПЛО – слушаем акустику, ловим эфир. Поймали приказ фрицевского «Адмирала Арктики» лодке U-255 – сначала найти и утопить «Шеер», и затем лишь снимать экипаж с «двести пятьдесят первой», что так и болтается где-то поплавком. Думали, идти навстречу или подождать, пока сама подгребет. Решили подождать, куда она денется? Главное сейчас «Шеер», ну а лодка – если она не сумеет нас найти, так мы после ее найдем, когда она к 251-ой пойдет, район-то известен!

На свою голову немцы нас нашли, выйдя в точку последнего известного им места «Шеера» и повернув на зюйд-зюйд-вест – здраво решили, что мы будем вести его в Диксон. Мы засекли их на тридцати милях, развернулись, сблизились, выпустили торпеду. Немцы услышали что-то, задергались, но сделать ничего уже не могли. Пеленги совпали – попадание – звуки разрушения корпуса. Когда-то в Атлантике я отдал последнюю дань уважения неизвестному фрицу, теперь же я испытывал лишь холодную рассудочную ненависть, желание нанести этим фрицам наибольший вред. Наверное, на меня повлияли старые кадры трофейной кинохроники в документальных фильмах, которые показывал экипажу Григорич – веселые фрицы с закатанными рукавами идут по сталинградской степи в предвкушении, что очень скоро их фюрер наградит поместьями на русских землях с русскими рабами. Через пять месяцев они будут жрать мерзлую дохлую конину и замерзать тысячами, но это еще будет. Я же хотел, чтобы это случилось раньше, и ценой меньших наших жертв. В отличие от пилота, сбросившего бомбу на Нагасаки и кончившего жизнь в психушке, я не испытывал сейчас абсолютно никаких сомнений – выпустить ядерную боеголовку по Берлину или любому другому городу Германии, если бы это помогло нашим на фронте. Останавливало меня лишь отсутствие такой возможности – «Гранит» не «Томагавк», до Берлина отсюда не долетит.

И кстати, максимальный вред врагу можно нанести, не обязательно, убив. Та же U-251 будет полезнее нам захваченной, чтобы наши спецы изучили ее конструкцию, нашли слабые места, а полсотни человек экипажа – это полсотни лишних рабочих рук на Норильскстрое или в других подобных местах.

– Не навоевались еще, Михаил Петрович? – спросил Кириллов. – Когда в гавань думаете?

Я пожал плечами. Хотелось бы, но… Надо сбегать на север Карского моря, разобраться с этой U-251 – сначала ультиматум, после утопить, если не примут; пусть лишь кого-то для буксировки дадут и судно, куда пленных погрузить. Затем проводка «Шеера» в Архангельск – фрицы наверняка не смирятся с потерей и позором, так что драки не избежать. Ну и наконец мечта каждого подводника, королевская дичь – «Тирпиц». Это все уже знакомо и привычно. А что будет на берегу? Идет война – мы и воюем.

– Воюем, – согласился Кириллов. – Но вот представьте: разведчик наш, с важными сведениями, которые и победу могут принести, и тысячи наших жизней спасти. Каждый день промедления дорого стоит – а он, вместо того, чтобы скорее доставить, свой личный счет увеличивает. Даже если набьет он сотню-другую, что бы вы, товарищ капитан первого ранга, ему дали? Орден или трибунал?

Я качаю головой. Кто бы стал разговаривать с нами, приди мы сразу в Полярный, месяц назад?

– А сейчас? – спрашивает Кириллов. – Выполнил «Морской волк» свою задачу целиком и полностью. Другое сейчас намного более важно, чем охота за головами врагов в стиле Тома Клэнси, прочел, знаете, из любопытства, этого вашего писаку. Не могу я объять необъятное – вот из зенитчиц тех сталинградских половина живы остались, успели им в помощь перебросить батальон ополчения с танковым взводом. А сколько еще случаев таких, которых мы предотвратить не успели и не успеем? А чем блох ловить – лучше играть на опережение, менять все по-крупному, зная заранее наши ошибки. И в практику внедрять то, что для вас обыденно. Я вот с врачом вашим говорил, это ж сколько раненых можно было бы спасти, если б пенициллин у нас был сейчас, а не в сорок третьем. Ведь даже те сведения, что у него есть, могут разработки наши здорово ускорить – но это уже по радио не передать, тут образцы нужны и литература. В общем, приготовил я посылочку в лабораторию Ермольевой, которая и в вашей истории пенициллин сделает, но через год – как отправить? С информацией вашей, и военной, и научной, и технической, спецам нужно работать, а не одному мне.

– А как с секретностью? – спрашиваю. – Если выплывет откуда? Тут даже не фрицы – союзники вой поднимут. Как бы в наше время сказали – «не может быть достоянием одной страны, принадлежит всему человечеству». Затем, в веке двадцать первом, последовали бы санкции с бомбардировкой и вводом войск «миротворцев», ну а здесь просто обрежут ленд-лиз. Не будет такого, что у вас наверху решат – во избежание, концы в воду? Замполит наш докладывает – ходят в команде такие разговоры.

– Товарищ капитан первого ранга! – отчеканил Кириллов. – Запомните раз и навсегда: мы можем сурово наказать за провинность, но мы никогда не сдаем своих в угоду чужим! Ради какой угодно выгоды. И уж поверьте, для наших «наверху» иностранное мнение значит много меньше, чем для ваших «народных избранников». Скажите это и вашему замполиту, и команде. Вы все – уникальные в своем роде, и неразумно подвергать вас излишней опасности. Всякое может случиться. Кстати, ведь ваша лодка того же типа, что и «Курск», который погиб без всякой войны. А что касается секретности – так это мы обеспечим!

– Ну да! – усмехается Петрович. – Дивизия НКВД для такого уникального случая, оцепление на километр вокруг, что в бинокль не увидишь. Инженеры и рабочие, подписками опутанные и много раз проверенные, чего-то построят, чтобы было все шито-крыто. Слух точно пойдет про что-то жутко секретное и огромное, но что конкретно – никто не узнает. Или плавбаза в отдаленной бухте, и все дела. С комфортом проблемы – так война ведь, а отдыхать вывозить сменами в какие-нибудь места, опять же оцепленные и проверенные. В наши, советские времена, после похода, так экипаж организованно и централизованно в дома отдыха отправляли, так что нам не привыкать.

– Не получится, – ответил Кириллов. – У нас все дивизии НКВД или на фронте, или в тылах фронтовых, шпионов и диверсантов ловят. Нет у нас пятисот мильонов личного состава! А детально проверить, даже одного человека – не был, не состоял, не участвовал – вы представляете, сколько времени надо? И уж поверьте, у настоящего шпиона анкета будет чистейшая. Честно признаюсь, сначала я тоже о чем-то подобном думал, как вы сказали. Но после того немца на палубе понял, нет никакой возможности у каждого, кто вас видел, подписку брать. Вы представляете, сколько их будет? Какая, к черту, плавбаза в отдаленной бухте, если с вашей техникой спецы должны будут работать в заводских условиях? А ваши же матросы, если их за проволоку с охраной, решат, что их без вины в ГУЛаг – сам разговоры такие слышал на вашем корабле. Ну зачем же – сила есть, ума не надо – если можно много менее затратно? И кстати, не я, а механик ваш план придумал, он предложил, а я оценил и поддержал. Сергей Николаевич, расскажите!

– Что есть высший класс дезы? – заговорил Сирый. – Когда все внешние признаки совпадают, а по сути полное расхождение. Идея «единого двигателя» для подлодки – ведь задолго до атомных была! Самая первая, еще в девятьсот тринадцатом, лейтенанта Российского флота Никольского. Замкнутый цикл – выхлоп дизеля обогащается кислородом, обрабатывается химикатами – и снова на впуск. У немцев был аналогично, в сорок третьем – «крейслауф-двигатель» (а также вальтеровская турбина). У нас, уже после войны – проекты А615 и 617.

Так мы – это оно и есть (для шпионов, естественно). Корпус широкий, где шахты «Гранитов» – это цистерны для химии и кислорода. Реакторный отсек – это реактор и есть, только химический. Паровая турбина, не дизель – это для возможности форсажа, по вальтеровской схеме, на перекиси водорода. Ну никто не подумает сейчас про атом! А вот такие хитрые схемы замкнутого цикла у всех на слуху. Сложно жутко, ненадежно, дорого. У нас, если помните, «шестьсот пятнадцатые» на флоте прозвали «зажигалками». Химия, которая разлагает углекислоту обратно на кислород и что-то еще – страшно пожарои взрывоопасная, ядовитая, агрессивная и летучая, а вот состав ее – секретный!

– Не пройдет! – покачал головой Петрович. – Я еще школьный курс химии помню, учитель у нас очень хороший был, Вячеслав Юрьевич. Нельзя углекислоту назад разложить, очень уж процесс энергоемкий. Во всех схемах, на которые вы ссылались, углекислота не разлагалась, а связывалась и удалялась за борт. Может, им схему Вальтера подкинуть? Вот немцы зашевелятся! А мы посмотрим, как они будут свои подлодки ремонтировать и экипажи хоронить.

– Так и у нас ведь это случилось, – усмехнулся Кириллов. – В походе авария произошла, с жертвами, едва спаслись. Кстати, можно и песню вашу «Девятый отсек» в жизнь выпустить, убрав слова несоответствующие. Тяжелая авария, после которой лодку отправили на завод, ученые с инженерами там толпами, пытаются довести. Год пытаются, два, три.

– А кто ее построил? – спрашиваю. – НКВД в шарашке на берегу? Мы ж размером почти как линкор! Как скроешь?

– Михаил Петрович, никто же не будет цельного резюме давать, – замечает Кириллов. – Так, обрывки слухов! Которые, по определению, отрывочны и недостоверны. Это не мы, а они должны будут целостную и непротиворечивую картину пытаться собрать – а если что не ложится, значит, плохо копали. И уж поверьте, никто даже не задумается насчет версии «из будущего», ну если только прямо информация не утечет, конечно. Логика простая: корабль есть? Значит – строительство прохлопали! Например, вместо одного из линкоров типа «Советский Союз», что были в Молотовске заложены перед войной. Так что готовьтесь – придем с «Шеером», и станете к заводской стенке. Чтобы Доллежаль Николай Антонович, сейчас еще не академик, чуть раньше, чем в вашей истории, работать начал. «Яки» и без него летать будут, а вот флот атомарин в океан выйдет в конце сороковых. Так что привыкайте к своей новой роли, экипаж опытового секретного корабля НКВД. Главное, сами не проболтайтесь – те, кому надо, будут на самой строгой подписке, ну а тех, кому не надо знать, посылайте ко мне.

– Ну, хорошо, – отвечаю. – Но первое дело сейчас, все равно, на север сбегать, к U-251. Буксир только обеспечьте – сюда притащить.

– Уже! – говорит товарищ старший майор. – Туда вышли тральщики ТЩ-54 и ТЩ-62. И авиация им в помощь – так что разберутся без вас. У вас же первоочередная задача совсем другая. Товарищ нарком, адмирал нашего комфлота Кузнецов запрашивает про захват «Шеера» – а он ни сном ни духом, все ведь через меня шло, Особый отдел, и напрямую силам флота. А это непорядок – нельзя особистам штабы подменять! Так что очень хочет встретиться с вами капитан первого ранга Зозуля Федор Владимирович, начальник штаба Беломорской флотилии, на предмет – что доложить вице-адмиралу Головко. И второе – организация взаимодействия при проводке «Шеера» в Архангельск.

– Место, время? – спрашиваю. – Хотя по карте… С запада острова Диксон место есть – если «Воронеж» поставить на якорь, мили за три, то никто не увидит, кроме обитателей полярной станции. Да и они увидят маловато.

– Михаил Петрович! – покачал головой Кириллов (то, как он это произнес, напомнило мне незабвенное «Семен Семеныч!»). – Вы теперь не абы кто, а, повторяю, опытовый корабль НКВД! Временно прикомандированный в оперативное подчинение Северному флоту, но проходящий исключительно по нашему ведомству. Так что встреча состоится в Диксоне, на твердой земле – довольно вам скрываться, аки тати, пора к легальному статусу привыкать. Вот только орла и триколор закрасьте, во избежание вопросов!

– А флаг какой поднимать? – спрашивает Петрович. – У нас же советского нет. Вот только…

И мы все дружно посмотрели на переборку с экспонатами.

– Годится, – заявил Кириллов. – Он же этому кораблю по приказу перешел? Значит – ваш по праву.

Как мы в море церемонию подъема флага устроили – про то Видяев рассказал.

Да-а, весь Диксон, наверное, смотрел на такое чудо! Сначала во внутреннюю гавань, где уже стояла К-22, «Дежнев» с натугой втащил «Шеера». За ним появилась «Щука» Видяева. А уж за ней мы, полностью продувшись, чтоб уменьшить осадку до восьми метров. И оттого «Воронеж» казался еще крупней. После мы ждали, когда «Дежнев» с помощью еще пары пароходиков запихнет «Шеер» на выбранное место. Так как мы вплотную к причалу подойти все же не могли, фашист был назначен нам дебаркадером – хорошо, что тяжел и бронирован, навалом не разнесет.

Как только организовали трап и сходни, первым на берег сошел Кириллов. Встречало его, надо полагать, все местное начальство – ну а после того, как он предъявил свою грозную бумагу с подписью «И. Ст.», сразу стало ясно, кто главный петух в этом курятнике. Затем он обернулся и махнул нам рукой – что вы ждете?

И мы сошли на берег – естественно, кто был свободен от вахты.

С «Дежнева» сгружали немцев, которые тоже пялились на нашу лодку. Их окружал конвой – похоже, даже не солдаты, а вооруженные жители (помню радиограмму, «мобилизовать ополчение на случай отражения десанта»). Фрицы имели вид весьма жалкий – каково же им было в трюмах «Дежнева» двое суток, и почти без кормежки, как я позже узнал, им туда несколько мешков сухарей скидывали, и все! Их без злобы прогнали по улице и запихнули в наскоро сооруженный загон из колючки – как скотину, под открытым небом, хорошо еще не зима. Затем их еще профильтруют – на предмет склонных к сотрудничеству, чтобы привлечь к помощи в проводке «Шеера», ну а прочих в Норильск, завтра будут баржи с конвоем. Ай да НКВД – они что, конвой затребовали еще до – или нет, сразу по получении радиограммы о том, что «Шеер» сдался. Оперативность, однако!

– Ну что, Михаил Петрович, пока отдыхайте и гуляйте на берегу! – сказал подошедший Кириллов. – Караван из Архангельска дня через два придет: спасатель-водолей «Шквал», плавмастерская «Красный горн» и эсминцы. Адмирал – простите, пока еще капитан первого ранга Зозуля на «Гремящем» будет. Хотя, может быть, ему быстрее на Ли-2 прилететь?

Мне что-то не давало покоя. Как заноза в мозгу.

– Александр Михайлович! – вдруг вспомнил я. – Перед сдачей с «Шеера» взлетел гидроплан «Арадо196», у него дальность – у Сан Саныча смотрел – где-то километров семьсот. С одним пилотом и запасом бензина – тысяча. Все равно до Норвегии не дотянет. Так куда же он полетел? В наше время, слухи ходили, что обнаруживали следы тайных немецких аэродромов на Новой Земле и даже под Архангельском, у горла Белого моря. В истории нашей – там наши самолеты бесследно пропадали.

– Твою мать!

Старший майор времени не терял. Сначала вместе с Петровичем наскоро перешерстили информацию из будущего, ища любое упоминание о тайных аэродромах. Затем Кириллов отправился допрашивать командира «Шеера», здраво рассудив, что тот должен был знать, куда по его приказу отбыл гидроплан. Вернулся, снова о чем-то долго говорил с Сан Санычем, опять ушел в местное НКВД, где держали немецкого командира и офицеров – и по причине важности их как источников информации, и ради изоляции от экипажа. Вообще, к возможному бунту пленных отнеслись с полной серьезностью – вплоть до того, что береговые батареи были подготовлены для стрельбы по острову, на обратных директрисах, на случай если фрицы вырвутся на свободу – но те пока вели себя смирно.

Кстати, тот мыс, где держали пленных, в этой истории так и остался у диксонцев с названием Фрицев Конец. На долгие годы вперед.

Со второго допроса герр Меедсен-Больдкена Кириллов вернулся повеселевшим. И сразу попросил меня приказать Ухову отправить сообщение в Архангельск. Сопоставлением информации от немца и из нашего времени было установлено четыре точки – две на земле Франца-Иосифа, одна на Новой Земле (куда и улетел гидроплан с «Шеера») и одна, самая опасная – в архангельской тундре, близ восточного берега Горла Белого моря – достоверных координат командир крейсера не знал, но уже в девяностых там был найден заброшенный аэродром возле Окулова озера, похоже, что речь шла именно о нем. Именно с него немцы взлетали перехватывать наши самолеты, патрулирующие над Белым и Баренцевым морем. Отлетались.

Наши тем временем разминались на берегу. Притащили из окрестной тундры черники, брусники, грибов – сдали на камбуз. При этом едва не были арестованы местными батарейцами – но быстро опознаны кем-то из видевших наш сход на берег, в общем, завершилось как обычно – мир-дружба-водка. Были по возвращении допрошены совместно Кирилловым и Пиночетом – клялись и божились, что лишнего не болтали, однако же, наш «жандарм», как положено, не поверил и привлек местного особиста, который разыскал тех артиллеристов для «дружеской» беседы, брал ли он подписки о неразглашении, не знаю.

Посетили клуб, где оказалась кинопередвижка – смотрели то ли «Волгу-Волгу», то ли «Веселых ребят». Оценили выбор в столовой, где основными блюдами были вполне приличный борщ и, по сезону, перловка с грибами (как это провели по канцелярии, не знаю – но продаттестаты всем нам вручили).

Сидорчук с командой сделал набег на кладовые «Шеера». Как он договаривался и делился с «дежневцами» и местными, мне неведомо. Французские сардины, оказавшиеся, кстати, гораздо вкуснее шпрот, французский же шоколад, вина, голландский сыр – хорошо же фрицы успели ограбить Европу! Что до бывших хозяев этого богатства – то кормили их, сидящих за колючкой, почти исключительно сухарями. Юрка-Брюс ради любопытства добыл образец и забил им в доску гвоздь – причем сухарь остался целым. Видевший это боцман с «Дежнева» лишь посмеялся:

– Размачивать надо: если в кипятке или в чифире, то прям как хлебушек делается. Можно и в холодной, но там держать надо подольше. А если так – конечно, зубы сломаешь. Мы привычные.

Интересно, а фрицам это кто-нибудь разъяснил? Сколько арийских зубов уже пострадало?

Пленные были в эти дни главным зрелищем и развлечением для местного населения, как заезжий зоопарк. Вид у вояк кригсмарине был вовсе не бравый – под открытым небом, на голой земле. А где тут найти свободное помещение на тысячу человек? Никакого сочувствия лично у меня эти арийские сверхчеловеки не вызвали – в конце концов, никто их на нашу территорию не звал.

На следующий день прибыл обещанный конвой для охраны пленных и сопровождения их в Норильск. Один пароход, три буксира, тянущие три больших баржи, несколько особистов, надо полагать, для первичного опроса и фильтрации, и рота охраны: старлей-командир, десяток сержантов и рыл двести хмырей. Говорю о них так, потому что на солдат они были абсолютно не похожи. Я хоть не пехотный майор-строевик, но только что призванного салагу от «годка», а тем более «пиджака» (имею в виду матроса – аналог сухопутного дембеля, а не гражданского недоофицера) отличу за двадцать шагов. И могу авторитетно заверить, что эти к армии имели такое же отношение, как я к балету. Мешковатые шинели, фуражки блином, петлицы мышиного цвета – у НКВД вроде другой был? – а рожи такие, что увидев в темном переулке, законопослушный обыватель закричит «караул», не дожидаясь, когда у него попросят кошелек и часы. Или в ГУЛаге уже охрану из контингента стали набирать?

Нам было по большому счету плевать – но десятка два этих морд хотели устроить драку с нашими прямо на берегу – причем, что характерно, местных морячков и батарейцев не трогали, а прицепились именно к нам по чисто уголовной манере незнакомых ставить на место. Наших было меньше, но в их рядах оказались аж четверо большаковских убивцев, так что результат, скорее всего, был бы в нашу пользу – однако все быстро закончилось, не начавшись. Прибежал местный особист вместе с командиром этих рыл, причем, едва увидев его, хмыри тут же сдулись – похоже, они боялись до одури. Затем старлей произнес речь, суть которой, если отсеять мат, была такова: это корабль НКВД, его экипаж тоже весь по ведомству НКВД, вы знаете, что полагается за нападение на сотрудников НКВД, да еще по законам военного времени? Или кто-то назад захотел – так мы счас это вмиг устроим! Ага, вот ты, ты и ты, еще и с оружием – товарищи моряки, они вам оружием угрожали?

Хмыри буквально побелели. Наши, в общем-то, крови не жаждали. Короче, старлей с прибежавшими сержантами погнали свое воинство прочь едва ли не пинками. Особист грозно поглядывал вслед, мы с Кирилловым, успевшие к самому концу, тоже.

– Не беспокойтесь, товарищ капитан первого ранга! – сказал особист. – Они теперь ваших за сто метров обходить будут, боясь чихнуть.

Оказывается, я был прав в догадке, точно, «контингент»! Еще до войны в гулаговскую вохру активно брали заключенных, естественно, не политических, а «социально близких», то есть уголовных. Они несли полноценную службу, с оружием – но числились отбывающими срок. Теперь же, когда охрану тоже перетрясли, послав надежных и боеспособных на фронт, доля таких «сидельцев» в ней резко возросла. Военнослужащими они, однако, не считались, воинских званий не имели, носили знаки различия серого цвета и серые же значки с надписью «охрана», вместо красноармейских звездочек на шапках. И обычным наказанием за провинность у них было разжалование назад, в обычные зека – но так как они, держась за свое место, лютовали больше обычных охранцов, то такой разжалованный легко мог из барака живым не выйти. А нападение на сотрудника НКВД, да еще в военное время, да еще с оружием – это высшая мера, однозначно!

Да, законность тут, однако. Вот не могу представить, чтоб горбатый главарь из «Места встречи» даже в пьяном бреду помышлял когда-нибудь стать уважаемым человеком! Депутатствовать, покупать заводы, чтоб снести и построить очередной бизнес-центр, давать интервью на тему «как обустроить Россию» и ногой открывать дверь в министерский или прокурорский кабинет. Или, как какой-нибудь Вахид из Дагестана, отслуживший десять лет назад, держать на военной базе кабак и попутно заниматься черт знает чем вместе с бандой головорезов, именуемых его родней – причем управу на них не могли найти ни милиция, ни прокуратура с комендатурой. Здесь с этим все гораздо проще. Организованная преступность – кем организованная, с какой целью? А ну, пройдемте, гражданин! Короче – «кто не работает, тот не ест» во всей красе: все обязаны вносить свой вклад в общее благо, даже уголовная сво…!

А ведь что интересно – немцы пленные, кому повезет вернуться домой, будут после рассказывать и писать мемуары о звероподобных русских солдатах. Сами абсолютно уверенные в своей правоте – поскольку видели своими глазами. Откуда колбасникам знать, что те, кто лупили их прикладами трехлинеек, к РККА имели такое же отношение, как коза к апельсинам.

А мы, выходит, уже числимся сотрудниками НКВД? Хотя, по справедливости, защитники Отечества и должны иметь куда более высший статус, чем всякая уголовная шваль. А абсолютное и всеобщее равенство оставьте бородатому Карлуше.

Ну и пес с ним – мне еще думать надо, что я завтра товарищу будущему адмиралу Зозуле скажу!

Однако же отойти наконец ко сну мне не дали. Едва я собрался, сообщают: там, у трапа, Видяев и с ним еще один. Назвался Котельниковым.

Ох, е! Еще одна легендарная личность! На СФ едва не с самого начала, в тридцать восьмом на лодке Д-3 шел папанинцев спасать (тогда ледоколы успели раньше), однако и он там отметился, впервые в истории нашего подплава пройдя подо льдом. С мая сорок первого командовал К-22, в апреле этого, сорок второго, получившей Гвардейский флаг. В нашем времени столь же знаменит, как Видяев, – был корабль «Виктор Котельников» в составе СФ, – но здесь и на текущий момент по праву считается более заслуженным и авторитетным. Он погибнет на своей К-22 в феврале следующего, сорок третьего года, успев до того стать командиром первого дивизиона подплава СФ.

И в этой операции он вообще-то должен был быть на месте Видяева. Кириллов рассказывал – послать сперва хотели большую крейсерскую лодку, тип К, но «Щука» Видяева оказалась в большей готовности, а ждать старший майор не захотел. В итоге Котельникову досталось лишь пробежаться в Карское море и конвоировать «Сибирякова» до уже сдавшегося «Шеера», и в Диксон. Причем он должен был при этом подчиняться приказам неизвестной ему К-25, в то время как Щ-422 отметилась больше. Что не могло не вызвать у него, мягко говоря, недоумения.

Похоже, что они, по приходу в Диксон и в завершение «официальной» части, взял в оборот Видяева. И что же Федор Алексеевич успел ему рассказать?

Да я себя перестану уважать, если такого человека прогоню прочь! К тому же встреча с ним будет для меня полезна и профессионально. У Котельникова на счету едва ли не самое большое среди подводников СФ число потопленных на сегодняшний день – без всяких самонаводящихся торпед, с большой лодки, куда менее поворотливой, чем та же «Щука». Надеюсь, он не откажется дать мне мастер-класс. Что бы нам ни говорили в теории, но беседа с тем, кто реально так делал, это много лучше!

Все это я высказал подошедшему Кириллову. А ведь товарищ старший майор на берег не съехал, при том, что не только прикомандированные сухопутные, но и настоящие моряки обычно с охотой меняют любое удобство кают на твердую землю, если предоставляется выбор. Считал, что мы – гораздо важнее, чем то, что на берегу?

Кириллов согласился – неожиданно легко.

– Что ж, Михаил Петрович, – под вашу ответственность. Заодно и легенду нашу проверим на прочность.

Капитан второго ранга Котельников Виктор Николаевич.

На тот день – командир Гвардейской подводной лодки К-22

Ну не люблю, когда со мной в молчанку играют! Когда все это началось, в Полярном разговоров было, кто это так лихо на нашей стороне – антифашисты, эмигранты, пришельцы с Марса? Вот они, пришельцы – ходят рядом, по твердой земле. Переодеть, так от наших не отличишь – говорят по-русски, а куртки без всяких знаков различия, похожи на те, какие англичане носят. И оружие у вахтенного незнакомое: вроде короткой СВТ, но с длинным магазином-рожком. Флаг, однако, над их лодкой, наш, и звезда на рубке нарисована. И особисты с ними как с писаной торбой носятся.

А ясности не прибавилось ни на копейку. И слухов – как бы еще не больше. Матросы с «четыреста двадцать второй» вообще говорят, что они из будущего провалились, как в романе Уэллса. Что, однако, не подтверждают ни сам Федор Алексеевич, ни его замполит. Другие, из видяевской же команды и с «Дежнева», рассказывают, что когда они флаг в море поднимали – наш флаг! – то были все в погонах. Потому большинство считает их белоэмигрантами – но опять же… Непонятно, что тогда особисты с ними так носятся – никакого недоверия, по должности положенного. После того, что в Гражданскую белое офицерье вытворяло, не забудется такое никогда, холод бы остался, даже вместе против фашистов сражаясь. Да и молоды эти «пришельцы», чтобы в Гражданскую воевать. Или у них там уже дети выросли, их вместе собрали и экипаж обучили?

Воевать, однако, умеют. И оттого хочется мне на них посмотреть. Завтра ведь снова в бой, вместе, когда «Шеер» потащим, ведь не смирятся фрицы, утопить попробуют, а то и отбить назад. А ведь в охоте на «Шеер» они распоряжались, как комдив – ты туда, ты сюда. Когда у нас групповые действия подлодок не отрабатывались вовсе. Считалось, что лодка – это охотник-одиночка, а не корабль в составе эскадры.

В то, что это у нас тайно построили – верится с трудом. Просто взглянуть достаточно. Это корабль явно для открытого океана, ему даже в Балтике тесно будет. Каплеобразная форма корпуса под водой хороша, а на поверхности не очень – то есть для такой лодки подводный ход – это основной. Что интересно – когда же она успевает аккумуляторы заряжать? И ведь для таких размеров мощность нужна тысяч пятьдесят лошадок, не меньше – или будет ползать едва, а ход у нее, мне рассказывали, очень хороший. Что также загадка. Нет таких дизелей, это нужно их восемь штук ставить, как на «Шеер», или вообще турбины, что для подводной лодки фантастика.

И что с того, спросите вы – отчего такое у нас не могло быть построено? Вы точно в нашем флоте не служили – если не знаете. Наш рабоче-крестьянский Красный флот с конца двадцатых (раньше вообще разруха была) и до тридцать восьмого строился как прибрежный! В расчете на войну, похожую на кампанию девятнадцатого года при обороне Петрограда от английской эскадры. Бой у своих берегов, на минноартиллерийской позиции, с атаками торпедных катеров, подлодок и эсминцев – даже крейсера «Киров» по замыслу это не рейдеры на дальних коммуникациях, а скорее вожаки дивизионов эсминцев. И лодки со стапелей – сначала «малютки», затем средние; большие крейсерские, «тип К» были заложены уже в конце тридцатых и строились с оглядкой, а вдруг будут не нужны?

В тридцать восьмом прежнюю линию признали вредительской, и с теми, кто ее отстаивал, поступили соответственно… Стране нужен большой флот! – линкоры, как «Советский Союз», крейсера тяжелые, как «Кронштадт», и легкие, как «Свердлов», эсминцы… Как в Испании петух в темя клюнул – франкистам двух крейсеров хватило, «Канариаса» и «Балеариса», чтобы все наше снабжение по морю оборвать! Но вот в строй вступить не успел ни один корабль. А если считать, что на «Катюшу» от закладки до вступления в строй два года надо потратить, а эта лодка гораздо больше… И надо ведь было и проект составить революционный, и никогда не стали бы сразу в таких размерах строить – сначала опытовую «малютку» бы сделали, а уж потом…

Если только и в самом деле НКВД. И какой-нибудь гений-изобретатель вроде Бекаури сумел бы убедить, да хоть Самого, в своей правоте. Наобещал столько, что получил «добро» строить по максимуму, причем в обход флота – а что, летуны рассказывали, что и ТБ-1 с ТБ-3 первоначально делались по заказу и инициативе не ВВС, а Остехбюро. Затем Бекаури вдруг оказался вредителем-троцкистом. Ну а если его втайне под замок, и дальше творить? Да и не один же он такой! Версия? Тоже, конечно, за уши притянуто, но лучше явного бреда, что строили на верфи английской, американской, чьей-то еще. Отчего тогда таких линкоров подводных в тех флотах нет? Ну а сказки про тайную постройку в бразильских джунглях – это по части горячечного бреда: те, кто об этом говорит, они хоть представляют, что такое судостроительная верфь, на которой можно построить, по сути, линкор?

А Федор Алексеевич, ну жук! Секретность, секретность, сам все поймешь – ну погоди, после выскажу тебе все, что думаю. Наконец-то – их дежурный идет. Повязка «рцы» на рукаве, сине-бело-синяя, как у нас.

Лезем сначала на «Шеер». Две шестидюймовки левого борта готовы к бою, развернуты и нацелены – часовой возле, кранцы первых выстрелов блестят, где-то, наверное, и расчет поблизости. А нацелены они – ну точно, куда пленных согнали, если вырвутся. Ну это вряд ли – уже если они отваги не проявили, когда были при оружии, так сейчас поздно пить боржоми!

Теперь вниз – на подлодку. Ну и размеры вблизи! А ведь при такой ширине осадка у нее меньше десяти, иначе бы не встала здесь, тут глубина меньше! Значит, не капля, а овал, сверху сплющено, с боков расширено – что целесообразно с точки зрения кораблестроения, лишь если надо вписать дополнительный объем, не увеличивая осадку. Они что, ЦГБ в борта вынесли, или тут еще что-то есть? А материал на корпусе – резина? Ай молодцы, ведь все звуки изнутри глушить будет хорошо, и о том подумали!

Труба вниз – ну, как у нас. А вот внутри – ничего себе!!

Что для подводника важнее всего? Конечно же свежий воздух и скорость! Оттого в лодке всегда очень затхло, и свет тусклый (чтобы аккумуляторы не разряжать). И теснота страшная – все время ходишь, пригибаясь. И всюду трубы, клапаны, вентили, манометры. А тут – ну прям как на «Наутилусе» Жюль Верна!

Нет, залов с картинами и фонтаном не было. Хотя были, как я узнал позже, баня и бассейн. Но меня при первом же взгляде поразили яркий электрический свет и чистый воздух. И вместо вентилей – лампочки, кнопки, рубильники, распредщиты. А надписи, маркировка – повсюду на русском! Тепло, даже жарко – все одеты очень легко, во что-то похожее на нашу «форму один», но синюю, а не белую. Трапы вверх, трапы вниз – несколько палуб на подлодке, непривычно!

Видяева приветствуют все – как своего. По мне лишь взглядами скользят: ну, пришел человек на лодку, значит, надо так, если его дежурный сопровождает, командиру видней, не наше дело, пока не скажут. И что интересно, ни одной знакомой рожи! Хотя я в подплаве нашем знаю очень многих, и меня знают хорошо.

И разговор за спиной, странный очень. Когда люк межотсечный открывали, замешкались чуть – и двое сзади:

– С кем это наш?

– Героев знать надо. Помнишь, кораблик был, «Виктор Котельников»? Или списали его еще до тебя?

Это где и когда в мою честь корабль успели назвать? Да еще и списать после скольких-то лет службы? КОГДА? Ну, если это не шутки…

В кают-компании нас ждали. Старший майор ГБ, которого я видел еще в Полярном. И командир – назвался Лазарев Михаил Петрович, капитан первого ранга. Затем подошли еще двое, представились как старпом и командир БЧ-1. После взаимных представлений разговор плавно пытался свернуть в наезженное. Мне охотно отвечали про «атаку века» в норвежских фьордах, показали карты, схемы маневрирования. Интересные, однако, у них торпеды – чтоб вот так удачно попасть, с такой дистанции? Затем заговорили о прочем. Михаил Петрович признался, что он родом из Ленинграда. Причем оказалось, что он неплохо знал город, особенно Васильевский и Петроградку. Что мало вязалось с ролью «эмигранта»: в революцию ему было лет восемнадцать.

Чем дальше, тем яснее мне становилось – мои собеседники (старший майор участия в беседе почти не принимал, лишь слушал) не иностранцы, не эмигранты, а самые что ни на есть советские, хотя какие-то странные. Говорят, что дьявол, он в мелочах скрывается, так вот: слово «товарищ», которое господам офицерам обычно как серпом по одному месту, он произносил абсолютно естественно. Мне приходилось видеть «бывших» – хотя бы среди старых спецов и преподавателей в училище, – у них просто другой язык, разница была заметна. В то же время некоторые из слов командира, вернее их значений, были мне просто непонятны.

Интересно, не из Севастополя ли он? Только в этом случае он мог командовать подлодкой, при этом будучи неизвестен ни на Балтике, ни на Севере. Черноморский флот больше других варился в собственном соку.

И когда он стал говорить что-то про абсолютно новый проект, постройку корабля в полной секретности – при этом на лице старшего майора мелькнула скука, будто сам он в это не верил, а Видяев отвернулся, знал, точно знал правду! – я не выдержал…

Капитан первого ранга Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Морской волк», час спустя

Виктор Котельников показался мне похожим на Чкалова из одноименного, еще довоенного фильма. Если он и удивился поначалу интерьеру на борту «Воронежа», то виду не подал. После взаимных представлений и приветствия, мы сразу перешли к делу. Как я и ожидал, его интересовали наши атаки немецких кораблей у берегов Норвегии – на чужом опыте учиться спокойнее, чем на собственных ошибках. Я велел Санычу принести журнал с описанием маневрирования, нашего и немцев. По большому счету в тех эпизодах особой секретности не было – стреляли мы в пределах видимости, на дистанции большей, чем обычно принято здесь, но все же не запредельной – если бы у нас были лучшие торпеды этих времен, вроде японских «длинных копий», и американские приборы управления стрельбой (благодаря которым их субмарины в ту войну с дальней дистанции стреляли лучше, чем вблизи – исторический факт!), такая атака была бы вполне реальной; ну, может, шесть из шести целей мы не поразили бы, но одну-две полным залпом абсолютно реально.

Затем он спрашивал что-то про Ленинград – где учился в тридцатых. К счастью, я мог поддерживать и этот разговор, поскольку достаточно знал от отца, правда не про тридцатые, а про первые послевоенные годы; однако же разница вряд ли была велика.

Видяев скромно держался в стороне, товарищ старший майор также предпочитал больше слушать. Я видел, как на лице Котельникова периодически мелькают едва заметные недоумение, досада и даже недоверие. А затем он меня ошарашил:

– Товарищ капитан первого ранга, я не понимаю, зачем вы пытаетесь водить меня за нос. Ну вот ни за что не поверю, что вы эмигранты! В то, что такую лодку у нас могли построить тайно – верю с трудом, у вас же все новое, как в романах Беляева, оборудование такое просто обязано проходить обкатку на наших кораблях. А значит, что бы там ни изобрели, должен быть и опрос нас, флотских, на предмет пожеланий в использовании, дополнений и улучшений. А экипаж откуда набрали – ведь чтобы управляться с таким кораблем, выучка и тренировка нужна, дай бог! Даже если и нашли где-то опытных моряков, не может быть боеспособного корабля без слаживания команды в учебном выходе на полигон! То есть ну никак не могло вас тут быть без того, чтобы флотские не знали! У нас же не Балтфлот, а фактически флотилия – все знают всех, как в деревне! И что это вот могло тайно выходить из Молотовска через все Белое море, в океан, и чтобы никто не видел? А уж в команду такого корабля обязательно отобрали бы лучших в нашем подплаве. Секретность? Так помню, как наших вот так же в Испанию отправляли, знакомое дело. Я ж на флоте, что у нас, что на Балтике – считай, всех командиров знаю: и чтоб у вас из знакомых никого? Поневоле верить начинаешь тому, что в команде говорят: будто вы с Марса прилетели или из будущего провалились, как у Уэллса. Может, так оно и есть?

Как старший майор при этом взглянул на Видяева – это камни можно было сверлить! Федор Алексеевич лишь руками развел – вы что, я ничего!

– А если и так? – вдруг говорю я, и уже Кириллову: – Александр Михайлович! Седьмого февраля сорок третьего – понятно? Грех такого человека для нашего флота не сохранить.

Кириллов подумал и кивнул. Но дальше решительно взял инициативу в свои руки…

Да, авторы романов про попаданцев – вот никогда не считайте предков дурее себя! Кто там говорил про футуршок? Историей техники поинтересуйтесь!

Ведь если вдуматься, 1940 год от 1920 отличался больше, чем, к примеру, 2010 от 1990-го! Авиация от «альбатросов», по сути этажерок, до «мессершмиттов» и «яков» – в сравнении с F-15, F-16, Миг-29, Су-27, стоящих в строю с конца восьмидесятых? Танки, от неуклюжих ромбовидных коробок до Т-34 – и поставьте рядом Т-72 и Т-90? Даже автомобили ЗиС-101 и «Эмка» отличаются от «антилоп гну» начала века все ж больше, чем «Лексус» от «копейки». Армейские радиостанции Первой мировой, едва вмещающиеся в пароконную повозку – и знаменитый «Северок» два кило веса, почти транзистор по нашей мерке, образца как раз сорок второго.

Можно сколько угодно говорить про «отсталость» и «неэффективность» социализма. Но вот интересно – с чего это, как исчез СССР, так сразу во всем мире затормозился научно-технический прогресс; кроме электроники, все сводилось к мелким улучшениям. Что принципиально нового появилось в мире после 1990-го – сотовые телефоны и энергосберегающие лампочки?

А ведь мечтали когда-то – «…еще бродили экспедиции в болотах Венеры, пробивались ракеты сквозь бушующую атмосферу Юпитера, и не была составлена карта Сатурна – а к звездам уже шли корабли, чтобы поднять алый флаг единого коммунистического человечества на неведомых планетах. Начало двадцать первого – легендарное и восхитительное время». Мечты шестидесятых!

И журналы «Техника – молодежи», собираемые еще моим отцом с пятидесятых. Оптимизм, радость жизни, вера в лучшее завтра, в торжество науки – как все это все уменьшалось, сходило на нет уже к восьмидесятым. Но тогда, в начале, верили безудержно в торжество науки вообще и советской в частности. «Нам нет преград на море и на суше, нам не страшны ни льды ни облака» – это ведь было в умах, в это верили, этого ожидали! И написанные в тридцатые годы романы Беляева, умершего от голода в оккупированном фашистами Пушкине, в январе сорок второго. Был у него, кстати, и какой-то про «телеуправляемую» войну, как сто человек, нажимая на кнопки, управляют тысячами самолетов и танков – такие теории про «кнопочные» фабрики, города, армии были тогда чертовски популярны. Так что Котельников не сильно удивился, увидев наш центральный пост: именно так это было описано в том романе.

Ну, построило НКВД самую крупную подлодку в мире, лодку-гигант. Эскизные объекты подводных дредноутов в двадцать тысяч тонн составлялись еще в конце Первой мировой. А в Молотовске, когда закладывали перед войной линкоры проекта 23, один из них (кажется, «Советскую Белоруссию») перезаложили якобы из-за брака. А если на самом деле вместо линкора достроили подлодку размером почти с линкор?

Так что «Волк» вплыл в реальность предков, как айсберг в Гренландском море: с плеском и шумом, но не вызвав особого удивления. Ну подлодка, большая, внешне необычная – и что? По ведомству госбезопасности – так есть дивизии НКВД, почему не быть лодке?

Слухи, конечно, ходили. И «щукари», успевшие пообщаться с экипажем «Воронежа», а также видевшие подъем его флага, чесали языками – разумеется, под большим секретом и только лучшим корешам. Беды в этом большой не было: представляю шпионское донесение, «пьяный матрос в пивной хвастал, что к нам на помощь прибыли потомки из будущего» – ответом с большой вероятностью будет втык агенту с требованием пересылать проверенную и достоверную информацию, а не пьяный бред. Ну а байки – они и есть байки во все времена. Помните, у Твардовского:

Врывшись в землю с головой,

Самокруткой грел ты душу,

Когда жахнула впервой –

И пошла играть «Катюша».

Кто-то слух пустил про Марс –

Мол, сговорено заранее.

И по немцам, мстя за нас –

Долбанули марсиане.

Иль открылся фронт второй.

А войска, секрета ради –

Под землей прошли дырой.

Да не спереди, а сзади.

Но кое-чего мы категорически предусмотреть не могли, ни я, человек в этом времени новый, ни Кириллов, пусть и опытный, но сухопутный. «Молодые» флоты, Северный и Тихоокеанский, сформированные всего-то в начале тридцатых, и десяти лет не будет, брали и кадры, и корабли с Балтфлота, который и сам в то время был стиснут до размеров Ленинграда и Кронштадта. А командир подводной лодки – профессия весьма специфическая, и все они в те годы обязательно знали друг друга, или хотя бы слышали такую фамилию, вращаясь в одной и той же среде, в одних и тех же местах. Черноморцы еще могли стоять особняком, но и то там тоже имелось достаточно знакомых. Короче, командиры-подводники в те годы были наподобие офицеров Императорского флота – все знали всех, или как минимум были наслышаны. И совершенно немыслимо, чтобы таким кораблем, как «Волк», командовал человек, никому не известный и никого не знающий из подводного братства.

Путь до командира лодки долог – незаметно его не пройдешь. В то же время на спеца из «бывших» я явно не подхожу по возрасту. А доверять новый и секретный корабль лицу без опыта и выучки – это полный маразм; идиотов в НКВД все ж не водилось.

Так что если вспомнить слухи и попробовать отнестись к ним серьезно. Что выйдет в сухом остатке?

– Вы понимаете, Виктор Николаевич, что эти сведения – особой государственной важности? И составляют строжайшую государственную тайну?

– А вы на что намекаете, товарищ старший майор? Что я с этими сведениями к немцам побегу?

– Да нет, Виктор Николаевич, но вот скажете вы какому-нибудь лучшему другу без всякого умысла, тот еще кому-то под большим секретом… И в итоге будет, как у Пушкина в «Капитанской дочке»:

«…никому не сказала ни одного слова, кроме как попадье, и то потому только, что корова ее ходила еще в степи и могла быть захвачена злодеями». Кстати, вы понимаете, что теперь ни в коем случае не должны будете попасть к немцам в плен живым? Так что простите, но подписку я с вас возьму по всей форме. И не надо мне говорить, как Федор Алексеевич, что нет у подводников плена! Только у меня аж двое их командиров сидят – этот Брода и еще радио с ТЩ-62, сдалась U-251 со всем экипажем, сейчас сюда ее на буксире волокут.

– А вы нас с фашистами не равняйте!

– Все мы люди-человеки, Виктор Николаевич. Броде этот, вон, уже на десять листов показаний наплел, все что знает и о чем не знает – а ведь к нему пока еще никаких мер воздействия не применяли. Вы представить можете, что будет, если про эту тайну узнают? И кстати, неизвестно еще, кто хуже – фрицы или наши заклятые союзнички. Михаил Петрович, раз Виктор Николаевич уже в посвященных, явочным порядком фильм ему покажите, который мне показывали позавчера. Что за мир ждет нас после победы.

Несу ноутбук. Нахожу нужную иконку, включаю.

Май сорок пятого. Знамя над Рейхстагом. Наши солдаты, радостные, у Бранденбургских ворот. В эшелоны – домой. Сожженные города и села, поля в запустении, разрушенные заводы, плотины, шахты. Вся страна, как большая стройка, встает из руин.

И американская «суперкрепость» над городом. Вспышка, ядерный гриб – оплавленные камни, выжженная земля. На куске стены – тени от испарившихся людей.

– Это что же, с нашими было? – спрашивает Котельников. – Они, сволочи, что, сразу нам войну объявили?

– Нет. Это Япония, города Хиросима и Нагасаки, август сорок пятого. Всего три месяца после нашей победы. В тех городах не было военных объектов – наши «союзники» просто хотели показать любому и нам, что будет с теми, кто посмеет с ними спорить.

Авианосцы у берегов Кореи – или Вьетнама? Десятки, сотни самолетов – кладут наземь «бомбовый ковер», сплошное море огня и дыма. Стреляют по берегу линкоры, подходят десантные суда, выбрасывают из трюмов танки. Тысячи солдат. Корабли в море, очень много кораблей – под звездно-полосатым флагом.

Всплывает подводная лодка. Открывается люк наверху непропорционально большой рубки, вылетает ракета с дымом и пламенем. Камера наезжает – и становится виден флаг на лодке, наш флаг. Еще лодки – уже другие, непривычно округлых очертаний – атомные. Пробив рубкой лед, такая лодка всплывает на Северном полюсе и поднимает там опять же наш флаг. Уже наши корабли на учениях. Скользят по волнам БПК «шестьдесят первые», с «Киева» взлетают «яки» – вертикалки. Снова подводные лодки – наши атомарины.

Причалы за кормой – конец сеанса связи.

Уходим в глубину, за Родину свою.

Лишь твой портрет со мной – и долгий курс до базы.

Но знай, что под водою я сильней тебя люблю.

Поиск и патруль – для лодки цель святая.

Задача – в океане раствориться как мираж.

Боцман, крепче руль! И пусть противник знает,

Что в море вышел наш гвардейский экипаж!

Турбине – вперед, двести оборотов!

Впереди неизвестный кильватерный след.

За вражьей лодкой началась охота.

Она от нашей гвардии услышит вой торпед!

«Гепард» не подведет – он создан на «Севмаше».

Штурман, выдай пеленг! Боцман, курс держи!

Уходим мы под лед, чтоб спали дети наши,

И знали, что гвардейцы охраняют рубежи.

В отсеках тишина – лишь слышен свист касаток.

Ну что там впереди – лишь чуть слышны винты.

Акустик, на экран – что даст классификатор.

А аппараты все на «товсь» и ждут команды «пли».

Турбине – вперед, двести оборотов!

Впереди неизвестный кильватерный след.

За вражьей лодкой началась охота.

Она от нашей гвардии услышит вой торпед!

Ученья позади – а впереди заданье.

На берегу друзья, на берегу семья.

Надейся или жди – цепь встреч за расставаньем.

Такая жизнь подводника, любимая моя!

Турбине – вперед, двести оборотов!

Впереди неизвестный кильватерный след.

За вражьей лодкой началась охота.

Она от нашей гвардии услышит вой торпед![30]

– Вот так и будет, – говорю. – Только завершится эта война, как «союзники» наши теперешние будут готовить новую, против нас. И будут устанавливать по всему миру свой порядок – бомбардировками, обстрелами и десантами. Будут вторгаться в страны, дружественные нам, и вести себя так, что эсэсовцы позавидуют. В мире будет – как у вас в конце тридцатых, Испания, Китай: проба сил перед большой войной. А у нас будет только два настоящих, верных союзника: наша армия и наш флот. Флот даже важнее – наши противники в этот раз державы морские. Таков будет тот мир, откуда мы.

– А кем же там были вы?

– Тем же, кто здесь и сейчас, – отвечаю. – Я командир подводного крейсера, истребителя авиаударных эскадр. Очень жаль, что не командир ПЛАРБа – так у нас назывались подводные линкоры. Одним залпом сметало целую страну. Эта война бы завершилась в один день, оставив вместо Германии пепел и пустыню. Впрочем, побежденные немцы после были нашими лучшими союзниками в Европе. Но это будет лишь после того, как мы Берлин возьмем и главарей повесим.

– Так будет, – подтвердил Кириллов. – Теперь понятно, почему не только фрицы, но и союзники знать ничего не должны, вообще никто? Ну и что теперь с вами делать, орлы подводные? Вы понимаете, что, волею случая, узнали то, что на флоте пока даже адмиралам знать не положено? В свое время узнают.

Котельников с Видяевым лишь слаженно кивают.

– Авансом вам дано, – продолжает старший майор, – за то что вы одни из лучших подводников флота, я надеюсь, станете такими же командирами таких вот кораблей, как этот, лет через десять. Фрицев, в общем, разобьем и так – а вот с заокеанскими «заклятыми друзьями» без флота не выйдет. И такие, как вы, будете Родине очень нужны. С вами, Федор Алексеевич, мы уже разобрались, а с вами, Виктор Николаевич… Михаил Петрович, просветите!

– В нашей истории вы погибли седьмого февраля сорок третьего, у Гаммерферста, – говорю я. – К-22 подорвалась на минном поле, выставленном там, в семи милях от берега. Саныч, информацию найди, подробно. Главное – координаты!

Сан Саныч быстро щелкает мышкой, находит, открывает нужный файл. Котельников впивается взглядом в экран.

– А в этой? – спросил он после слегка ошалело. Как, впрочем, и подобает человеку, услышавшему дату своей смерти.

– А в этой не знаю. У нас ведь «Лютцов» потопили лишь в сорок пятом и «Шеер» не захватывали. Мы уже изменили историю и продолжаем ее менять. И потому – ничего не предрешено.

– Так что постарайтесь, Виктор Николаевич, до победы дожить, – добавляет Кириллов. – Вы очень нужны будете, когда такие вот К-25 войдут в строй серийно. Еще и адмиралом станете. А вот подписочку – извольте сейчас!

Все ж прав был Ильич – важнейшее искусство это кино! Какую «агитку» можно сотворить из документальных кадров (сериалы «Наша биография», «Забытая война» и что-то еще) с помощью программы Adobe Premier! И ведь ни кадра неправды!

Выспаться, однако, мне не так и дали.

– Михаил Петрович, простите, конечно, что разбудил, но через час караван войдет в порт. А нам надо еще решить, продумать и отрепетировать, что командованию флота сказать.

Блин, двужильный он, что ли, товарищ старший майор? Никогда не видел, чтобы он спал. А как только что-то интересное проявляется – он тут же, как чертик из коробочки!

– Архаровцы наши подводные и меня кой-чему научили, Михаил Петрович. Два уровня секретности, две тайны, а не одна. Внешний – это само существование «Морского волка»: ну тут, как обговорено. Но повторяю, чтоб не забыть никому: опытовая секретная лодка с единым двигателем, построенная под патронажем НКВД. Норвежские ваши подвиги – все по правде, как вы только что нашим героям-подводникам расписывали, ну, кроме аэродрома, конечно – это наша флотская авиация себе берет. В Карском море – что-нибудь еще придумаем, хотя «Шеер» и 251-я на совести «свободогерманской» U-601, ее мы «утопить» всегда успеем, может, еще кой-чего провернем, есть задумка. Прочие все U-боты – а хрен его знает, куда пропали, может, на минах подорвались, может просто без вести. Пусть лучше фрицы дольше не узнают, что мы их на глубине торпедировать можем… Что там матросики языками начесать успели – это хуже, ну так мы, чем запрещать, еще баек запустим, да хоть про подводные силы коммунистического Марса, тут чем бредовее, тем лучше, чем прятать, проще за дымом скрыть. Но вот подлинную тайну вашу, откуда вы – это без вариантов, ОГВ, высшая степень! И стоять тут надо насмерть; ну, по крайней мере, без моей санкции – ни-ни! Хотя вижу, не покупаются флотские на версию «секретного корабля» – и виноватый здесь я сам: когда отправлялся с Видяевым, наобещал им, плюс показал свое неведение, чего быть никак не должно. Посему оставаться вам пока что для всех белоэмигрантом. Патриотически настроенные сумели где-то на тайной верфи в джунглях Ориноко построить суперкорабль по собственно разработанному проекту – версия, конечно, на живую нитку сляпана, но на первый момент сойдет.

– А на второй? – спрашиваю.

– А второго не будет. Поскольку у своих, знаете, обычно не возникает сомнений, что говорит им наше ведомство. Ну а с той стороны – всего лишь одна из версий, отвлекающий материал. Тем более вам «белую кость» играть не надо – по возрасту и легенде вы сами в Российском Императорском флоте не служили. Короче говоря – авайте обговорим, кто вы и откуда, чтобы не сбиться…

От Советского Информбюро, 30 августа 1942 года

В районе северо-западнее Сталинграда наши войска вели бои с танками и пехотой противника. Бойцы Н-ского гвардейского соединения отбили несколько атак немцев и, перейдя в контратаку, заняли два населенных пункта. Большая часть немцев в этих населенных пунктах была истреблена, а остальные бежали, бросив на поле боя 16 орудий, несколько пулеметов, автомашины, 2 радиостанции и другое военное имущество. На другом участке неприятель предпринял несколько танковых атак. Совместными действиями пехотинцев и артиллеристов атаки противника были отбиты. В результате боя подбито и уничтожено 14 немецких танков.

Капитан первого ранга Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Морской волк». Карское море

Ну наконец-то! Идем.

Двадцать девятого утром пришел караван. Спасатель и резервный буксир «Сатурн», плавмастерская «Красный Горн», эсминцы «Гремящий» и «Сокрушительный», пара тральщиков, бывших рыбаков. Помимо «высоких гостей» – будущего адмирала Зозули со свитой штабных – в Диксон высадился целый десант спецов и особистов на предмет осмотра трофея, оценки его состояния, допроса пленных и отбора среди них «добровольных помощников» нам на переход.

Все с любопытством смотрели на наш «Воронеж». Им уже успели растрепать про бывшие у нас изначально Андреевский флаг и орла на рубке и про церемонию подъема в море флага нашего, во время которой офицеры были при погонах (надо полагать, товарищ старший майор с местными особистами и тут руку приложил). Так что, казалось бы, особых сомнений наша «легенда» вызвать не могла. Тем более что все было в жутком цейтноте. Мы вымели немецкие лодки из Карского моря – но было очевидно, что как только фрицы разберутся в обстановке, то пришлют еще. Когда разберутся – а потому давать им время мы не собирались. Кроме того, ожидался караван, PQ18, отправлявшийся из Исландии второго сентября, – и не позднее десятого эсминцы нужны будут в Баренцевом море.

Товарищ Зозуля не поверил, как и следовало ожидать. Не помогло даже категорическое утверждение Кириллова, что подлинная информация по «Воронежу» является секретом ОГВ – особой государственной важности, на ознакомление с которым разрешение может дать лишь нарком или лицо им уполномоченное. На что последовал ответ – в таком случае, товарищ старший майор, придумайте что-то более правдоподобное, а этот бред я доложить товарищу комфлота не посмею. Мы обязаны, поскольку война, знать, что на вверенном нам флоте происходит – это наше право и долг. Поскольку «Воронеж», насколько мы поняли, все же является кораблем РККФ. И вообще, если это ОГВ, так не будете ли вы так любезны показать приказ, в котором это объявляется?

Да, похоже, что страх перед НКВД в этом времени не столь велик, как нам казалось. Зозуля Федор Владимирович – седьмого года рождения, то есть сейчас ему всего лишь тридцать пять, во флоте с двадцать пятого, по знаменитому комсомольскому призыву, с июня сорок первого на Балтике, участвовал в таллиннском переходе, с зимы на СФ, начштаба Беломорской флотилии. После войны будет начальником Военно-морской академии, а затем начальником Главного штаба ВМФ и первым замом главкома. Причем, случай во флоте редчайший – получил звание адмирала и стал вторым лицом в ВМФ, нарушив флотские каноны: миновал должностные ступени командира корабля, соединения, поскольку с самого начала показал выдающиеся способности оперативно-тактического мышления и редкий организаторский талант вкупе с должными боевыми качествами. Один из тех, кто будет определять путь развития нашего флота, принимать решения. И по складу характера вполне способен принять опережающую информацию и следовать ей. А почему бы и нет?

– Александр Михайлович! – вставляю свое слово. – Дозвольте и мне мнение высказать. Я считаю, что Федор Владимирович вполне может быть допущен. Естественно, со всеми вытекающими.

– Уверены? – холодно спрашивает Кириллов. – Это нужно сейчас? Аргументируйте.

– Во-первых, организация перехода «Шеера» – если флотские будут не в курсе, то мне очень не хочется получить от своих. Во-вторых, задел на будущее. Когда Федор Владимирович станет, к примеру, главкомом флота, лет через двадцать.

– Что ж, решайте. – Старший майор оборачивается к Зозуле. – Поверите мне на слово и сами придумаете, что доложить комфлота? Или, если я последую совету товарища капитана первого ранга и внесу вас в реестр допущенных, вы узнаете нечто, весьма осложняющее жизнь, о чем вы без дозволения не вправе будете рассказать никому? Иначе за нарушение – простите, но ответите по всей строгости закона. Если выплывет – последствия могут быть для всего СССР. И, надеюсь, вы понимаете, что у вас не будет права попасть к врагу живым?

– В то же время ничто не мешает вам пользоваться полученной информацией, – добавляю я. – Ведь к кое-каким выводам вы вполне могли прийти сами. Очень полезным – когда вы и впрямь станете главкомом или начальником Главного штаба.

– Вы что, будущее можете видеть? – усмехается Зозуля. – Давайте уж показывайте. Не люблю недомолвок. Ну нельзя так – когда на флоте творится такое, а мы не готовы!

Поднимаемся на «Воронеж». На «Шеере», через который приходится перебираться, – столпотворение. Ремонт-наладка-освоение личным составом. Ясно, что идти на буксире, но 105-миллиметровые зенитки, их системы управления огнем, радар, связь, дизельгенераторы, а также такая проза, как жизнеобеспечение – освещение отсеков, вентиляция, вода, канализация – должны работать как положено. Ну и камбуз, конечно – хоть команда сейчас будет не штатные тысяча с хвостом, но кормить-то людей надо! Немцев десяток под конвоем провели – надо полагать, из числа «добровольно» согласившихся на помощь. Бег, крики, в корме шум работ – переборки герметизируют, откачивают воду. На «Воронеж» у борта ноль внимания – примелькался уже.

Будущий адмирал Зозуля пока молчит. Проходим в кают-компанию, достаю ноутбук. Привыкаю понемногу, как Саныч информацию организовал, по каталогам – где найти нужную. На экране кадры: БПК проект 1134 и четко различимая надпись на борту – «Адмирал Зозуля».

– Это что за… – Наш гость впервые удивлен. И сильно.

– Да не мистификация это, Федор Владимирович, станете вы адмиралом в нашей свершившейся истории. И корабль назовут в вашу честь – в строй войдет в шестьдесят четвертом, головной в серии, еще будут «Вице-адмирал Дрозд», «Владивосток» и «Севастополь». А вот уже развитие его, проект 1134А – «Кронштадт», тоже в Ленинграде строились, на «Северной верфи», и 1134Б – «Очаков», версия черноморская, в Николаеве. А вот это – наш «Воронеж», подводный крейсер, проект 949А, те же года, семидесятые-восьмидесятые.

– Так кто же вы? Откуда?

– Оттуда, Федор Владимирович. Вышли на учения в году две тысячи двенадцатом от Рождества Христова и провалились сюда, сами не знаем как. Знаю, что ученые наши экспериментировать пытались с пространством-временем «по гнусной теории Эйнштейна», да только у них даже в лабораториях не получалось ничего – и вот… Коль сомневаетесь, там, на компьютере – это устройство в нашем времени целый книжный шкаф заменяет – еще материалы есть, по военно-морской тактике, оружию, кораблестроению, вторая половина двадцатого века, и войны все, в которых флот участвовал. Хотите взглянуть?

– Да, пожалуйста.

Вот что значит хороший штабист! Быстро обрабатывать любую информацию, и принимать решения – это во все времена ценно. Довольно легко сообразил, что такое рабочий стол, как открывать-сворачивать окна, переходить по папкам, щелкать иконки, прокручивать текст. Причем ищет и читает весьма целеустремленно – в нескольких направлениях. Эта война – и конкретно здесь, на Севере. Послевоенная революция в военных флотах, переход их в ракетноатомную эпоху. Атомные лодки вообще – и наш «Воронеж»: какие задачи можно на него возложить.

Мы не мешаем. Кириллов говорит тихо:

– Все-таки зря вы, Михаил Петрович. Понимаю, опережающая информация, как вы говорите, очень даже полезна. Но сколько будет таких посвященных? Из высшего руководства – это само собой, из Генштаба, ученых и конструкторов – опять же придется. Много народа. Где-нибудь да утечет! А мы не готовы пока! Ресурсы все – на фронт, свободных мало. Освоить – не успеем. Вот если б году в сорок пятом, когда уже все активно внедрялось – чихали бы мы тогда на всех! А сейчас не столько от немцев, от «союзников» придется скрывать.

– Персональный отбор применить? – отвечаю. – Мы же знаем и личностные качества каждого. Можем решить – надежен или нет.

– Надейтесь, Михаил Петрович. А я вот думаю сейчас, что вице-адмиралу Головко сказать? И еще, придется вам впредь от флотских подальше держаться – не прокатывает легенда ваша на взгляд профессионала. Сначала Котельников, теперь Федор Владимирович. А если и англичане сообразят?

Идет уже второй час. С вахты докладывают, что товарища Зозулю ищут по какому-то делу. Гость наш, однако, не спешит, а, с сожалением закрыв очередное «окошко», интересуется подробно назначением и возможностями «компьютеров». Узнав, что они могут не только хранить, но и обрабатывать информацию и что именно на них мы за четверть часа ломали любой немецкий шифр – это при том, что у англичан на взлом четырехроторной «Энигмы» даже в лучшие времена будут уходить сутки – Федор Владимирович вцепился в нас мертвой хваткой. И успокоился лишь после клятвенного обещания Кириллова и моего передать один компьютер в разведотдел СФ, естественно, с полным соблюдением секретности. Причем там, в отдельном скрытом и запароленном разделе, будет лежать вся литература, которую мы сейчас показали.

Зато на совещании с флотскими было куда легче, имея Зозулю на нашей стороне. Вещи там обсуждались достаточно важные. В том числе и для нас. Это в веке двадцать первом атомарина-охотник в составе конвоя или эскадры обычное дело – в этом же времени практики взаимодействия кораблей охранения с противолодочной подлодкой не было вовсе, и мне пришлось довольно долго объяснять азы этой тактики командирам эсминцев (позже я узнал, что уже после моего ухода Кириллов с одобрения Зозули объявил: «черт с „Шеером”, не дотащим – невелика беда, но вот если вы К-25 по ошибке утопите, трибунал гарантирую железно. Так что если местоположение „двадцать пятой” точно неизвестно – то любую лодку бомбить запрещаю категорически! А вообще – эсминцам сосредоточиться на ПВО, а с немецкими субмаринами К-25 разберется сама»). И второе, не успели ли немцы выставить на мелководье с подлодок донные неконтактные мины. Что очень серьезно: если якорные мины мы могли обнаружить сонаром, то донные брать надо лишь трал-искателем, которого у нас, естественно, не было. Эту проблему решали сразу несколькими путями. Все шесть МБР-2 практически непрерывно висели над морем, контролируя район. Курс нашего перехода намеренно проложили глубже изобаты пятьдесят. И наконец, при выходе из порта до упомянутой изобаты, впереди нас шел один из тральщиков – простите, мужики, но если что, ваши жизни и корабль менее ценны!

Но ничего не случилось – пока. На глубокой воде сформировали походный ордер: впереди тральщик, слева и справа в голове эсминцы, за ними основная часть каравана – «Дежнев» с «Шеером» на буксире, тут же «Сатурн» и плавмастерская, замыкают строй второй тральщик и лодки К-22 и Щ-422. Ну а мы, естественно, под. Идем, слушаем, периодически всплываем на перископную, выставив антенну – связываться так оказалось надежнее, чем по ЗПВ. Зачем связываться – ну просто показать конвою, что мы здесь, в какой конкретно стороне.

Идем. Наверху солнце полярное светит – а мы малым ходом, в глубине, прослушивая горизонт. Пока все тихо.

Подводная лодка U-376, командир Фридрих-Карл Маркс.

Пролив Карские Ворота, 30 августа 1942 года

Глубина шестьдесят метров, мы на грунте. Приказ всем соблюдать тишину, как под глубинными бомбами, если хотите жить! В этом проклятом Карском море пропало уже пять лодок за две недели – все наши, посланные сюда. Штабные, правда, говорят, что U-251 «по ошибке» торпедировала U-601 – во что верится с трудом. Слишком уж опытен был старина Грау, чтоб спутать 251-ю, о нахождении которой в районе он отлично знал, с русской подлодкой, которой там совершенно нечего было делать! А слухи, что он со всей командой, переметнулся к русским и сам стрелял в «Шеер» – это просто неуклюжая попытка свалить на нас чужую глупость и трусость! Где это видано, чтобы боевой корабль великого рейха спустил в бою флаг – и перед кем, славянскими недочеловеками?

А в итоге нас дернули сюда, отменив выход к Исландии – все отсеки забиты продуктами, на долгий поход. Нам приказали утопить этот злосчастный «Шеер» – наплевав, что там, возможно, весь экипаж, тысяча человек, запертые в самых нижних отсеках – и ведь русские не будут никого спасать! Но как сказал адмирал – для них лучше считаться с честью погибшими, чем служить русской пропаганде. Так что уж простите – вы сегодня вытянули несчастливый билет!

И здесь было страшно. Именно потому, что мы побывали в зоне самой свирепой охоты, возле Британских островов, и помним, как гоняли нас там. Англичане все ж кое-чему научились – но и там мы никогда не теряли пять лодок за две недели. Здесь же мы не видели пока ни одного противолодочного патруля, разве что самолет пару раз пролетал, по меркам Атлантики – несерьезно! Но здесь было что-то еще более опасное, невидимое – и потому намного более страшное.

Оттого и лежим на грунте. Не входя в это злополучное Карское море, а заняв позицию в проливе, миновать который русские никак не могут. Все механизмы, кроме самых необходимых отключены – потому нас услышать трудно. Но «с нами Бог», только если сам не зеваешь – потому лежим в полной тишине.

Нашей U-376 досталась позиция самая западная – и, надеюсь, самая безопасная. К востоку от нас U-408, а еще дальше U-88. Командиры там, из молодых – не терпится им счет увеличить. Что ж, вы подраните – мы добьем, почести кому? Ну, а если вам повезет больше – поздравлю, умолчу лишь, что у нетерпеливых таких шанс выжить куда меньше, ну а у нас соответственно… Зачем крест мертвецу?

У меня лучший акустик флотилии Ханс Хубе, «Моцарт», говорят, что он и в самом деле пианистом был. Не уши у парня – а бриллианты. В Атлантике обнаруживал конвой за двадцать миль. И что только мне не предлагали, чтобы сманить его на другую лодку – черта с два! На субмарине хороший акустик – это лишний шанс на жизнь.

Холодно. Освещение – едва горит. Воздух – тяжелый уже. Как в гробу. Сколько еще нам так лежать? Мысли лезут нехорошие – что мы уже заживо похоронены, никогда больше не увидим солнечного света. Скорей бы завершилась эта проклятая война. Когда падет этот проклятый Сталинград? Когда-то мы боялись, что война завершится слишком быстро – чтобы мы успели получить заслуженную долю побед, чинов, наград. Но все больше наших не возвращается – а конца войны не видно. Этот проклятый ефрейтор. неужели Грау все же решился?

Еще сутки – и мы уходим. Есть предел человеческой выносливости. Видит Бог, мы честно старались и сделали все, что могли.

– Шумы винтов. Идет конвой!

Молодец, «Моцарт»! Проходит еще почти час. Можно уже детально различить цели. Два эсминца, тип «Громкий» – их винты не спутать с купцами или рыбаками, четыре как раз рыбаки или торгаши – тихоходные, паровые, два в хвосте, что-то дизельное – тральщики?

– И еще кто-то, герр Маркс. Очень тихий, идентифицировать не могу. Катер-охотник? «Восемьдесят восьмая» откачивает балласт и работает рулями на всплытие! Гидролокатор! Торпеда в воде. Взрыв – совпал с пеленгом «восемьдесят восьмой». Звук разрушения прочного корпуса.

Торпеда – по лодке под водой, на глубине? Как?!

– Снова гидролокатор – сигнал очень четкий. Мне кажется, источник не на поверхности – на глубине. Приближается. Русские наверху – идут прежним курсом. Гидролокатор приближается. Это… это подлодка, командир!

Русские построили лодку-истребитель, которая может стрелять под водой по субмаринам? С торпедами, наводимыми по локатору или по проводам?

Надо что-то предпринять. Даже на фоне дна стальной корпус лодки даст на локаторе четкий сигнал. Надо уходить – немедленно! Или лежать, в надежде, что пройдут мимо.

– «Четыреста восьмая» продувается, всплывает. Идет полным ходом на русскую субмарину!

Что хотел сделать Рейнгард фон Гуттен, командир U-408? Уйти, нырнув под конвой, как когда-то делал в Атлантике, или в отчаянии таранить русскую субмарину, чтоб захватить врага с собой? Если второе, то фон Гуттен грубо ошибся, поверив своему акустику; на субмаринах «тип VII» никогда не было гидролокатора, только шумопеленгатор. (Зная скорость изменения пеленга на цель и скорость самой цели, можно определить расстояние – первый параметр дал ШПС, второй же, классифицировав цель как подлодку, акустик посчитал за обычные четыре узла, в то время как на самом деле «Воронеж» в тот момент имел девять. Что для стандартной дизельной лодки тех времен было близко к предельной под водой, разряжающей батареи за один-два часа. Результатом же была ошибка в определении дистанции больше чем вдвое.)

– Торпеда в воде… Взрыв… Звук разрушения корпуса.

Погибла и U-408. Мы – следующие. Теперь ясно, что стало с остальными. Русские запустили в море волка, который режет нас, как овец. И это оказалось опаснее, чем британские корабельные патрули. Что делать? Пытаться таранить, как «семьдесят седьмая»? Не успеем – торпеда по ней пошла, едва они оторвались от грунта.

– Срочное всплытие. Продуть все, моторы на полный! Радисту – приготовиться передать сообщение: «Торпедированы лодкой на глубине, самонаводящиеся, гидролокатор». Открытым текстом – шифр не успеем. Артрасчету – приготовиться. Может, выиграем еще несколько секунд. И – прощайте.

– Фридрих, если лишь выиграть время, может, спустим флаг? Депешу передадим, но и сохраним жизнь экипажу.

– Торпеда в воде, идет на нас!

Продуваем все цистерны, еще на глубине – плевать на скрытность. Когда в лодку ворвется вода, важен будет каждый килограмм дополнительной плавучести. Для тех, кто останется жив.

Попадание на глубине двадцать. В дизельный отсек – все, кто там был, захлебнулись сразу. U-376 вздрогнула – только бы не пробило воздухосистему, только бы не сдохли моторы – тогда сразу камнем на дно, давление начнет ломать переборки, конец! Нет, продолжаем всплывать, медленно, еще медленнее – но всплываем. На глубомере – рубка и антенны должны уже выйти из воды!

– Давление в системе падает – воздух утекает! Теряем плавучесть, долго не продержимся. Электромоторный говорит, их заливает!

Значит, не спасение, а отсрочка. Затапливаются кормовые отсеки и кормовая группа цистерн. Когда уровень затопления станет критическим, лодка пойдет на дно. И это может случиться через секунды.

А тем, кто оказался отрезан в электромоторном, в самой корме – надеюсь, вы попадете в рай. Вам никак уже не выбраться, но продержитесь хоть минуту, вытяните нас!

– Радист, связь! Всем прочим – оставить корабль.

Выскочить успели восемь человек, когда лодка вдруг ушла на дно и вода стала хлестать в открытый люк, на головы карабкавшихся наверх. Четверых затянуло в воронку – и лишь четверо еще держались в ледяной воде, когда подошла шлюпка с русского тральщика.

Фридрих-Карл Маркс был среди спасенных. Акустика не было. И радист остался в лодке – до конца.

Берлин, Рейхсканцелярия. 30 августа 1942 года

– Нет, вы объясните мне, Редер, что сделал флот – кроме того, что меньше чем за месяц потерял почти половину своего состава без нанесения врагу какого-либо ущерба! Расписывая мне ваш «Вундерланд», вы обещали успех, превосходящий битву за Атлантику: истребление русского судоходства в тех водах на годы вперед, полное разрушение их Северного морского пути! Где результат – вы, бездарность! Германский боевой корабль сдался, не исчерпав возможности к сопротивлению! Сдался после боя не с равным противником, а с каким-то почти безоружным пароходом! Вы знаете, что фотографии из русских газет – этот «Сибиряков» на фоне «Шеера» со спущенным флагом и шлюпок со сдающимся экипажем – публикуют газеты всего мира?! Знаете, какими комментариями это сопровождается – в адрес кригсмарине, Германии и меня лично?

Редер, Дёниц и другие флотские чины стояли навытяжку, как новобранец перед фельдфебелем. Гитлер был в бешенстве – орал, топал ногами, голос его срывался на визг.

– …в то время, как мой вермахт и мои люфтваффе сражаются за Германию, приближая окончательную победу, флот прохлаждался в безделье, занимаясь черт знает чем, но только не сражениями! Зачем мне эта гора бесполезного железа, которого не хватает доменным печам рейха для производства танков и пушек? Сколько нефти потребил флот, которая так нужна для люфтваффе? И я знаю, в чем причина, Редер – не вы ли всячески противились распространению во флоте, в отличие от прочих родов войск, подлинно арийского духа, идей национал-социализма? Не вы ли утверждали, что профессионализм, традиции и выучка важнее? Не вы ли всячески препятствовали очистке флота от лиц еврейской крови? Ваш коллега Дёниц подтвердит – в подводных силах этот дух и идеи присутствуют в несравненно большей мере, и оттого подводники рейха воюют намного успешнее, чем ваши линкоры и крейсера!

– Вас неверно информировали, мой фюрер! – выкрикнул Редер. – «Шеер» вынужден был спустить флаг после того, как субмарина U-601, переметнувшись на сторону так называемой «Свободной Германии», изменнически торпедировала наш корабль посреди ледяного моря, поставив наших моряков в безвыходное положение. Альтернативой была лишь бессмысленная смерть среди льдов! Причем эта же субмарина еще до того так же предательски нанесла удар по своим же товарищам с U-251, а, повредив «Шеер», принуждала его сдаться русским, заявив, что в противном случае потопит его, а затем расстреляет спасавшихся на шлюпках – так как это условие поставили русские, принимая предателей в свои ряды! Не будь этого, «Адмирал Шеер» уничтожил бы русский конвой и разгромил бы порт Диксон – главную русскую базу в тех водах. Теперь же, очень может быть, бывшая наша субмарина под русским флагом будет топить наши корабли. Я могу доказать все сказанное – у меня есть копии радиограмм с U-601 «Шееру», как доставленные самолетом вместе с боевым флагом корабля, так и не доставшимся русским, так и принятые нашими радиостанциями в Норвегии.

Какое-то время Гитлер лишь беззвучно разевал рот, как вынутая из воды рыба. Затем заорал еще истошнее:

– Я всегда знал, что Германия непобедима в честном бою, но уязвима для подлой измены, которую надо выжечь каленым железом! И я сделаю это! Весь экипаж U-601 заочно приговорить к казни, должной немедленно быть приведенной в исполнение при попадании в наши руки! Всю родню изменников – в концлагерь, в назидание остальным! Я знаю, что надо сделать, чтобы подобное больше никогда не повторилось! В экипаж каждого корабля, каждой подводной лодки включить особого человека в ранге, равном командиру – члена партии, верного идее! Его задача – контролировать все, ни один приказ без его визы не будет иметь силы! Это на первое время, ну а в дальнейшем… Я пока не решил, нужны ли мне большие корабли, Редер. Если подводники почти поставили Англию на колени, то что сделали ваши линкоры, за исключением бесславной гибели? Утопили два десятка транспортов? За то же время лодки топили сотнями! Уничтожили «Худ»? За то же время лодки утопили «Роял Оук» и «Бархэм»! Вы не считаете, что праздное существование нескольких тысяч бездельников весьма пагубно действует на моральный дух честных воинов рейха?

– Но, мой фюрер! – выкрикнул Редер. – Такой театр боевых действий, как Норвегия, нельзя удержать без флота! Надводный флот страшен для противника уже тем, что существует – «fleet in being», это известно еще с той войны!

– В эту войну кое-что изменилось, Редер. Их адмирал Тови хвастался в их поганой газетенке, что в эту войну уже провел больше в времени в море, на линкоре, чем в ту войну на эсминце! Пока вы храните верность замшелым принципам, враг совершенствует свою тактику! И если вы погрязли в рутине, которую считаете «профессионализмом», – то тем хуже для вас! И я знаю, что сделаю, Редер, для быстрейшего насаждения во флоте подлинно арийского духа и ценностей! Я подчиню флот СС, чтобы они первым делом устроили там великую чистку, без жалости убрав всех бездарных, нерешительных, а также лиц неарийского происхождения: что терпимо для обывателя и даже рядового – абсолютно недопустимо для офицера СС!

Редер побледнел и закатил глаза. Воображение рисовало страшную картину – бывшие лавочники и мясники в черных мундирах распоряжаются на мостиках кораблей, шпыняя кадровых морских офицеров в третьем поколении, как боцман новобранцев.

– Я дам вам последний шанс! – чуть снизил тон Гитлер. – Очень скоро из Исландии большевикам отправится очередной конвой, PQ-18. Им мало разгрома PQ-17 – не обольщайтесь, Редер, это заслуга люфтваффе, не ваша! Принесите мне еще более громкую победу – вы, ваш флот, а не орлы Геринга! Тогда я буду судить о вашей полезности. И если мой вердикт будет отрицательным – клянусь, я подчиню вас СС! И пусть тогда рейхсфюрер и гестапо разбираются с вашим недоарийским духом и замаскировавшимися евреями в ваших рядах! Это ваш последний шанс, и другого не будет!

Где-то на борту подводной лодки «Морской волк»

– Не понимаю, что вы от меня хотите!

– Взаимодействия, Сергей Степанович. Не буду долго ходить вокруг – перейду к сути. Вы знаете, что за разговоры ведет в команде известная вам личность? И считаете, что это можно оставить без последствий?

– Товарищ старший майор, простите, но я лучше знаю наших людей. Обычный интеллигентский треп, за который вовсе не следует.

– Если бы так, Сергей Степанович. А если он к действию перейдет, наш пламенный вьюнош с огнем в сердце, вообразивший себе невесть что? Я, знаете, успел на этом корабле инструктаж пройти – что можно, а что нельзя. И многократно наслышан, что запросто здесь – не тот клапан открыл, не тот рубильник повернул, и всем тонуть или гореть придется. На земле еще можно позволить себе презумпции всякие. А тут – голая целесообразность: вы до конца похода дожить хотите? Я помирать не тороплюсь.

– Откуда вы знаете про разговоры? Успели уже агентурой обзавестись?

– Ну, Сергей Степанович, давайте не будем еще и шпионские войны на этом корабле разводить. И вместо дела искать, кто в экипаже у кого в «доверенных» ходит. Дело у нас одно, и против общего врага. Знаю я про эти разговоры – и этого достаточно. Пора пресечь, и решительно, если не хотим сюрпризов. Уж поверьте, я с реальными, не вымышленными врагами дел имел достаточно – диверсантами, шпионами, вредителями и прочими пособниками. Намного больше, чем в ваше мирное и сытое время.

– Но все же – хватать человека за одни лишь слова?

– А вы будете ждать, пока он что-нибудь сделает? Тут уж простите, Сергей Степанович, – я вынужден вам напомнить, что подняв флаг СССР, вы тем самым признали себя в юрисдикции советских законов этого времени. А вы все для нас слишком ценны, чтобы так рисковать. Со всей информацией на этих компьютерах, литературой, да просто знаниями и опытом каждого члена экипажа – вы для этого времени все равно что Александрийская библиотека, которую пророк Магомед сжег. И мне очень не нравится, когда в ней кто-то со спичками играет. За такое и руки поотрубать не грех.

– Ну а от меня-то вы что хотите?

– Как это – что? А кто будет собственно процедуру проводить? Ваша епархия – вы и командуйте! Да не беспокойтесь, грех такие знания – и на лесоповал. Работать будет по специальности.

– Я командиру доложу. Как он решит.

– Конечно, Сергей Степанович, ваше право. Мы законы соблюдаем. По которым строжайше предписано было нам, даже в тридцать седьмом, увольнять любого военнослужащего только и исключительно с письменного согласия его непосредственного начальника.

Капитан первого ранга Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Морской волк»

– Есть готовность!

– Отсчет пошел, наращивайте мощность.

Интересно, откуда у меня в голове голоса? И что это за язык? Странно, язык точно не знакомый, но слова почему-то понимаю.

– В поле присутствует посторонний объект. Запуск остановить?

– Запуск продолжать, объект игнорировать.

– Нарушение пункта… быр-быр… гыр-гыр…

– Объект технологический, категории пять, возможны изменения в… быр-быр… гыр-гыр…

– Объект уничтожить.

– Нарушение пункта… мыр-мыр… тыр-тыр…

– Перенести из этой же реальности аналогичный объект для уничтожения первого.

– Объект-аннигилятор найден – атомная подводная лодка, тип «Вирджиния».

– Аннулирование нарушения. быр-быр. принято. К пуску готов.

– ПУСК!

Какое-то мельтешение перед глазами. И я проснулся.

Вот блин – приснится же! Чтоб еще раз Конюшевского перед сном читать!!

И самое главное, снова заснуть не удалось. Товарищ старший майор настоятельно попросил «по делу, не требующему отлагательств». Двужильный он, что ли – вообще не спит? Что там еще случилось?

Вид у меня был – наверное, как у некстати проснувшегося зимой медведя. Что заметили все бывшие в ЦП, куда я заглянул первым делом для порядка. Оказавшийся там Саныч даже спросил меня – что случилось?

– Да сон приснился дурацкий! – отвечаю. – Что сила, нас сюда закинувшая, для восстановления равновесия послала вслед штатовского охотника «Вирджинию». Чтоб, значит, нас найти и уничтожить. Не машина времени – а проходной двор!

Посмеялись все. И оператор ГАК – тоже.

Когда я узнал, что за дело ко мне у товарища старшего майора – то сначала охренел, а затем обозлился еще больше. И категорически заявил, что за одни слова никакого согласия на арест человека из моего экипажа, пусть даже и прикомандированного, не дам – по крайней мере, пока не получу четкий ответ, был это просто треп или реальная подготовка к действию.

– Брата Ильичева тоже ведь за это… – некстати ввернул Григорич. – Они же сотоварищи, лишь в письмах писали, что хорошо бы батюшку-царя… И не факт, что стали бы что-то делать сверх трепа – но жандармы переписку прочли и…

Я читал про Сашу Ульянова несколько другое, но благоразумно промолчал. В конце концов, разборки на берегу и в походе – это совершенно разные вещи. Незаменимых у нас, может, и нет – но и лишних людей тоже!

Чтоб не откладывать, организовали все тут же, благо обстановка позволяла. В кают-компании за столом расположились рядом со мной Григорич и Пиночет – чем не «тройка»? – плюс старший майор в роли прокурора. Большаковцы Шварц и Брюс играли роль конвоя, приведшего обвиняемого, свидетелей же вызывали по «Лиственнице» по одному – заслушав показания, отпускали. Должность адвоката осталась вакантной, но, поразмыслив, я решил судить по справедливости, лично вмешиваясь «в защиту», если увижу повод.

Все без исключения свидетели охотно подтвердили, что гражданин Безножиков Родион Ростиславович, 1986 года рождения, русский, беспартийный, неоднократно вел разговоры, подрывающие боевой дух экипажа. Что, попав сюда, мы нарушили мировое равновесие с еще неизвестными последствиями в будущем. Что будет крайне опасным отдавать сталинскому СССР ядерные боеголовки, могущие нарушить послевоенный баланс сил и побудить к захвату всей Европы. Что чрезмерное усиление СССР и слишком быстрая и легкая победа снизят значение этой победы в памяти нашего народа. Что общественный строй «демократия» при этом сильно уменьшится в мировом масштабе – что также будет плохо с точки зрения общечеловеческих ценностей. Что мы должны выбросить ядерные торпеды и ракеты за борт, а лучше бы и саму лодку затопить; а для полного же сохранения равновесия надо как-то скомпенсировать тот сдвиг в нашу пользу, который уже произошел от наших действий.

– Что значит «скомпенсировать»? – спросил старший майор. – Советские корабли перетопить в таком же количестве? Или информацию – в уплату немцам?

Родик что-то завилял, невнятно заявил, что это он говорил вообще, абстрактно. Но Кириллов уже вцепился в него, как клещ.

– А что вы имели в виду, говоря, что усиление СССР повредит каким-то общечеловеческим ценностям или интересам? Где вы нашли такую державу – «общечеловеков»?

Тут старший майор попал в больное место. Мы все, жившие в двадцать первом веке, очень хорошо помнили, как нас и с высоких трибун, и по телеящику, призывали к «общечеловеческому» в ущерб своему собственному – считая «общечеловечеством» исключительно Запад. Успел Кириллов про это узнать, или он сделал вывод, видя нашу реакцию – но он продолжал копать с усердием крота:

– Я повторяю вопрос: чем, по вашему утверждению, усиление советского строя может угрожать мировой цивилизации? Чем-чем, повторите? Единомыслием? И чем это плохо?

Не бойтесь тюрьмы, не бойтесь сумы,

Не бойтесь мора и глада,

А бойтесь единственно только того,

Кто скажет: «Я знаю, как надо!..»

Галич, кажется? Интересно, а как он представлял себе иное – на корабле в походе? В воюющей стране? Да и даже при том же «море и гладе»? Когда нужно сконцентрировать все силы на главном – и демократия просто убийственна? Мы не Европа, Русь – у нас всегда хватало бед, и неурожай, и холод, и татары, и карлы с наполеонами – и потому, тягло у нас исторически было сильнее, чем право, что и за сколько (хотя это лишь мое личное мнение). Но вот какого… этот дурачок здесь такой разговор затеял? Ежу ведь понятно, что подводная лодка в боевом походе – это явно не тот случай, чтоб о демократии рассуждать!

Понятно, отчего все слушавшие или просто посылали на… или спешили доложить Пиночету или Кириллову. Вот и огреб мальчик неприятностей по полной, причем по собственной дури! Помнится, и Солженицын в нашей истории получил лагерный срок за то, что в письме другу (просмотрено военной цензурой!) распространялся, какой му… Сталин – это какой на то могучий интеллект надо иметь, чтоб не сообразить?

Ладно – надо решать конкретно, что делать дальше. Жалко дурачка. И спец ценный.

– Товарищ старший майор! – говорю. – Все же есть смягчающее обстоятельство: доказано неопровержимо, что никаких действий он не замышлял. Кстати, а почему? Не решился – «тварь я дрожащая, или право имею», а, Родион?

Если бы он стал сейчас орать про свободу, демократию и прочая, я бы однозначно отдал его Кириллову. Сказал бы – тащ старший майор, забирайте его, и хоть в шарашку, хоть в ГУЛаг. Ну не люблю я дерьмократов просто! Но эта упертость вызвала бы у меня хоть какое-то подобие уважения.

Родик же сдулся. И стал с самым жалким видом говорить, что он лишь указывал, как по совести мы должны поступать, я вообще тут не выбирал. И мусолил это минуты три, пока мне не стало противно.

– Интеллигенция! – сказал я, хлопнув по столу ладонью. – Совесть нации из себя мните, а как ответственность брать, так нас тут нет? Гнилая интеллигенция – кто так сказал, не помню, но прав был на все сто! Нет, товарищи, такие тоже нужны, как ремесленники умственного труда. Все ж человек в оружейники пошел, не в банкинг-маркетинг – значит, голова у него есть. Вот только боже упаси такому, как академику Сахарову, в политику лезть и жизни учить: железки проектируешь, науку двигаешь, хорошо это у тебя выходит – этим и занимайся! Александр Михайлович, как вы предполагаете его использовать?

И тут Родик выдал. Да так, что мы тихо охренели – ну, как персонажи «Бременских музыкантов», слушающие лающего кота.

– Товарищ командир, ну при чем тут либеральные ценности, ну как вы не понимаете! Вы поймите, мир надо рассматривать в виде сложнейшей системы взаимоотношений. С массой положительных и отрицательных обратных связей, жестких и с фазовыми запаздываниями. Наше же воздействие на этот мир можно рассматривать как ударное воздействие дельта-функцией, где время воздействия стремится к нулю, а амплитуда к бесконечности. Но тогда логично предположить, что с большой долей вероятности могут возникнуть незатухающие автоколебания.

Петрович выразительно покрутил пальцем у виска. А товарищ старший майор на время выпал в осадок и лишь чуть спустя с опаской спросил:

– Михаил Петрович, у вас там ТАКИХ много?

– Хватает! – буркнул я. – И такие, которые на науке помешаны, еще самые безобидные. Ну так что делать будем с этим чудом в перьях?

– По специальности использовать, а как еще? – развел руками Кириллов. – Война ведь! В НИИ и КБ все сейчас как в шарашках, без отпусков и выходных. Так что не обессудь… Время не то, чтоб позволить кому-то на диване отлеживаться, как Васисуалию Лоханкину. Ну а как себя покажешь за время – тогда и решим. Короче – приговаривается там… с отсрочкой исполнения до конца войны. Ты понял шанс свой, гигант мысли и отец российской демократии?

Ну, кадры у Лаврентий Палыча! Читал, что в сорок пятом попал к нам в Германии некто Николас Риль, в немецком атомном проекте отвечавший за обогащение урана – уроженец Риги, бывший белогвардеец, белоэмигрант, в двадцатых активный антисоветчик. Так Берия, вместо того чтобы сгноить за такую биографию на Колыме – приказал взять этого Риля в наш «Атоммаш» на ту же должность: на обогащение материала! Здраво рассудив, что свои будут стараться по возможности, а этот носом землю рыть, доказывая свою полезность! И оказался полностью прав, поскольку этот Риль стал в итоге академиком, лауреатом Сталинской премии и Героем Соцтруда.

– Тогда закончим, раз все ясно. Нет возражений?

Сигнал «Лиственницы» – командиру срочно в ЦП. Блин, что там еще?

– Михаил Петрович, кажется, у нас гости!

Этого только не хватало. Опять фрицы лезут? Надоело уже, ей-богу! Вчера троих утопили походя – это, конечно, хорошо они придумали, на грунте тихариться, но только оторвались, как все! Ну не ровня нам по скрытности подлодки этих времен! Нет, теоретически атомарина много шумней – там, кроме главных турбин, еще и турбогенераторы, насосы второго контура, конденсатные насосы, насосы третьего и четвертого контуров, насосы главных конденсаторов (а это киловатт триста), холодильные машины – и еще пар в клапане травления свистит, либо стучит сам клапан, если ЭУ с запасом мощности, чтоб ускориться сразу. А на дизельной – только главные моторы на малой скорости, пара-тройка вентиляторов (гребного и поста акустика), гирокомпас и умформеры акустиков. Так что теоретически шум должен быть меньше в разы – но вот о малошумных винтах с большим количеством лопастей (чем меньше лопастей, тем больше каждая из них шумит) тогда не задумывались. Механизмы, в том числе и ходовые, крепили прямо на корпус, без амортизации. Вал и его подшипники почти никогда не амортизировались (эксперименты были, в серию не пошло). И форма корпуса тех лодок с выступающими обтекателями пушек и рубки и незащищенными шпигатными отверстиями – это тоже при обтекании лишний шум. Короче, встретив и утопив торпедами аж девять штук фрицевских «семерок», я укрепился в убеждении: субмарина этой войны, подкрадывающаяся на глубине со скоростью в узел-два, на расстоянии даже пяти миль, для нашего ГАК – уже цель, ну а ближе – анекдот «тихо и незаметно крадется слон по посудной лавке».

– Пеленг триста семнадцать, дистанция свыше пятидесяти (кабельтовых). Сигнал очень слабый. Периодически пытается облучать нас локатором, в активном. Сигнал опознан в базе данных.

Мля!!! Боевая тревога!

Локатор – значит, не «семерка»: не было у них активной ГАС. Наших кораблей и лодок тут быть не должно – предупреждали. А кто еще у нас есть в базе из этих времен, раз компьютер опознал? А если не из этих? Если тот сон в руку? Или не сон, а каким-то образом пойманная «передача»? Неужели и впрямь «Вирджиния»?

Холодная ярость – и полная мобилизация. Плевать мне на все ваше галактическое равновесие! За мной СССР сорок второго! И столько еще не успел сделать, информацию передать, «Тирпиц» утопить; да ведь если проиграем – они ведь не остановятся, чего-то там восстанавливая, и «Шеер» тоже на дно, и наших всех.

«Вирджиния» – противник, конечно, опасный. Но вот «Пакета» у нее нет, и ГАК не лучше нашего. Еще поиграем!

– Цель по базе данных?

– Не опознана. Внесена в базу 12 июля 1942 года.

Тьфу, черт! Точно – был у нас, еще в Атлантике, контакт с кем-то, «портрет» записали – по утверждению Саныча, то ли «девятка», то ли англичанин.

Но «девяток» вроде в 11-й флотилии кригсмарине не было. И был ли на них гидролокатор? А если англичанин, то что он делает здесь, на меридиане острова Колгуев?

Цель пока не пытается сближаться. Идет параллельным курсом, изредка включая локатор в активном режиме. Что дальше?

– Пеленг двести семьдесят пять, дистанция двести – множественная цель. Дизельная, опознание по базе… Две «семерки» в надводном положении, идут на сближение!

Уточки плывут – на утоп. Если бы не этот мутный у нас на фланге. А если все-таки?..

– Классифицировать цель один! Дизельная или атомарина?

Течет время в молчании.

– Дизельная, под моторами, тащ командир! С большой вероятностью – процентов девяносто!

Гора с плеч. Топить или не топить? В принципе, мы ее свободно достанем – что УГСТ, что «малютками». А если все ж наши – в прикрытие?

– «Портрет» не совпадает ни со «Щукой», ни с «Катюшей».

Это гарантированно – уж данные по К-22 и Щ-422 в совместном маневрировании мы списали во всех ракурсах, на всех режимах, на различных дистанциях. А кто там еще был у нас, в североморском подплаве? «Декабрист» – одна штука, Д-3, шесть «малюток», нет, пять, М-175 погибла в январе – но «малюткам» сюда просто дальности не хватит. «Ленинцы», подводные минзаги – пока нет, Л-20 и Л-22 придут в октябре, Л-15 с ТОФ – весной сорок третьего. Еще две «Эски», С-101 и С-102, вот эти, черт возьми, имеют конструктивное сходство с «немками», а значит, и шум… Но вот что «Эске» здесь делать?

Пожалуй, можно всплыть на перископную, поднять антенну. На всякий случай «Пакет» в полной готовности – противоторпедной.

– Александр Михайлович! – зову Кириллова. – Срочно запросите по своему каналу штаб флота, есть ли здесь наши ПЛ? Кроме Котельникова и Видяева, конечно.

Товарищ старший майор ситуацией проникся. Составили, отправили. Ныряем.

Цель один – по-прежнему. А вот «немки», судя по изменившемуся сигналу, пошли на погружение. Ну да, вполне могли уже видеть мачты нашего каравана. И, между прочим, не так уж далеко от цели один. А она не выказывает никаких признаков враждебности к «семеркам».

Быстро подвсплываем, выставляем антенну. Эсминцы ретранслируют нам пришедший на наш запрос ответ из штаба. Ни наших, ни союзных лодок в нашем районе быть не должно.

Ну и хватит. Считаем цель один «девяткой», флагманом группы ПЛ, наводящей на нас остальные. С лодками мы справимся, но ведь и авиацию вызвать может!

– Бурый! По цели один, УГСТ, две – нет, пока одну, еще две наготове! По целям два и три – «Пакетом».

БИУС загружена, отсчет пошел. Залп!

С «семерками» ясно было и так. Но я с волнением ждал доклад о судьбе «мутной» цели один. А вдруг сейчас выпустит имитатор, поставит помехи, совершит противоторпедный маневр, в общем, сбросит личину – десять-то процентов вероятности наш акустик оставил! – и привет, «Вирджиния»!

Нет, не было ничего. Правда, пыталась цель совершить что-то вроде маневра, резко повернув и пойдя на глубину – слышен был скрежет, как пальцем по гребенке, горизонтальные рули! Против УГСТ – даже не смешно!

– Цель один – пеленг совпал! Взрыв! Звук разрушения корпуса.

Ну вот и все. Утопили. Интересно все же, кого?

Сутки спустя. Мурманск, Британская военная миссия

– Позвольте спросить, Дженкинс, каким местом вы думали, посылая корабль фактически на убой? Объяснения будут, или вы просто идиот?

– Осмелюсь доложить, сэр, это было вызвано крайней необходимостью в свете всех этих событий получить ответ на вопрос о причине столь выдающихся успехов русских. Предательство кого-то из чинов кригсмарине? Просто удача? Или же что-то новое, могущее кардинально изменить баланс сил, как на этом театре, так и в морской войне в целом? И боюсь, сэр, судя по печальному результату – третье, это наиболее вероятно.

– С чего вы взяли? Русские пока лишь объявили о пленении «Шеера». И вроде бы какая-то немецкая лодка перешла на их сторону.

– Боюсь, что не все так просто, сэр. По плану операции «Вундерланд», сообщенному нам русскими, кроме «Шеера» было задействовано еще пять подлодок. И они действительно перешли в Карское море, что подтверждается данными радиоперехвата. Выход на связь раз в сутки – обычная практика кригсмарине. И вдруг, в течение недели все они замолкают. После чего нам удалось проследить, туда прошли еще три U-бота – и также вдруг исчезли из эфира. И это когда по ситуации должен идти интенсивный радиообмен. Не нужно большого ума, чтобы предположить: немцы должны будут пытаться утопить «Шеер», пока русские ведут его к себе на завод, дабы восстановить в полной боеспособности! Вывод – с большой достоверностью, все эти лодки потоплены. И еще большее подозрение вызывает то, что русские не объявляют об этом. Понимают, что это не может не вызвать вопросов – прежде всего от нас.

– Вы полагаете, у русских появилось какое-то новое средство противолодочной борьбы? Я бы не стал делать столь далеко идущие выводы из одной перехваченной радиограммы. Очень невнятной и открытым текстом: похоже на грубую дезинформацию!

– Я тоже не стал бы, сэр. Но вспомните потопление «Лютцова» и запоздалое заявление русских про К-25, хотя поначалу они сами были в недоумении.

– И где тут связь с событиями в Карском море?

– Две загадки подряд, близко по времени и месту. Логично предположить, что связь есть. А если русские и в самом деле изобрели самонаводящиеся торпеды?

– То есть вы знали или имели все основания считать, что появилось что-то смертельно опасное именно для субмарин – и послали беднягу Велфорд-Брауна на верную смерть? Если уж так надо было разведать, так не проще ли было вместо подлодки послать пару эсминцев? Придать им несколько транспортов с военным грузом, послать в Архангельск и рассчитать, чтобы этот «внеочередной» конвой встретился с русским, ведшим «Шеер», где-нибудь у входа в Белое море? Очень сомневаюсь, что русские отказались бы от предложения присоединиться к каравану – это выглядело бы просто неприлично с их стороны!

– Во-первых, сэр, осмелюсь заметить, что транспортам и эсминцам надо было идти от Исландии, и еще неизвестно, как скоро выделило бы их Адмиралтейство, русские уже входили бы в Архангельский порт. Подлодки же базируются здесь, в Полярном, находясь в нашем непосредственном подчинении. Во-вторых, полагаю, что присутствие рядом наших кораблей могло бы и не спровоцировать русских показать все свои возможности, по крайней мере так, чтобы мы могли пронаблюдать. Оттого план казался вполне разумным. Мы все же пока первые в гидроакустике и радиолокации. На «Си лайон» было установлено самое лучше, новейшее оборудование – смею заверить, что мы могли следить за русскими, оставаясь для них незамеченными! И наконец, коммандер Велфорд-Браун – это умелый командир с огромным опытом: Норвегия в сороковом, Средиземное море – больше года! И задача была нетрудной – не атаковать реально, сближаясь на опасную дистанцию, а сначала скрытно провести наблюдения издали, затем слегка обозначиться, по-прежнему не приближаясь, и проследить за реакцией русских, отрываясь при малейшей опасности. Он не должен был подходить к русским ближе трех миль, а, как известно, не существует оружия, способного поразить лодку под водой на такой дистанции! Хотя. теперь я в этом не уверен, сэр!

– И что мне докладывать в Адмиралтейство, дьявол вас возьми? Кого назначить виноватым за гибель пятидесяти британских парней? Себя? Увольте! Ваша неуместная инициатива, Дженкинс – вам и разгребать этот навоз! А я умываю руки!

– Боюсь, что вы не понимаете до конца ситуации, сэр. В свете того, как в Лондоне смотрят на саму идею русских конвоев. А также с учетом того, что за океаном сейчас склонны согласиться с русскими – не с нами. Пока преимущество германского флота в этих водах служит нам достаточным предлогом – но что будет, если баланс резко изменится в пользу русских?

– Хм, а ведь вы правы, Дженкинс! И тот, кто будет на острие событий, не упустит шанс – окажется в итоге на коне! Вы не такой идиот, как я полагал, но все-таки как объяснить гибель «Силайон»?

– А надо ли, сэр? Это война – на ней убивают! Подводная лодка Его Величества пропала без вести в Арктике, исполняя воинский долг. По причине – один господь знает, немецкая мина, или бомбы «охотников». Мы ведь не будем ничего предъявлять русским, признаваясь в нечистой игре, это нехорошо попахивает, шпионить за союзником! Но и русские вовсе не заинтересованы обострять отношения с нами. Дело будет обычным порядком списано в архив – ну а экипаж лодки… У Британии много храбрых моряков, готовых умереть за нее, сэр!

– Ладно, вы меня убедили, Дженкинс. Но запрос русским мы все же сделаем. Подводная лодка Его Величества «Си лайон» пропала без вести в Баренцевом море (без уточнения района). Может, все же кому-то из экипажа удалось спастись – и русские подобрали?

Нарвик, штаб «адмирала Арктики», вице-адмирала кригсмарине Августа Тиле.

3 сентября 1942 года

– Итак, господа, нам необходима не просто победа, а полный разгром конвоя PQ-18. Другого шанса оправдаться фюрер нам не даст. Что у нас с одиннадцатой флотилией?

– Герр адмирал, если говорить откровенно… Мы потеряли одиннадцать лодок всего лишь за две недели! Все пять, ушедшие с «Шеером»: U-209, U-251, U-255, U-486, U-601, – осмелюсь заметить, что я не верю в измену Петера Грау со всей командой! И из числа отправленных перехватить «Шеер», сначала U-88, U-376, U-408, а затем еще и U-355 и U-378, не выходящие на связь уже вторые сутки.

– Это всего лишь десять!

– Еще в Белом море должны были занять позиции U-591, U-592, U-703. Однако же при переходе U-591 вдруг взрывается по неизвестной причине – кстати, это единственная лодка, судьба которой известна нам достоверно – после чего остальные две лодки, вынужденные до прояснения обстановки.

– То есть попросту струсили?

– Герр адмирал, экипажи деморализованы столь большими, а главное, непонятными, потерями! Боевой дух очень упал. Главное же – мы не знаем, с чем столкнулись: обычные меры противолодочной обороны никак не могут быть настолько эффективны! И опять же, последнее сообщение бедняги Маркса не дает нам покоя – а если у русских действительно появилось что-то новое, поражающее лодки на глубине? И мы в полной мере столкнемся с этим при атаке конвоя? Уже потеряно одиннадцать лодок из двадцати трех! Из оставшихся четыре уже находятся на позиции в Северной Атлантике, две ремонтируются, боеготовны шесть. Этого совершенно недостаточно, чтобы гарантировать полное уничтожение конвоя.

– Тогда, господа, остается одно. Во взаимодействии с люфтваффе и оставшимися лодками – удар по конвою главными силами эскадры. Не позднее десятого «Тирпиц» и «Хиппер» с эсминцами перебазировать в Альтенфьорд. Подводные лодки развернуть завесой, обеспечив прикрытие от британской эскадры, по данным разведки – находящейся сейчас в море возле Исландии. Обговорить с люфтваффе взаимодействие – прежде всего, против эскадры прикрытия. Штабу разработать подробный план всех мероприятий. Исполнять!

В нашей реальности все было иначе.

Немцы совершенно не заметили критический момент битвы, когда именно угроза появления надводных кораблей привела к расформированию конвоя и его гибели. Люфтваффе полагали, что именно их атаки привели к такому результату, но это заключение было абсолютно неверным. Поэтому немцы принимали все последующие решения на основе неправильных выводов из своей величайшей победы.

Верховное командование ВМФ заблуждалось точно так же, как командование люфтваффе, хотя проявило больше скромности. По мнению моряков, успех был достигнут благодаря прекрасному взаимодействию между самолетами и подводными лодками. Так как авиация и подводные лодки добились результатов, о которых можно было только мечтать, было решено, что именно этот метод следует применять при атаках конвоев PQ, имеющих сильное охранение. Тяжелые корабли должны выходить в море для атаки менее защищенных обратных конвоев QP, где их задача будет заметно проще[31].

Оттого там «Тирпиц» против PQ-18 в море не выходил.

Но там и поспешное решение фюрера о сдаче на слом крупных кораблей было принято после «новогоднего» боя в декабре 1942-го, когда «Хиппер» и «Лютцов» не могли справиться всего лишь с британскими эсминцами, прикрывающими конвой.

Надо полагать, в альтернативной реальности, после сдачи в плен «Шеера», реакция Гитлера будет еще более скорой и свирепой. И у командования кригсмарине просто не будет другого выхода.

«Тирпиц» – в бой.

Капитан первого ранга Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Морской волк». 3 сентября 1942 года

Свершилось! Дошли.

Вот оно – устье Северной Двины. И тихо вокруг. Немецких лодок в пределах слышимости ГАС нет.

После того боя, завершившегося утоплением «англичанина», – союзники в Мурманске, как положено, сделали нам запрос, наши, естественно, ответили, что нигде ничего, передали информацию Кириллову, он сообщил мне – почти ничего не произошло. У входа в горло Белого моря акустика засекла трех «немок», внаглую прущих с норд-веста под дизелями. Если бы у нас было больше торпед… но меня снова задушила жаба.

У нас осталось: «65-х» из штатных двенадцати десять, из них две ядерные. Против лодок – явный перебор. «Из 53-х» четыре плюс две УГСТ плюс два «Водопада». И всего четыре «малютки» в «Пакете-П». Так ведь предкам надо оставить – для образцов!

Короче, одну лодку мы, не мудрствуя, утопили с дальней дистанции, «53-й». Уцелевшие две, судя по акустике, срочно погрузились и легли на обратный курс. Пожалуй, мы достали бы их, что «малютками», что УГСТ – но тут уж приходилось выбирать: а если в Белом море нас ждут еще лодки, которые никак не обойти – эти же, судя по их курсу и скорости, опасности для нас не представляли. Потому я решил торпеды по ним приберечь, ну если только не пойдут на сближение – достаточно лишь подвсплыть и радировать информацию Зозуле, чтоб он распорядился силами Беломорской флотилии по указанным координатам. Чем там дело кончилось – не знаю.

Однако же лодок нам больше не встретилось. Был, правда, авианалет – который мы благополучно переждали на глубине. Попаданий в наши корабли не было, зато зенитчики сбили трех «юнкерсов», причем одного – огнем с «Шеера». Еще троих свалили истребители, опоздавшие к началу налета.

Вот и кончается наша боевая служба, – думал я тогда. Как сказал Кириллов, место для нашей стоянки было уже готово. Как я и ожидал, в Северодвинске, на территории завода. Протянуты все коммуникации, электропитание, с соответствующими параметрами. Придем, станем к стенке – и начнется совсем другая жизнь.

От Советского Информбюро, 3 сентября 1942 года

…севернее Сталинграда части и подразделения Красной Армии под командованием генерала Малиновского нанесли фланговый удар авангарду немецкого 14-го танкового корпуса. В ходе кровопролитных боев удалось отрезать от основных сил до дивизии гитлеровцев. Передовые части соединились с гарнизоном города. Танкистам полковника С., кроме бронетехники так же удалось уничтожить несколько штабных машин немецко-фашистских захватчиков и взять в плен четверых высокопоставленных офицеров. Танковый взвод младшего лейтенанта К. на устаревших легких танках типа БТ, осуществлявший фланговый дозор, перехватил и привел в свое расположение колонну из шести вражеских бензовозов.

Я сначала не понял, чего это Сан Саныч так возбужден. Пока не сравнил это сообщение с ходом истории в нашем времени. Немецкие танки, там успешно отбившие эту нашу атаку, – здесь, в измененном нами мире, еще двадцать третьего были сожжены зенитчицами 1077 ЗенАПа, благодаря нашей информации успевшими получить пехотное прикрытие из батальона ополченцев, и еще три тридцатьчетверки в поддержку с экипажами из курсантов, сформированными буквально накануне. История начала переводить стрелку – не только здесь, на второстепенном северном театре, где до сорок четвертого будут по сути «бои местного значения», но и в решающем сражении этой войны. И если дальше все пойдет по нарастающей – ведь немцы, «в довесок» убитые там, уже не смогут убить никого из наших – а наши, оставшиеся в живых, убьют еще больше немцев. И мы, выходит, вмешались не зря!

Зозуля, однако, ну и жук! Не забыл про наше обещание. Оказывается, еще выходя из Диксона, он приказал ретранслировать ему все перехваченные немецкие радиограммы. Теперь же срочно требует от нас расшифровки. Поскольку дело действительно важное и нужное, послал на борт «Гремящего» лейтенанта Самусина из БЧ-4, с ноутбуком. Естественно, после того как Кириллов, поговорив с особистом из штаба флотилии, застращал его до потери пульса – что последует, если хоть кто-то кроме товарища начштаба взглянет на абсолютно секретный прибор или будет задавать ненужные вопросы, ну а если не дай бог утратите, лучше сразу стреляйтесь! Вроде проблем быть не должно – шифровальщики – народ специфический и малоразговорчивый, излишнее любопытство у них и к ним со стороны абсолютно не принято.

Мелководье уже. Всплываем. Все ж приятно воздухом свежим подышать. Над нами истребители ходят кругами – молодцы предки, и это предусмотрели, что погрузиться мы здесь не можем, если авианалет. «Дежнев» с «Шеером» впереди, мы перестроились, прикрываем со стороны моря, вряд ли немецкая подлодка залезет в реку – хотя все же и там тральщик и пара «мошек» крутятся.

Сигнал с «Гремящего» – «имею передать важное сообщение». Что-то очень важное – «мошка» к борту, на нее посыльный с пакетом, и к нам.

«Тирпиц» выходит в море – как следует из перехваченных радиограмм. Песец пришел.

Поскольку все мы помним, как англичане в прошлый раз драпанули от него, как мыши. И где гарантия, что в этот раз опять? В нашей, той истории, конвой PQ-18 прорвался – но там и «Тирпиц» против него не выходил.

И значит, надо срочно решать, что делать…

Кириллов, надо отдать ему должное, врубился сразу. Но давать свое «добро» решительно отказался. Я же не стал, как в голливудском кино, рубить концы и прорываться в море – а спросил:

– А кто тогда может решить? Если это жизненно важно для Советского Союза? Единственный шанс добиться действительно весомого результата, имеющего не только военное, но и политическое значение? Перед которым не так важны – и «Шеер», и «Лютцов», и какой-то десяток подлодок. Вы решить не можете – так свяжите с тем, кто может! Лаврентий Палыч, мне так кажется, должен все понять государственным умом!

И тут у товарища старшего майора мелькнуло какое-то злорадство на лице.

– Вы можете обосновать, как вы сказали, результат для всего Советского Союза? – спросил он. – Ну что ж, я вас свяжу с тем, кто решит. Только очень подумайте, ЧТО скажете вы сами! Ваш помощник справится с управлением кораблем?

– А мы куда?

– В штаб Беломорской флотилии, конечно. Где еще здесь – связь ВЧ на Москву?

«Мошка» все еще у борта – ждет ответа. Вызываю наверх Петровича, ввожу в курс дела. Он говорит: «Командир, нельзя вам без охраны, а вдруг фрицевские диверсы?» Короче, через минуту наверху оказываются четверо большаковцев в полной боевой. Переходим на катер, еще забираем с борта «Гремящего» товарища Зозулю, а также особиста и заодно нашего Самусина с ноутом – и вперед по Двине!

От причала по берегу – совсем недалеко. Хотя по твердой земле идти невыразимо приятно. Штаб – не бетонный бункер, а обычный дом, двухэтажный, первый каменный, второй бревенчатый, как часто строят на севере. Охрана, правда, наличествовала, и очень даже бдела – но, узнав Зозулю и особиста, пропустила без особых помех. Проходим в комнату – где ВЧ (у двери часовой с ППШ).

– Срочно связь, – говорит Кириллов старлею-связисту. – Москва, Иванову.

И тут, если честно, меня взял мандраж. Поскольку помнил, что в войну это был псевдоним Самого. Я сейчас со Сталиным буду говорить?!

Путина я однажды видел. В двухтысячном, когда «Курск» погиб, он приезжал на СФ. Попутно спрашивал что-то дежурное – как служба, всем ли довольны. Обычный человек – не Борька-козел, но и не божество, не генсек. Как и я для него – фигура не политическая, а значит, абсолютно малоинтересная, тогда еще каплей, один из многих, до Москвы далеко, служу честно, поощрений и взысканий по принципу «сейчас наградим непричастных и накажем невиновных» – уже как блох на барбоске. А так как служить кому-то надо – то что и за что по большому счету мог сделать мне хоть сам президент? «Всем довольны, тащ Верховный, претензий нет!» И как мне показалось, он искренне пытался разобраться, что и как, и помочь, чем возможно.

Хотя с «Курском» дело было ясное, что дело темное. Были нестыковки в официальной версии – а один мой знакомый, человек вполне опытный и профессионал, доказывал мне, что на деле «Курск» потопила американская атомарина, причем не тараном, а торпедами – и его объяснения были очень даже логичны. И говорил так не он один. И если это в самом деле так, а наш Всенародно Избранный знал и покрыл, то.

Ладно, это в будущем осталось – а вот что я Сталину скажу?!

Ждем. Конечно, Сталин, он не обязан у телефона наготове сидеть. У него других дел полно. От которых мы его сейчас отвлекаем. Подумать надо, как быстрее мне говорить, чтобы меньше его отвлечь. Ведь это САМ СТАЛИН!!

Сигнал. Кириллов отсылает прочь связиста, берет трубку, представляется. Излагает суть дела – привел «гостей» в Архангельск, но вот они настаивают сейчас идти «Тирпиц» топить. «Да, утверждают, что это жизненно важно для СССР – причем еще и по политическим причинам. Да, рядом со мной, их командир. Передаю трубку».

И что я сейчас скажу? А, ладно – представлю, что там наш Верховный!

– Слушаю, товарищ… Иванов, – (вовремя вспоминаю, как только что Кириллов в трубку сказал). У аппарата капитан первого ранга Лазарев, командир подводного крейсера «Воронеж» Северного флота Российской Федерации.

И слышу голос в ответ, с характерным акцентом:

– Фэдэрации? А почему – не Советского Союза?

– Так не было Союза… в девяносто первом упразднен указом последнего генсека.

– А сами вы в каком году родились?

– В семидесятом, товарищ Сталин, – (тьфу ты, надо было – Иванов).

– Значит, послэ, когда мы встретимся, вы сможете подробнее рассказать мне, как и отчего это случилось. Подумайтэ об этом. А отчего вы сейчас – помогаэтэ нам?

А, ладно! Что я теряю?

– Потому что мы хотим изменить то, что будет после. Слишком дорого нам досталась наша победа, чересчур большие потери мы понесли. И когда нам бросили вызов уже наши бывшие «союзники» – нас не хватило противостоять им.

– Была еще одна война?

– Нет. Хотя в историю это вошло как «холодная война» – без фронта, но… Как было в конце тридцатых – войнушки на периферии, проба сил и постоянная готовность напасть, почуяв слабость. И непрерывная война морально-психологическая: был такой «план Даллеса», который им удался. А результатом стало – когда предателями оказались сам генсек и верхушка партии. И под лозунгом «мирного сосуществования», «разрядки», «перестройки» – прошла фактически капитуляция перед Западом. Одним из условий которой было – распад СССР на республики, во главе которых стоят «президенты», как положено по «общечеловеческим», то есть западным, стандартам.

– А что же народ? Да хоть вы, товарищ Лазарев – если вам в девяносто первом было уже двадцать один?

– Три причины, товарищ Сталин. Во-первых, все привыкли, что реально все решают наверху, и выступать против – чревато. Во-вторых, были радость и облегчение, что не надо рвать жилы ради так и не случившейся войны, и не будет такого, что полетят со всех сторон атомные бомбы и на планете не останется ничего живого.

– Это «атомное» оружие действительно так опасно?

– Товарищ Сталин, пока на Земле самый мощный взрыв был в Галифаксе в семнадцатом, когда взорвался пароход «Монблан» с тремя тысячами тонн взрывчатки. И этого хватило, чтобы полностью разрушить город. В шестьдесят первом мы испытали на полигоне «Царь-бомбу», мощностью сто миллионов тонн тротила, сброшенную с самолета. К тому же при атомном взрыве образуется радиация – когда даже пыль, поднятая в воздух, становится смертельно ядовитой.

– Я прочел, очень внимательно, что вы передали, на эту тему. Но вы назвали две причины?

– Третья была в том, что партия в мое время изменилась очень сильно. По крайней мере, ее верхушка – став чем-то вроде новой знати, бюрократией, очень далекой от народа – куда войти новому человеку было так же трудно, как в прежние времена получить дворянство простолюдину. В провинции так вообще доходило до того, что место первого секретаря в области или в районе передавали по наследству или покупали за деньги. Оттого народу и было безразлично, как называется первый, глава – генсек или президент – и даже приветствовалось, поскольку те, кто возглавлял перестройку, так называемые «демократы», на словах выступали за новое и передовое, против бюрократизма, рутины, «лицом к массам» – и против партии, якобы «отжившей свое». Что, надо признаться, во многом и было. Не было веры, не было цели. За что сражаться – если предают вожди? А новых, за которыми можно было бы пойти, – не появилось.

– Что ж, мнэ будет очень интересно узнать от вас подробнее обо всем. Вы, однако, хотитэ сэйчас уйти в морэ топить «Тирпиц». Отчэго вы считаэтэ, что его утоплениэ так нужно СССР? В морэ возможно всякое – вы нужны нам здэсь, живыми и здоровыми!

– Товарищ Сталин, во-первых, после конвоя PQ18 – который, кстати, в моей истории дойдет, хоть и с потерями, союзники, вернее Черчилль, категорически откажутся посылать нам караваны, ссылаясь на «угрозу германских надводных кораблей». Только так называемые «капельные рейсы» одиночных судов – и это продлится почти год! Во-вторых, насколько мне известно, как в наше время писали историки, сейчас американцы выступают за увеличение помощи нам, а британцы боятся, что это приведет к переформатированию «союзники и Россия» в «союзники и Англия» – этим и объясняется их предательство с «семнадцатым». А коли так, у меня нет никакой гарантии, что с «восемнадцатым» не повторится то же самое – поскольку у нас «Тирпиц» на перехват PQ-18 не выходил! А если англичане «испугаются» снова – а американцы, доверяя им как «наставникам» в морской войне, поверят? Таким образом, уничтожив «Тирпиц», мы, во-первых, оставляем северный путь открытым – поскольку тогда даже Черчиллю будет очень сложно найти предлог без потери лица. А во-вторых, имеем шанс ослабить очень нежелательный для нас союз Англии и США. Причем эта задача нам вполне по силам. Поскольку наш «Воронеж» как раз и строился как истребитель эскадр – в нашем времени намного более мощных, чем «Тирпиц» с эскортом. Мы прорвались сюда от берегов Америки, куда нас выкинуло в ваше время. Сейчас же предстоит всего лишь выйти в Норвежское море.

– Что ж, товарищ Лазарев, вы меня убедили. Но – с несколькими дополнениями. Первое – вы же в Архангельске сейчас. Сколько у вас времени до выхода, чтобы успеть «Тирпиц» перехватить? Сутки-двое есть?

Быстро прикидываю – расстояние, нашу скорость. Считая, что «Тирпиц» выйдет где-то девятого-десятого. Успеем!

– Двое суток есть, товарищ Сталин!

– Вот и отлично. Тогда, чтоб время не терять, оставьте информацию. Как на катэрэ – вы жэ тогда на ходу приготовить успэли? Про «план Даллеса», что это за звэрь такой, про политичэскую историю вашэго мира – кто, что, когда… Кстати, товарищ Лазарэв, сколько мнэ там, в вашэм мире, осталось? Нэ бойтесь, говоритэ – когда? Я должэн знать – чтобы планировать.

– Март пятьдесят третьего, товарищ Сталин. То ли четвертого, то ли пятого – точно не помню.

– Что ж, это достаточно. Одиннадцать лэт – из них восэмь послэ войны. Хватит, чтоб навэсти порядок.

Ох, блин, я ж сейчас новый тридцать… вернее, сорок седьмой спровоцирую! Придется информацию подбирать, и предельно тщательно!

– А тэпэрь, товарищ Лазарэв, какая помощь нужна от нас? От Сэверного флота? Да и вам вэдь всэм за то, что ужэ совэршили, награды положэны?

– Товарищ Сталин, о наградах – когда вернемся с победой. Помощь же – нужна. Прежде всего, чтобы свои по ошибке не утопили. Также, возможно, потребуется поддержка авиацией. Во-первых, активность над фронтом, чтоб фрицы меньше над морем летали, во-вторых, разведка. У нас есть очень дальнобойное оружие, до пятисот километров – которым мы по Киркенесу ударили – но чтобы стрелять по кораблю в море, целеуказание нужно, координаты, где. Ну а если торпедами – разберемся сами.

– Что же, удачи вам, товарищ Лазарэв. Ещэ что-нибудь?

– Да, товарищ Сталин. Могу ли я использовать против «Тирпица» спецбоеприпас? Тут опасность может быть – союзники узнают прежде времени. И ускорят разработку своего. Пока что – даже для них это «кот в мешке», с очень неясной перспективой.

– Спец – это атомный? Задачу вы задали, товарищ Лазарэв… Страшное оружие, которое использовать с оглядкой. Разрэшаю – в исключительном случаэ. Под которым считаю: невозможность уничтожить врага иначе и гарантированное отсутствие вблизи англичан. Передачу вам свэдэний о нахождэнии их кораблэй и самолэтов, извэстных нам, – мы обэспечим. Если у вас все – то позовите к аппарату товарища Кириллова. А затэм – товарища Зозулю – он вэдь тожэ в числэ посвящэнных? Двоэ суток – пусть он и составит план опэрации с расчэтом потрэбных сил и срэдств. Мы вэдь нэ махновская банда, товарищ Лазарэв, – во всэм порядок должэн быть, а на войнэ – в пэрвую очэредь.

Из речи У. Черчилля в британском парламенте, 3 сентября 1942 года (Альтернативная история)

Мы отдаем должное героизму русских солдат, которые истребляют сейчас гуннские орды, еще недавно грозившие вторгнуться в Британию. Мы также понимаем, что русские, из-за слабости своей промышленности и науки, испытывают огромные проблемы с современным вооружением. И мы в принципе не отказываемся совместно с нашими северо-американскими союзниками это оружие русским предоставить.

Но русский правитель, Сталин, при всех его достоинствах – все же сугубо сухопутный человек! Он настаивает на увеличении объема наших поставок ему северным путем – привыкнув измерять расстояние по карте линейкой и совершенно не понимая, что в военно-морском деле даже для такой простейшей задачи, как переход из одного порта в другой, длительность совершенно не главное!

Взгляните на карту, господа! Этот путь на бумаге действительно короче других, проходит мимо оккупированной немцами Норвегии! Мимо настоящего осиного гнезда – где с аэродромов готовы взлететь сотни бомбардировщиков, где в шхерах наготове целые флотилии субмарин, и наконец, где совсем рядом с предполагаемым маршрутом находится главная база немецкого Арктического флота, по своей боевой мощи сравнимого – а с учетом близости к своим базам и воздушной поддержки – бесспорно превосходящего наш флот Метрополии! И пытаться провести там конвой – это занятие для самоубийц; конечно, Сталин имеет полное право распоряжаться грузом, уже принадлежащим ему, но я не могу посылать на верную гибель наших моряков и наши суда!

С болью в сердце, по чисто политическим причинам, я не могу отказаться от посылки PQ-18, о которой была уже твердая договоренность. Мы выполним свой союзнический долг – но сколько судов из отправленных на этот раз дойдут до Мурманска и Архангельска? Сколько из них падет жертвой торпед U-ботов и бомб люфтваффе? А когда конвой, уже ослабленный потерями, будет на кратчайшем расстоянии от немецких баз и максимально удален от наших, на перехват выйдет «Тирпиц», по силе равный двум нашим новейшим линкорам с соответствующим сопровождением – и что тогда останется от каравана? Это уже не атаки подлодок и бомбардировщиков, господа, – образно выражаясь, если атаки с воздуха и из-под воды могут лишь покусать конвой, то линкор съест его целиком, без остатка, никуда не спеша!

Поэтому моя позиция была тверда. У русских есть такие поговорки – «тише едешь, дальше будешь» и «лучше меньше, да лучше». Британия категорически возражает против отправки конвоев на убой и риска огромных потерь. Только южный маршрут – пусть немного более длинный, но, по крайней мере, там никак не может встретиться «Тирпиц»! Ну, и если русские так настаивают – можно посылать им изредка отдельные транспорты с малоценными несрочными грузами, которые не жалко. И так будет до тех пор, пока мы не найдем способ нейтрализовать германскую угрозу.

От Советского Информбюро, 5 сентября 1942 года

В течение ночи на 5 сентября наши войска вели бои с противником северо-западнее и юго-западнее Сталинграда, северо-западнее Новороссийска и в районе Моздок.

Капитан первого ранга Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Морской волк». Белое море

– А волны и стонут, и плачут. И бьются о борт корабля. Растаял в далеком тумане Рыбачий – родимая наша земля.

Вот откуда у меня привычка появилась, как у героя фильма «Небесный тихоход», напевать что-то себе под нос, когда настроение меняется?

– Новое? – спрашивает Видяев. – А послушать дадите?

– Да ради бога! – отвечаю. – Вот после вахты подойди к Санычу и слушай. Хоть весь концерт, что мы вам по радио тогда передали, хоть любую на выбор из фонотеки.

А ведь считал – что песня эта из военных. Верно, военная – но не сорок второго года!

Ни боли, ни досады,

Прощаться мне не надо,

Я – вот он весь.

Да дело и не в этом,

Идем, по всем приметам,

В последний рейс.

Маяк кровавым глазом

Мигнул. Забезобразил,

Завыл норд-вест.

Качаются постели,

Дешевый крест на теле

И Южный Крест.

Нет, ну его к черту, примета все ж плохая – «последний». Мы вернемся – слышишь, ты, кто нас сюда закинул? Ведь не зря же! Ну, а после – как сказать: Сирый клянется, что при должном обслуживании БЧ-5 будет в исправности еще лет десять. А там, надо полагать, и наши подтянутся – вот будет картина, в войне Корейской американские авианосцы массово горят, взрываются и на дно! Поскольку Три Эс утверждает, что «Граниты», если слить топливо, тоже пролежат на складе еще очень долго. Хотя – надеюсь, не будет в этой реальности Корейской войны – поскольку не будет и двух Корей. А значит, товарищу Ким Ир Сену, который сейчас трудится участковым в Благовещенске, ловя местную гопоту, не потребуется ни миллионная армия, ни собственный ядрен батон. Ну так будет Вьетнам или еще что: вот не верю я в добрую волю американских империалистов! Зубы обломаете, сво…!

А пока что – идем немецкие зубы выбивать. Которых англицкий боров до ужаса боится.

Что в Северодвинске (простите, тогда еще Молотовск) было? Так оттого у меня и настроение хорошее, что все, слава богу, позади!

Для начала – место, выбранное предками для долгой (в будущем) стоянки «Воронежа», мне не понравилось категорически. У стенки судостроительного завода, рядом с «Шеером» – который, по замыслу, будет служить для нас электростанцией и батареей ПВО, а также притягивать, как магнитом, немецкие бомбы. Хотя, надеюсь, что после Сталинграда у люфтваффе появится достаточно иных забот. Еще менее приятным было, что нас отлично могли наблюдать со всех судов, проходящих мимо в Архангельский порт – вот наглийские шпионы порадуются! Ну и наконец, территория была очень неудобна – в плане охраны и недопуска посторонних.

Кириллов только плечами пожал – это временно! Вы же требовали, чтоб к месту стоянки все коммуникации, электропитание были подведены, какие вам нужно – так это пока только здесь. Проблему решим – может, вас в самом Архангельске, возле Соломбальского машзавода поставить – ну а пока надо приказ Самого исполнять, время идет!

И закрутилось. Что послать, чтоб сам Сталин представление составил? Первое – оно, как вы знаете, самое верное?

С техникой было проще. Поскольку кое-какая работа, подбор уже был. Тут и все, что товарищ старший майор нашел по антибиотикам (с помощью Князя), и Боевой устав Советской армии сорок четвертого года – «опыт войны и побед», и куча информации по самолетам, танкам, кораблям – в том числе и популярной: к вашему сведению, описание техники «вероятного противника» в журнале типа «Авиаколлекция» в то время представляло страшную тайну, за которой давились бы любые шпионы; ну а уж четырехтомник Свирина по всем советским танкам и самоходкам до середины 50-х – это вообще! Даже «Справочник корабельного инженера-механика», черная книжка карманного формата – и то по меркам сорок второго была кладезем ценнейшей инфы для проектировщиков судовых, и не только, систем и механизмов!

Отдельно шло все, что мы нашли по атому. У нас, у них, как, кто, что, где. Также особым разделом – все про немецкое «сверхоружие»: ракеты ФАУ, реактивные самолеты, управляемые планирующие бомбы, самонаводящиеся торпеды, неконтактные донные мины, боевая химия-фосфорорганика. С обязательным указанием – что со всем этим стало после сорок пятого: как наши «союзники» развили эти направления, используя трофеи.

Еще ящик – описание системы РДУ и образцы пластин к ней, В-64, естественно, с документацией. В это время не производились – но спецы по порохам разберутся легко. Если удастся поставить такие на те же «Щуки» и «эски», это здорово облегчит жизнь нашим подводникам этой войны.

Стрелковое оружие – образцы вооружения. Не только АК-74 и «Стечкины» – но и то, что обнаружилось «в закромах» Большакова. Пулемет ПКМ, снайперская винтовка СВУ, по одному экземпляру «Вала» и «Винтореза» – и на кой черт они с собой тащили АКМ под патрон 7.62 образца сорок третьего? Должны были там каких-нибудь арафатовцев изображать, у которых эти стволы поголовно? Совсем уж экзотика – «Калаш подводный». Ну и, конечно, документы. Подробно – биографии Калашникова, Драгунова, описание того, что у нас не нашлось, например КПВТ, РПГ-7, ну и вся история нашей стрелковки в известной монографии Болотина.

Откуда столько всего? Спросите у Саныча! На лодке в походе Интернетом пользоваться проблематично. А потому у Сан Саныча оказалась ценнейшая привычка: все скачанное дома заносить на сменный накопитель. И таковых терабайтной емкости у него оказался десяток – правда, заполнены не все!

Так что тут проблемой было лишь систематизировать. И подписать – если в бумаге. Что, каким конкретно спецам на рассмотрение – как в Москве решат. Но вот что с историей, с политикой делать?

Причем оказалось, что художественные книги, фильмы, музыка тоже представляют интерес! И старший майор встал насмерть, пресекая все попытки отбора.

– Александр Михайлович, ну зачем вам Солженицын? А как товарищ Сталин будет слушать тальковских «Господа демократы минувшего века» или «Глобус»? Или Лаврентий Палыч галичево «Плохо спится палачам по ночам»?

– А вы знаете, Михаил Петрович, что Ленин в свое время абсолютно все газеты читал, включая черносотенные, чтобы представление составить? На взгляд – с обеих сторон?

С трудом удалось уломать хоть сортировать по категориям. На что следует в первую очередь внимание обратить, что потерпит и всякое прочее. В общем, книги с лодки выгребли подчистую. Кроме техдокументации – да и ту отсканировали в переданные файлы. То, что было на компах – в копии (проблема была найти носители, что бы мы без Саныча делали?). Так же и фильмы, художественные и документальные, музыку, книги в электронке, даже учебники с ноутов наших студентов (несколько наших старшин на заочном). И конечно же, для всего этого великолепия – пара компов и целых десять ноутов. Чтобы управляться с этим оставили двоих большаковцев, Влада и Андрея – кто мог бы сработать за сисадминов; ослаблять вахты БЧ даже с заменой их «на выучку» видяевцами, я категорически отказался. Хотел вообще-то оставить всех наших диверсов – но тут уперся уже Большаков.

– «Тирпиц» на абордаж брать собрались?

– Ну а если какое корыто по пути досматривать потребуется?

Так что диверсы пока с нами. А вот Кириллов повезет в Москву наш архив. Вытребовал откуда-то целую роту НКВД (ну, Архангельск все же!), приказав им грузить ящики с упакованными компами как боеприпасы (не дай бог, уроните!).

– Что ж, Михаил Петрович, – не прощаюсь. Чувствую, нам еще долго вместе работать!

Это точно – где еще одного посвященного найдут?

– Да нет, вы не поняли. Пока связь вся через товарища Зозулю, ну а как вы вернетесь, так, полагаю, я уже буду вас здесь встречать. Или кого-то вместо меня пришлют – тогда в Москве увидимся.

Зато с нами идут Видяев и еще четверо из его команды. На правах курсантов – без права несения самостоятельной вахты. На предмет экспериментального определения меры обучаемости предков – поскольку сменный экипаж для «Воронежа», хоть года через два, это будет очень актуально. Ну а Видяеву – командирский мастер-класс подводной войны двадцать первого века.

И это еще не все.

Зозуля действительно гений штабной работы. Спланировал целую операцию в столь ограниченный срок. «Гремящий» и «Сокрушительный» проводят нас до меридиана Полярного, а затем уйдут на север, держась в итоге восточнее нас, но в готовности оказать помощь. К-22 идет с нами – двадцати узлов ее надводного хода вполне достаточно, чтобы не связывать нас. Авиация в готовности нанести удар по немецким аэродромам или прикрыть нас в пределах своего радиуса. Также и береговые батареи на Рыбачьем готовы нас прикрыть, если окажемся там. Вот – все каналы связи: длина волны, позывные, шифр. Вот – все что нам известно про британцев: предположительно, позиции их подлодок. Расчет по времени – положения PQ-18, чтобы не оказаться на его пути. И прочие важные детали. (Не мелочи! На войне их нет.)

И это при том, что зона ответственности Беломорской флотилии от Мурманска к востоку, а запад Баренцева моря и море Норвежское это уже штаб СФ в Полярном! Как это Федор Владимирович так лихо распоряжается через голову командующего, формально не подчиненными ему силами? И отчего молчит Головко, которому все это нравиться не может по определению? А ведь Кириллов вряд ли мог успеть так воздействовать на вице-адмирала – хотя бы потому, что почти все время после разговора со Сталиным, он находился на виду или у меня, или у кого-то из наших. Неужели Сам – ну да, это ведь он, а не я, предложил Зозулю – масштаб, однако! И что Арсений Григорьевич, бессменный комфлота всю войну, подумает, что скажет?

Так что идем эскадрой. И истребители над нами – на всякий случай. До места, где «Воронеж» сможет погрузиться. Притом, что мы просматриваем небо и своим радаром, а на эсминцы я временно отправил по паре стрелков с «Иглами», мало ли что. Хотя с аэродрома у Окулова озера немцы больше не взлетят. Накрыли их там наши – сначала разбомбили, затем сбросили парашютный десант. И вроде сейчас еще ловят разбежавшихся в приполярной тайге. А скоро ведь зима и снег. Так что долго не побегают.

Штаб адмирала О. Шнивинда, командующего надводным флотом кригсмарине. Нарвик, ЛК «Тирпиц».

5 сентября 1942 года

– Обстановка крайне скверная, господа! Но в Берлине настаивают – нужна победа, причем громкая и блестящая. Какой может считаться лишь полный разгром, уничтожение конвоя.

Вы знаете, что одиннадцатая флотилия обескровлена неудачным выходом в Карское море и вряд ли может оказать нам существенную помощь. Так, слегка пощипать конвой – простите, но это не будет победой!

Силы люфтваффе готовы нас поддержать – но надо помнить, что последнее слово должно остаться за флотом! Иначе в Берлине не поймут.

Потому план действий – перейти на передовую базу в Альтен-фьорд и ждать там в готовности к выходу. Как только авиаразведка обнаружит конвой, выходить на перехват. Сторожевым флотилиям – обеспечить безопасность эскадры от английских подлодок на выходе из базы. В открытом море идти полным ходом, затрудняя лодкам возможную атаку. Вся операция должна быть предельно быстрым и решительным ударом – обнаружить, сблизиться, расстрелять и утопить!

По нашим сведениям, британских линкоров в сопровождении конвоя нет. Эскадра курсирует близ Исландии, вне досягаемости люфтваффе, в готовности быстро выдвинуться к месту боя. Для устранения этой угрозы наши субмарины будут развернуты завесой по меридиану… Также я все же рассчитываю на помощь люфтваффе – для предотвращения инцидентов с опознанием, на борт надлежит принять их офицеров связи, как было в январском прорыве «Шарнгорста» и «Гнейзенау» через Ла-Манш.

У кого-то есть дополнения, господа? Тогда – штабу разработать подробный план всех мероприятий.

Подводнаялодка «Тайгрис». Норвежское море.

10 сентября 1942 года

ПЛ «Тайгрис», «Стерджен», «Трибьюн», «Аншейкн», «Уредд» вышли из Лервика 2 сентября. 3 сентября «Стерджен» по ошибке была атакована самолетом берегового командования, получила повреждения, вынуждена была вернуться, 7 сентября из Лервика дополнительно вышли ПЛ «Юник», «Шекспир», «Анривалд».

Утром 10 сентября с «Трибьюн» были замечены тральщики, ведущие работу на фарватерах. Затем, в 10:37 были замечены мачты и трубы больших кораблей, идущих на высокой скорости. Так как расстояние превышало 20 тысяч ярдов, выйти в атаку «Трибьюн» не могла, но в 11:58, всплыв, передала сообщение по радио.

Эта радиограмма была принята на «Тайгрис». В 13:40 капитан-лейтенант Колвин с дистанции девяти миль заметил мачты германских кораблей. Погода была тихой и солнечной, море напоминало стекло, лишь с запада шла мелкая рябь, видимость была очень хорошей – что было трудными условиями для атаки одиночной лодкой быстроходного линейного флота, идущего под сильным прикрытием. Но все-таки Колвин пошел в атаку.

Когда он через несколько минут снова поднял перископ, то смог уверенно сказать, что эскадра состоит из двух тяжелых кораблей в сопровождении эсминцев. Очевидно, это были «Тирпиц» и «Хиппер». Кроме эсминцев сопровождения, Колвин заметил гидросамолет Не-115, проводивший поиск впереди по курсу эскадры, что заставляло использовать перископ с большой осторожностью.

В 13:50 «Тайгрис» заняла позицию по пеленгу 10 градусов слева по носу от центрального корабля соединения. Немцы шли строем фронта с большими интервалами. Тяжелый крейсер «Хиппер» шел мористее, «Тирпиц» – ближе к берегу. Четыре эсминца прикрывали тяжелые корабли спереди и со стороны моря, шли на очень большой скорости и постоянно применяли зигзаг.

Капитан-лейтенант Колвин решил продолжать следовать на север, что выводило его в точку примерно в 1500 ярдах от курса немцев. Он хотел дать залп после того, как эсминцы сопровождения пройдут мимо «Тайгрис». В 13:51 левофланговый корабль вроде бы чуть повернул вправо, словно он заметил лодку. Не-115 тоже находился почти прямо над головой. На всякий случай Колвин погрузился на сорок футов и вернулся на перископную глубину три минуты спустя. «Хиппер» находился в пятистах ярдах, «Тирпиц» почти в четырех тысячах. Колвин решил стрелять веером из десять торпед по более крупной цели. Скорость немецкой эскадры была оценена в 28 узлов.

В 14:00 «Тайгрис» повернула, удерживая цель на курсовом угле 80 градусов. Один из эсминцев прошел на дистанции три кабельтова к востоку. Залп был намечен на 14:06. Когда до этого времени оставалось две минуты и Колвину еще предстояло довернуть несколько градусов до боевого курса, другой эсминец пошел прямо на лодку, принудив ее к срочному погружению на глубину, и прошел прямо над «Тайгрис» с грохотом железнодорожного экспресса, но не сбросил бомб – очевидно, маневр его был случаен, – однако полностью сбил прицел. Лишь в 14:14 лодка снова сумела обнаружить цели в перископ – на предельном расстоянии и быстро удаляющимися. Все же Колвин приказал стрелять веером вперед цели, чтобы компенсировать ее скорость, расстояние было оценено в 7000 ярдов. Попаданий не было[32].

От Советского Информбюро, 11 сентября 1942 года

Западнее Сталинграда продолжались напряженные бои. Наши войска отбивали атаки крупных сил пехоты и танков противника, наступавших при поддержке авиации. В ходе этих боев немецко-фашистские войска несут огромные потери в живой силе и технике. Только на участке Н-ской части в бою у населенного пункта наши бойцы подбили и сожгли 17 немецких танков и истребили до 400 гитлеровцев. На другом участке свыше 30 танков противника атаковали позиции нашей артиллерийской батареи. Наши бойцы отстояли рубеж и, ведя огонь прямой наводкой, уничтожили 14 немецких танков.

Капитан первого ранга Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Морской волк». Норвежское море

Болтаемся на позиции четвертый день (пришли еще седьмого). Ждем. Пока есть возможность – отрабатываем совместные действия с К-22. Наша ГАС вполне нормально принимает сигнал их «Дракона». Ну а они – условленные импульсы локатором по корпусу. В общем, маневрировать по общему плану получается.

Трижды обнаруживали цели – много южнее. Две были уже знакомые нам «семерки», один – похоже, англичанин, записали «портрет». Так как дистанция по оценке составляла не меньше 30 миль, и курс – «немки» шли куда-то на запад, в Атлантику, британец напротив, на юго-восток – нам все они были неинтересны. U-боты можно было и догнать, сблизиться на пуск «малюток» – ведь наверняка навстречу «восемнадцатому» шли, не дай бог кого успеют утопить – но жаба заела: «малюток» осталось всего четыре. Разумнее приберечь их для главного боя – а вдруг немецкие подлодки будут путаться под ногами в самый неподходящий момент?

Трижды пролетал «Кондор». Успевали обнаружить его перископной антенной и передать на К-22 погружение! Причем дважды – за последний день, десятого. Что-то готовится?

Блин, вот, кажется, уже конвой! Доклад с ГАК – очень слабый сигнал, множественные шумы по пеленгу 285, предположительно транспорты, дистанция более ста миль. Решаем выдвинуться к югу. Время к полуночи, еще десятого, прошли миль пятнадцать – и вдруг новый доклад:

– Сигнал устойчивый, пеленг 176, предположительно боевые, множественный, усиливается, дистанция свыше ста.

Они! Некому больше этим курсом, с того направления! Немедленно сигнал на К-22!

Идем на сближение. Сигнал усиливается – по докладу акустиков, различимы уже шумы отдельных кораблей – точно, два линкора или крейсера, остальное эсминцы (нет у нас «портрета» что «Тирпица», что «Хиппера», что поделать?). И мы – навстречу: Котельников по поверхности, ну а мы скользим в глубине, на шестнадцати узлах, временами подвсплывая на перископную.

– Пеленг 177, дистанция пятьдесят миль.

– «Шестьдесят пятыми» уже достанем, – замечает Буров, – особенно с учетом контркурса.

Для Видяева, стоящего в ЦП рядом со мной, все в новинку. Что можно обнаружить цель, опознать ее и успешно стрелять торпедами – на такой дистанции.

– Именно, что в лоб идут, – отвечаю. – Ты селекцию целей обеспечишь? Лево, курс сто десять! Передать – на К-22.

Сблизились достаточно – теперь можно выходить во фланг.

– «Гранитами», разницы бы не было никакой, – объясняю Видяеву, – там есть режим селекции: искать самые крупные цели. Но вблизи жаба душит: лучше торпедами сработаем. В том числе – и с К-22. А торпедный залп у нас выходит – неполный, две шестьдесят пятых, и только две, а не четыре пятьдесят третьих (еще одну пятьдесят третью надо оставить предкам как образец – а больше их нет). И самонаведение торпед – по кильватерному следу. Потому стрелять на острых курсовых углах не есть гут, а если цель галс сменит?

Видяев не понимает. По правилам этой войны залп с носа, под острым углом, как раз считается выгодным – из-за малого углового перемещения цели.

– Как идет наведение по кильватеру: торпеда след проскочила – отработал прибор, поворот! Снова проскочила – поворот в другую сторону, и так по синусоиде, вдогон. А вот куда поворот самый первый, это от направления движения цели зависит – указывается заранее. Ошибка здесь – и пойдет торпеда не к цели, а как раз от нее!

Видяев слушает внимательно. А то поначалу ему казалось – самонаводящиеся, значит, стреляй как хочешь, сама попадет!

– Фиг! Достоверный факт, что когда у немцев в Атлантике на субмаринах появятся «Цаункениги», процент попаданий вырастет чуть-чуть! И оттого, что стреляли с дистанций запредельных – и из-за такого вот мышления, что «сама найдет».

– А если целей несколько, и идут, друг друга перекрывая?

– Так на это и есть хитрые программы вроде – два «хвоста» пропустить, сесть на третий. Или самое простое – до точки цели в момент пуска идти болванкой, а вот там включить поиск. Или еще – ну, в общем, после объясню!

– А программы как выбираются?

– В принципе можно хоть вручную. Рассчитал элементы движения цели – и сам вводишь алгоритм. Но это аварийный режим – если БИУС накрылся. А так он, БИУС, все и делает – данные принимает с ГАК или с радара, все считает и сам заводит в торпеды. С одиночной целью, или произвольной в ордере, все просто. Так нам же именно «Тирпиц» нужен?

Нет, прочих мы отпускать не собираемся. Но «Тирпиц» – это ж центр, вокруг которого прочие! Даже не топить – подбить его, чтоб не бегал – и уже легче вокруг вертеться, откусывая по кусочку.

Ну вот, они на радаре! Дистанция тридцать (миль), пеленг 182, курс 355, скорость 25 узлов. «Пляшут» постоянно – идут на зигзаге, сложном и несимметричном, два больших строем уступа, четыре эсминца вертятся вокруг, непредсказуемо! Насколько с «Лютцовом» было проще, когда ордер постоянный, лишь в БИУС введи!

Еще оттягиваемся к осту. Еще чуть-чуть.

Видяев спрашивает еще что-то – я отвечаю. В принципе, командира, во время атаки отвлекать – это…! Но сейчас случай особый, уникальный. Во-первых, атака атомарины по линкору, во-вторых, Видяев, которому быть в этой ветви истории вместо живой легенды командиром атомарины лет через десять. И помочь ему стать лучшим командиром – ей-богу, стоит и моего труда, и нарушения устава!

БИУС принимает данные, готово! Ну куда ж «двадцать вторая» вылезла? Что сильно вперед – это хорошо, учитывая ее «дальнобойность», но ведь еще и в опасной близости к сектору стрельбы! Но все ж не в самом секторе – ладно!

– Залп!

Ушли торпеды. Мы остаемся под перископом. На такой дистанции – хрен нас обнаружишь. Успеем нырнуть. Время.

– Цель два – пеленг совпал, взрыв! Цель три – пеленг совпал, взрыв. Цель четыре, пеленг совпал, взрыв! Цель один – пеленг не совпал, взрыв!

Что за черт? На радаре?

Я первый понял, что случилось. Накаркал, объясняя! Эсминцы шли непрерывной «змейкой», непредсказуемым зигзагом. Спутывая, перекрещивая кильватерные «хвосты». Нет, оборвать их так было нельзя, но вот отвести на себя… И по закону подлости один из «нарвиков» перехватил как раз ту торпеду, которая шла на «Тирпиц»!

Что стало с эсминцем, словившим аж 65-ю – даже вообразить страшно. Потому что радар уже показывал только пять целей, и три из них были почти неподвижны. Ну а злосчастный «нарвик» просто сдуло с поверхности моря, разобрав на составляющие. Слава богу, «Хиппер» получил свое – поскольку вторая 65-я дошла штатно. А «Тирпиц» поворачивал вправо!

Ну не Колышкин я! Тот бы, старый подводный волк, судя по его мемуарам, сохранил бы хладнокровие, сработав как машина. А я не мог решиться стрелять, потому что там, почти на линии выстрела, болталась К-22, в четырех милях впереди! Теоретически 65-я, повинуясь введенной программе, не должна была ее заметить. Но после того, что случилось – я не был уже уверен. Да и просто столкновение пятитонной дуры со скоростью пятьдесят узлов с чем угодно, это какой будет эмвэ-квадрат? А «Тирпиц» уходил.

Хрен уйдет, конечно! Даже при том, что у него ход двадцать восемь. Но вот К-22 при этом из игры выходит напрочь. То есть «сэкономить» свои торпеды за счет предков не выйдет.

– «Гранитом» разрешите?

Хм, а ведь любопытно будет оценить воздействие «Гранита» на реальную цель. Молодец, Три Эс! Не утопим, конечно – но подобьем, а значит, ход замедлим. «Гранит» все ж не ядрен – обычный (те пригодятся нам на будущее, в ответ на их «Манхэттен»).

– Одним, по высотной!

Не нужна тут низкая траектория – никакой ПВО нет. Зато теперь попадание будет – не в борт, где борневой пояс, а в палубу, с пикирования. Вспоминаю защиту «Тирпица» – верхнюю палубу пробьет однозначно, она для того и предназначена, чтобы взрыватели бронебойных на ней срабатывали, а не при пробитии главной, ее сто двадцать семь миллиметров и «Гранит» с фугасной БЧ не возьмет, но рванет там – мало не покажется! Семьсот пятьдесят «ТГА» – по тротилу, так тонна с гаком; это при том, что в 406-миллиметровом снаряде «Айовы» собственно тротила семьдесят кило, а в авиабомбах фугасных обычно треть от веса, максимум половина, так что это как трехтонная бомба прямым попаданием, плюс еще топливо, почти полный бак, тоже полыхнет неслабо. «Тирпиц», конечно, не авианосец, плавучая керосинка без брони – но и «Гранит» не какой-нибудь «Эксозет»!

И слава богу, никто мгновения командирской неуверенности не заметил. Сошло за раздумье.

Рев за бортом – «Гранит» ушел.

А вот последний уцелевший «нарвик», левофланговый в ордере, увидев, как что-то вылетело прямо из моря, пошел в направлении, где это случилось. Вообразил, наверное, что против него – что-то типа французского «Сюркуфа», который мог стрелять из тяжелых пушек с перископной глубины, выставив над водой лишь концы стволов, и который, как цель крупную и неповоротливую, можно было реально сделать в ближнем бою. И вот тут не зевал уже Котельников, дав полный шеститорпедный залп под острым углом к цели.

– К-22, пуск, торпеды в воде!

– Отставить залп!

Уже готова была уйти 65-я. Снова жаба – а вдруг предки попадут? Мозг снова работал с четкостью арифмометра – и я видел, что если так, мы отработать успеем.

Попали. Двумя. Вообще-то «нарвики» были тварями живучими – в нашей истории один из них, «Z-34», в апреле сорок пятого на Балтике, получив торпеду с нашего катера, сумел дойти до базы. Но две – это было слишком. Валится на борт – точно, не жилец.

А что с остальными? По радару – «Тирпиц» ход резко замедлил, но еще ползет. Пора сблизиться – взглянуть, что там. Эскорта у него теперь нет, так что теперь это хромая сидячая утка.

Сдаться ему, что ли, предложить? Вот будет юмор, если согласится! Что мы с этой подпаленной тушей будем делать?

– Связь с К-22! Курс – зюйд.

Котельников послушался. Идет под водой – не подставляться же под артиллерию? Даже вспомогательным, шестидюймовым прилетит – и привет! Вот только так, на четырех узлах, он долго ползти будет!

– На К-22 – мы вперед, вы следом. Добейте подранков, если надо.

Хотя – кого добивать? Помним, как 65-я по «Лютцову», ну так «Хиппер» того же тоннажа. И из-за особенностей наведения по кильватеру, похоже, также кормовой артпогреб рванул, во всяком случае, на поверхности какой-то обрубок виден, задравший носовую оконечность, а все прочее или уже под водой, или оторвало к чертям. Один из эсминцев в таком же положении – только в воду уходит, задрав винты. Второй «нарвик» – ну точно, разломился, у «живого» корабля нос и корма под такими углами быть не могут! Здесь все ясно – скорее дальше, к главному зверю!

Ну вот он – «Тирпиц». Выглядит внушительно даже сейчас. Но и горит хорошо – «и судно охвачено морем огня» – по крайней мере, от трубы назад вся средняя часть, как костер, и кормовые башни, будто кастрюли на огне – интересно, у фрицев там «первых выстрелов» не хранится, а то рванули бы уже от такого. А вот боевая рубка не пострадала – значит, герр адмирал жив, учтем! Эх, жаль, самого попадания не видели!

Может, отпустить? Стратегически это было бы неплохо. Уж если на том же «Хиппере» после новогоднего боя фрицы так и не смогли всего один снаряд в машину залечить – так под одним валом и ходил до сорок пятого, – то вот хрен они «Тирпиц» после такого починят, особенно в Норвегии! И достанется он нам после победы – оттащим в Молотовск, восстановим как новый. Зато сейчас сколько сил у Адольфа отвлекать будет на свое поддержание хоть в каком-то порядке? Истребители опять же в охрану, зенитки. Да и технари квалифицированные с ним поработать будут должны.

Нет, нельзя. Обещал я Иосифу Виссарионовичу – не поймет он! Да и помнится мне, в нашей истории фюрер после новогоднего позора приказал было, совсем как Хрущ, корабли в лом, экипажи в пехоту – здесь, надо полагать, он так же отреагирует от сдачи «Шеера», отправит еще один полк под Сталинград, нам это надо? Да и Черчилль не уймется – будет все равно вопить об угрозе, а вдруг фрицы каким-то волшебным образом его восстановят? Так что – надо топить, однозначно!

Сколько там «Бисмарк» выдержал, в том последнем бою? Пожалуй, одной торпеды, даже 65-й, будет мало. Две – снова жаба душит. Предков подождать, у них же боезапас в этом времени возобновляемый – так не догонят, уползает курсом зюйд, ход оцениваю узлов в двенадцать. Решение компромиссное – мы стреноживаем, Котельников добивает. У нас и так счет дальше некуда, надо и хорошему человеку победу подарить.

Командую Бурову. Все – как на полигоне. 65-я – ушла. Наплевав на все правила, смотрю в перископ. Время!

Показалось мне – «Тирпиц» даже подпрыгнул, пятьдесят одна тысяча тонн. А всплеск у борта совсем слабый – вся сила взрыва в дно, жаль, что не кормовой погреб, чуть вперед от него, в районе машинного. Что внутри творится, представляю – часть днища у него должно было вынести напрочь, и кроме затопления – еще куча вторичных, разрывы кабелей и трубопроводов, смещение механизмов с фундаментов, топливо вытекает и горит, и пар перегретый в отсек, про переломанные ноги вообще молчу – а сверху поджаривает, как на сковородке. Но главное – ход у него еще замедлился. Не остановился – да кто ж там у них в машинных еще живой? – но ползет еще, хотя заметно садится на корму.

– Цель пытается радировать! Ставлю помехи.

– Частоту, позывные, шифр зафиксировал?

– Обижаешь, тащ командир!

– Давай связь с «двадцать второй» – ее выход! И радио – в штаб СФ!

Ждем. «Тирпиц» горит – но не тонет. Из-под палубы столбы пара – значит, с машинами не ист гуд! Но упорно ползет на зюйд.

А что если… Нет, дотащить такую тушу нереально. Но вот просто, чтоб кригсмарине еще раз мордой в навоз?

– Леня! Дай радио на их волне. «Предлагаю сдать ваш корабль „Шееру” для пары. При отказе торпедирую и никого спасать не буду, по шлюпкам открою огонь. Вам будет дозволено покинуть корабль только при спущенном флаге и поднятом белом. Командир советской подводной лодки».

Накормим их же блюдом! Как там какой-то их «герой» подводник оправдывался после войны на суде, отчего он расстреливал шлюпки с торпедированного судна – «шлюпки спускались без разрешения». А сами не хотите так? Зверство, говорите – ну так у нас ведь пушек на палубе нет, однако немцы-то про это не знают! Впрочем, если очень надо, можно наверх пару ПК поднять. Как «бриллиантовый» мега-герой кригсмарине Вольфганг Лют, который в мемуарах своих хвалился методом воспитания боевого духа команды – Индийский океан, одиночный безоружный транспорт, всплыть, артиллерийская тревога, свободных от вахты наверх, и ручные пулеметы, чтоб не только смотрели, но и участвовали!

Кстати, неизвестно еще, что будет большим зверством для фрицев – просто перестрелять их, быстро и легко, или так и оставить на плотиках, чтоб помирали медленно и мучительно, кто их тут будет спасать? Нет сейчас у фрицев в Норвегии ничего крупнее тральщиков «800 тонн» – а это кораблики хоть и добротные, универсальные и даже с торпедными аппаратами, но на эсминцы явно не тянут, не сунутся они в океан.

Ждем. Ответа нету. Зато К-22 наконец подошла. Сигналим ей – атакуйте, прикроем. У Котельникова случай – золотая мечта любого подводника: стрельба по вражескому линкору. Что он и исполнил. Попал четырьмя – эффектные столбы у борта, почти на равномерном расстоянии. Результат – глазом не заметно. При ширине ПТЗ на миделе – пять метров; вот вам разница между нашими торпедами, под днище, и стандартными для этого времени. Неужели на тебя еще одну 65-ю тратить, да когда ж ты утонешь наконец? 65-е у нас еще остались, но ведь это невосполнимый ресурс! Мало ли в кого еще стрелять придется?

А ведь кренится! Ну и как вы спасаться будете? Шлюпки и катера ведь, насколько я схемы и чертежи «Тирпица» помню, как раз там были, куда «Гранит» влетел: возле кормовой надстройки. А народу там побольше, чем на «Титанике» – экипаж по штату две тысячи шестьсот!

Включаю режим видеосъемки с перископа, будут сейчас кадры эталонные, вроде общеизвестных, опрокидывание австрийца «Сент-Иштван», в ту войну!

А это еще что?! Флаг вниз, белый подняли! Снято? Снято! И плотики от борта, даже шлюпка одна. А ведь их не меньше, чем на «Шеере», живых тоже, пожалуй, тысяча будет? И самое интересное – адмирал где?

– На К-22 – пусть всплывут, снимут сливки. Мы – прикрываем.

Это мы с Котельниковым заранее обговорить успели. Если уж полностью удастся. Нам – лучше не светиться, а вот «язык» на войне дело полезное всегда. Особенно если адмирал – но и старшие офицеры тоже сойдут. Всю это толпу на борт взять не реально, но вот верхушку, самых ценных, святое дело!

Вот К-22 всплывает. «Тирпиц» еще не утоп – но бояться уже нечего: крен такой, что черта с два с него стрелять. Зато фотогенично – все в один кадр: подлодка, плотики и он сам на заднем плане горит, и белый флаг виден. Так, шлюпка к подлодке – ну да, где еще адмиралу спасаться, как не в единственном нормальном плавсредстве? Берут там кого-то или нет, я не вижу: борт другой. Кажется, и с плота кого-то. Ждем. И конечно же бдим – радар на перископе, воздух, акустика – глубину. Пока все тихо. Хотя…

– Сигнал, пеленг триста пятьдесят, расстояние свыше ста (миль), множественный, предполагаю конвой!

Ну да – вот он, «восемнадцатый». Живите, даже не узнав. А что если… Это ведь негуманно – фрицев оставлять мерзнуть? Когда в Норильске рабочие руки нужны!

Нет, вот ей-богу – был бы еще вольным охотником месяц всего назад, обязательно бы прикололся! Представьте – на международной аварийной – SOS, «Тирпиц» и координаты. Вот охренели бы на проходящем рядом «восемнадцатом»! Сначала, конечно, не поверили бы – ваш сигнал принят, но не понят, уточните название судна, не разобрали, какой флаг, вы кто?

– Линкор «Тирпиц», Германия, тонем в месте с координатами… окажите помощь, или погибнем.

– По прибытии в порт назначения подвергнетесь взысканию за идиотские шутки на аварийной волне!

– Это не шутки, мы линкор «Тирпиц», торпедированы русской подлодкой, тонем, нуждаемся в немедленной помощи, нас тысяча человек на плотах, согласны сдаться в плен, наши координаты… помогите, кто нас слышит, идите скорее, или будет поздно, мы тонем, мы тонем, помогите!

Но мы уже не незнамо кто, а подводная лодка К-25 (или все же К-119, надо все ж после у наших уточнить, что-то не видел я приказа Главкома о переименовании) Северного флота СССР. Так что действуем по уставу и инструкции – радио в штаб!

Ответ приходит неожиданно быстро. Приказано нам пока оставаться на месте, дожидаясь подхода «Гремящего» и «Сокрушительного». От конвоя к нам идет крейсер «Ямайка» с двумя эсминцами – но наши успевают раньше. Отдельно обговорено – нам не показываться! И что интересно – если «Тирпиц» не утоп еще, не добивать!

Ясно, решили разыграть перед союзниками сцену «два русских эсминца и подлодка утопили линкор, тяжелый крейсер и четыре «полукрейсера» (а как еще «нарвики» назвать, с их огневой мощью в пять 150 мм, если у британцев полноправые крейсера тип «Аретьюза», всего шесть стволов того же калибра). Вот у англичан будут рожи, когда увидят!? И ведь возразить нечего: вот утопшие, вот полное море свидетелей на плотах, вот хоть сам герр адмирал пленный – а вот и «Тирпиц», самое великое пугало в мире – кстати, не утоп еще! Держится…

Вот только хрен его нагличане дотащат, даже если попробуют – на такую тушу морской буксир нужен, мощный, которому нечего делать в конвое, – а транспортом или эсминцем буксировать, с таким же успехом можно к легковушке прицепить груженый КамАЗ, да не на асфальте, а по ухабам и рытвинам (если волны) и по косогору (если ветер).

Зато фрицев пристроили. Конвой-то в Мурманск – а значит, и пленных выгрузят у нас. Навигация в Арктике не кончилась – успеют еще юберменьши на «Норильск-никель»!

Адольф узнает – все ковры у себя в бункере сожрет. Как Сукошвиль – галстуки.

И вся слава Котельникову. И за «Тирпиц», и за пленение адмирала.

Ну и ладно – у нас и так боевой счет, как у всего СФ. Одно вот мне покоя не дает: если на палубе «Тирпица» был кто-то глазастый и смотрел куда надо, и живой остался, и к нагличанам на допрос – что он расскажет о том, что видел? Как что-то летело, прилетело и в них попало?

Ждем. Нам-то что – а вот фрицам на плотах не завидую! «Тирпиц» все горит, и крен у него градусов тридцать – но не тонет. Неужели наши его решили – в пару к «Шееру»?

Пока просвещаю Видяева.

– Запомни, Федор Алексеевич, никакое оружие мастерства не отменяет! Дальнобойное – ну а кто сказал, что на суше, как огнестрельное появилось, так просто все, целься и стреляй? После я тебя на компе погоняю – там игрушка-тренажер, подводная дуэль, в первом приближении сойдет. Поймешь тогда, что значит торпеды самонаводящиеся, но дальность, к примеру, тридцать кэмэ, время хода – от режима зависит, двадцать-тридцать минут. А лодка-цель за это время тоже на месте не стоит, а радиус захвата у головки один-два километра. Плюс – есть имитаторы и есть помехи. И термоклин – что может как осложить, так и помочь, – рассказывал тебе уже. И неизбежная ошибка в определении ЭДЦ (элементы движения цели), можешь взять точно, акустикой в активном – но при этом сам увидишь много ближе, чем увидят тебя. И посыл идет не по кругу, а сектором, или даже лучом: обычно как делается – запеленговал, и уже перед выстрелом импульс на последнее уточнение в БИУС загрузить. Ну и конечно – цель вооружена так же, тоже в ответ стреляет, но и трудности у нее те же самые. Самый страшный противник для нас – это противолодочная атомарина-охотник. И самый трудный экзамен в академии – это такой вот «подводный бой», дуэль. Пусть условный – но показывает, научили тебя хоть чему-то как командира лодки. Если не справишься, так в реальном бою тебе делать нечего, и корабль погубишь, и людей.

Ну вот, и наши подходят. Обмениваются опознавательными. Затем один – «Гремящий», или «Сокрушительный», в перископ различить не могу – начинает подбирать немцев. Куда же они эту ораву денут? Вроде на эсминец-«семерку» больше трехсот-четырехсот человек сверх команд принять нельзя («Сообразительный» из Севастополя однажды вывез полторы тысячи, но это был случай – жизнь или смерть). Стволы зениток подняты – бдят. Ну а мы контролируем глубину во исполнение приказа Зозули топить все субмарины при малейшей от них угрозе, поскольку наших тут нет. То есть от нагличан опять провокация ожидается? Учтем…

А вот и они. Легкий крейсер и два больших эсминца, тип «Трайбл», примерно соответствуют «Нарвикам». Обмениваются с нашими приветствием – и прямо к недоутопшему «Тирпицу», не обращая внимания на плавающих фрицев! Спускают шлюпки, подгребают, лезут на борт – вот уже вместо белого флага «Юнион Джек» подняли! Ну, ворье!

Нет, по морскому праву все законно. Корабль в море, покинутый экипажем, юридически считается бесхозным имуществом и переходит к тому, кто приведет его в порт. Закону этому то ли двести, то ли триста лет – и изменен он за все время был лишь однажды. Когда команда некоего тонущего судна так спешила в шлюпки, что забыла на борту корабельного кота. Судно, однако, не утопло, было благополучно отбуксировано в гавань и должно было бы по закону сменить владельца как не имеющее на борту в момент спасения «ни единой живой души». Но прежний судовладелец сумел срочно подключить попов – и на суде прозвучало «поелику на судне оставалось живое существо, имеющее, по утверждению нашей Церкви, душу» – короче, судно ему вернули, а в законе появилось уточнение «человечьей».

Но законы законами, но надо же и совесть иметь? Хотя, как объяснял мне однажды отец Сергий, прежде в миру капитан третьего ранга Миронин, решивший вдруг податься после отставки по духовной стезе – у нас, православных, как и у католиков, считается: человеку дана свобода воли, и лишь когда срок придет, взвешивает небесный судья твой жизненный путь, куда отправить – в рай, или наоборот. А потому совесть – это как компас – указывает, к чему тебя вот этот конкретный поступок приблизил. У протестантов же все по-другому – считается, что если ты Богу угоден, он уже при жизни тебя отмечает – а значит, если ты богат, успешен, то уже тебе путь в рай. И совести в этой системе места нет вообще – вместо нее закон. Я по закону поступил – все, гуд бай, разговор окончен!

Короче, 65-ю, что ли, под брюхо? «Тирпицу», конечно, пока не британцам. Спишут после на взрыв боезапаса или подкравшуюся немецкую лодку.

– Радио из штаба: союзникам не препятствовать, возвращайтесь!

Е-мое, будь сейчас демократия, точно сейчас бы решил – продали! Но вот Сталина можно было в этом заподозрить меньше всего! Ладно, вам виднее – уходим!

Или наши что-то с «Тирпицем» интересное придумали? После узнаем!

Мэтт Роджерс, второй механик парохода «Оливер Эллсворт», конвой PQ-18

Отчего я вообще в деле? Конечно же, доллары, мани-мани, которых в кармане всегда не хватает – вот странно, чем их больше, тем быстрее кончаются. Ну и к тому же мне не нравится Гитлер – очень плохой парень, захотевший, чтоб во всем мире вместо свободы и демократии была его диктатура. И наконец, должен же кто-то делать и эту работу – везти груз в далекую Россию, бедному дядюшке Джо, которому наш президент посылает по доброте оружие, чтоб отбиться от этих плохих немцев.

Было, конечно, страшно. Все помнили, что с «семнадцатым» стало, и наши английские друзья говорили, еще в Исландии – вас дойдет хорошо если половина, тут каждый поход – это непрерывный бой, вот налетят тучи крестоносных бомберов, и субмарин в этих водах, как рыбы в пруду, а в завершение выйдет навстречу Сам, «Тирпиц», который один может разнести все их линкоры, вместе взятые. И с ним, конечно, «Шеер», «Хиппер» и куча всякой мелочи. «Шеер» вроде русские захватили? Не верьте, дезинформация это, сами подумайте, как русские, у которых на Севере нет ничего крупнее эсминца, сумели даже не утопить, а захватить первоклассный тяжелый крейсер? Если даже у них, британцев, воюющих на море уже пятьсот лет, ничего подобного в эту войну не удавалось? Вы нам, опытным, верьте – тогда на всякий случай пишите завещания, кто не озаботился еще.

Идти, однако, надо. И доллары обещаны – очень хорошие, за риск.

Половину пути прошли, когда над нами пролетел большой четырехмоторный самолет – совсем как наш DC-4. Британцы перепугались – вот, говорят, «кондор», разведчик, сейчас других на нас наведет, начнется скоро! Мы идем – куда деться? Еще два раза «кондор» этот прилетал, круг делал над нами, чтоб все, значит, рассмотреть. И вдруг мы видим – эскадра английская, которая нас охраняла, вся собралась и куда-то на юг чешет! Вот тут действительно страшно стало – бросают нас, как «семнадцатый», немцам на съедение? Но приказа рассредоточиться, как тот конвой, нет – идем дальше, делать-то что? Эскорт непосредственный с нами – вот только что эти корветы и фрегаты против крейсера сделают, не говоря уже о линкоре или целой эскадре?

Идем, идем – тихо всё. Даже «кондора» больше не видели. Честно скажу, уже на нервы стало действовать – ну когда же, что за хитрую ловушку замыслили немцы?

Вот так в Мурманск и пришли. Без единого выстрела.

А как пришли, так увидели в русской газете фотографию – «Тирпиц» горящий с белым флагом, и немцы плавают на плотах. И разговоры, что вчера пленных с него здесь по улицам прогнали, и будто бы их адмирал первым шел! Ну а «Шеер» давно уже в Архангельском порту стоит – кто из наших там разгружаться будет, может увидеть!

Лица у британцев – будто это не фрицев, а их разбили!

И за эту прогулку – такие деньги? Ну не дурак же я – когда PQ-19 будет, чтобы случай не упустить?[33]

Лондон, резиденция премьер-министра

– Вам ничего нельзя поручать, черт побери! Не сумели дотащить эту лоханку до любого нашего порта? Или скажете, что у вас было мало сил?

– Но, сэр, Королевский флот сделал все что мог. Четверо суток мы плясали вокруг этого немецкого корыта – а джерри делали все, чтобы нас утопить! Откровенно говоря, from intelligence standpoint эта развалина совсем не стоила даже тех жертв, которые мы понесли, пытаясь выполнить ваш приказ, сэр. Мы честно приложили все усилия, чтобы осуществить буксировку – но божье провидение явно было не на нашей стороне!

– Вы надо мной смеетесь, Фрейзер?!! Вам не ставилась задача победить гуннов в бою, заставить их сдаться – это русские сделали до вас! Вам же требовалось лишь забрать нашу собственность и доставить в сохранности на наш задний двор. У вас для этого был флот, намного превосходящий все, что могли бы собрать в этих водах и джерри, и русские… теперь! Атаки с воздуха – так не вы ли докладывали мне, что наконец решили проблемы с зенитным вооружением, с поступлением от наших заокеанских друзей их великолепных «бофорсов»? Что помешало вам выполнить свой долг до конца?

– Но, сэр! Шесть массированных авианалетов, как возле Крита – на кораблях уже кончался зенитный боезапас! Эсминцы «Кемпбелл», «Брук», «Монтроз» потоплены, «Энсон», «Ямайка» и пять эсминцев имели прямые попадания авиабомб! И нам уже нечем было отбиваться, боеприпасы кончались – если бы «Тирпиц» не затонул, и мы не поспешили бы выйти из радиуса действия их авиации, боюсь, что наши потери были бы еще больше! У нас не было шансов!

– Вы виновны в том, что не проявили должной распорядительности! Насколько мне известно, бомбежки начались не сразу. Вам надо было, пока джерри еще не спохватились, немедленно начать буксировку – пусть медленно, но увеличивать расстояние от немецких баз! «Ямайка», «Ашанти» и «Эскимо» подошли к этому битому сундуку почти сразу после его капитуляции! И чем они занимались – без толку ждали вас?

– Нет, сэр, попытки буксировки были начаты сразу же. Еще когда подбирали плавающих джерри и тушили пожар. Одиннадцать попыток, сэр! Тросы и цепи рвались как нитки. С «Ашанти» пытались завести якорь-цепь самого «Тирпица» вокруг своей кормовой башни. Сделали с большим трудом, дали ход.

– И что?

– Башню снесло, сэр! После чего и было принято решение дожидаться эскадры. Не было смысла калечить свои корабли. И, смею заметить, сдвинуть эту тушу с места удалось, лишь заведя упомянутую якорь-цепь на «Энсон»! Со скоростью не больше трех-четырех узлов и без всякой маневренности! Мы еле ползли – а гунны как осатанели: налет за налетом! А после еще и их субмарины появились! Видит Господь, мы сделали все, что в наших силах – большее было просто невозможно!

– Для Королевского флота не должно быть слова «невозможно», когда на карту поставлены честь и престиж Британии! Завтра мне объясняться с парламентом, с газетами, с нашими заокеанскими друзьями! «Тирпиц», стоящий на Темзе под нашими окнами, – ладно, в Скапа-Флоу, в любом нашем порту! – списал бы нам очень многие грехи! А еще меня спросят по поводу моей же речи, произнесенной всего две недели назад. И что я им отвечу, Фрейзер? Что весь флот Метрополии боялся того, с чем справились какие-то русские с парой эсминцев? При сложившейся политической ситуации, вы понимаете, как вы подставили и Британию и лично меня?

– Но сэр… наш флот Метрополии понес очень серьезные потери! «Энсон», получивший кроме бомб еще и торпеду с субмарины, нуждается в доковом ремонте. «Дюк оф Йорк» – два попадания бомб, полутонных, насколько мне известно – тоже не в строю. «Ямайка» – попадание авиаторпеды. Среди эсминцев – тоже больше половины имеют повреждения. И если немцы быстро перебросят в Норвегию «Шарнгорст», срочно завершат ремонт «Гнейзенау»… А еще они могут надавить на Петена, настояв на передаче им «Дюнкерка», «Страсбурга», крейсеров с эсминцами. И достроить «Клемансо» – третий суперлинкор типа «Ришелье», стоящий сейчас на верфи в Бресте. Можно сказать парламенту, что наша разведка добыла сведения, подтверждающие это – и германская угроза в этих морях все равно будет слишком велика, чтобы рисковать конвоями. Что до «Тирпица» – то для парламента, думаю, будет утешительно, что он ушел на дно под британским флагом!

– Вы сами верите в тот бред, что вы сейчас наговорили, Фрейзер?

Берлин, Рейхсканцелярия

– Уроды, ублюдки, унтерменши! Гнусное еврейское отродье! Вы мерзавец и полное ничтожество, Редер, – к сожалению, я понял это лишь сейчас! Построили мне не флот, а его жалкое подобие! Вашими стараниями мои корабли абсолютно небоеспособны! Где победа, в которой вы клялись мне всего две недели назад? PQ-18 уже разгружается в русских портах – а я стал посмешищем для всего мира по вашей вине! Даже мой друг Бенито, когда я упрекнул его за то, что мощный линкор «Виторио Венето» трусливо удрал от двух слабых крейсеров ПВО, ответил мне – удрал, но ведь не сдался! И если я слышу такое от друзей – то враги уже злорадствуют про второй Трафальгар! И самое гнусное, что они правы – вы бездарности и трусы! Если тогда у врага была превосходящая мощь и гений великого Нельсона, то кому вы так позорно проиграли сейчас? Как я могу надеяться поставить Британию на колени, если у меня вместо флота черт знает что? Отчего я даже представить не могу, чтобы вот так сдавалась часть моей армии? Я знаю почему – потому что вермахт создавали не вы, Редер! Вам, жалкому высокомерному недоумку, было дано все, чтобы Германия на море была столь же сильна, как на суше и в воздухе! И что вы мне создали – не флот, а жалкую карикатуру! Отвечайте, ублюдок, если вам есть что сказать.

– Мой фюрер, нами потоплено два британских крейсера и восемь их эсминцев! Кригсмарине дрались, не щадя себя – две наши подводные лодки погибли. Но мы выполнили свою задачу и свой долг, не позволив англичанам привести «Тирпиц» в свой порт!

– А как вообще «Тирпиц» оказался под британским флагом – после чего вам пришлось его топить? Германский корабль не должен спускать флаг ни при каких обстоятельствах, предпочтя смерть сдаче врагу! С честью погибнуть, как «Блюхер» в бою у Доггер-Банки, как крейсера Шпее у Фолклендских островов – но не покрывать себя позором! Ну а два раза подряд – это слишком много, Редер, чтобы остаться безнаказанным! Вы мне больше неинтересны – пусть гестапо и рейхсфюрер займутся вашей судьбой!

Теперь вы, Дёниц. Как вы объясните мне большевистский указ в их «Правде» о присвоении Грау Петеру звания Героя Советского Союза – «за исключительные заслуги в борьбе с немецким фашизмом»? У вас под началом служил предатель, а вы просмотрели? В любом стаде может быть паршивая овца, но почему никто в экипаже не остановил предателя? В свете этого начинаю сомневаться – ваши якобы «погибшие» субмарины, в таком количестве, без вести, – а может, они тоже переметнулись? И завтра мы встретим в море бывшие наши лодки с бывшими нашими экипажами под большевистским флагом, топящие наши корабли? Что, вы не верите, что такое возможно – так спросите у мерзавца Грау! Думаете, я не знаю про «к дьяволу фюрера – наш командор морем просоленный Дёниц», так вы забыли, что они не ваши «мальчики», а мои солдаты! Ну ничего – теперь я сам займусь их воспитанием! В концлагерь родственников всех, кто был на «пропавших» субмаринах! Так будет и впредь, если не известно доподлинно, что они умерли, оставшись верными долгу! Вы что-то хотите сказать, Дёниц? А я вот не уверен, что изменник Грау был один! И что у него не было покровителей, по которым плачет веревка! Молчите?

Заразу надо выжигать с корнем! И я сделаю это! Отныне кригсмарине больше не будет! А будет СС Ваффенмарине, как я обещал! Рейхсфюрер, берите это стадо под свою твердую руку и наводите в нем железный порядок. Без колебаний увольняйте, разжалуйте, арестовывайте, отправляйте на Восточный фронт всех нелояльных, нерешительных, бездарных, недостаточно преданных арийской идее! И чтоб в экипажах кораблей и лодок доля членов партии составляла не меньше пятидесяти процентов! К каждому командиру пусть даже катера – если он беспартийный – приставить партийного комиссара, без визы которого ни один приказ командира не имеет силы! Вас же, господа бывшие адмиралы, я больше не задерживаю – пусть теперь гестапо разберется в вашей судьбе, дать ли вам высокое право и дальше служить рейху, где и в каком чине! Убирайтесь, трусливые скоты! Пошли вон!

Из монографии Доценко В. Д. «Боевые повреждения надводных кораблей за период Второй мировой войны». Л.: Судостроение, 1997 (Альтернативная история)

Повреждения линейного корабля «Тирпиц» в бою 11 сентября 1942 года в Норвежском море представляют особый интерес для рассмотрения в силу того, что впервые в мире было применено оружие фактически следующего поколения, причем по цели класса «capital ship» – т. е. максимально приспособленной выдерживать воздействие оружия традиционного (на момент постройки). Также примечательно, что наряду с этим оружием в том бою Советский ВМФ использовал обычные торпеды, что дает уникальную возможность сравнить характер повреждений, наносимых одной цели в одних и тех же условиях.

Общая схема боя, в котором с советской стороны принимали участие подводные лодки К-25 и К-22, а с немецкой кроме ЛК «Тирпиц» еще и КРТ «Адмирал Хиппер», ЭМ Z-23, Z-24, Z-28. Z-29 – приведена в предыдущей главе (посвященной потоплению «Хиппера» и эсминцев). Здесь же детально рассмотрим лишь повреждения «Тирпица» от крылатой ракеты и торпед.

Линейный корабль «Тирпиц» (водоизмещение 42 900 т. станд/52 600 т полн, разм. 253,6×36×10,6 м, 3 ТЗА, 138 000 л. с., скор. 29 узлов, бронирование: пояс 320 – 170 мм, верхний пояс 145 мм, траверзы 220 – 145 мм, башни ГК 360 – 130 мм, палубы 50 (80 погр)+80 (95 погр), скос главной палубы 110 (120 погр), рубка 350 – 220 мм, башни СК 100–40 мм, ПТП 45 мм. Вооружение 4×2 380, 6×2 150, 8×2 105, 8×2 37, 12×1 20. 2 катапульты, 4 гидросамолета. Экипаж 2608 чел.) имел в том бою попадания: крылатой ракеты В-69 «Гранит» (разр. Остехбюро НКВД, 1942, опытный образец), торпеды 65-42 (разр. тот же) и 4 торпеды 53-38у. Сведения о воздействии на корабль оружия и проводимой борьбе за живучесть получены опросом пленных из экипажа (включая адмирала О. Шнивинда, а также командира и офицеров корабля).

Попадание КР «Гранит» было в палубу, между кормовой надстройкой и трубой, в район катапульты (см. схему). Причем взрыв произошел после пробития верхней бронепалубы и ударе о главную палубу. Поражающее действие было в значительной степени усилено воспламенением остатка топлива КР, а также тем, что взрыв произошел в замкнутом объеме, ограниченном броней. В результате этого:

– Главная бронепалуба (на участке 1 и 2 МО – носовые, валы левого и правого борта, 2 КО) была разрушена на площади свыше 50 кв. метров. Значительные разрушения в вышеперечисленных МО и КО, повреждения агрегатов, пожар в отсеках, разрыв паропроводов, выход из строя л/с – причем в наибольшей степени, от поражения паром.

– Практически полное разрушение кормовой надстройки вместе с кормовым КДП, как от взрыва, так и от последующего пожара, быстро распространившегося в сторону кормы. При этом были уничтожены зенитные установки № 5-8 (спаренные 105 мм), башни СК № 5 и 6 (кормовые, левого и правого борта) уцелели, но нахождение в них л/с было практически невозможно из-за высокой температуры. Кормовые башни ГК, по-видимому, сначала были боеспособны – однако затем распространение пожара сделало невозможным пребывание л/с и в них.

– Полностью уничтожена грот-мачта.

– Деформирована дымовая труба.

– Полностью уничтожена катапульта и самолеты.

– Поврежден носовой КДП.

Следует учесть значительное влияние «вторичных» факторов. МО № 3 (кормовое, центральный вал), а также все КО, кроме № 2, не пострадали – однако взрыв и сотрясение вызвали «контузию» механизмов и нарушение работы котельной автоматики – в результате чего ход корабля упал с 25 до 8 узлов. Неоправданное применение высоких параметров пара (60 атм, св. 500 °С) приводило к большим потерям л/с при повреждении паропроводов (и последующем их ремонте).

Борьба за живучесть была затруднена тем, что значительная часть л/с в момент попадания находилась по «походной готовности» (аналогичной нашей БГ-2), в жилых помещениях, как раз в зоне поражения. Потому для тушения пожара просто не хватало людей (командир аварийного дивизиона вынужден был подчинять себе людей из других дивизионов, чтобы сформировать полноценную аварийную партию). Также тушение пожара затруднялось периодическими взрывами 105-миллиметровых и 37-миллиметровых боеприпасов зенитных установок (первых выстрелов), находящихся на кормовой надстройке.

Тем не менее, благодаря отличной выучке л/с и хорошей организации борьбы за живучесть (традиционно для германского флота), всего через 20 минут пожар был в целом локализован (предотвращено распространение огня в нос), а в МО и КО – потушен (чему способствовало поступление большого количества пара в отсеки). Пострадавший л/с был по возможности эвакуирован и заменен, повреждения паропроводов заделаны, автоматическое регулирование налажено – и инженер-механик доложил, что через час гарантирует ход 20 узлов.

Однако пожар продолжал распространяться в сторону кормы. Здесь бороться с ним было сложнее, так как не хватало людей. По сообщению командира башни ГК «С» (кормовая возвышенная) дальнейшее нахождение в ней невозможно – просит разрешения оставить свои посты (телефонная связь сохранилась). Разрешение было дано. С большими трудностями и потерями л/с распространение пожара удалось остановить и здесь. Однако в МО № 3 из-за огня над главной палубой температура поднялась до 50-60 °С, что очень затрудняло работу экипажа.

В целом следует отметить, что одно попадание КР «Гранит» хотя и нанесло линейному кораблю очень серьезные повреждения и сильно снизило его боеспособность, все же не было для него смертельным. При отсутствии дальнейшего боевого воздействия корабль имел все шансы благополучно дойти до базы. Хотя потери экипажа следует признать очень тяжелыми (по грубой оценке, больше трети, в том числе вышедших из строя – убитыми и тяжелоранеными около двадцати процентов).

Когда ЭУ корабля уже выходила на заданный режим (скорость увеличилась до 13 узлов и продолжала расти), последовало попадание торпеды 65-42. Взрыв произошел под днищем, под МО № 3, с образованием пробоины большой площади – точно определить невозможно, т. к. весь л/с МО № 3 погиб, упомянутое МО полностью вышло из строя. Еще более тяжкими последствиями были – опять «контузия» механизмов и многочисленные аварии в МО № 1 и 2 – разрывы паропроводов и нарушение уже произведенной заделки. Причем из МО № 1 спаслось буквально несколько человек, а в числе погибших оказался главный инженер-механик (ком. БЧ-5), и это МО, заполненное паром, также вышло из строя. Что было очень опасным, так как взрывом была повреждена переборка, разделяющая МО № 3 и 1, и МО № 1 также начало затопляться водой. Также, по-видимому, в кормовой оконечности (телефонная связь уничтожена) была разрушена и противопожарная система – питание насосов; сдерживать распространение огня в корму стало нельзя – и л/с, отрезанный в корме, погиб весь (кроме нескольких, по показаниям свидетелей, самовольно оставивших корабль на плотиках – однако среди спасенных таковых не оказалось).

Огромными усилиями удавалось поддерживать работу МО № 2 (правый вал) и сдерживать распространение пожара в нос. Ход сохранялся на уровне 3-4 узла. Был замечен дифферент на корму и небольшой (2-3 градуса) крен на левый борт.

Из мер по борьбе за живучесть, кроме тушения пожара, восстановления работы технических средств, было также предпринято:

– Подкрепление кормовой переборки МО № 2.

– Попытки проникновения в МО № 1 с этой же целью, увенчавшиеся успехом лишь после принудительной вентиляции отсека в атмосферу (удаление пара). Также – подкрепление переборок.

По словам свидетелей, на этот момент число боеспособного л/с (включая легкораненых) составляло около 50 процентов.

Необходимость вентиляции МО № 1 и откачки из него воды потребовала всей энергии турбоагрегата № 2, из-за чего корабль временно лишился хода.

Все же, как показали последующие события, повреждения еще не были однозначно смертельными. В то же время боеспособность была полностью утрачена. Очевидно, что при действии в составе эскадры, вдали от баз, единственным разумным решением было бы снятие экипажа и затопление корабля.

В этот момент последовали попадания четырех торпед «53-38у». По показаниям свидетелей, они пришлись в левый борт:

– Носовая оконечность, перед траверзом – затопление носовых отсеков.

– В район боевой рубки, причем была пробита ПТЗ (рассчитанная на 250 кг ВВ, в то время как у «53-38у» заряд 400 кг).

– В район МО № 3, уже затопленного.

– Румпельный отсек, позади башни ГК «D», за траверзом.

Второе попадание было сочтено исключительно опасным, так как вызвало быстро растущий крен на левый борт. В сочетании с увеличившимся дифферентом на корму, был сделан вывод об исчерпании запаса плавучести корабля и в связи с этим опасности спрямления крена контрзатоплением. Так как подводная лодка, по-видимому, была готова к повторной атаке, что привело бы к гибели корабля со всем экипажем, лично адмиралом Шнивиндом было принято решение оставить корабль. Это мероприятие проводилось в спешке, близкой к панике, – в результате чего, по заявлениям свидетелей, была оставлена часть раненых (травмы и переломы конечностей) в нижних отсеках.

Следует отметить, что после оставления экипажем корабль оставался на плаву около трех суток – что говорит о преждевременности этой крайней меры и низком моральном духе экипажа. При снятии с плотиков и шлюпок л/с не делал никаких попыток к сопротивлению (хотя позже при обыске было изъято 22 единицы личного оружия – пистолеты, ножи). При условии близости своей базы, отсутствии воздействия противника и наличии своих аварийно-спасательных средств, корабль мог быть спасен.

О дальнейших повреждениях, полученных «Тирпицем» после 11 сентября, известно мало. Находясь в составе британской эскадры, буксирующей корабль в Скапа-Флоу, он имел попадания 8-14 авиабомб массой 500–1000 кг (в разных источниках), а также от одной до трех авиаторпед (также источники различны). По некоторым данным, непосредственно перед затоплением произошел взрыв одного из погребов ГК (представляется сомнительным). Координаты гибели… (приводятся три различные версии).

Американский комикс, сентябрь 1942 года (перепечатан многими изданиями)

Рисунок 1. Джон Буль (портретное сходство с Черчиллем) наставляет Дядю Сэма (похож на Фр. Д. Рузвельта). «Не ходите туда – там ТИГРЫ!»

Рисунок 2. Джон Буль идет на охоту – трясясь и нагибаясь, прячется за кустами. Видит, как русский (сходство со Сталиным) стреляет в тигра.

Рисунок 3. Русский отворачивается, курит трубку. Джон Буль, воровато озираясь, утаскивает убитого тигра в кусты.

Рисунок 4. Джон Буль тащит тигра по лесу. Над ним, каркая, пролетает ворона. Джон Буль в страхе бросает тигра, оторвав ему хвост, и бежит, теряя шапку и ружье.

Рисунок 5. Джон Буль, весь гордый, показывает Дяде Сэму (и собравшейся толпе) оторванный хвост – учитесь, салаги, как надо охотиться!

Дядя Сэм в ответ – А ТИГР ГДЕ?!

От Советского Информбюро, 15 сентября 1942 года

В течение ночи на 15 сентября наши войска вели бои с противником западнее и юго-западнее Сталинграда и в районе Моздок. На других фронтах существенных изменений не произошло. Западнее Сталинграда наши войска вели оборонительные бои. Бойцы Н-ской части отбили атаку гитлеровцев и уничтожили 2 танка и более 100 немецких солдат и офицеров. Огнем артиллерии рассеяно скопление пехоты противника и взорвано 6 автомашин с боеприпасами. На другом участке наши части отбили несколько атак противника, в ходе которых немцы потеряли до 600 солдат и офицеров. Юго-западнее Сталинграда немецкие танки, задержанные у противотанковых препятствий, были обстреляны нашей артиллерией. Подбито 3 и сожжено 5 танков противника. Гвардейцы-минометчики совершили огневой налет на скопление пехоты неприятеля и истребили до двух рот румынских солдат и офицеров.

Москва, Кремль

Иосиф Виссарионович Сталин читал.

В эти дни он, при всей своей загруженности, неизменно выделял два-три часа ежедневно. Считая это тоже частью своей работы руководителя страны. Работы, которая состоит в принятии решений на основе поступившей информации. А информация, пришедшая от потомков, – бесспорно относилась к разряду важнейших.

Он оценил удобство ее предоставления. Эти «компьютеры», установленные пока здесь, в особо выделенном помещении, куда имел доступ (кроме охраны и техников) он один, оказались очень просты в пользовании. Включить и ничего не трогать, пока на экране не появится картинка – море до горизонта, и на ее фоне подписанные значки. Управляя манипулятором, подвести стрелку к выбранному, щелкнуть клавишей. Иерархическая система – папки (или каталоги), в них еще вложенные – каждая по выбранной теме, или по более узкому вопросу, в рамках ее. И в каждой папке был значок с названием Содержание, по которому на экране развертывался текст, кратко описывающий, что здесь в общем и что соответствует каждому из значков. Причем при выборе можно было видеть подобие страницы книги, рисунок или даже короткий фильм. Сложнее было разобраться, что однажды открытый «файл», как именовался такой объект, оставался на экране, в одном из нижних «слоев», которые можно было тасовать, как карты в колоде; открытый же можно было в любой момент закрыть, щелкнув на косой крестик в правом верхнем углу. Если же информация присутствовала еще и в бумажном виде, или только в бумажном, это также было указано. В таком случае он шел к стеллажу, где книги были расставлены в алфавитном порядке – и находил нужную. Не то чтобы он не доверял хитроумной машине – просто напечатанное казалось ему чуть более надежным, не могущим никуда исчезнуть – а значит, хотелось убедиться в наличии этих сведений на бумаге.

Военно-техническую информацию, описанную в каталоге наиболее подробно, он бегло просматривал, чтобы составить представление и запомнить, что есть в наличии – а после озадачить специалистов. Но намного более важным казалось ему сейчас – понять, что представляют собой товарищи потомки. Мы материалисты – но также бесспорно, что кадры решают все: и верные, умные, хорошо мотивированные люди всегда сумеют сделать больше, чем плохие кадры с гораздо лучшей техникой.

А потому, заглянув в «Историю Великой Отечественной войны 1941-1945», чтобы убедиться, что на фронте в ближайшие дни не случится никакой катастрофы, и с чувством удовлетворения просмотрев кадры девятого мая сорок пятого, День Победы и знамя над Рейхстагом, он погрузился в изучение политической истории второй половины двадцатого века и духовного мира потомков, отраженного в их художественной литературе и фильмах.

Несколько книг прочел вдумчиво и внимательно, даже делая по привычке пометки карандашом (если книга на бумаге). Несколько – отложил в сторону или запомнил названия, про себя отметив, обязательно вернуться позже, когда будет время. Большинство – просто просмотрел, для общего впечатления. Прослушал музыку и песни, отметил, что понравилось, а что нет; пожалуй, некоторые из них, патриотичные, можно хоть сейчас выпускать в эфир.

Прочитав доклад Хрущева на Двадцатом съезде, Сталин лишь презрительно хмыкнул. Решил, значит, меня, как Иудушку Троцкого, – стереть, забыть, ошельмить, чтоб самому в белом? Так я все же при жизни, сильного и опасного противника – а ты меня уже мертвого, безответного? Когда-то вместе с Наденькой Аллилуевой учился в Промышленной академии и в секретарях там ходил – и уже решил, что можешь меня вот так? Я, значит, тиран и палач – а ты в тридцать седьмом директивы рассылал – больше врагов народа, без пощады. Резолюции твои на бумажках сохранились, да ведь и свидетели в пятьдесят шестом должны еще быть; в Москве и области ни одного репрессированого без подписи твоей быть не должно! Ладно бы для дела – мне, мертвому уже, все равно, стерпел бы, – но ведь ты же такого наворочал, без разницы, вредитель или просто дурак – армию развалил, флот порезал, госбезопасность обессилил, власть дезорганизовал, сельское хозяйство развалил! А уж сына я тебе точно не прощу, Никитка, ты у меня за все ответишь! Но дело ведь не в тебе одном?

Чем дальше Сталин читал – тем больше ему не нравилось. И ведь дело было не в «плане Даллеса», не в кознях империалистов – хотя они тоже сыграли свою роль. Страну и дело социализма сдали свои – причем не какая-то подпольная партия вроде новой РСДРП, а верхушка партии своей же. Не захотели быть дальше «слугами народа», пожелали в наследственные хозяева, чтоб в швейцарском банке счет и отдых в Ницце. Когда, как там у Ильича – «одни лишь лозунги, без теории и практики», а в действительности не веришь уже ни во что, кроме собственного блага? А как случай, сразу все в капиталисты подались – «заводовладелец, будь толстым и гордым, бей пролетария в хамскую морду»? Причем типаж этот Сталину был хорошо знаком. Еще в двадцатые появились уже в райкомах и обкомах такие аккуратные мальчики с портфелями, исполнительные, даже угодливые, все бумажки у них в образцовом порядке, значок с Лениным у сердца, правильные речи на собраниях – и обязательное стремление наверх, к более высокому посту. Персонаж в общем полезный и даже незаменимый, при достойном товарище как тень за его плечом – для поручений. Но если тень не будет знать своего места, сама ничего не имея за душой?

Ну а народ? Безмолствовал. И потому что был приучен – партия это авангард, ну а в нем комитеты это как командиры, ЦК и Политбюро, штаб, и Сам, Первый – главком. И потому что что-то неладное творилось с идеей. Рисунки, плакаты, карикатуры тех времен, «перестройки», сильно похожей на растянувшийся Февраль семнадцатого – на одном плакате какие-то люди, наклоняясь, будто против сильного ветра, пытаются удержать флаг, который висит не шевелясь; на другом Красная площадь, демонстрация, на Мавзолее тогдашний Первый и его свита, и плакат под ними, золотом на красном – «Собственность КПСС неприкоснованна!». И это явление Сталину было хорошо знакомо – по годам более ранним: эсеровские и меньшевистские Советы и Комитеты после Февраля поначалу чертовски популярные, но стремительно теряющие авторитет вместе с числом желающих их защищать; да ведь и пресловутое Учредительное собрание можно отнести туда же!

Ну а дальше – то, что при взгляде издали вызывало лишь омерзение. Все еще сильная, могучая страна, одна из двух сверхдержав – скатилась на уровень какого-нибудь Мадагаскара. Распад территории на части – причем в некоторых из подобных «государств» к власти пришли откровенные враги! – разруха как в гражданскую, заводы стоят, поля пустеют, армия расформировывается, инженеры торгуют куриными окорочками, а уголовная мразь становится властью.

Сталин был человеком Власти. Которая, в его понимании, была не суммой почестей, оказываемых нижестоящими, а возможностью строить. Создавать мир в соответствии со своим представлением об идеале. И этот идеал все же был – не сытость и комфорт для себя лично (каким богатством он себя окружил, что оставил потомкам?), а строительство Державы.

Потому ему было невыносимо больно узнать, что все им созданное – им, ведь Ильич был все же не больше чем революционером, гениально умевшим брать власть, но не знавшим, что будет дальше – и все, что он построил и оставил после себя на земле, пойдет прахом через какие-то полвека. Затем поднялась и накатила холодная ярость. Ведь будет не конец света, не взрыв планеты Земля, а всего лишь очередная революция, то есть возмущение масс. Ну а с людьми он умеет работать. Не он ли сумел, приняв разоренную страну, обескровленную двумя войнами подряд, окруженную сильными державами, мечтавшими двинуть свои армии и начать вторжение, имея внутри многочисленных скрытых врагов, потерявших все, – не пасть, не быть раздавленным, а вывести эту страну в сверхдержавы всего за тридцать лет, секунда по меркам истории? Трудно, конечно, работать «на дистанции» – его не будет уже среди живых, когда развернутся те события. Но, обладая послезнанием, сделать можно многое.

Поработаем. Не впервой. И кажется из прочитанного, что он опустил руки после сорок пятого, решил расслабиться, двигаясь по колее. Теперь не дождетесь!

И что нужно первым делом? Правильно – кадры, которые все решают.

Звонок Поскребышеву.

– Лаврентий ждет? Приглашай!

Вернулся, значит, с Кавказа. Как мне доложили, чуть ли не самолично в Майкопе вышки взрывал, и едва ли не перед носом наступающих немцев. Конечно, «обстановка требовала», но вот что важно сейчас, информации от потомков ты за этим занятием получить никак не мог. А я вот первым делом про тебя узнал – как ты в будущем? И лишь после дал отмашку – Кириллову не препятствовать, ведь наверняка же доложит тебе по полной программе, как положено непосредственному начальнику. Но это и к лучшему, время тратить не надо, в курс вводить, ты уже знаешь. И ты мне не по приказу нужен. А по искреннему усердию – в одной лодке плывем.

– Ну, здравствуй, «английский шпион». Как же это ты так Никитке-то на зуб попался? Хватку потеряешь через десять лет?

– Иосиф Виссарионович, так кто ж знал? Теперь вот…

– Все прочел?

– Что успел, Иосиф Виссарионович.

– Антонова?

– Вот его – да. Прямо «Краткий курс», до двухтысячного. Что ценно по нашему периоду – можем сравнить.

– Это хорошо, что прочел, Лаврэнтий. Значит, понимаешь, ЧТО нам грозит. Я, кстати, и твою «перестройку» имею в виду, несостоявшуюся, в пятьдесят третьем. Ведь ты бы дров наломал не меньше Никитки. «Национальные кадры», руководящую роль партии отмэнить… Настолько это было вэроятно – что автор назвал единственной пользой от Никитки, что он тебе развэрнуться не дал. А то рванул бы Союз еще тогда.

Сталин сделал паузу. Берия ждал. Сталин продолжил:

– Не быть тебе Первым, Лаврэнтий. Съедят. Не перэживешь ты меня надолго. Зато Вторым ты – незамэнимый. Слова свои беру назад – что таких нет. Но вот нет у тебя такого, «за Родину, за Сталина», и ничего с этим не сделать, Лаврэнтий. А у меня вот есть – и потому меня смэстить и арестовать нельзя, только убить можно. Читай!

– Что это?

– Протокол вскрытия моего тела, опубликованный в годовщину, пятого марта две тысячи восьмого. Отравили меня, Лаврэнтий. Что в данной ситуации очень хорошо. Отчего – ну как же, во-первых, выходит, меры приняв, дольше проживу, больше успею. А во-вторых, если тебя к стенке, как английского шпиона, то значит к ЭТОМУ делу ты не причастен, уж такое Никитка непременно бы притянул, коли было. Тэпэрь мы знаэм – ну а кто прэдупрежден, тот вооружен.

– Хрущева – исполнить?

– А вот погоди, Лаврэнтий. Не он же один был? Так что пока мы его трогать нэ будэм. Переведем, конечно, в тыл, чтобы на фронте дров не наломал. Случай какой – про заговор знаэм, когда сами заговорщики пока нэ… И – слэдить, Лаврэнтий! Создать особый отдел, о подлинной задаче которого знать будут лишь я и ты. Для прочих – еще одна служба охраны руководящих лиц. А когда рыбка клюнэт, тогда подсечем – и вытянем, всэх! Второе – касаемо наших гостей. Тайну надо сохранить, но и внедрение обеспечить.

– С этим будет сложнее, Иосиф Виссарионович. Можно просто передавать спецам готовую информацию, не объясняя источник, но… Чтобы правильно поставить вопрос, надо уже разбираться в предмете. Я бы предложил – с учетом того, что мы знаем о конкретных людях, не только их профессиональные качества, но и моральный облик – отобрать «особо доверенных» в каждой отрасли, чтобы был и специалист, и организатор, которому вопросов не задают. Их посвятить во все, касаемо их сферы, естественно под подписку «ОГВ», – а они уже будут нагружать прочих.

– Разумно. У тебя, Лаврэнтий, навэрное, уже и список есть? И кто в нем?

– Кузнецов Николай Герасимович. Доллежаль, Курчатов, Королев, Лавочкин, Александров, Арцимович, Дегтярев, Перегудов, Малышев, Ермольева. И – Серго.

– А почему не Яковлев?

– Потому что, Иосиф Виссарионович, проталкивая свои самолеты в производство, Яковлев вел себя, скажем так, не совсем порядочно. Ради успеха оттеснить конкурента любой ценой. А в сорок третьем он окажется вместе с Шахуриным замешан в деле с массовым авиабраком – когда у истребителей обшивка с крыла слетала. И доверять ему сохранение Тайны – результат непредсказуемый. Конструктор он хороший – вот пусть и занимается с чужой подсказки. Лавочкин же вел себя гораздо достойнее.

– А чем вас привлек Дэгтярев?

– Во-первых, он не только конструктор, но и досконально знает производство, технологию. А это, при внедрении техники, опережающей нашу на полвека, – архиважно. Во-вторых, он также показал лучшие не только конструкторские, но и человеческие качества. В сорок третьем, на конкурсе пулемет станковый, его ДС будет конкурировать с изделием Горюнова, из молодых. Вы, Иосиф Виссарионович, будете склоняться к его авторитету, – но он сам скажет, что горюновский СГ-43 лучше.

– В таком случае слэдует дать ему в помощь еще двух товарищей. Калашников Михаил Тимофеевич сейчас после ранения на стрелковом полигоне МВО свой пистолэт-пулэмет доводит, нет, еще не АК, под пистолэтный патрон. И Драгунов Евгений сейчас на Дальнем Востоке служит, найди его обязатэльно. Пусть Дэгтярев этих самородков будущих отшлифует хорошо, опыт и знания свои передаст.

– Калашников – тот самый? Я прочел…

– Тот, Лаврэнтий. Лучший автомат всэх времен и народов, АК-47. Но с ним мы торопиться нэ будэм, поскольку патрон новый, это производство надо развернуть, – а вот его же ПК, единый, надо Дэгтярева озадачить, – а то тяжело пехоте с «максимом». Образец есть готовый – пусть над технологией и матэриалом подумают.

– Сделаем, Иосиф Виссарионович!

– И еще обязатэльно надо включить Шапошникова Бориса Михайловича. И, возможно, Мехлиса, хотя он в Крыму и обо…ся! Но честный фанатично и въедливый – так что я подумаю. В общем, список будет расширяться по мере работы.

– Я имею право предлагать кандидатуры, вы – утверждаете?

– Нет. Утвэрждаешь ты, Лаврэнтий. Ну а мое слово – окончатэльное; уж если я лично подписываю назначение командиров особых авиаполков – то тем более должен сам видэть, кто допущен к Тайне. А предлагать кандидатов – я слышал, это уже делают и твой Кириллов, и этот Лазарев, командир наших гостей. Кстати, я хотел бы с ним встретиться. Пригласи их сюда, в Москву! Да и награды надо людям вручить – сколько они для СССР сделали? Когда?

– Через пять дней.

– Пять – это много. Три дня. Причем кроме командира здесь будут нужны их спец по наземным и, главное, атомщик. Потому что время – не ждет. Какого-то декабря, в Чикаго запустят ядерный реактор – ты не забыл, Лаврэнтий? И начнется совсем другая эра – с другими правилами. Останавливать мировой прогресс мы не хотим, а вот изогнуть его под нас… Пока еще никто, даже там, не уверен в перспективе атома – об этом знаем лишь мы, ну и конечно, наши гости. Но после Чикагского эксперимента их ядерная программа, проект «Манхэттен», получит резкий толчок – прежде всего в плане финансирования. А вот сорвать это – в наших силах. Если Чикаго станет как Чернобыль той истории – ни один их сенатор в здравом уме не проголосует за ассигнования, а «яйцеголовых» станут бить прямо на улицах. Вызови Курчатова… и еще Зельдовича – вообще, думаю, при подборе списка ученых-атомщиков можно смотреть только на профессиональные качества, а не на анкеты, благонадежность и социальное происхождение, – но и контроль обеспечить стопроцентный. Но ты уж постарайся, Лаврэнтий! Операция должна пройти так, чтобы в любом случае, при любом исходе, к нам не вело никаких следов. Мы уже начали получать помощь по ленд-лизу, и нам крайне важно не потерять ее до конца войны, как и в истории наших потомков. Кого собираешься привлечь к операции?

– Судоплатова, конечно же, и Кафтанова. Один неплохо поработал по американской теме и знаком с нашей резидентурой, другой частично с вопросом.

– Что они могут знать о наших. э-э-э… гостях?

– Ничего. Первый только курировал Хейфица и Овакимяна, – Берия похлопал рукой по пухлой папке, – второй единственный, кто возражал против репатриации это немца-физика, и значит, в теме далеко не дурак[34].

– Да, я читал. – Сталин поднес трубку ко рту, но передумал. – Маймуно-веришвило, ты-то куда смотрел?

Берия встал.

– А-а-а… садись! – Сталин досадливо махнул рукой. – Лишь тогда дорога покажется, когда арба перевернется.

Сталин постоял у щели задрапированного окна, вглядываясь в ночные силуэты Кремля и сказал:

– Есть мнение назначить товарища Судоплатова руководить операцией. Немедленно ознакомьте его со всэми имеющимися материалами. Со всэми! – В голосе вождя вдруг отчетливо прорезался кавказский акцент. – Чэрез два дня доложите мне прэдварительный план операции. Это еще не все…

Бесшумно пройдя взад и вперёд по кабинету, сжимая трубку сухой рукой, он с ехидцей продолжил:

– Есть мнение, что товарищ Молотов не справится с должностью главноответственного за атомный проект. И гораздо лучше для дела будет сразу поручить его, – тут Сталин усмехнулся, – великому деятелю товарищу Берии. Справился там – сумеешь и здесь. Тем более имея информацию и фору во времени.

– Будет сделано, товарищ Сталин!

– Что с сырьем?

– Пока молчат. Но так и должно быть – выход на связь лишь по завершению этапа.

– Что ж, подождем. Ведь ты, Лаврэнтий, за «Толстого» поручился? Оправдает ли твое высокое доверие? Да, а какое кодовое имя у нашей главной Тайны?

– «Рассвет». По их песне «Серыми тучами небо затянуто». Вот чтобы в нашем будущем – там солнце было.

Поворот оверштаг

От Советского Информбюро, 17 сентября 1942 года

В течение ночи на 17 сентября наши войска вели бои с противником на северо-западной окраине Сталинграда и в районе Моздока. На других фронтах существенных изменений не произошло. На северо-западной окраине Сталинграда автоматчики противника при поддержке танков атаковали позиции, которые обороняет Н-ская стрелковая часть. Наши бойцы отбили атаку гитлеровцев. Огнем из противотанковых ружей, гранатами и бутылками с зажигательной смесью они подбили и сожгли 6 немецких танков. Отряд автоматчиков противника был окружен и уничтожен. На другом участке в результате упорных боев, неоднократно переходивших в рукопашные схватки, уничтожено до 400 немецких солдат и офицеров.

Капитан 1-го ранга Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Воронеж»

У нас на Северном флоте говорят, что все души умерших подводников попадают в Северодвинск.

Во времена великого и могучего, позднего СССР прийти сюда означало, упрощенно говоря, корабль отправить в завод, самим отдыхать. Город все же культурный, не какая-нибудь точка Диксон-66 (рядом с которым сам Диксон кажется средоточием цивилизации), да и Архангельск всего в сорока километрах. И снабжение тут было лучше, чем в среднем по Союзу, а денежное довольствие у офицеров-подводников было очень даже неплохим. Ну а знаменитые «Белые ночи», куда прийти в одиночку, а уйти без дамы для флотского офицера было невозможно по определению, были земным воплощением райских кущ и эдемских садов. При капитализме и демократии Северодвинск сильно сдал, но все равно оставался лучшим из мест, куда по службе могло занести служивого с Северного флота. А вот теперь….

Это надо ж было так попасть – вышли в автономку на полгода в теплое и мирное Средиземное море. Мирное такое, как Испания в тридцать шестом. Что через пять лет началось, помните? Теперь вот амеры там кому-то демократию втюхивают, не жалея бомб. Ливия, Сирия. Кто следующий, и что дальше будет? Вот только не узнаем мы никогда, чем все закончилось в той временной реальности, начала XXI века, потому что каким-то непонятным для нас образом провалились на семьдесят лет назад. Такой вот «бермудский треугольник» вышел (кстати, а вдруг те, в нем пропавшие, тоже перемещались во времени?). Или наши умники на адронном коллапсдере доигрались и какие-то контакты в мироздании перемкнули. В общем, как это вышло, пес его разберет!

И если я когда-нибудь напишу мемуары обо всем случившемся, на них тут же будет поставлен гриф «ОГВ» («Особой Государственной Важности»), высший уровень секретности, допуск к которому в сталинском СССР дает сам нарком. Если не усатый вождь самолично. Хотя книга вышла бы смесь фантастики с боевиком. Первое очевидно, ну а второе – с учетом того, что мы устроили фашистскому флоту. А вы думаете, мы демократы-«общечеловеки» какие, чтобы остаться в стороне? Когда наших бьют?

Мы попали сюда в страшное для этой истории время. 3 июля 1942 года – день падения Севастополя. А немцы рвались к Сталинграду. Мы пришли на Север, когда наши союзники после гибели ими же преданного конвоя PQ-17 хотели прекратить поставки по самому короткому и выгодному для СССР пути, боясь «угрозы немецкого флота» во главе с «Тирпицем», а фашистский линкор «Шеер» пытался пиратствовать в нашем Карском море. И мы вломились во все это, как слон в посудную лавку – атомный подводный крейсер проекта 949А с полным боекомплектом против кораблей минувшей войны. Это страшно: нас не видят, а мы слышим всех издалека, без промаха стреляем с запредельных дистанций и уходим на огромной скорости, скрываясь на немыслимой для этого времени глубине. Где «Адмирал Шеер», в нашей истории погибший под американскими бомбами в мае сорок пятого в Киле, сдался в плен, стоит сейчас в архангельском порту в ожидании ремонта. Где его родной братец, «систершип» «Лютцов», потоплен возле Нарвика вместе с крейсером «Кельн» и тремя эсминцами. Где, наконец, сам великий и ужасный «Тирпиц», пугало Арктики, которого боялся весь британский флот, ржавеет сейчас где-то на дне Норвежского моря вместе с крейсером «Хиппер» и еще четырьмя эсминцами. А уж что мы устроили фрицевским субмаринам, это сплошной «бермудский треугольник» в наших водах. Не умеют еще в этом времени лодки стрелять по лодкам торпедами под водой – а мы можем! И обстановка сейчас на северном морском театре – боже, спаси кригсмарине, потому что никто больше помочь не в силах!

А теперь мы возвращаемся домой. Хотя дома тут у нас пока нет. Глаз привычно высматривает знакомые ориентиры – и не находит: устье Северной Двины, очертания берегов те же, а вот все постройки, сооружения отсутствуют: картина до нашего рождения, и всех в экипаже, и самого «Воронежа», построенного здесь, на «Севмаше», но в восемьдесят девятом. А сейчас сорок второй, 16 сентября. Бои в Сталинграде, под Синявином, под Ржевом. И ничего пока еще не ясно.

Мы были уже здесь, в этом времени, – когда привели сдавшийся «Шеер». И почти сразу же вышли охотиться на «Тирпиц». И тогда было легче, потому что все было определено, мы были этому обучены, к этому готовы. Военный моряк должен свыкнуться с мыслью, что если надо, ему придется тонуть, гореть, взрываться или просто исчезнуть в море без следа – срок автономности вышел, на связь не выходит, позывные без ответа. Да и враг здесь был все же не тот, на которого нас натаскивали. Но вот что ждет нас на берегу?

Нас сопровождают две «мошки», катера МО-4, – указывают путь. На мостике рядом со мной, кроме вахтенных, Сан Саныч, Григорьич и Большаков. И еще наш «стажер» Федор Видяев, которому не удастся в этом времени стать легендой и героем, поскольку секретоносителя такого уровня к участию в боевых действиях не допустят, но похоже, что суждено ему тут стать первым командиром атомарины из построенных здесь, лет через десять, так что шанс войти в историю и назвать своим именем поселок и базу СФ у него есть.

Вот он, завод, будущий «Севмаш». При котором город и возник всего шесть лет назад, в тридцать шестом. Хотя прежде тут монастырь был, Николо-Корельский. Сейчас и следа от него не осталось, но будем считать, что место святое. Улицы Советская, Индустриальная, Республиканская, Пионерская, конечно же, Ленина (куда без нее?) и обязательные в этих местах Северная и Полярная. Не поселок – город, есть уже и многоэтажные каменные дома, и школы, и политехнический техникум, и даже театр на улице Советской. А вот «Белых ночей» пока еще нет.

Кстати, здесь и дальше в своем рассказе буду называть этот город, как привык, – Северодвинск. Хотя сейчас он Молотовск. Но вот, кроме привычки, искренне не понимаю, какое отношение имеет нарком иностранных дел Молотов, тот, который подписал «пакт Молотова – Риббентропа», к военно-морскому флоту?

Идем малым ходом, в буксирах не нуждаюсь. Глубины, согласно лоции, для нашей осадки безопасны. Хотя швартовать, по сути, линкор, двадцать тысяч тонн водоизмещения, почти сто тысяч «лошадей» в машинах, это задача совсем не простая. Так в первый раз, что ли?

Ну вот, место для нас предназначено. У стенки завода, но не там, где в прошлый раз. Дальше «Щука» пришвартована, кажется, это Щ-422. А на берегу уже отсюда вижу встречающую комиссию. Узнаю «жандарма» Кириллова, Зозулю. А впереди – главный самый. Кто? Оптика под рукой, гляну. Человек в пенсне. Господи, спаси и помилуй! Сам Лаврентий Палыч Берия, собственной персоной!

Утешает лишь то, что страшилки про кровавого палача, маньяка и садиста рассказывают исключительно личности уровня Новодворской. Никто не отрицает, что, при всех своих качествах, Лаврентий Палыч был «исключительно эффективным менеджером», раз в военное время тянул на себе несколько министерских постов (это не говоря про наш «Манхэттен», что само по себе труд титанический). А любой настоящий командир или даже хороший руководитель на гражданке знает, что на одном зверстве и крике далеко не уедешь. Главное тут правильно обстановку оценивать и решения принимать, ну а жесткость – не более чем инструмент, чтобы твои приказы исполнялись быстро и точно. Гробить свой же человеческий ресурс ради собственного удовольствия – это в высшей мере неэффективно, даже в ГУЛАГе такого не встречалось, как «жандарм» наш, читая Солженицына, указал. Ну и наконец, Кириллова я, тесно общаясь во время того похода за «Шеером», зауважал. А общеизвестно, что дурак и сволочь подчиненных умнее себя не потерпит, так что личность нашего «жандарма» о его начальнике тоже многое говорит. Так, с пунктом первым определились. По крайней мере, считаем товарища Берию таким, пока нет доказательств обратного.

– Ох, е…! – Это Саныч, тоже разглядел. – Что делать будем, командир?

– Начальство встречать, – отвечаю. – Есть другие предложения?

– Вроде мужик нормальный был, – говорит Саныч. – У меня на компе мемуары его сына были, Серго. Да и то, что человек диплом инженера защитил то ли в восемнадцатом, то ли в девятнадцатом, тоже показатель – значит, никакой он не пламенный фанатик-революционер, а прежде всего творец, строитель. Значит, можно с ним дело иметь.

Большаков лишь выматерился – и не понять, то ли восторженно, то ли наоборот. А Григорьич смотрел, едва только рот не открыв. И вахтенные тоже. Даже рявкнуть пришлось, чтобы не отвлекались. И не хватало еще, если командирскую растерянность заметят. Командир, он по должности все должен знать!

Пункт следующий. А как мне с ним быть? Путина я видел в двухтысячном, когда он к нам на СФ прилетал. Правда, я нашему президенту был тогда абсолютно неинтересен, а оттого и внимания его не удостоился совсем. Ну что для всенародно избранного простой каплей, даже еще не «бычок», я им буквально через три месяца стал? Да и что он по большому счету мог мне тогда сделать. Чай, не на Магадан сослать! А вот адмиралов я навидался достаточно, и хотя явление «счас наградим непричастых и накажем невиновных» в армии и на флоте имеет место быть, но если особых грехов за собой не иметь, то и бояться, в общем, нечего, будь перед тобой хоть командир дивизии, хоть комфлота – я ему тоже нужен, профессионалов вроде нас немного, ну а в этом времени мы вообще уникальны. Значит, работаем схему «внезапный визит на корабль главкома ВМФ». В этом времени ведь у моряков есть отдельный наркомат, то есть пост примерно равный тому, что был у Кузнецова (который являлся адмиралом и имя которого носит авианосец в 2012 году) и что сейчас у Лаврентий Палыча.

Ну и по мелочи… На корабле не прибрано и мы не в парадке? Так только что из боевого похода вернулись, физической возможности не имели. А парадной формы этих времен, без погон, у нас просто нет. Если Лаврентий Палыч такой, как про него пишут, должен в положение войти.

Швартуемся. С берега сходни нам на борт подают, как раз под наш размер. Сделать уже успели? Народный комиссар просит разрешения подняться на борт – и тут устав соблюден, даже для проформы, однако тоже в плюс. Приказываю, однако, нашим из боцманской команды идти на палубу – не дай бог, оступится, чтобы подстраховали.

– Товарищ народный комиссар! Атомный подводный крейсер «Воронеж» военно-морского флота Российской Федерации….

Все, как обычно докладывал начальству много раз. Вернулись благополучно, цель похода выполнена, матчасть исправна, личный состав здоров, ну все как по уставу положено.

– Здравствуйте, товарищ Лазарев. Вот только почему Российской Федерации, а не Советского Союза? Историю вашу знаю, но ведь флаг у вас уже советский поднят?

– Товарищ народный комиссар, так ведь это пока лишь наша односторонняя инициатива. Нам не известно, как к этому отнеслось советское правительство.

– Положительно, товарищ капитан первого ранга. Впрочем, подробнее вам в Москве объяснят. Сам товарищ Сталин хотел бы с вами побеседовать и задать кое-какие вопросы.

– Когда?

– Уже вчера. Мы вас еще двое суток назад ждали. Это не вам в вину, а объяснение: придется поспешить. Вас и нескольких товарищей из вашего экипажа уже ждут в Москве, самолеты готовы. И желательно не задерживаться, чтобы летчиков от фронта не отвлекать.

Смысл этой фразы я понял уже на аэродроме, когда увидел в сопровождении наших двух грузовых бортов целых восемнадцать истребителей, «Яки» или «ЛаГГи», я не различаю, надо будет после у Саныча посмотреть. По меркам сорок второго, когда на фронте еще не редкостью были «ишаки» и «чайки», это было действительно по-царски. И если эти истребители заняты сейчас нашей охраной, значит, их нет на передовой? Но про немецкие тайные аэродромы на нашей территории помнили все – один такой, у Окулова озера, накрыли и уничтожили с нашей подачи, но нет ли тут еще?

Ли-2, он же в девичестве «Дуглас DC-3», конечно, не Ту-154, но машина вполне надежная. По крайней мере (вот запомнилось как-то), «его можно разбить, но он никак не может износиться». Сами же американцы официально заявили в свое время, что его годность к летной работе не ограничена никакими сроками. И летали эти Ли-2 у нас на северах до семидесятых, а «дугласы» во всяких там гондурасах и нигериях еще в начале двухтысячных (не удивлюсь, если и в 2012 году найдутся экземпляры). И уж точно поршневые движки не знают, что такое помпаж на взлете или посадке (из-за чего под Ленинградом на Ту-104 разбилось все командование Тихоокеанского флота). Одни лишь «мессеры» опасны – но вот же, наши истребители, восемнадцать в строю, это по меркам сорок второго мог быть целый авиаполк, и можно представить, какими карами им грозили, если хоть какого фрица пропустят, пару или четверку «охотников» прозевают, ну а двадцать «мессеров» на охоте в нашем тылу – это уже полный сюр. Так что долетим нормально. Несколько часов, как нам сказали, – и мы будем в Москве.

А вот интересно, зачем было Лаврентию Палычу самому приезжать? Приятно, конечно, что я в нем не ошибся – оказался он человеком серьезным, вопросы при осмотре «Воронежа» (не сумел удержаться, выделил все же час при всей спешке, чтобы самому все увидеть) задавал исключительно по делу. Наибольший его интерес вызвали наши компьютеры и их возможности – и хранение-обработка информации, и, конечно же, расшифровка немецких сообщений (подозреваю, влетит Зозуле за то, что первым делом о СФ озаботился, а не в Москву отдал), и даже программа Adobe Photoshop (представлял, наверное, как Судоплатов или кто еще будет фрицевские ксивы рисовать, неотличимые от натуральных). Еще его заинтересовал наш полный комплект карт Мирового океана: оказывается, по нынешним временам это исключительное богатство, доступное лишь таким большим морским державам, как Англия или США. На атомные торпеды он взглянул лишь мельком и совсем не спрашивал про будущее, как СССР, так и свое лично – ну, значит, Кириллов все уже доложил! – но задавал вопросы Санычу, Сереге Сирому, Бурому, другим командирам БЧ, групманам и даже старшинам. Но вот что именно его интересует, я понять не мог.

Неужели простое любопытство? Верится с трудом: фигуры такого уровня мыслят и поступают исключительно по-деловому, ну а «эффективный менеджер» Берия – особенно. Тогда? Такие, как он, лезут на передовую лишь в одном случае, когда важно самому взглянуть, оценить и принять решение на месте, как писал в мемуарах маршал Жуков, отвечая на вопрос, зачем командующему появляться в окопах переднего края.

И какое же решение принял, взглянув на нас, «самый эффективный менеджер»?

Ретроспектива (днем ранее).

– …мое мнение однозначно: первый вариант! Они и так настроены на искреннее сотрудничество, и большего мы не сможем получить ни при каком нажиме. Единственное, что может изменить их мотивацию, это наши жесткие меры. Общаясь с потомками, я увидел важное отличие в их психологии. У нас приоритет общественных интересов над личными абсолютен, а у них есть некое равновесие. «Я служу обществу, но и общество должно уважать мои интересы».

– То есть, Александр Михайлович, «за сколько подлостей, сколько милостей купить можно»? Так, кажется, классик сказал?

– Не совсем так, товарищ нарком. У данного человеческого коллектива есть постулат: к тебе должны относиться справедливо. То есть награждать по заслугам, наказывать по вине, и никак иначе. Возможно, это относится лишь к отдельной группе – служилым, морякам, подводникам, которые и так в мирное время по грани ходят. Нельзя ведь жизнью рисковать за материальные блага? И очень может быть, что в их обществе в целом это и стало разъедающей язвой: «Что я буду за это иметь, иначе и пальцем не пошевелю». Но тут я не уверен, слишком мало информации, выводы сделал из их фильмов и книг. Но вот про этих конкретных людей я думаю так: если с ними жестко, без вины, это как минимум резко снизит от них полезную отдачу. Это у нас можно освободить, сказать, что Родина простила – и человек служит истово, рад стараться. А вот те не поймут и не простят. Тем более что и так о нас наслышаны как о кровожадных монстрах, совершенно не понимая, что иногда надо, по политической необходимости, наказать даже того, кто не совершил еще ничего, но может совершить.

– Ну а они? Не могут решить, что мы для них опасны? И ядерный удар по нашему городу? Или потребовать от нас ввести капитализм, угрожая этим?

– Исключено! Во-первых, в отличие от капиталистических стран, где офицеры, как правило, выходцы из эксплуататорских классов, эти товарищи не имеют никакого отношения ни к дворянству, ни к буржуазии, ни даже, уж простите, к тогдашней партийной верхушке. А упрощенно говоря, «бедные, честные, служивые, которым за державу обидно». Во-вторых, у всех у них резко отрицательное отношение к своему же капитализму, вплоть до активного его неприятия, зато с нами связываются надежды «что-то изменить, чтобы не было как у нас». В-третьих, никто из них, включая и самого Лазарева, не помышляет ни о какой собственной политической роли. Зато считает, как принято у них в пропаганде, ВКП(б) за единый монолит, во всем идущий за волей товарища Сталина, то есть заведомо находятся в стороне от известных внутрипартийных течений… Ну вы понимаете, товарищ нарком. В-четвертых, по их же мнению, а при чем тут наш народ и армия, сражающаяся насмерть с врагом? Так что по нашим они не ударят, скорее по фашистам выпустят весь боезапас. Ну и в-пятых, мы в их восприятии устойчиво «свои». А помогать своим в войне – это святое дело.

– Внутрипартийные течения… Скажите уж прямо: троцкизм! Ну а как же их резко антиамериканские настроения? Не боитесь, что они свою войну развяжут?

– Нет, товарищ нарком. Лазарев говорил, что после того, что американцы с нашей страной сделали, он с большим удовольствием бы их авианосец или линкор утопил. Но только если на то приказ поступит. Он же не стал по англичанам стрелять, когда они возле «Тирпица» толклись? Хотя, наверное, просчитывал, можно ли утопить и списать все на немцев.

– Вы можете поручиться за эти свои слова?

– Да. Поручусь. Может быть, когда-нибудь, после войны, они и составят некоторую проблему из-за той же разницы в психологии, но это будет нескоро, и лишь в том случае, если мы это допустим. А сейчас они и сражаться за нас будут, и умирать. Вот только последнего не надо, поскольку даже матросы у них – это носители уникальных для нас знаний и умений. А если флотские товарищи решат использовать корабль в боевых действиях, то заменить какого-нибудь старшину первой статьи, спеца по автоматике, мы не сможем никак.

– Ну что же, Александр Михайлович, вы с потомками ближе знакомы. Но все же я взгляну на них сам. Перед товарищем Сталиным вместе отвечать будем. И если вы правы, примем план один за основной.

От Советского Информбюро, 18 сентября 1942 года

В течение ночи на 18 сентября наши войска вели бои с противником на северо-западной окраине Сталинграда и в районе Моздока. На других фронтах существенных изменений не произошло. На северо-западной окраине Сталинграда наши войска отбивали атаки танков и пехоты противника. Артиллеристы части, где командиром тов. Толбухин, уничтожили 12 немецких танков и до двух рот гитлеровцев. На другом участке два батальона пехоты противника ворвались на одну из улиц города. Наши бойцы встретили немцев сосредоточенным огнем из пулеметов и автоматов. В завязавшейся затем рукопашной схватке гитлеровцы были разгромлены и отступили, потеряв убитыми и ранеными до 500 солдат и офицеров.

Капитан 1-го ранга Лазарев Михаил Петрович. Москва, Кремль

Ну вот – дождались! Сейчас увидим то ли величайшего гения, то ли величайшего злодея двадцатого века. Но – величайшего. Если не согласны, то скажите, кто, на ваш взгляд, самый-самый (в смысле, оставивший наибольший след в истории)? Еще Ильич, может быть?

Мы – это я, Григорьич, Сирый, Большаков. Еще Лаврентий Павлович, с которым мы уже достаточно наобщались, пока летели. Ничего жутко кровожадного в нем я не заметил, на секс-маньяка совершенно не похож. По манере держаться, просто большой начальник из «оборонки», каких я в той еще жизни навидался, но очень хороший, толковый: все схватывает моментом, четко отделяя главное, видит суть вещей, по крайней мере в технических вопросах. И конечно, Кириллов. Ну куда без него?

Приглашают. Входим. Большой такой кабинет, два стола буквой «Т». Во главе стоит седоусый старичок, смотрит на нас с мелькнувшим в глазах любопытством. Чего не ожидал, так это того, что товарищ Сталин (нас предупредили – обращаться к нему надлежит именно так, не по имени-отчеству) маленького роста. Одет в серый полувоенный френч, не в маршальский мундир, как в фильме «Освобождение». Трубки знаменитой тоже нигде не видно.

Поглядываем на наших «друзей» из ГБ – надеюсь, они тут уже бывали, правила знают. Как и они, рассаживаемся за длинным столом, по разные стороны. Смотрим на хозяина кабинета.

Я вообще-то ожидал, что Сталин пригласит, по крайней мере в первый самый раз, меня одного. Чтобы без свидетелей. Но, очевидно, у вождя и учителя были какие-то свои соображения.

– Здравствуйте, товарищи потомки, – произнес Сталин. – Начнем, как положено, с части официальной, которую после народный комиссар Кузнецов огласит всему экипажу. Корабль ваш, по всем правилам, зачислен в списки Рабоче-Крестьянского Красного Флота под именем «К-25». Знаю, что там вы были К-119, но раз уж у нас лодка Щ-423, когда перешла с Севера на Тихий океан, стала там Щ-137, то вам тем более… Соответственно, все вы являетесь военнослужащими СССР, в званиях, соответствующих вашим прежним, со всеми вытекающими из того правами и обязанностями. Вы, товарищи Лазарев и Елизаров, насколько мне известно, успели принять присягу еще в СССР. Надеюсь, не отрекались? Все же прочие будут приведены к присяге в Молотовске, куда вместе с вами отправится комиссия – товарищи Кузнецов, Головко, Зозуля и ученые. Будут вас изучать. Также за ваш вклад в борьбу СССР с немецко-фашистскими захватчиками вам положены правительственные награды, причем сразу за несколько эпизодов. Разгром конвоя у Нарвика, потопление «Лютцова», разгром аэродрома Хебуктен, захват «Шеера», «Тирпица». Есть мнение, что вас, товарищ Лазарев, и вас, товарищ Большаков, надлежит представить к званию Героя Советского Союза; всех старших командиров – к ордену Ленина, командиров – к Красной Звезде, старшин и матросов – к медалям. Но я хотел видеть вас, пригласил сюда не только за этим.

Вождь, однако. И голос не громкий – а все слушают. Даже мысли быть не может как-то нарушить, прервать, перебить.

– За технические «подарки» мы вам благодарны. Разберемся, возьмем на вооружение. Мы знаем уже, что выиграем эту войну. Теперь, я надеюсь, не с такими жертвами. Но вот почему мы проиграли там? Я спрашиваю об этом вас, потому что вы не только моряки, но и образованные, умные люди, бывшие свидетелями. И обязаны были задавать себе этот вопрос.

Тон его голоса вдруг изменился. Как гвоздь забил.

– Я очень внимательно прочел, как в будущем было дело. От научных трудов до Бушкова. Нас не победили силой! Да, была угроза и планы войны, но соотношение сил было куда как благоприятнее для нас, чем в июне сорок первого, а тем более в двадцатом году. Разве нам тогда предъявляли ультиматум – вводите у себя «демократию», или будем вас бомбить? Мы все же были не Сербия и не Ирак!

И кто противостоял нам? Читая о лидерах наших врагов, я удивился их мелкости. Черчилль, без сомнения, был фигурой, личностью, политиком. Как и Рузвельт. И даже Гитлер – мразь, сволочь, которую мы, надеюсь, повесим, – тоже не был просто бесноватым ефрейторишкой, раз сумел в кратчайший срок поднять Германию с колен и вывести на первое место в Европе еще до начала войны! А кто был против нас там, в конце века? Актеришка Рейган и ковбой Буш? Ну не нашел я, что великого они там у вас совершили. Может, плохо искал? Какими талантами они сумели без войны развалить державу?

Так что следует признать: что-то неладно было у нас самих. А всякие там «планы Даллеса» были лишь довеском. И где ответ? Недовольство народа? Все были так озабочены нехваткой холодильников и стиральных машин, что бросились вводить капитализм? Тогда почему на этом вашем референдуме, когда девяносто процентов населения заявили, что не хотят развала СССР, их не послушали? Ведь не было массового народного гнева; никто не трогал тех, кто прежде был у власти. Горбачев этот даже в президенты лез в девяносто шестом. А что выиграла от «перестройки» основная масса рабочих, колхозников, инженеров? Все стали хозяевами? Так этого просто не может быть: если отбросить кустарей-одиночек, доля которых в хозяйстве любой страны весьма мала, сколько наемных рабочих должно приходиться даже на мелкого хозяина? И какой процент вероятности, что при капитализме ты станешь именно хозяином, а не батраком?

Заговор контрреволюции? Но вот не нашел я нигде, что существовала боевая, контрреволюционная партия вроде анти-РСДРП. Все эти «правозащитники», Солженицыны, Сахаровы не имели никакой политической силы. Да, их печатали во всяких там типографиях, за границей и у нас, их читали отдельные представители интеллигенции – но разве организовались эти кучки кухонных болтунов в единую мощную организацию с четким руководством, программой и уставом? Так, на уровне Чернышевского и Герцена прошлого века. Ну трезвонят там, какой царь плохой, и что? И то, что пену эту после вынесло наверх, в «депутаты», так это еще товарищ Ленин в свое время про кадетов сказал: «свистки», а не машина революции, не больше!

Недовольство сепаратистов? Напомните мне, сколько потребовалось на то, чтобы раздавить без жалости басмаческую сволочь? А также всяких там «лесных братьев» уже после? Что выиграл народ? На той же Украине после распада – остановленные заводы и шахты. «Незалежности» захотела верхушка? При твердой центральной власти не составило бы труда прополоть ее всю железной рукой!

Война в Афганистане? Сколько там было убитых? По разным оценкам, до пятнадцати тысяч? Причем военнослужащих, не мирных жителей. В эту, Отечественную войну, там, у вас, мы потеряли двадцать шесть миллионов, в том числе больше половины гражданских, которые вообще гибнуть на войне не должны. И что, это как-то поколебало советский строй?

Что-то там с экономикой, которая якобы была не эффективна? Так на том же Западе было много кризисов, и даже в Великую депрессию ни одна страна не развалилась на части и не сменила власть – ну, кроме Германии, конечно.

Заговор оппозиции? Так напомните мне, какая дискуссия была в партии о выбранном курсе? Или кто-то был против? Вот только не надо мне про ГКЧП. Это наглядный пример, как НЕ НАДО брать власть! Зато показательно, что против отчего-то оказалось большинство народа. Ведь и вы, товарищ Лазарев, в августе девяносто первого были тогда на Дворцовой?

«Ну попал! – подумал я. – Кириллов, вот жук, все ведь запомнил, и записал, и доложил! Но вот от Сталина я никак не ожидал ТАКОГО! Ведь, по сути, скажи сейчас кто другой что-нибудь в этом духе – и привет Солженицыну, по пятьдесят восьмой!»

А на площади я и в самом деле был. Двадцать третье августа, когда в Москве объявили и все вдруг бросились «защищать демократию», «а то завтра черные воронки по ночам будут ездить», и на Дворцовой людское море, и я с Ирочкой, и наши курсанты, и какие-то хиппи, и ребята в камуфляже свирепого вида, все чего-то орут, кто-то машет трехцветным флагом, на подножии Александрийской колонны кто-то толкает речь, но не слышно – мне больше всего запомнилось, как на здании Гвардейского корпуса вдруг появился транспарант «Авиация с вами!», распахнутые окна, и в них люди в военной форме машут нам руками. В общем, потолкались где-то с час – и разошлись….

Но Сталин, как же это он так разом перевернулся? Хотя и Ильич ведь в свое время НЭП ввел? А Сталин прагматиком был гораздо большим?

А ведь реально! Тогда же, в восьмидесятых, работал в Питере такой психолог, Кунин Евгений Ефимович. Поскольку тогда это было в моде, приглашали его и в училище к нам пару раз семинар провести. Ну а я, заинтересовавшись, к нему на занятия ходил – в дворец культуры Ленсовета, по молодости все хватал. Так была у этого психолога такая любопытная система. У каждого человека существует программа, как себя вести, что хорошо и что плохо. И если программа ошибочна – не отрабатывает какую-то жизненную ситуацию, – то постоянно будут синяки и шишки. Проблема в том, что психика эту программу защищает и на выведение из равновесия отвечает или агрессией, или «не может быть». Так вот, методика Жени Кунина как раз состояла в том, чтобы малой группой разыграть такую ситуацию, когда человек, образно говоря, оказывался в полной ж…! То есть провал его программы был абсолютно очевиден – и обижаться на Женю было можно, как на зеркало, показавшее, что у тебя рожа кривая. Как ситуацию создать – ну это вопрос технический, но Женя был на это мастер, манипулировать людьми умел, про него говорили, что если он пожелает, ты на руках пройдешься по Невскому, в полной уверенности, что сам захотел! Старая программа разлеталась вдрызг – и тут Женя четко брал ситуацию под контроль: а теперь работаем над коррекцией! И ведь действительно изменял характер человека! Менял его установки, делал более успешным. Мне тогда восемнадцать было, но видел я, что к нему и люди в возрасте ходили, с тем же результатом. Да, еще одно было важно. Работа малыми группами – при полном сохранении конфиденциальности. Трепаться на стороне о том, что и как, категорически запрещалось. В общем, о том, как Женя мог работать, прочтите Веллера, книгу «Майор Звягин», получите примерное представление!

А теперь вопрос, ЧТО должен чувствовать товарищ Сталин, узнав, чем кончится его титанический труд по созданию Красной империи? Удар пыльным мешком по голове. И открытие для нового (на время! пока еще ощущение не пропало…).

Ну и повезло же тогда нам всем. А если бы агрессия была? Всех расстрелять, забыть, не было ничего, крутить гайки с удвоенной силой.

Хотя еще неизвестно, что будет дальше. Однако надо отвечать.

– Да, товарищ Сталин. Был.

– А почему? Вам настолько не нравилась линия партии?

Эх, была не была!

– Линия партии не нравиться не могла по той причине, что ее не было. Совсем.

– Это как? Раз была партия – значит, была и линия…

– Не было. По крайней мере никаких ярких идей, лозунгов на злобу дня, а также вождей, за которыми готов идти, не припомню. Простите, товарищ Сталин, но всем казалось, что верхушка партии – это просто клика, озабоченная единственно сохранением своих привилегий. А рядовые члены партии не имели никакого влияния и вступали в партию единственно потому, что на любой начальственной должности, даже бригадира в цеху, мог быть только коммунист. Было даже разговорное значение слова «большевик» – вступил в партию, как все. Поэтому люди тогда и шли на Дворцовую – от партии уже не ждали ничего, ни хорошего, ни плохого. А с теми, кто обещал нам «перестройку», «гласность» и прочую демократию, связывали какие-то надежды.

– Простите, а чем же тогда партия занималась? Какое у нее было реальное дело?

– Руководила, товарищ Сталин. А если конкретно – подменяла собой все прочие органы. Давала указания, обязательные к исполнению, за которые ответственность, однако, несли не партийные, а те же хозяйственники. В вооруженных силах это было менее заметно, все ж единоначалие никто не отменял, но вот замполит считался, что в части, что в экипаже, самым бесполезным человеком. Его реальной задачей было регулярно проводить политинформации, то есть читать солдатам газеты, которые они, имея в массе среднее образование, отлично читали и сами. Еще замполит обычно следил за нравственностью товарищей офицеров. Ясно, какой «любовью» он пользовался в ответ. И все!

– Однако же у вас в экипаже замполит есть. И показал себя очень даже полезным. Так ведь, товарищ Елезаров?

– Так точно, товарищ Сталин! Все так и было – при социализме. При Ельцине должность моя называлась «зам по воспитательной работе», мальчишки же совсем, восемнадцатилетние, дурь в башке! Ну а как сюда попали, пришлось выкладываться по полной. Цель же появилась: надо было обеспечить, чтобы личный состав не подвел!

– Значит, цель. А что, ее не было там? Отвечайте откровенно!

– Так точно, не было, товарищ Сталин. Вернее, таковой считалось построение мирового коммунизма. Однако… так было принято, что личному составу на политинформации называть ее не следовало категорически.

– Почему?!

– Потому что тогда обычно следовали ехидные вопросы: а почему американские и европейские рабочие не спешат свергать свою буржуазию? И будет ли мировая революция в ближайшую тысячу лет? И чтоб не подрывать авторитет партии и политорганов….

– А что говорилось по этому поводу в партийных документах? В постановлениях съездов? Как они объясняли этот вопрос?

– Никак, товарищ Сталин! Могу еще сказать, что курс «История КПСС» у нас в училище, как во всех гражданских и военных вузах, был обязателен. Но там на вопросы в билете по современным съездам отвечали все одинаково: «успехи промышленности, подъем сельского хозяйства, торжество советской науки, империалисты же строят козни и грозят войной». В общем, побольше громких и общих фраз. И все!

– А по не современным?

– До семнадцатого года – очень подробно. Разбирались как произведения Ленина, так и ситуации, в которых они писались, как и почему. Рассказывалось, чем та или иная идея была правильна. В ваше время, товарищ Сталин, просто перечень оппозиций: выступили против, были опровергнуты, уничтожены. В чем была их неправота? В том, что были против. Затем – героическая борьба советского народа в этой войне, роль партии, а дальше, как я уже сказал.

– Так какая же у партии была цель, товарищ Елезаров? Чем партия занималась?

– Товарищ Сталин, я не могу ответить на этот вопрос! Мирное время, никто не собирается развязывать войну, экономика развивается более или менее, контрреволюции давно нет, как и враждебных классов. В то же время для выхода на мировую арену сил не хватало. Выходит, что единственная цель была – поддержание своего существования. Варились в собственном соку. Вывешивали лозунги, в которые никто уже не верил. Нет, не были против – но не были и за.

– То есть вся партия, или по крайней мере ее руководство, стала вдруг враждебной народу?

– Нет, товарищ Сталин! Просто когда нет цели, нет и дела. Еще у Ленина было про «примнувшую к нам как к победителям коммунистическую сволочь, которую надо вешать на вонючих веревках». В партии были и герои, и…. совсем другие. Но когда нет дела, то все, в том числе и герои, не лишенные человеческих устремлений, заботятся прежде всего о себе. А также без дела и цели герои становятся не нужны, и наверху оказываются другие. Партия не могла не проиграть, потому что оказалась в текущий момент идейно безоружной и бессильной. Лозунги «Власть – наша!» и «Нашу собственность не трогать» были чужими и для рядовых членов, и для народа, да и для верхушки это было не то, за что следовало бы умирать. А других лозунгов не было, потому что не было идеи. Идеи не было, потому что она осталась в семнадцатом году. И мертвые лозунги похожи на шаманские заклинания, смысл которых был непонятен даже адептам.

«Сволочь Никитка! – подумал Сталин. – И тут подгадил. Мой „Краткий курс“ запретил, оставил лишь перечень оппозиций. А то, что иудушка Троцкий предлагал броситься на весь мир со штыком наперевес, пусть ляжем все, но чего-то разожжем? Да и Бухарин носился со своим „крепким хозяином“, новым Столыпиным себя вообразил, не понимая, что времени НЕТ. Где бы мы были с твоими ситцами и хлебом, но без Магнитки и Уралмаша? У меня-то как раз это объяснялось, жила идея, отчего так, а не иначе. Это ты мое стер, а своего не создал! Еще один счет к тебе!»

– И что такое, по-вашему, «живая» идея? Споры? Значит, опять оппозиция? Вы считаете, что мы должны ради этого терпеть врагов в своих рядах? Следовать принципу буржуазной «демократии», когда явный враг общества неприкосновенен, пока лично не совершил наказуемый поступок? Ждать, пока он нанесет вред, и лишь после обезвреживать? А как быть с теми, кто лишь кликушествует, подстрекая других, как ваша Новодворская, например?

– Нет, товарищ Сталин! Речь идет не о тех, кто открыто показывает свою вражескую суть. Но скажите, кто более опасен? Тот, кто верит в одну с нами цель, коммунизм, но считает, что к ней надлежит идти другим путем, более правильным, на его взгляд, – или тот, кто голосует «за», сам не веря ни во что, кроме собственного блага, и предаст при первом же удобном случае? Не вы ли говорили, что один враг, которого мы не знаем, опаснее десятка уже известных?

«Во Григорьич завернул! – подумал я с восхищением. – Вот только как бы не спровоцировать новую „охоту на ведьм“, перед которой тридцать седьмой померкнет?»

– Вы что-то хотите сказать, товарищ Сирый? Или с чем-то не согласны?

«Заметил, что наш мех, слушая Григорьича, сидит как на иголках».

– Только дополнить, товарищ Сталин. Во-первых, то, что сказал товарищ Елезаров, очень хорошо укладывается в «пассионарную» теорию Гумилева. Пассионарии – люди идеи, которых убить легче, чем переубедить, подчинить. А есть субпассионарии, у которых верховодят животные инстинкты, Шариков Полиграф Полиграфович – самый яркий пример. И основная масса, гармоники, при всех их качествах, ведомые, статисты, могут «заразиться» и тем, и тем.

«Тьфу, что он несет! Забыл, что Булгаков сейчас, мягко скажем, не в фаворе!»

– Я ознакомился со взглядами Льва Гумилева. – Сталин тотчас же воспользовался паузой. – Весьма интересно. Но скажите, какое отношение имеют предсказанные им тысячелетние циклы к текущему моменту?

«Вот случай! Когда отбирали, кто-то положил книжку Гумилева в раздел „Представляющие наибольший интерес“?»

– Самое прямое: Гумилев правильно описал циклы развития любой идеи. (Этнос, по его определению, – это именно люди одной идеи.) Сначала группа фанатиков (пассионарии) объединяется, чтобы переделать мир. Затем, победив, они начинают спор или даже войну друг с другом, потому что у каждого свой взгляд. В конце концов их «ведомым», массе, идущей за ними, это надоедает: «Дайте же пожить спокойно, наконец!» Все приходит в равновесие, среди пассионариев остается главный, подчиняющий прочих, лишние гибнут – «порядок, закон, собственность, семья». И все бы ничего, но при покое и сытости плодятся субпассионарии, как бациллы, и когда их становится много, все рушится, никому не хочется нести бремя, все хотят лишь потреблять. Но ведь эту схему можно применить не только к этносу, но и вообще к любой общности – классу или партии, если эта общность замкнута или поступление свежих людей мало в сравнении с описанными изменениями. И сроки будут другими! Русское дворянство за двести лет выродилось от «птенцов гнезда Петрова», берущих на абордаж корабли, «небывалое бывает», до князей Юсуповых, не способных сражаться даже за свой интерес. Так же и партия: от ленинской «железной когорты», через оппозиции, к хрущевщине. Это же был типичный «надлом», когда массы устали! Отчего Хрущев решил, что необходим тот доклад, а не «наследник дела Сталина»? И почему он сделал это не сразу, а лишь через три года? А он почувствовал желание масс, уставших жить в страхе. И объявил, что при нем никакого нового тридцать седьмого не будет. Объявил амнистию, по которой вышло еще и множество уголовных. Реорганизовал, вернее развалил, органы, на какое-то время оставив нас без разведки и госбезопасности. Зато сразу получил бешеную популярность среди народа и рядовых, да и не только, партийцев – они порвали бы любого, кто выступил против.

– Однако это его не спасло! – заметил Сталин. – Сбросили ведь его через шесть лет? Куда делась популярность?

– Именно за то, что он не завершил процесс. В верхах продолжил прежние метания: совнархозы вместо министерств, деление парторганов. И те же верхи решили, что им удобнее другой Первый, который будет более управляемым, стабильным. Подтвердив все гарантии, народ, по сути, и не заметил. И начался всех устраивающий «застой», когда все решалось как бы само собой, вот только за время застоя выросло и встало на посты поколение той самой, ни во что не верящей дряни. Ведь и такие персонажи, как Ющенко, Сукошвиль, шпротские правители, Туркменбаши, Ходорковский и даже Шамиль Басаев были какими-то там секретарями, комсомольскими или партийными! Субпассионарии – они тем и опасны, что цепляются к кому-то, как рыбы-прилипалы к корабельному днищу, и лезут наверх. Такой был цикл партии, девяносто лет.

– Предположим, – сказал Сталин. – Выводы?

– Гумилев ошибался. В сроках. Тысяча лет – это средний этнос среднего размера. Класс, партия – меньше: обрубок горит быстрее бревна. И процесс можно замедлить. Прежде всего, субпассионариев держать «в черном теле». Простите, но всеобщая демократия невозможна, потому что субпассионарии – это смертельная угроза, если им дозволяется что-то решать, на что-то влиять. Их на километр нельзя подпускать к власти. Только работать, где укажут, «кто не работает – тот не ест». Второе – открытость. Когда какая-то часть общества замыкается, «выгорание» в ней идет быстрее. И третье – общие потери. И тут снова Гумилев неточен: он говорил, что потери пассионариев в войну легко возобновимы, так как у них остаются дети, а женщины любят героев. Но вспомните Францию той войны и этой: лучшие были выбиты, а их потомки, кажется, еще в тридцать пятом вопили: «Лучше нас победят, чем снова Верден!» И четвертое – идея. Пассионарий силен в движении к цели. Ему нечего делать – в застой.

– Однако же гипотеза Гумилева пока ничем не подтверждена. – В руке Сталина откуда-то появилась трубка.

– Происхождение человека от обезьяны тоже так и не было прямо подтверждено фактами. Даже в конце двадцатого века.

– Вы что-то хотите добавить, товарищ Лазарев?

– Только дополнить. Про значение идеи. Слышал, еще в восьмидесятых говорили про некоторых: «настоящий коммунист». Как правило, они были там, где настоящее дело: строили БАМ, города и заводы в тайге. Или водили корабли в дальние походы. Но их было гораздо меньше в Москве и в Питере: не уживались такие в центральном аппарате.

– И какая должна быть идея? Достаточно ли просто усилить пропаганду?

– Нет. Идея должна отражать мир вокруг. И указывать в нем цель. И если идея отражает мир неправильно, она должна быть исправлена.

– Вы полагаете, что марксистская идея неправильна?

– Она была правильна на тот момент. А дальше – вопрос матросов к замполиту, отчего это там нет революции. Ответ вам сказать?

– Давайте, товарищ Лазарев, поправьте классиков коммунизма!

«Ох, ну сейчас я точно или на коне буду, или пятьдесят восьмую получу!»

– Согласно классикам, считалось, что у капитализма две стадии. Вторая, империализм, – последняя. Но вот какой мир описан в «Железной пяте» Джека Лондона. Ключевое слово – монополистический: весь мир, как одна сверхфабрика, правит им кучка олигархов, все прочие – никто, наемная рабсила. И коммунистическая революция там – всего лишь средство, чтобы уничтожить эту олигархию и пользоваться ее уже отлаженной машиной.

К этому шло у нас – кончилось Октябрем. К этому шло в Америке – до Депрессии. «Новый курс» Рузвельта породил, однако, третью стадию, «социальный» капитализм (по сути то, что позже назвали «шведским»). Налоги «на богатых», всякие соцмеры вроде оплачиваемых больничных и отпусков, но главное, чрезмерная монополия неуправляема и оттого просто экономически не выгодна. Какому-нибудь Форду оказалось дешевле не самому строить завод по выпуску, например, гаек и болтов, а объявить, что купит их, опять же условно, по доллару за штуку, и тут же найдется масса желающих их продать. «Средний класс» как бы получил новое развитие, став опорой порядка. Этот капитализм не имел преимуществ, но уже был устойчив; вот почему революции не произошло тогда.

А дальше началась четвертая стадия, именуемая глобализацией. Когда работают, по сути, негры, а белые люди становятся клерками, а не пролетариями. Причем «глобы», новые олигархи, гораздо жестче прежних: по Марксу, у рабочего нельзя отнять минимум, необходимый для проживания, и прежний «национальный» капиталист не станет доводить до взрыва, а «глобам» плевать на само выживание рабсилы, в тех странах она дешева, и им, сидящим, к примеру, в Нью-Йорке, глубоко безразличен бунт где-то в Малайзии. Ну и преимущества климата – теплые страны.

– Паршева вашего тоже прочел, – сказал Сталин. – Дальше?

– А дальше – все. Беда была в том, что про этот мир в марксизме-ленинизме ничего не говорилось. Поскольку его просто не было тогда. Были слова, сказанные классиками в ту эпоху. А нужны были те, что сказали бы они сейчас, увидев подобное.

– А сказали бы они вам, – Сталин прищурился, его трубка выпустила кольцо дыма, – что не четыре, а все же две. Просто напуганные Октябрем (как там Рузвельт сказал, «отдать часть, пока не отобрали все») откатились назад, с монополизма. А как мы ушли в глухую оборону, началось по новой. Причем «глобализм» – это подлинный империализм: не было во времена Джека Лондона ни такой связи, ни этих компьютеров. Правильно вы заметили, невозможно было управлять. И что из этого следует? То, что подлинная революция еще БУДЕТ, а Октябрь – это так, репетиция, разведка боем.

Он посмотрел на Большакова.

– А вы что же все молчите, товарищ…

– Так товарищи все уже хорошо сказали, – развел руками наш главдиверс, – разве только дополнить. Отчего-то у нас решено было, что сначала материально-техническую базу коммунизма построим, а после лишь людей воспитаем. Нельзя так! Одновременно надо, пользы будет много больше. Вы, товарищ Сталин, говорили: кадры решают все. Тогда с самого начала учитель должен быть первой самой профессией, самой уважаемой и ценимой – не железки делает, людей наших формирует! И нельзя категорически назначать в армию офице… командирами не служивших! Два года отслужил, хорошо показал себя – в училище. Если только не после суворовских и нахимовских – кадетов оттуда сразу можно брать. А прямо сейчас на фронте, после ранения, стараться хотя бы назад свои части возвращать. Точно известно, у кого хотите спросите: часть, где есть ядро «старичков», намного боеспособнее еще и оттого, что молодые там учатся куда быстрее. А то, слышал, бывает такое, что танкиста – в пехоту, артиллериста – в кавалерию. На войне ведь самое важное – это доверие личного состава командованию. Если его нет, то и выучка, и вооружение роли не сыграют. Дед у меня подо Ржевом воевал, слава богу, живой вернулся. Так он рассказывал про случаи, как в песне:

Меня после боя вызвали в отдел:

– Отчего в атаке с танком не сгорел?

– Вы не беспокойтесь, – я им говорю,

– В следущей атаке обязательно сгорю.

– Это ведь было: кирпич на газ, врубить вторую передачу – и выскакивать, все целы, а танк ек; за такие художества особисты и спрашивали. Только вопрос: а как быть, если генерал идиотский приказ отдал – атаковать без артподготовки, без пехоты, в лоб на сильную позицию. Вот мужики умирать безтолку и не хотели. Так кого же наказывать? Генерала или мужиков? Следующий вопрос: а если так надо было по стратегии, чтобы отвлечь от чего-то, обозначить атаку? Так вот и выходило…

– Учтем, – сказал Сталин, пыхая трубкой. – Ну что ж, товарищи потомки, благодарен я вам. Что вы рассказали, запомнил, буду думать, решать. Отдыхайте пока, но завтра у вас запланирован доклад перед товарищами учеными. Это больше по вашей части, товарищ Сирый. Затем вы, товарищ Лазарев, расскажете товарищам Кузнецову и Головко о роли и месте флота в будущих войнах и развитии военно-морской техники. А с вами, товарищ Большаков, хотели бы поговорить товарищи из Осназа, только по существу вопроса, тайны вашей они не знают и не спросят, откуда вы. Товарищ Берия ведь предупредит? Ну а с вами, товарищ Елезаров, возможно, мы встретимся еще раз, когда я обдумаю все сегодня сказанное. У вас вопрос, товарищ Лазарев?

– Если позволите, товарищ Сталин. Будет ли экипаж «Воронежа» расформирован?

– С чего вы взяли, товарищ Лазарев? Во-первых, чтобы ваш корабль содержать в порядке, без экипажа никак не обойтись. Во-вторых, может быть, мы еще используем на Северном театре столь уникальную боевую единицу. Ну, это видно будет. Естественно, все вы будете привлекаться для консультаций; может быть, будут у нас еще встречи, как сегодня. Пока же отдыхайте! А вас, товарищ Берия, попрошу остаться.

Тот же кабинет, через несколько минут

– Ну, что скажешь, Лаврентий?

– Правду говорят наши гости.

– Поясни.

– Предположим – чисто отвлеченно предположим! – что кто-то там, в будущем, хотел бы сбить нас с пути. Помощь в войне как наживка – и вброс чуждых идей, поворот на новый курс. Но тогда они бы должны, обязаны были сказать: вот так не надо, а так надо! И доказывать это – четко и безупречно, по виду. А они сами не знают ответа.

– Так-таки не знают?

– Мне, товарищ Сталин, слова Лазарева передали, в запале сказанные, в море еще: «Социализм провалился, капитализм ненавижу – только в безнадежном бою и осталось».

– В безнадежном бою – это песня та? Тогда неправ ты, Лаврентий. Выходит, готов он драться, даже за провальное дело, потому что другого не видит. А что считает его пока безнадежным – так даже мы не знаем, что выйдет в итоге. Но вот что-то выйдет, это я обэщаю!

И товарищ Сталин усмехнулся в усы.

– Еще варианты есть, Лаврентий?

– Чисто теоретически. Убрать Хрущева, который, допустим, сделает в будущем что-то неугодное нашим потомкам.

– Зачем так сложно? Нет человека – нет проблемы.

– Чтоб другие не продолжили.

– А какая у Никитки сейчас политика, чтоб ее кто-то продолжил после него? Я его знаю с тех пор еще, как он вместе с Наденькой Аллилуевой в Промышленной академии в секретарях ходил. И все, что гости наши про него рассказали, чрезвычайно на него похоже. Как он там, кстати?

– Недоволен. Уже замечен в разговоре, который вполне можно трактовать по пятьдесят восьмой. Встретил на новом месте знакомого, еще с Украины, выпили, посидели. Рапорт от местных товарищей у меня, со всеми подробностями. Уже можно брать, и дальше по закону.

– Я сказал – не спеши, Лаврентий! Пусть посидит в своем Ашхабаде, поплачется в жилетку еще кому. Пусть сеть сплетет, заговор составит – посмотрим, кто тут у нас товарищем Сталиным недоволен! А уж когда созреет… Главное к армейским его не подпускать: не хватало нам еще какой-нибудь штаб ПВО штурмом брать, в войну! И чтоб он с твоими там не стакнулся.

– Это вряд ли!

– Знаешь, Лаврентий, человек обычно другого обвиняет в том, к чему сам склонен. А судя по тому, что он свои пасквили мемуарные в Англии публиковал… Не удивлюсь, если возле него и настоящие английские шпионы окажутся. За этим тоже следи!

– Так точно, товарищ Сталин.

– Диалектика, Лаврентий. Ничего не бывает даром. Вот гости наши хорошо нам помогли. А я вот думаю сейчас: что будет, если все узнают. Ведь тогда возможно все, вплоть до союза всех против нас! В мире слабым диктуют, сильных уважают. Когда мы разобьем Гитлера, нам придется быть готовыми защищать себя. Завтра ты будешь подробно ставить задачу комиссии, в Молотовск. Мне нужно, чтобы они оценили перспективу. Нам будет нужен еще один центр кораблестроения на Севере. Ленинград в блокаде, там все разрушено, да и тесновато будет, если мы хотим принципиально новый завод. Металл из Череповца, с Урала везти до Архангельска даже ближе. И научная база в Ленинграде. И беломорский канал с Балтики. И безлюдные места, что тоже важно. И легче оборонять. Есть мнение, что именно там будет строиться наш атомный флот. Пусть эти ответственные товарищи продумают, прикинут, пока предварительно, затраты и сроки, чтобы можно было начать раньше. Какое-то оборудование можем заказать у союзников, какое-то возьмем у немцев как трофеи. Может быть, имеет смысл первым заложить на верфи не субмарину, а ледокол – чтобы отработать машинную установку. Тем более что свободное и круглогодичное мореплавание по нашей Арктике – это важнейшая и оборонная, и хозяйственная задача. Это будет, Лаврентий. А пока для тебя главная задача – обеспечить внедрение достижений потомков и в то же время соблюсти абсолютную секретность. Не допустить утечки информации – даже теоретически! Сурово спрашивай за это со своих, Лаврентий, и помни, что я так же спрошу с тебя!

От Советского Информбюро, 19 сентября 1942 года

В течение ночи на 19 сентября наши войска вели бои с противником на северо-западной окраине Сталинграда и в районе Моздока. На других фронтах существенных изменений не произошло.

На северо-западной окраине Сталинграда продолжались ожесточенные бои. Н-ская часть отбила несколько атак противника и уничтожила 4 немецких танка, 3 противотанковых орудия и истребила свыше 200 гитлеровцев. Немцы неоднократно пытались захватить наши позиции, прикрывающие подступы к элеватору. Защитники Сталинграда гранатами уничтожили 6 танков, а затем в рукопашной схватке истребили 170 немецких солдат и офицеров. Противник был вынужден отступить.

Москва

Сергей Гаврилович Симонов был удивлен срочным вызовом в столицу, причем по линии не своего «родного» наркомата, а НКВД.

Здесь, в Саратове, куда завод был эвакуирован из Коврова, никто ничего не знал. Директор, увидев предписание, звонил кому-то в Москву, а затем, плотно закрыв дверь, сказал, что будто бы товарища Симонова хочет видеть сам нарком Берия, так что надо ехать, надо – и желаю вернуться скорее в нашу саратовскую глушь.

На память приходила всем здесь известная история пятилетней давности, когда на один завод директору так же пришел вызов в Москву. Директор прочел, закрылся в кабинете, принял стакан водки и выстрелил из браунинга себе в висок. Год был тридцать седьмой – и по закону руководителей, начиная с определенного ранга, не арестовывали на месте, а сначала вызывали и брали уже там. Ну а так хоть не тронут семью. После выяснилось, что вызывали его, чтоб наградить орденом «Знак Почета».

Но сейчас вроде не ежовские времена? И товарищ Берия, хотя Симонов с ним лично не встречался, был известен как человек вполне разумный, стремящийся сначала разобраться, а уж после… И исключительно в интересах дела! Так что надо ехать…

На вокзале Симонова встречали. Капитан ГБ, безошибочно узнавший Сергея Гавриловича среди выходящих пассажиров, шагнул навстречу, представился и сказал, что ему поручено отвезти в гостиницу – устраивайтесь, пообедайте, сегодня в восемнадцать ноль-ноль за вами заедут. И добавил: еще товарищ нарком очень рекомендовал вам познакомиться с вашими соседями, поскольку вам с ними работать.

– Какими соседями? – не понял Симонов.

– По номеру, – ответил капитан. – Один утром приехал, второго я час назад отвез.

Номер был четырехместный, комфортабельный, по довоенным меркам, наверное, очень дорогой. Молодой сержант с петлицами танкиста восседал на кровати, второй военный сидел на стуле за пододвинутым столиком, играли в шахматы. Увидев капитана, оба вскочили.

– Располагайтесь, отдыхайте, Сергей Гаврилович, – сказал капитан, – и знакомьтесь с товарищами. Можете рассказать им все о своем деле – как и они о своих. Потому что вам теперь вместе работать.

И вышел, козырнув.

Симонов представился: конструктор Ковровского оружейного завода, сейчас эвакуирован в Саратов, только что оттуда, по вызову, зачем, пока неизвестно.

– Сергей Гаврилович? – спросил танкист. – Погодите-ка… Так это вы – АВС-36?

Улыбнулся и протянул руку, представился:

– Сержант Калашников, Михаил Тимофеевич.

– Драгунов Евгений, – назвал себя второй.

В семь приехал все тот же капитан. Вечерняя Москва, большой дом на Лубянке, бесконечные коридоры, кабинет с высокой дубовой дверью.

– Здравствуйте, Сергей Гаврилович. Проходите, садитесь.

На арест не похоже…

– Ваша кандидатура была отобрана из всех советских оружейников для дела чрезвычайно важного для СССР и, безусловно, могущего повлиять на исход войны. Вы имеете право отказаться и в этом случае вернетесь в Саратов без всяких последствий, будете работать, как прежде. В случае же вашего согласия вы будете допущены к тайне «ОГВ» – особой государственной важности, – за разглашение которой последует суровая кара. Ваше решение?

«А что тут решать? Война же! Если можно сделать хоть что-то, чтобы она скорее завершилась нашей победой, то… Да и при отказе, слышал, Берия слово держит, но после ведь не забудется: „это тот, кто отказался тогда“. И решать, и судить будут совсем по-другому. К тому же раз меня выбрали – значит, сочли, что задача мне по силам? И как раз по оружейной части?»

– Я готов.

Берия встал, подошел к сейфу, достал большую, тщательно завернутую книгу, вернулся к столу.

– Хватит вам двух часов, чтобы прочесть? Вас отведут в кабинет рядом, где вам не помешает никто. И настоятельно прошу вас отнестись предельно серьезно. Это не шутка и не розыгрыш. Это – есть!

Слова были странными, но переспрашивать Сергей Гаврилович не решился. И понял их смысл, только когда открыл книгу. Черная обложка, золотое тиснение. «Болотин Д. История советского стрелкового оружия и патронов. М.: Полигон, 1995». ДЕВЯНОСТО ПЯТЫЙ???!!! Но… «Это есть… Не шутка, не розыгрыш». Слова самого наркома.

Профессиональный интерес взял верх, Сергей Гаврилович стал читать. Бегло пролистнул главу о пистолетах: это было ему малознакомо, он занимался пулеметами и автоматическими винтовками. Так же пролистнул главу о винтовках обычных. И начало – о самозарядных, останавливаясь лишь на сравнении фактов написанных с уже известными ему. Промежуточный патрон его заинтересовал – оружие выходило не только легче и с малой отдачей, но также и меньшая нагрузка на механизм существенно развязывала руки конструктору. Его разработают в следующем, сорок третьем. А какое оружие под него будет? Карабин СКС-45, Симонова – мой? Войсковые испытания на Первом Белорусском, в армию массово выпущен уже после войны. Был вытеснен автоматом Калашникова («лучшим оружием пехоты двадцатого века»), но долго еще оставался в войсках, у артиллеристов, зенитчиков, матросов. Калашников – уж не тот ли это сержант? Запирание ствола поворотом затвора, а не перекосом или личинкой-клином.

Отдельно – цветной рисунок. СКС, но измененный до неузнаваемости. Оптический прицел, приклад, похоже, с пружиной, как на ПТРД, удлиненный рожковый магазин, вторая рукоятка перед ним, отделка. Оружие для элитных стрелков?

А вот и Драгунов. Снайперская винтовка, похожая на увеличенную СВТ (и тут запирание поворотом, это в будущем самое распространенное?). Вообще, как мало изменилось стрелковое оружие за полвека: промежуточный патрон, затем уменьшенный калибр, еще возможная схема «буллпап», и механизм «трехчетверть автоматики», фиксированно очередь в два-три патрона – вот и все нововведения? Еще, конечно, технология, материалы, хотя про них тут не говорится ничего. И конечно, «умные» прицелы – для стрельбы ночью, на большое расстояние, даже с встроенным вычислителем. Это что же, из противотанкового ружья ПТРС его конструкции сделали снайперскую винтовку большой мощности? А что, у нее дальнобойность и меткость много больше, чем у мосинки. А «фиксированная очередь» у нас как-то не привилась, считалось достаточным умение стрелка просто отсекать два-три патрона коротким нажатием на спуск, но вот именно это «приговорило» мой СКС в пользу АК: оказалось, что в руках среднеподготовленного стрелка огонь короткими очередями заметно эффективнее одиночного. А пулеметы мои… Ни один так и не был принят. Жаль.

И тут Калашников! Его ПК – единый, назван одним из наиболее удачных этого класса. А ведь действительно, хорошая конструкция, ни убавить ни прибавить! Определенно, есть у него талант оружейника!

Противотанковые ружья сойдут со сцены еще до конца войны: уже не смогут брать толстую броню новых немецких танков. А для стрельбы по легкой бронетехнике и полевым укрытиям – пулемет КПВ под противотанковый патрон. Он же в зенитных установках.

Отдельная глава – про оружие спецназа, отличающееся от обычного, армейского. Автомат бесшумный, и совсем уж оригинально – автомат для стрельбы под водой.

Два часа пролетели незаметно…

– Ну, Сергей Гаврилович, что думаете?

– Откуда это?!

– Положим, это вам знать не обязательно. Эта книга – не все. Есть еще книги, чертежи – и сами образцы. Хотите посмотреть, потрогать руками?..

Коридор, железная дверь. В тамбуре за столом с телефоном сидит лейтенант ГБ, рядом – автоматчики. За дверью, в большой комнате, на столах блестят черно-матовым аккуратно разложенные стволы. «Калашниковы» – узнал Симонов – эти, АКМ, под патрон сорок третьего, а вон тот, с дульным набалдашником, это АК-74, под уменьшенный калибр. Вот СВД, рядом с ней – не знаю, но явно «буллпап», а вот пулемет ПК.

И – книги. Листы «синек», чертежи. Еще листы – напечатанные на стандартных страницах, удивительно четким шрифтом, со вставленными рисунками и схемами.

«Господи, когда же я успею все это прочесть? Разобрать, обследовать, изучить?»

– Вот это будет вашей самой первой задачей, Сергей Гаврилович. Самое слабое место в стрелковом вооружении РККА – это отсутствие пулемета, сравнимого с немецким MG-42. Вот этот пулемет, что перед вами, был принят на вооружение в шестидесятом и еще в двухтысячном считался одним из лучших в своем классе. Насколько возможно его скопировать и запустить в серию? Как мне сказали, на его ствол идет марка стали, которой у нас сейчас нет. Будет ли это большой помехой, или просто чуть ниже станет ресурс ствола?

– Товарищ нарком, я так быстро ответить не могу!

– Почему? Вам конструкция непонятна?

– Нет. Тут дело не в конструкции, а в материалах. А уже от них зависит технология. А от технологии – серия. Мы можем, конечно, просто воспроизвести эти образцы из нашей стали, но я тогда не могу дать гарантию, прежде всего за надежность и ресурс. Надо хотя бы спектрографом исследовать материал и подобрать аналоги из наших.

– Что вам для этого нужно?

– Моя лаборатория на заводе. Опытно-экспериментальный цех – больше загрузки на меня. Кое-какое оборудование – по возможности. И двое-трое помощников в штат. И могу я просить вас, товарищ нарком, поближе ознакомиться со всем этим?

– Не беспокойтесь, Сергей Гаврилович, все, что в этой комнате, отобрано как раз для того, чтобы отправиться с вами в Саратов. В помощники вам – те два будущих гения, с которыми вы уже знакомы. Завтра они получат предписание следовать с вами к новому месту службы. Ну а сейчас – едем!

– Куда, товарищ нарком?

Симонов осекся: этот вопрос здесь и сейчас был совершенно неуместен. Берия, однако, лишь улыбнулся и ответил:

– К тому, кто выше меня. Чтобы утвердить ваше назначение – окончательно.

– Ближайшие задачи вам уже поставлены, товарищ Симонов, это хорошо. Но как вы думаете, для чего вам рассказали главное, а не просто дали документы без даты и образец со сбитым клеймом, и приказали сделать такой же? Так я скажу, товарищ Симонов. Главной вашей задачей, очень надолго, станет изучить и оценить все достижения потомков в том, что касается стрелкового оружия. Оценить практически – зная нашу технологию, что можно и нужно внедрить. Этого не может сделать, пусть даже надежный и доверенный, человек, который не является конструктором. И этого не может сделать даже человек из будущего, не знающий нашего производства. Это можете сделать только вы! Для этого вам будут даны права заместителя наркома. Только настоятельно прошу, не старайтесь делать все сами! Контролируйте, координируйте – но не подменяйте собой! Не стесняйтесь, ставьте задачи товарищам Дегтяреву, Шпагину, Владимирову, всем! У вас есть уникальное знание – так старайтесь распорядиться им лучше! Единственно, чем придется заниматься конкретно вам, это единый пулемет. И то максимально загрузите ваших молодых помощников. Если они так гениальны в том времени, то, надеюсь, не будут лишними и для вас! Для них же это будет хорошая школа: научите их всему, что знаете и умеете, ограните бриллианты их таланта. Но в тайну их не посвящать! Ни их, ни вообще кого-либо другого без дозволения товарища Берии и моего одобрения!

«Вот попал, как кур в ощип! – подумал Симонов. – Эти двое, судя по их будущим успехам, не могут не быть лидерами. Как бы не передрались. Пока молодые, я с ними справлюсь, но позже их непременно надо будут разогнать по своим КБ. Двум, а со мной трем медведям в одной берлоге…. Хотя пока они еще медвежата, ну а когда вырастут, закончится война».

– Мы всячески поможем, – продолжил Сталин, – есть мнение отдать товарищу Симонову весь экспериментальный цех. А когда новый пулемет будет готов к нашей технологии, то, возможно, все производство. Или расширить – авиации ковровское оружие тоже нужно. Список оборудования – это к товарищу Берии, в рабочем порядке, что можем, дадим. Также, товарищ Берия, организуйте, чтобы товарищу Симонову никто не мешал! Всю информацию, образцы и документы вам передадим. Только, надеюсь, вам понятна степень секретности? Для всех это будет… ну пусть, добытое нашей разведкой. Ну а кто будет излишне любопытствовать, задавать ненужные вопросы… товарищ Берия, вы меня поняли?

– Так точно, товарищ Сталин! От НКВД к товарищу Симонову будут прикреплены люди, которые на месте все обеспечат – и секретность, и безопасность. Естественно, Саратовское управление ГБ тоже получит от меня указания.

– Видите, товарищ Симонов, за вами лишь работа, результат. РККА очень нужен пулемет, и чем раньше, тем лучше. Это дело будет под нашим контролем. Могу еще подсказать как временную мэру… я ведь тоже эту книгу прочел, и очень внимательно! В сорок шестом будет принят на вооружение пулемет Дегтярева с ленточным питанием – по сути, измененный ДП, модернизированный в сорок четвертом, всего лишь с вставным блоком питания вместо диска. Если сделать к нему станок – подумайте, кому поручить эту задачу! – то получится неплохая, а главное, быстрая и дешевая временная замена, пока не подоспеет ваш пулемет. Озадачьте Дегтярева. Что там у него с переносом возвратно-боевой пружины? Желательно также специальную ручку на стволе для быстрой замены, по типу ПК. Ну, не мне вас учить, как конструировать оружие! Мы все очень надеемся на вас, товарищ Симонов, – страна, армия, народ. Так не обманите же наших надежд!

От Советского Информбюро, 20 сентября 1942 года

В течение ночи на 20 сентября наши войска вели бои с противником в районе Сталинграда и в районе Моздока. На других фронтах существенных изменений не произошло.

В районе Сталинграда продолжались ожесточенные бои, часто переходившие в рукопашные схватки. Наши части очистили от противника еще несколько улиц. Большой урон нанесли врагу бойцы Н-ской стрелковой части. По неполным данным, они уничтожили до двух батальонов немецкой пехоты, 5 танков, 43 автомашины и 38 повозок с боеприпасами. Часть, где командиром тов. Чекалов, в упорном бою с неприятелем уничтожила 6 немецких танков и истребила более роты гитлеровцев.

В районе Синявина продолжаются бои, в ходе которых враг несет большие потери. Только на одном участке нашей артиллерией за два дня разрушено 53 немецких блиндажа, 13 дзотов, уничтожено 10 танков (5 из них были зарыты в землю), 13 орудий разного калибра и истреблено до 800 немецких солдат и офицеров. Противник подтянул резервы и оказывает упорное сопротивление.

Москва. Кабинет наркома внутренних дел

– Товарищ нарком, гражданин Нудельман доставлен.

– Доставлен – примем… Здравствуйте, Александр Эмильевич. Что ж вы так… Вам возможность работать предоставили? Пушка НС-37 – это, бесспорно, большой ваш успех и заслуга, вполне достаточный, чтобы о прежнем забыть. Ан нет, не успокоились вы, записки пишете ответственным товарищам, весьма занятым, между прочим. А они, ваши бумажки, к нам с резолюцией: бывший пособник врага народа Таубина продолжает лелеять вредительские замыслы, настаивая на выпуске откровенно плохого оружия, гранатомета АГ-2: мол, разберитесь и примите меры. Так примем?

– Товарищ народный комиссар…

– Может называть меня по имени-отчеству. Я вам не начальство, я разобраться хочу в вопросе. Куда эти бумажки деть? В макулатуру, или дать ход?

– Лаврентий Павлович, я совсем не предлагал выпускать ту самую модель, и это легко можно увидеть из текста моей докладной записки. Но, оставаясь твердо убежденным, что оружие такого класса абсолютно необходимо РККА, я считаю, что полное прекращение всех работ по нему было бы ошибкой, которая будет стоить нашим бойцам лишней крови. Именно это я предлагал – оставить тему в плане ОКБ-16, сохранив финансирование и выделение ресурсов. Разумеется, не в ущерб основной работе. Я прикинул: у нас есть некоторый резерв.

– Так-так… вот что пишут о вашем изделии: «многочисленные конструктивные недоработки; низкая живучесть его отдельных деталей; многочисленные задержки во время стрельбы, возникавшие по вине автоматики в усложненных условиях работы. Большая стоимость изделия. Высокая требовательность к подготовке личного состава – надежно эксплуатировать данный образец не смог бы не только обычный призывник РККА сорок первого года, но и… гм… намного более подготовленный солдат»[35].

– Лаврентий Павлович, эти недостатки хорошо известны в ОКБ-16. Однако позволю возразить, что гранатомет успешно проходил войсковые испытания на бронекатере Днепровской флотилии, в 90-й дивизии Ленинградского военного округа и, наконец, в частях НКВД на Дальнем Востоке. Да, выявлены отдельные недостатки, над их устранениями велась работа. В новой, усовершенствованной модели…

– Знаете, Александр Эмильевич, был такой человек, Курчевский, который после каждого провала точно так же клялся, что вот следующая модель будет выше всех похвал. Вы знаете, чем он кончил? А вы считали, какой вред он нанес нашей обороноспособности, да еще перед войной? Сколько ресурса и времени ушло на тысячи его «шедевров», годных лишь в металлолом? Государство не может позволить себе щедро оплачивать творческий поиск, пусть даже и очень талантливых личностей, не получая за это ничего. Вы можете поручиться, что в следующей модели, предъявленной в названный вами срок, вы добьетесь результата? Если нет, то эта бумажка сейчас же отправится в корзину, а вы работайте, как раньше, но навсегда забудьте о каких-то гранатометах. Если да, то вам дадут такую возможность. Но если не справитесь, то уж не взыщите. Выбирайте сами свой путь. Итак, что?

– Я выбираю… Да, товарищ нарком.

– Почему? Вы понимаете, что вполне можете отправиться вслед за Таубиным?

– Я думаю о наших бойцах, которые на фронте тоже рискуют жизнью. А могли бы – меньше, будь у них лучшее оружие. Это и моя война, Лаврентий Павлович. Позвольте и мне исполнить свой долг.

«Убежденный, – подумал Берия, вспоминая биографию Нудельмана в той истории. – Будет возглавлять свое ОКБ-16 еще пятьдесят лет. С его чертежей пойдут авиапушки для реактивных истребителей, о которых мы сейчас не можем и мечтать. И «„Стрелы“ – пехотные ракеты против самолетов, тоже будут его. Интересно, в той истории, при этой беседе, меня и его, какое решение я принял там? Но я знаю и другое: АГ-3 так и не появился. Значит, или этого разговора не было вовсе, или там он сказал „нет“. И в любом случае потерять такую голову, такого конструктора будет большой потерей для СССР. И в этой войне, и в той, третьей, несостоявшейся».

– Я вам делаю встречное предложение, Александр Эмильевич, которое вы, надеюсь, примете. Что вы скажете про это?

Описание гранатомета АГС-17, «Пламя». Чертежи, схемы, фотографии. Описание патрона. Наставление по эксплуатации. Наставление по боевому применению. Хорош все же поиск информации у потомков. Меньше чем за час, узнав о предстоящей беседе, быстро найти нужное, распечатать, скопировать, скомпоновать. И сделать это самому, не посвящая лишних.

– Я верю, Александр Эмильевич, в ваш талант. И ценю вашу уверенность. Однако же улучшенного АГ-2 пока еще нет в природе. А это вот – было. И стреляло. Работало отлично, без нареканий.

– Откуда это?

– А вот об этом, Александр Эмильевич, вы никогда спрашивать не будете. Потому что никто вам не ответит. Создатели этого великолепного оружия были вредительски уничтожены врагом народа Ежовым вместе со всеми материалами, кроме сохранившихся, очень немногих. Так как, беретесь?

«При том что с тебя снимется ответственность, если не сумеешь, – подумал Берия. – Год принятия на вооружение – семьдесят первый, двадцать девять лет тому вперед. Может быть, с нашим производством, из наших материалов задача не имеет решения вообще. Но попытаться стоит. Так что тебя никто не будет винить – но тебе лучше пока об этом не знать, чтоб стимулировало».

– Я берусь. Конструкция выглядит достаточно проработанной. Явно мастер проектировал. Я… его знал?

«Не знал, – подумал Берия. – Корняков Александр Федорович, других данных нет, ни биографии, ни даже года рождения. Может, он малец еще, а может, уже в армии. Если так, надеюсь, в нашей, уже измененной истории он останется жив».

– Нет. Этого человека вы знать никак не могли. Надеюсь, вы понимаете, что основную задачу ОКБ, вооружения для наших ВВС, с вас никто не снимает? Справитесь? Может быть, вам люди нужны, оборудование?

– Ну, если только помещение побольше. Да, и из оборудования кое-что. Если еще немного людей, а то бывает, нам своими руками делать образцы приходится, и даже хозработами заниматься – совсем великолепно.

«Одессит! – подумал Берия. – Своего не упустит никогда».

– Заявку, пожалуйста, со списком – что, в каких количествах, в какой срок. Проследим, чтоб выделили. Еще что-нибудь?

– А… от тех, кто делал вот это, осталось еще что-нибудь?

– А вы уверены, что сейчас это вам чем-то поможет? Конкретно в этой поставленной и далеко не легкой задаче? Хотя у вас перед всеми другими конструкторами есть одно очень серьезное преимущество.

– Какое же? Куда мне равняться с такими, как Федоров, Дегтярев.

«И этот туда же, – подумал Берия. – Если б не прокол тогда с Таубиным, на месте Симонова должен был бы быть ты. Но – нельзя. И коллеги не поймут, те же маститые „мэтры“, если ты будешь им задачи ставить с правами замнаркома. И что еще серьезнее, товарищ Сталин не одобрит. Так что не быть тебе посвященным в тайну, но на своем месте ты точно сможешь больше потянуть. Особенно при поддержке».

– Высшее образование. Мне кажется, вы сами не понимаете, насколько это важно. К примеру, опытный старый рабочий легко может заткнуть за пояс молодого инженера. Он «на глаз» знает, что в данной печке при данном режиме данная сталь должна иметь такой цвет, а если не имеет, то надо проверять то-то и то-то. А если заменить печку, сталь или режим обработки? Что будет делать даже очень хороший практик без теоретической базы? Не понимаете? Хорошо, объясняю подробно, что я от вас хочу. Отчего-то вы, конструктора, сочиняя, совсем не думаете о технологии. К чему, если высококвалифицированные рабочие КБ вручную сделают опытную партию? А потом понять не можем, отчего это цена зашкаливает и массовый брак идет. Например, у ППД коробка цилиндрическая, но точить ее на токарном станке или взять готовую трубу нельзя: воедино с коробкой сделан целик – прямоугольное «седло» на цилиндре. Значит, помимо токарных, еще и фрезеровка – лишние станко-часы, повышение стоимости. Отчего так сложилось? А подумайте, отчего мосинка требует больше человеко-часов, чем ППШ? Полвека назад станков было мало, и они были дороги, зато рабочих рук много, и дешевых, – и образцы, спроектированные тогда, изготовлялись соответственно, напильник и тиски. И что еще важнее, никто не задумывался об объемах – когда в короткий срок требуются миллионы штук. Во всем мире это поняли лишь после той войны и стали думать о технологии: не просто гениальная конструкция, но и требующая минимальное число операций. Но у нас – Гражданская, разруха, кадры растеряли. Перед самой войной лишь выправились: станков, как и подготовленных рабочих, стало достаточно. А вот образцов – нет. И сейчас лишь начали понимать, что еще при техзадании надо требовать не одни ТТХ, но чтобы оружие было технологичное, дешевое, с минимумом дефицитных материалов.

«Как смотрит! Сейчас, ей-богу, рот откроет в удивлении, – подумал Берия. – Не ожидал услышать такое от меня, здесь! Что ж, это прибавит ему уважения к руководству».

– Так что, Александр Эмильевич, учтите это. И учитесь у Грабина. Вот он первым, насколько мне известно, в штат КБ технологов ввел. Добившись, между прочим, увеличения выпуска пушек в разы – с тем же оборудованием и людьми. Создавайте не просто оружие, а оружие нового поколения, считая, что малая стоимость столь же важна, как, к примеру, дальнобойность и скорострельность: это означает больший тираж, два, три, десять штук на фронт – вместо одной.

«Доверительности прибавим. Вроде как коллеги. Мне от него результат нужен, а не страх».

– Александр Эмильевич, неужели вы не знали, что когда-то я был инженером? Диплом защитил в девятнадцатом. Мечтал строить, а вышло – вот, работаю в органах.

– Я понял, Лаврентий Павлович. Но…. все-таки еще что-нибудь есть?

«Вот так, – подумал Берия, – к ним по-хорошему, а они сразу на шею. А впрочем, почему бы и нет?»

– Есть. Александр Эмильевич. Для начала – вот это.

«Наставление» по пулемету Корд-12.7. Единый пулемет, но крупного калибра.

– И – задача, которую придется решать всем нашим оружейникам через год-два.

Фотография. Немецкие солдаты со «штурмгеверами» (сделана вообще-то в Будапеште в сорок пятом, но это сейчас указывать совсем необязательно).

– Вы знаете, Александр Эмильевич, что сейчас в вооружении пехоты всех стран есть серьезная брешь. Винтовки дальнобойные, но не скорострельные, да и эффективность винтовочного огня на дальности метров в пятьсот невелика. Пистолет-пулеметы бесполезны на дистанции свыше двухсот метров. Пулеметы сравнительно малочисленны, один на отделение. Как известно, стандартная тактика немецкой пехоты строится именно вокруг пулемета. А теперь представьте, что будет, если все пехотинцы врага будут вооружены таким вот автоматическим оружием, стреляющим по-пулеметному, на большую дальность?

Крымскую помните? Как англичане из штуцеров наших безнаказанно расстреливали?

– Простите, Лаврентий Павлович! Технически невозможно сделать такое оружие. Или оно будет слишком тяжелым, как американская винтовка Браунинга девятнадцатого года, по сути, ручной пулемет, девять килограммов! Или ненадежным, как наши АВС и СВТ, переделанные под автоматику: греется ствол, ломаются механизмы. Как немцы сумели это обойти?

– Вашими бы устами да мед пить, Александр Эмильевич. И если что-то не по вашему пониманию, так уже и быть не может. Не один – целых два пути есть. Первый – это новый патрон, меньше винтовочного, но крупнее пистолетного, на два километра им не стрелять, но на восемьсот-тысячу метров вполне. Именно так у немцев. И у нас – тоже.

Берия встал и достал откуда-то АКМ (принесенный в кабинет как раз для этой встречи).

– Вот, Александр Эмильевич, наш будущий ответ. Разбирается, вот так… Видите, как прост, любой призывник деревенский за час освоит, и никакого газового регулятора, как у СВТ. А вот патрон – ни то ни се. А в войну на новый патрон переходить – чревато. Оттого и немцы пока вооружают вот этим не всю пехоту, а лишь особо элитные подразделения. Но если они решатся массово, тогда придется и нам.

«Вообще-то это случится в сорок четвертом, осенью, – подумал Берия, – и, если верить нашим гостям, не окажет особого влияния на ход войны. Но тебе, опять же, лучше этого не знать. Чтоб понял: тут не железки одни твои, но и большая политика. И еще больше впечатлился».

– Второй путь – проще и сложнее одновременно. Проще тем, что патрон новый не нужен. Сложнее – что готового оружия нет. Только это вот и осталось.

Снова бумаги – рисунки, чертежи, фото. Система Барышева – совершенно оригинальный, полусвободный затвор, гасящий энергию отдачи. Автомат под стандартный винтовочный трехлинейный патрон. Ручной пулемет – калибра 12,7 мм. Автоматический гранатомет 30 мм – на сошке, как ручник, и позволяющий стрелять очередями стоя и с бедра! Россия, 90-е годы, модель так и не была принята на вооружение, хотя все положенные испытания прошла. Была запущена в производство, но не у нас, а в Чехии, экспортировалась в другие страны («Вот суки! – мысленно выругался Берия. – Расстрелять или сгноить в лагерях, за такое!»). Чертежи, схемы, подробное описание.

Судя по реакции Нудельмана, тот оценил. Так и впился глазами.

– Я могу… это забрать?

– Для вас же приготовлено. Только не обессудьте, Александр Эмильевич, вам вот так отдать не могу. Это же «сов. секретно». Мой фельдъегерь повезет с охраной на адрес вашего ОКБ-16.

«Вот юмор будет, – подумал Берия, – если „лучший в мире автомат“ здесь так и не родится. И вместо АК будет АБ-47, вернее, уже АН-47! Или не сорок семь, а раньше?»

Берия помнил о Симонове и двух его гениях. Но также знал правило – не класть все яйца в одну корзину.

Пусть тоже поработает на «Рассвет» – без посвящения пока. А дальше – будем посмотреть. Если Симонов не справится.

Из предисловия к роману А. И. Солженицына «Шарашкина контора». Альт-история, 1976 (Нью-Йорк)

Я не понимаю русский народ!

Рабство существовало всегда. Тысячи лет назад дикие люди поняли, что чем убивать и пожирать пленников, выгоднее заставлять их работать на себя. Но ни египетским фараонам, ни римским императорам не удалось вывести породу рабов, которая трудилась бы на своих угнетателей с упоением и энтузиазмом! А вот Сталину и большевикам это удалось.

Этого не может понять европеец. В странах цивилизованных арестант может трудиться в каменоломне – но не в конструкторском бюро. Причина проста: если выработка каторжанина легко поддается учету, и нерадивость тут же может быть наказана, то как учесть труд умственный, творческий, свободный по самой своей природе?

В России – все иначе. Существуют особые заведения тюремного типа, вроде английских «работных домов» прошлого века, где ученые, инженеры трудятся на благо власти, бросившей их в неволю. Лишенные самого главного, что нужно человеку, – свободы! – они находят СЧАСТЬЕ в самой исступленной работе на своих господ! Это непостижимо, – чтобы понять такое, надо самому ходить на голове!

Причем эти несчастные не просто работают, а создают оружие, которым эта бесчеловечная система грозит захватить весь мир! Они просто не знают, что можно жить иначе, – требовать к себе достойного уважения и оплаты своего труда. Патентное право, защита интеллектуальной собственности – святое в Европе и Америке – совершенно неизвестно в России! Рабы, не знающие свободы и искренне считающие, что так должно быть! Готовые воевать за угнетающую их власть, не щадя себя! Совершенно не осознающие ценности своей собственной жизни.

Я понимаю свой долг перед обществом, страной: никто не вправе посягать на мою свободу, и мне, как человеку, обязаны обеспечить права – на жизнь, безопасность; и мне обязаны также обеспечить достойное содержание. Тогда я готов заключить с этой страной, обществом честный контракт, где будет скрупулезно и однозначно прописано, что должен я и что должны мне. Со мной согласится любой цивилизованный человек – но не русский! У них превыше всего ценится «выполнение своего долга» перед Отечеством. И никто не задает себе вопрос: а что такого сделало мне Отечество, что я перед ним в долгу на всю свою жизнь?

Я призываю цивилизованный, демократический мир: будьте милосердны. Не повторите ошибок Гитлера – в случае войны на истребление, как ни парадоксально, несвобода русских становится их силой, источником их невероятного сопротивления. Будьте добры и щедры к тем, кто разделяет идеи свободного мира, – воюйте лишь с теми, кто упорствует в праве оставаться рабом. Воюйте с русскими не оружием, а пропагандой, показывайте им преимущества западной свободы, а объявив войну, ни в коем случае не называйте врагом РУССКИХ, а лишь ТЕХ, КТО ПРИВЕРЖЕН РУССКОЙ ИДЕЕ! Даже если таких – девять из десяти. Пусть умрут эти девять – чтоб один жил наконец в свободе.

Я люблю Россию – но не русских, сегодня живущих в ней.

Капитан 1-го ранга Лазарев Михаил Петрович.

Москва. Кремль

Эти пятеро лет через тридцать станут легендой. А пока еще не седобородые корифеи, лет им в среднем по сорок, мои ровесники. Робко входят в кабинет, где я уже сижу рядом с Берией.

Начальника конструкторского бюро Балтийского завода Базилевского и одного из конструкторов ЦКБ-18 (знаменитого в будущем «Рубина») Перегудова только вчера сумели вывезти самолетом из блокадного Ленинграда, директор Уральского Химмаша Доллежаль был срочно вызван из Свердловска, начальник Броневой лаборатории Курчатов прибыл из Казани, а профессора Александрова выдернули аж из нефтепорта Сталинграда, где он руководил размагничиванием ходящих по Волге судов и барж от немецких магнитных мин.

Они совсем разные, эти люди, создавшие в том будущем, которого уже не будет, и ядерный меч, и подводный щит страны.

Добродушный, в вечно расстегнутом, даже сейчас, пиджаке, массивный здоровяк Александров.

Высокий, тощий, с ввалившимися от хронического недоедания щеками, застегнутый на все пуговицы, прямой, как шпага, Базилевский.

Круглолицый, невысокий, выглядевший на первый взгляд простоватым, но хитрым крестьянином, курносый Доллежаль.

Хоть и изрядно похудевший, но по-прежнему типичный «морячок-красавчик» Перегудов, начинавший еще на дореволюционных «Барсах».

Пока не отпустивший своей знаменитой бороды, тонкий, интеллигентный, с вытянувшимся от недавней болезни лицом Курчатов….

Осматриваются. Наверное, все им кажется странным. И этот внезапный вызов – по линии не своих наркоматов, а НКВД. И в таком случае, отчего не Лубянка, а Кремль? Отчего, кроме самого грозного наркома, загадочно поблескивающего своим пенсне, здесь же присутствуют трое незнакомых моряков и старший майор НКВД? Что за странный аппарат на отдельном столике, от которого за штору у стены тянутся провода?

Берия начал:

– Проходите, товарищи, садитесь. Вы все дали подписку о неразглашении тайны особой государственной важности. Никто не передумал? А то после выхода из этого кабинета вы станете секретоносителями высшего уровня со всеми вытекающими отсюда последствиями, в том числе и нехорошими, вроде постоянной охраны и отсутствием контактов с иностранцами.

– Нет, нет, – дружно забормотали вошедшие, а будущий президент Академии наук даже замотал испуганно головой. Люди они были непростые, и их научный нюх прямо-таки кричал о присутствии здесь настоящей ТАЙНЫ.

– В таком случае, товарищи, располагайтесь поудобнее. Сейчас вам будет показан фильм – или прочитана лекция, иллюстрированная киноматериалами. Возможно, кому-то из вас что-то уже знакомо – чисто теоретически. Однако же итогом нашей сегодняшней встречи должен стать абсолютно реальный результат. Начинайте!

Раздвинулись шторы, и заинтересованным взглядам предстала плазменная панель, со всеми предосторожностями доставленная из кают-компании «Воронежа». Совсем как в романе Беляева «Чудесное око», вышедшем еще в тридцать пятом (там был экран еще большего размера). Ноутбук, с которого управлял процессом Серега Сирый, привлек внимание гораздо меньшее – издали казался обычный пультом с кнопками, видели мы такие!

Идея пришла в голову Григорьичу, с его опытом «акулы капитализма», а значит, всяких там показов и презентаций. Сделать не просто доклад, а иллюстрировать его видеоматериалом, да и просто рисунками, схемами, чертежами – но не на бумаге, а на экране. Продумать сценарий во избежание утомления аудитории, чтобы больше внимания сохранили и ясные головы к концу. Берию это удивило (это кто ж тут посмеет утомиться настолько, что будет плохо слушать?), но он не препятствовал процессу, а помог все организовать (что было, вероятно, непросто, так как плазму Сталин успел забрать в свой кабинет). Надо полагать, Лаврентий Палыч до того уже прочел материалы из нашей «атомной папки», так как в процессе творчества давал указания вполне по делу. Впрочем, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, кого и в этой реальности поставят на атомный проект.

Часть, или серия, номер один. В большинстве своем неподвижные кадры – рисунки и схемы. И Серегин голос за кадром, рассказывающий, что такое реакция деления урана. Тридцать восьмой год – ведь уже ясно было в Европе, что вот-вот начнется! А умники из разных стран и разных лагерей, которые вот-вот сойдутся в битве, занимались чистой наукой. Кюри во Франции, Лиза Майстнер в Австрии (бежала потом в Швецию), Ганн и Штрассман в Германии, Нильс Бор и Отто Фриш в Дании, Энрико Ферми в Италии – кто-то поставил первичный опыт, кто-то дал ценные коррективы, кто-то проверил, уточнил, истолковал, сделал доклад. Интернет-сообщество, ей-богу, только без самого Интернета, где все знали друг друга и считали долгом поделиться интересными новостями. И что еще любопытнее, никому из политиков и военных не приходило в голову это запрещать, поскольку теоретическая физика считалась тогда «чистой наукой», абсолютно безобидной, не имеющей особого практического значения!

Ведь еще летом тридцать восьмого никто, даже из светил, не подозревал, что атом может распадаться! Про устройство атомного ядра уже знали, но считалось, что при обстреле его нейтронами эти частицы будут лишь захватываться им, превращая элемент в следующий по таблице Менделеева. Кюри «обстреливают» уран, но никто не может разобраться, что получили в итоге, считая за результат «трансурановый» элемент. Это сумел понять, а главное, обосновать и доказать Отто Ганн, опубликовавший выводы 22 декабря 1938 года, за девять месяцев до начала войны! Майер и Фриш повторяют опыт в лаборатории Нильса Бора. 26 января 1939 года в Вашингтоне Бор делает подробный доклад на конференции. Вдохновленные им, команда из Жюлио-Кюри, Хабмана и Коварски во Франции в марте делают уже количественные расчеты. Поднимается такой шум, что обращают внимание уже Те, Кто Надо. В апреле в Германии проходит правительственное совещание по данной проблеме, где Отто Гану высказывается «крайнее неудовольствие», что он не сохранил открытие в тайне, а раструбил по всему миру. Присоединяются и военные. Первая «атомная команда» была создана в Германии летом тридцать девятого, еще до войны, под руководством генерала Беклера, что из управления вооружений. Причем о существовании ее и мерах секретности тут же стало известно за границей – ордунг, блин! Секреты хранить не умеют, козлы тупые! Ведь именно этот факт, «что немцы УЖЕ работают», был одним из главных аргументов в пользу американского «Манхэттена»!

А что бы было, если бы история промедлила буквально чуть-чуть, на девять месяцев?! Когда война УЖЕ началась, и господа ученые, возможно, отвлеклись бы от исследований, и не могло быть такого обмена информацией, и даже сделанное где-то кем-то открытие уже не вызвало бы такого резонанса, такого шума? Ведь все реально могло замереть на время войны, а в мирное время никто не дал бы миллиардов неизвестно на что! И жили бы мы, очень может быть, в мире с компьютерами и ракетами – но безъядерном. Но «история не знает сослагательного наклонения». Или все ж знает – ведь мы здесь?

Но факт был уже очевиден и понят всеми. Из малого количества урана можно получить невообразимо огромную энергию.

Конец первой серии. Курчатов с Александровым, кажется, скучают. Ну да, надо полагать, многие из этих фактов им уже известны. А Базилевский с Перегудовым, похоже, недоумевают – мы-то здесь зачем? Но явно показывать, кто о чем думает, никто не смеет.

Вторая серия. Тут уже больше видеороликов. Кадры хроники (и нарезка из наших фильмов). Первый реактор Ферми под чикагским стадионом. Лос-Аламос – и первый в истории ядерный гриб. Схемы урановой бомбы, схемы реактора. Американская подводная лодка «Наутилус» на ходу в море – в реальности заложенная в пятьдесят втором. И в завершение – сцены атолла Бикини. Корабли в бухте – линкоры, авианосцы, крейсера. Вспышка – и светящийся шар, поглощающий их, совсем маленькие, как игрушки. После Победы, когда все это станет историей, кто-то из товарищей ученых, наверное, очень удивится, когда сопоставит события, намного более поздние, чем кадры, показанные им в сорок втором. А если он когда-нибудь, в преклонных годах, даст интервью какому-нибудь журналу, вроде «Тайн ХХ века», возникнет очередная загадка, о которую начнут ломать перья борзописцы. Но это будет потом, сейчас же, в войну, никто не усомнится в достоверности сведений, якобы добытых нашей разведкой.

– Фантастика, – тихо говорит Александров, – комбинированные съемки, как «Космический рейс».

Кинофантастика в то время? Хотя смутно помню, был такой роман то ли у Беляева, то ли у кого-то еще. И вроде фильм по нему – еще черно-белый, с куклами и макетами – о полете нашей ракеты на Венеру.

– Да нет, товарищи, не фантастика! Это все – есть!

Сталин сидит в заднем ряду. Как и когда вошел? Вид у «товарищей ученых»…

– Сидите, сидите!

Он проходит, занимает место в «президиуме», рядом с Берией.

– Продолжайте, товарищи. Третья серия?

На экране – наш «Воронеж». Или кадры из видеороликов про атомарины «проект 949». Фото «Воронежа» с самолета, рядом, для масштаба, эсминцы, К-22, Щ-422. И «Шеер».

– Это и есть К-25, ставшая уже знаменитой, – говорит Сталин, – о подвигах ее вы слышали уже в сообщениях Совинформбюро, но, смею заверить, не все. Она стоит сейчас в Молотовске, куда вы очень скоро отправитесь. Увидите ее вблизи, осмотрите изнутри, может, даже выйдете на ней в море, чтобы убедиться, что это не фантастика! И эта лодка ходит на атомной энергии. Надеюсь, вам, товарищи, не надо объяснять, что значит для корабля иметь такой вот «котел», не нуждающийся ни в атмосферном воздухе, ни в запасах топлива – однократной его заправки хватает, чтобы корабль ходил годы, не заходя в порт!

«Это он загнул, – думаю я, – техобслуживание никто не отменял. И что будет с „Воронежем“, когда он выслужит все сроки? Дай бог, чтобы уже создали Атоммаш!» Но, естественно, молчу – не поправлять же Вождя?

– Да, эта подлодка оснащена, товарищ Базилевский, единым двигателем, который работает, товарищи Курчатов и Александров, на основе энергии, выделяемой при цепной реакции распада атомов урана 235. Кроме того, на борту К-25 находятся восемь зарядов уникальной силы: две боеголовки для торпед мощностью, эквивалентной двадцати тысячам тонн тротила, на основе реакции распада элемента плутоний 239, и шесть боеголовок ракет мощностью по пятьсот тысяч тонн тротила, использующие энергию синтеза легких элементов. Вы видели, товарищи, что будет от этого с целой эскадрой! А вот ее командир, товарищ Лазарев, и инженер-механик, товарищ Сирый, и военком, товарищ Елезаров.

Вид у «товарищей ученых» окончательно ошалевший. Сомневаться в словах самого товарища Сталина? Но ведь начнут, обязательно. Почему обо всем этом никому не известно? За четыре года всего такой размах?

– К сожалению, у нас есть только этот корабль, обученный экипаж и некоторое количество документов. Так вышло, что товарищам пришлось уходить в крайней спешке, забирая с собой все. А там не осталось никого и ничего. Так что состояние дел у рейха, Англии и Америки соответствует тому, что вам показано. У них – лишь работы с пока не очевидным для них результатом. У нас есть великолепный результат, но мы не можем сейчас его воспроизвести. История этого корабля есть тайна Особой Государственной Важности Советского Союза – и товарищи моряки не ответят на ваши вопросы без моего на то дозволения! Вам также не советую задавать их во избежание последствий. Зато вам будет доступна вся информация по конструкции самого корабля, его реактора, его оружия. Есть мнение, что необходимо создать в Молотовске отечественную судостроительную базу для нашего атомного флота. Потому ваша первая задача – просто оценить, сколько на это потребуется сил, средств и времени. Возможно, мы не успеем до завершения войны. Не страшно – атомный флот понадобится нам после, году к пятидесятому. Противостояния капитализма и социализма никто ведь не отменял? По вашей части, товарищи Базилевский и Перегудов. При строительстве данного корабля использован сборочно-секционный метод, когда целые куски, «заплатки» корпуса делаются на многочисленных предприятиях, даже вдали от моря, а на верфи лишь собираются, что дает огромное ускорение периода постройки. На американских верфях именно так строят транспорты, танкеры и даже авианосцы, когда от закладки до спуска проходят не годы и месяцы, а недели! А в Германии этот метод сейчас широко внедряется в строительстве субмарин. Лишь мы отстаем, и это абсолютно недопустимо! Однако же метод требует намного более высокой культуры производства, и особенно качества сварки. Тут можно подключить товарищей с Уралмаша – он сейчас, помимо всего прочего, выпускает тяжелые и средние танки, осваивая автоматическую сварку корпусов и башен по методу Патона. Изучайте, развивайте, отрабатывайте эту технологию – она будет очень востребована при строительстве кораблей! По вашей части, товарищи Курчатов и Александров. Вам надлежит проанализировать, чего не хватает нам, чтобы сделать реактор и оружие. Какие технологии потребуются, материалы, оборудование, кадры? В какие сроки это возможно? Ясно, что пока «все для фронта, для победы», но Правительству СССР надо знать, сколько новый проект отвлечет сил и средств? По возвращении из Молотовска жду от вашей комиссии подробный доклад, чтобы принять решение. Чисто техническое – потому что политически и стратегически оно уже принято. Атоммашу – быть! Вот так, товарищи. Вопросы есть?

Будущие звезды советской науки отрицательно замотали головами.

«Вот, зарядили товарищей ученых! – подумал я. – А так как наш мозг устроен таким образом, что вопросов без ответов не терпит, то все неизвестное придумают сами. Приключения в стиле Беляева или Шпанова – про сумасшедшего гения, открывшего все в одиночку, акул капитализма, борьбу пролетариата, нашу разведку, создание тайной лаборатории и верфи, постройку суперсубмарины, козни врагов – и в завершение исход в море, а за кормой – гриб взрыва, уничтожившего верфь. Что ж, будем поддерживать. Пока».

– Тогда вы свободны, а вас, товарищи командиры, я попрошу остаться.

«Берия успел уже сериал про Штирлица посмотреть? Или просто слова совпали?»

– Вы, надеюсь, понимаете, что о политике даже с этими товарищами говорить не стоит? А уж тем более о вашей главной тайне?

Сталин, стоявший рядом, одобрительно кивнул.

– Только с особого дозволения. Лично моего. Подумайте, насколько секретна сейчас, скажем, дата смерти Рузвельта. Так что наши гении все должны понять правильно. А кто не поймет – отправляйте прямо к товарищу Берии. У вас вопросы есть?

– Только один, товарищ Сталин. Они все же гении. Рано или поздно поймут, что тут что-то не так. Особенно на борту – там же все, даже в мелочах, не из этого времени! С другой стороны, и не выиграем мы на секретности практически ничего. А вот мешать будет сильно.

– Вы подвергаете сомнению мнение правительства СССР, товарищ Лазарев?

– Никак нет, товарищ Сталин. Просто смею заметить, что они все равно будут думать над непонятным, ведь это не запретить. А значит, попусту будут тратить время и «ресурс» своего мозга. Также ясно, что экипажу придется при них быть настороже, чтоб слова лишнего не произнести. А при несении боевой вахты это повышает вероятность, что кто-то не тот кран откроет. Наконец, биографии всех этих пятерых известны. Никто из них не предаст. Никто не был замечен в разглашении чего-то, хотя были в будущем допущены ко многим тайнам. И они хранили их даже от своих близких и друзей.

– Так, может, следовало их посвятить сейчас?

– Пожалуй, что нет. Для первого раза достаточно. Шок будет, если все сразу. А вот на лодке вопрос встанет обязательно. После первого же осмотра корабля.

– Что ж, если так… Товарищ Берия, товарищ Кириллов, я разрешаю, если возникнет необходимость, открыть тайну этим пятерым. Но в дальнейшем вы, товарищ Берия, курируете и координируете все. Справились же вы в той истории с атомным проектом? Однако всех новых посвящать исключительно с моего одобрения, и никак иначе! Значит, товарищ Лазарев, если кто-то еще окажется таким же умным, как, вот, товарищ Кириллов, просто, не говоря лишнего, посылайте его к товарищу Берии. А уж мы вместе будем тогда решать, что делать.

Я кивнул. Надеюсь, второго академика Сахарова, которого совесть замучает, среди товарищей ученых не окажется? А то будет несчастный случай с кем-то вместо ссылки в Горький.

– Тогда на сегодня закончим. Благодарю вас, товарищи потомки, за очень хороший доклад.

И Сталин вышел.

– Александр Михайлович, – обратился к Кириллову Берия, – вам задание. Что-то наши ученые ушли отсюда уж слишком под впечатлением. Так вы им в качестве противошокового на вечер организуйте шашлычки с выпивкой и нашими гостями из будущего. Вы не возражаете? – Это он уже к нам.

– Ну, ежели насчет выпить с хорошими людьми, так это мы завсегда готовы.

От Советского Информбюро, 25 сентября 1942 года

В течение ночи на 25 сентября наши войска вели бои с противником в районе Сталинграда, в районе Моздока и в районе Синявино. На других фронтах существенных изменений не произошло.

В районе Сталинграда продолжались ожесточенные бои. Н-ская часть в уличном бою истребила более 200 гитлеровцев и уничтожила 5 немецких танков, 3 противотанковых орудия и 4 миномета. Немцам удалось проникнуть в некоторые дома и создать угрозу флангу нашей части. Советские бойцы перешли в контратаку и восстановили положение. На другом участке наши минометчики уничтожили 12 автомашин с войсками и боеприпасами, сожгли 3 танка и истребили до батальона пехоты противника.

На Ленинградском фронте огнем артиллерии и минометов за два дня разрушено 26 вражеских дзотов и блиндажей, уничтожено 10 автомашин, несколько станковых пулеметов и минометов. За это же время огнем наших снайперов истреблено до 200 солдат и офицеров противника.

Лейтенант Юрий Смоленцев, «Брюс».

Подводная лодка «Воронеж». Северодвинск, у стенки судостроительного завода

Кот у меня дома был. Очень любил на подоконнике сидеть и на улицу смотреть. Кто-то пройдет, проедет, дверь откроет – обычное дело, а ему интересно. Такой вот кошачий «телевизор» в окне.

Так мы сейчас – вроде того кота. Пришли, встали к причалу. Нечего нам в море больше делать, всех крупных фрицев перетопили, да и торпеды почти все закончились. На рубке, в центре звезды, цифра «28». И это не считая англичанина (экипажу не сообщали, но командир Большакову рассказал, а тот нам). Нет, наказания и даже неудовольствия за него не последовало, но и похвалы тоже: просто велено было забыть, как не было ничего. И «Тирпиц», который записали на боевой счет К-22. Ну да ладно, мы не гордые.

С этой цифрой тоже история вышла. Сначала нам сказали закрасить, чтобы шпионов не привлекать: мы же, по легенде, опытная лодка, малоудачный проект. Но командир резко встал против, и Видяев его поддержал – примета, считается, очень плохая. А к этому все, по грани ходит, относятся к приметам предельно серьезно, даже те, кто в Бога не верит. Друг мой, Степа Санин, фляжку имел заговоренную, будто бы дедова еще, с войны: глоток из нее, на удачу, и пока не пустая, не убьют! Все так и вышло, убили его под Урус-Мортаном, пуля снайпера в голову попала, когда уже домой шли – и фляжка пустая. Здесь же я слышал, что у фронтовиков вера в гимнастерки заговоренные была. Понятно теперь, отчего на старых фото, чуть ли не с Курской битвы, явно весна или лето сорок третьего, но можно иногда кого-то в старой форме увидеть, с отложным воротником под петлицы, хотя погоны уже на плечах. Короче, не стали счет наших побед закрашивать, а присобачили на рубку брезент, чтоб не было видно. А в море когда, снимем.

Отцы-командиры отбыли в Москву еще семнадцатого числа. И наш тоже с ними. За старшего кап-два Золотарев (который Петрович). Приказов никаких не отдали, кроме ждать, когда вернемся. Мы и ждем.

«Жандарм» наш, старший майор Кириллов тоже отбыл. Как встретил нас по прибытии, о чем-то с нашими старшими переговорил, и буквально через три часа уехали все. Сказали – не больше чем на неделю.

Остался за Кириллова его зам Воронов, лейтенант ГБ (все путаюсь, лейтенант, а равен армейскому капитану). Тайны главной не знает, проинструктирован только, что есть такая секретная подлодка, к которой никого не подпускать!

А как не подпускать? Тут, простите, настоящий проходной двор на берегу! Рядом совсем с нами здоровенный такой то ли цех, то ли склад. Нам шепнули, что скоро там ученые инженеры расположатся, нас изучать станут, должен быть профессор Александров, который здесь на СФ еще в сорок первом на корабли защиту от магнитных мин ставил, а с ним Доллежаль, тоже вроде профессор какой-то (а наши из БЧ-5 мне потом сказали, что эти профессора в нашей истории реакторы для первых атомарин делали, а Александров и вовсе президентом Академии наук стал!). Но пока там и железо свалено какое-то, и участок производственный – грохот, что-то клепают; нам сказали, что это временно. Так рабочие и ходят туда-сюда. Охрана, говорите? По периметру всего завода – это да, там и стена высокая, с проволокой колючей поверху (я бы перелез), и прожектора, и часовые, даже патруль с собакой я видел. Ну а внутри ходи, кому куда по производственной надобности требуется!

Да, электрокаров тут нет. Так что грузы, даже тяжелые, тачками, тележками или просто на руках. А много ли так поднимешь? Вот и выходит, что народу на берегу, как муравьев. А если среди них немецкие диверсанты, какой-нибудь «Бранденбург» переодетый?

Нас, кстати, тоже переобмундировали, чтоб не слишком светились. Экипаж – во флотское по уставу этого времени, нас шестерых – в армейское (вот только от сапог-кирзачей мы отказались, оставили берцы). И ксивы выдали – числимся мы (я про нашу диверс-группу говорю) Осназом НКВД, охраняющим особо секретный объект. Охранять так охранять – вместе со здешними энкавэдэшниками обследовали территорию, мало ли что? В рубке наверху ПК установили, чтоб берег простреливал, возле – всегда часовой из экипажа. И вахтенный у трапа, конечно, тоже с АК-74 ходит.

В общем, скучно, как коту у окна. Ходим в гости к видяевцам – Щ-422 тоже здесь, не выпускают ее пока в море, будут решать, что дальше с ее экипажем делать: говорят, будут готовить наш сменный, а на «щуку» – других. В цеху-складе отгородили угол, тренируем рукопашку, чтоб форму не потерять, причем с нами и экипажные увязываются обычно, и даже местные – энкавэдэшники или кто-то из «щукарей». Мы не прогоняем – и им пригодится, мало ли что, и нам спарринг-партнеры нужны.

Еще и репродуктор на столбе. И связь матюгальная, и «воздушная тревога», и музыку еще крутят. Причем, что интересно, иногда нашу, то есть из нашего времени!

Синее море, только море за кормой.

Синее море, и далек он, путь домой.

Там, за туманами, вечными пьяными,

Там, за туманами, берег наш родной.

Там, за туманами, вечными пьяными,

Там, за туманами, берег наш родной.

Шепчутся волны, и вздыхают, и ревут,

Но не поймут они, чудные, не поймут:

Там, за туманами, вечными пьяными,

Там, за туманами, любят нас и ждут.

Там, за туманами, вечными пьяными,

Там, за туманами, любят нас и ждут.

Ждет Севастополь, ждет Камчатка, ждет Кронштадт,

Верит и ждет земля родных своих ребят,

Там, за туманами, вечными пьяными,

Там, за туманами, жены их не спят.

Там, за туманами, вечными пьяными

Там, за туманами, жены их не спят.

Правда, морякам эта песня не понравилась. «Мы вернемся, мы, конечно, доплывем»… Никогда не скажет так флотский. «Мы не плаваем, а ходим». А вот тем, кто на берегу, понравилось очень.

Или – вот когда успели! – прямо на тему недавних наших «подвигов». Голос самого Утесова на мелодию песни «Все хорошо, прекрасная маркиза»: доклад немецких адмиралов фюреру. Начинается с того, что «Все хорошо, наш грозный фюрер, вот только на каком-то корабле старый кранец потеряли», затем по нарастающей, и в конце:

И был наш флот, в Норвежском море

Советским флотом окружен.

Эсминец скрылся под водой,

Сперва один, затем другой.

Чтоб смерить моря глубину,

И крейсер наш пошел ко дну.

И страх такой у всех там был,

Что линкор «Тирпиц» флаг спустил.

А сам герр Шнивинд, адмирал,

Один на катере удрал.

Но далеко не убежал,

А прямо к русским в плен попал.

Такой великий был аврал,

Что кто-то кранец потерял.

А в остальном, великий фюрер,

Все хорошо, все хорошо.

Слова, конечно, кривоватые, видно, что наскоро сочиняли, пока память свежая. Но, опять же, пошло все на «ура».

Во! А что там сейчас?

Молодой есаул, уходил воевать.

На проклятье отца, и молчание брата

Он ответил: «Так надо, но вам не понять….» –

Тихо обнял жену и добавил: «Так надо!»

Оп-па, а это что еще такое? Или предки настолько впечатлились, что стали уже откровенно контрреволюционное крутить? Как там дальше у Талькова было?

Он вскочил на коня, проскакал полверсты,

Но когда проезжал близ речного затона,

Вот звенят на груди ордена и кресты,

И горят на плечах золотые погоны.

Ветер сильно подул, вздыбил водную гладь,

Зашумела листва, встрепенулась природа.

И услышал казак: «Ты идешь воевать,

За помещичью власть со своим же народом».

Он встряхнул головой, и молитву прочел,

И коню до костей шпоры врезал с досады.

Конь шарахнулся так, как от ладана черт,

Прочь от места, где слышал он Божию правду!

Это кто ж так постарался, есаула перекрасил? И вроде церковь лишь в следующем, сорок третьем будет поощряться…

И носило его по родной стороне,

Где поля и леса превратились в плацдармы.

Много крови пролил есаул в той войне,

Но проклятье отцовское было недаром.

И Орел, и Каховка, крымский разгром,

И Галлиполи муки, и жизнь на чужбине…

Заливал он раздумье дешевым вино:

«Жизнь прошла, не увижу я больше Россию».

Вспоминал есаул Божий глас у реки,

Просыпаясь бездомным в парижском приюте.

«На пригорке березки, в полях васильки

Не увижу я больше, меня вы забудьте».

Вот и снова война. Где ты, храбрый Париж?

Стук немецких сапог по бульварам Монмартра.

Генералу Краснову пойдешь ты служить?

Большевистскую сволочь погоним мы завтра!

Но ответил казак: «На своих не пойду.

Обратился к нам Сталин, мол, братья и сестры!

Не свободу России несете – беду!

Дело ваше Отечеству – нож в спину острый».

«Ну смотри, есаул, сам ты выбрал свой путь!

Глянь, у стенки команда к расстрелу готова».

Усмехнулся казак: «Напугали, аж жуть!

Мертв давно я – как Божье не выслушал слово.

Ведь что жил я, что не жил – уже разницы нет!

Так зачем мне держаться за жизнь ту пустую?

Коль не смог в ней живым я оставить свой след –

Умереть хоть смогу за Россию святую.

Ну а вас проклянут! И настанет тот час,

Когда сдохнет ваш фюрер, как крыса в подвале!

Вам не будет пощады… Но вспомнят о нас.

Хоть грешны мы – но Родиной не торговали!

Песьи рожи, недолго вам шабаш плясать!

Даже память о вас скоро сгинет во мраке.

На Дону у меня сын остался – видать

Справный выйдет казак, отомстит вам, собаки!»

Говорил есаул, вспоминая отца

И жалея, что Божий наказ у реки не послушал.

Лай команд. Пуля в сердце, грамм девять свинца,

Отпустили на суд его грешную душу.

А на рынке парижском лежат ордена.

Проданы за гроши золотые погоны.

Что останется после, на все времена

Непорушенной памятью тихого Дона?

Ну ни фига се! Чтобы ТАКОЕ – и в сорок втором?! Не Высоцкий с Розенбаумом, «Як-истребитель», «Их восемь – нас двое», «Флагманский марш», «Корабль конвоя» и другие их военные, не «Усталая подлодка» Пахмутовой или «Надежда – мой компас земной», которые уже стали здесь бешено популярны, – ведь так Талькова перекроить до полной неузнаваемости, это кто и как постарался, а главное, когда?! Если песни из нашего «концерта по заявкам» уже через пару дней весь Полярный знал, вполне могли записать и на радиоузел, – то, тальковское, у нас наш «жандарм» забирал среди всего прочего, причем уж точно не слушать где-то, а в Москву предъявить, самому! И никто кроме него оценить и дать команду выпустить в свет не мог!

А мнение первого лица у нас всегда было что?.. Правильно, генеральной политической линией! Выходит, решено и к церкви повернуться лицом, и к казачеству, и даже к патриотичной эмиграции… Вроде бы в нашей истории Деникин, тот самый, и в самом деле резко послал фрицев, когда ему предложили присоединиться, но никто его за это не расстреливал, так и помер в Париже уже после войны. И вообще, бывшая эмиграция в весьма значительной части была склонна видеть в Сталине не вождя мировой революции, а нового государя. Как там у Бушкова? «Красный монарх». Ну а что по большому счету, чем хуже грузинский семинарист какого-то безродного корсиканца. (Только тише! Этого я не говорил, не хватало еще, чтоб, как Солженицына, написавшего там чего-то…) А ведь и Бушков имеется среди посланных книг. Вот юмор, если Сталину понравится, и он, прочтя, решит короноваться… Император всероссийский Иосиф Первый. Чем плохо? Тем более что Всемирный Советский Союз, похоже, накрывается медным тазом вместе с идеей мировой революции. А все наши генсеки, по сути, и были как императоры: правили пожизненно, и как новый, так политическая линия в вираж! Хотя вроде сын, Василий, был у него не очень…. Ну а кто тогда после? Уж точно не Хрущев – должны же про него прочесть! Сталин и Берия явно не толстовцы, и стать им обоим смертельным врагом… безопаснее с самолета без парашюта. Интересно, как скоро в газете некролог появится?

Так что, похоже, в новом СССР и в самом деле «жить станет лучше, жить станет веселее». Эх, мечтал я еще лет десять послужить, и на гражданку, остепениться, жениться, чтобы дом, дети… У Сталина же придется, как в «Артикуле воинском» Петра Первого, «пока не увечен, телом крепок, глаз остер и рука тверда». Если нет еще здесь подводного спецназа, значит, кому его создавать при жесточайшем кадровом голоде (попросту – вот нас девять спецов, и все)? Правильно поняли. Так что, может, я еще аналогом бушковской Пираньи стану лет через двадцать, поскольку в миролюбие империалистов, с учетом послезнания, совершенно не верю. Не дадут ведь нам спокойно дом построить и сесть на крылечке, чаи гонять с семьей. Обязательно припрутся бандой – делиться ради «общечеловеческих» интересов. Как там у них Генри Форд или еще какой абрамович изрек? «Для меня доллар в чужом кармане – это личное оскорбление, если я не могу сделать его своей добычей». Акулы капитализма, а на сковородку не хотите за такое?

Короче, солдат спит, а служба идет. Отдых – пока начальство далеко. Сидим на палубе «Воронежа», музыку слушаем, солнышком наслаждаемся. Интересно, а как здесь летом в эти годы? Помню, было, кажется, в две тысячи восьмом, когда в Архангельске было жарче, чем в Сочи, причем и вода тоже! Так потепление вроде не настало еще?

Звоночек в мозгу. Это еще что такое? Возле угла склада, метрах в ста, какой-то мужик в ватнике, ничем от работяг не отличающийся, фотографирует наш «Воронеж»!

В первый миг я даже обалдел слегка. Уж больно было похоже на плохой шпионский роман, где подозрительный тип в темных очках с поднятым воротником лезет через забор с фотоаппаратом на секретный объект. Но вот же он – спиной повернулся, наверное, фотоаппарат за пазуху прячет. Сейчас за углом скроется – и нет его!

А вахтенный у трапа в другую сторону смотрит. Так, кто здесь со мной? Из наших только Андрюха-второй, и еще из экипажа двое.

– Тихо! – говорю Андрюхе, тоже дернувшемуся. Заметил! – Не бежим. Сейчас медленно на берег, будто по своему делу. А вы, – это морячкам, – быстро к дежурному и по-тихому караул в ружье! Мы шпиона пошли брать, но вдруг он не один?

Паранойя, конечно, но лучше так. Потому что я бы на месте шпионов обязательно посадил бы снайпера где-нибудь на крыше. Или пару автоматчиков в прикрытие за тем самым углом. Откуда это на режимном предприятии? Ну если тут всякие мутные с фотоаппаратами ходят, так вполне могли и эмпэшку пронести или винтарь с оптикой.

А почему не бежим поначалу? Элементарно, Ватсон: если он увидит бегущих за ним, что он совершит, свернув за угол? Сделает ноги – и максимально быстро. А так есть шанс, что пойдет не спеша, чтоб внимание не привлекать. И значит, мы его догоним.

Ползем по трапу, стараясь смотреть туда лишь боковым зрением. Тип подошел к углу. На старт, внимание! (Вот он скрылся, нас не видит.) Марш!!!

Стометровку пролетели если не на олимпийский рекорд, то отстав совсем на немного. При этом я еще на бегу выдираю из кобуры «стечкин». Возле угла резко ухожу вниз, перекатом. Если там кто-то и ждет со стволом наготове, ему потребуется доля секунды снизить прицел, ведь обычно целятся, пока не видят, на уровне груди! Но сразу за углом нет никого, а вот тип тот быстрым шагом удаляется, но метров двадцать до него, не больше! Нас увидел, рвет за какое-то строение. Не успеешь, мы быстрее! Даю знак Андрюхе: прикрывай, я беру!

Сначала ногой, затем рукояткой «стечкина» по башке, легонько, чтоб не убить. В темпе обыскиваю тушку. Оружия нет, а вот фотоаппарат наличествует. У деда моего был похожий, «ФЭД», довоенного еще выпуска. «Лейка», кажется, такая была марка? Какой-то неправильный шпион: ни оружия, ни микрокамеры, ни ампулы с ядом в воротнике или во рту! А вот ксива есть. По-английски, матросская книжка? В карман!

В морду – во, очухался! На нас смотрит с испугом, что странно: у настоящего шпиона уверенности должно быть побольше, знал же на что шел!

Беру ему руку на болевой, вздергиваю на ноги. Тащу обратно, он орет. Причем не по-нашему. Англичанин?

Вообще-то знаю, у дальней стенки транспорт британский стоит из «восемнадцатого» конвоя, что-то ему понадобилось починить-наладить. Так это почти через весь завод идти, что тут матросу с него делать, да еще с фотоаппаратом? Так что версия «заблудившийся турист» не катит однозначно. Орет-то!

– Ай эм сорру! А эм инглиш!

И еще чего-то. Короче, вопит, что он просто мимо шел и просит известить своих. Ну мы тоже не вчера родились.

– Тихо, фриц! – отвечаю ему на английском же. – Тебе нравится под британца косить? Или все ж по-немецки говорить будем?

Орет, что он не немец, а английский матрос, и это вообще ужасная ошибка. Ну-ну!

– Слушай, фриц, нам твоя легенда по барабану. Нам приказано всех вас в НКВД отправлять, пусть там и разбираются. Мне же за тебя еще и медаль дадут. Только знаешь, нам ведь не сказано обязательно доводить вас туда целыми. Чтоб показания давать, языка достаточно, а вот руки не нужны!

Орет. Слава богу, в нашем времени ментам эта техника обычно незнакома. Не нужны были бы тогда дубинки тайком, «пресс-хаты» и прочее, чтоб арестованного разговорить. Конвоирование, рука на болевой, но не за спину (айкидошное «санке», кто знает), чуть сильнее нажал, чуть больше довернул – как минимум разрыв связок, максимум – сложный перелом! И хрен кто что докажет: он сам вырывался, тащ командир! А если ведешь не спеша, доворачиваешь-нажимаешь постепенно. Выходит самый настоящий походно-полевой допрос пленного, дешево и сердито.

– Ну не люблю я вас, фрицы! Тебе медленно руку сломать – или сразу? Все равно она тебе не понадобится – допросят, и в расход. Шпионов, знаешь, военнопленными никто нигде не считает.

Орет, что он не немец, а матрос Том Райли с парохода «Эмпайр Баффин», что стоит сейчас на этом заводе. Его личность может подтвердить любой из экипажа – свяжитесь с ними сейчас же, он британский гражданин, его личность неприкосновенна.

А между прочим, народ уже собирается на бесплатное кино. И наши тоже выскочили, морячки все с АК, Шварц и Рябой – со снайперками, на крыши смотрят, не блеснет ли где прицел. Только тех нет, кто нужен больше всего, – Тех, Кого Надо. Хотя вызвать уже должны.

– Слушай, фриц, или ты сейчас расскажешь, зачем ты фотографировал и кто тебя послал, или станешь одноруким. А насчет прикосновенности, так у нас тебе не Англия, у нас кого хочешь прикоснут, если надо.

Короче, из воплей его я понял, что он действительно матрос с того парохода, но коммандер Дженкинс из их военной миссии попросил сфотографировать очень большую русскую подлодку. Вручил фотоаппарат и обещал заплатить. «Я не знал, что это противозаконно, мы же друзья, союзники, это недоразумение» – и прочая лабуда.

– Пой, пташечка, пой. Вот так подошел к тебе их чин – и попросил. Или ты на него и раньше работал?

Нет, говорит, он обратился к их капитану, рекомендовать кого-нибудь порасторопнее. А капитан указал на него, Тома Райли. Да и ремонта никакого нет – это по просьбе того же Дженкинса капитан заявил о якобы неполадках с машиной. Хотя, может, там и в самом деле что-то открутили, но он, Райли, не знает.

Вообще-то похоже на правду. Контора – она всюду контора и может любому гражданину своего государства устроить кучу неприятностей, так что отказывать ей чревато. Мог вполне этот Дженкинс, здраво рассудив, а что, мол, я теряю, послать такого вот «агента». Не этого конкретно – не барское это дело, – а капитана попросить. Ну как тот мог не помочь джентльмену? В худшем случае убыток – минус фотоаппарат. Могу поклясться, что и Дженкинс, и капитан будут все категорически отрицать: «Нет, я этого человека в первый раз вижу. Да, это мой матрос, но ничего подобного я ему не поручал, а со стариной Дженкинсом мы просто посидели за рюмкой виски». И крайним окажется этот Том Райли, вдруг решивший стать папарацци (хотя слова такого еще нет).

А если это все же кадровый, матерый шпион? Какой-нибудь майор британской разведки, который косит под дурачка? Хотя молод слишком. Ладно, пусть с ним НКВД разбирается. Только руку ему сломать для профилактики или нет?

Прилетели наконец, голуби. Воронов подъехал на «воронке», тьфу ты, обычной полуторке. Из кузова попрыгали с десяток энкавэдэшников. Блин, они же сейчас работяг собравшихся разгонять будут, ну а если в толпе сообщники? Нет, грамотно действуют: никому не двигаться (кроме наших, конечно), всех гражданских в темпе переписали и проверили, все заводские. Ну а Воронов к нам – объяснили ему, что и почем. Кинули англичанина в кузов, забрали вещдоки, записали наши показания и отбыли.

Ну хоть какое-то приключение!

Интересно, а что теперь с этим Томом Райли будет, если он действительно матрос, решивший подработать, а не кадровый агент ноль-ноль-икс? Он не дипломат, иммунитета не имеет. Неужели на общих основаниях в ГУЛАГ? Так ведь сам знал, на что шел!

Пароход «Эмпайр Баффин», Северодвинск. Часом позже.

– ….Итак, господин капитан, вы подтверждаете, что ваш матрос для совершения действий, которые однозначно можно расценить как шпионаж, не получал никаких приказов от вас или иных представителей британских властей? Подумайте, вы сейчас решаете его судьбу. Если матрос Райли действовал по приказу, которого не мог ослушаться, то по завершении следственных действий он будет передан британской стороне. И естественно, СССР заявит официальный протест по поводу столь вопиющего нарушения союзнических обязательств. А вот если этот матрос работал не на вас, то значит, на кого-то еще? Например, на абвер? А это совершенно меняет дело. В этом случае он не может находиться под защитой британских законов, а значит, с ним поступят по нашему закону военного времени.

– Смертный приговор?

– А что полагается у вас в Британии за шпионаж в военное время? Но вам решать. Ваш это человек или нет?

– Нет. Повторяю, что я не отдавал матросу Райли никаких приказов. И мне неизвестно, чтобы такой приказ отдавал кто-то из наших официальных представителей.

– Тогда прочтите и подпишите вот здесь.

– О, конечно.

«Правительство не любит, если ему создают проблемы, – подумал капитан, возвращая подписанную бумагу офицеру НКВД, этой ужасной русской тайной полиции, – а русский протест – это проблема, хоть и небольшая. Но правительство никогда и ничего не забывает и при случае предъявит счет. Мне или компании-судовладельцу, неизвестно еще, что хуже лично для меня. Потому что судовладелец тоже не забудет ничего. И если меня с позором выкинут с мостика, после не возьмет ни одна другая компания… Ну а Райли сам виноват. Знал, на что шел. И не справился. Что ж, горе проигравшему!»

Лейтенант Юрий Смоленцев, «Брюс».

Там же, тот же день.

Вечером вернулись наши. Без предупреждения.

Мы в «спортзале» были. Я, Рябой, Валька, Андрей, еще Воронов с тройкой своих, еще Ермилов, лейтенант со «щуки» и двое морячков с нее же – больше в «зале» просто не вмещалось. Лупили-швыряли мы местных все ж с осторожностью, чтоб не покалечить, обозначали больше.

А что еще вечером на заводе делать? На звезды смотреть или на огни цехов, где ночная смена? Раньше, в походе, в каютах сидели, читали или на ноутах в «Варкрафт» или «Морровинд» рубились. Так библиотеку, считай, всю конфисковали, а навыки боевые много полезнее себе прокачивать, чем компьютерному персонажу – война, однако, хочется дожить, а сэйв не предусмотрен.

И вдруг дверь распахивается и входит наш Андрей Витальевич, кап-три. Большаков! Рукой нам машет: ничего, продолжайте, я посмотрю. Да где уж там!

А у него на кителе – Золотая Звезда! Вид, настроение – как у моего кота после целой миски сметаны! Мы, конечно, мордобитие прекратили, к нему все – как там, в Москве, где остальные? А он: мне и командиру сам Сталин звезду Героя вручил, мне – за Хебуктен, Михаил Петровичу – за «Шеер», но вы не огорчайтесь, с нами московские товарищи приехали во главе с самим наркомом Кузнецовым, завтра с утра нас будут смотреть, а также к присяге приводить тех, кто СССР уже не застал, и награды вручать всему экипажу. И по секрету скажу: вас всех к Красной Звезде представили за то дело на аэродроме.

– А Москва какая сейчас? А какой он, Сталин?

И тут прибегает матросик с «Воронежа». И говорит: меня и Андрюху – на борт, ищут. Кто, зачем? «Жандарм» Кириллов у командира? Все ясно тогда. Идем.

Честно говоря, ничего хорошего не ожидали, поскольку по нашему паскудному обычаю «иностранец всегда прав». Как когда-то давным-давно, в прошлой жизни, еще на гражданке, семнадцать мне было, на дискотеку к нам завалился пьяный швед или финн (откуда он в Звенигово вечером, бог весть, у нас теплоходы круизные по Волге чаще мимо проходят, не ночуют) и стал приставать к нашим девчонкам. Нет, бить его никто не стал, мы люди все же культурные – просто толпой подняли его на руки, вынесли наружу и отпустили. Кто не понял, поясню: подняли над головами, а отпустили над асфальтом, куда он плашмя, спиной приземлился. Нет, не швыряли, зачем, сам упал. Так после менты искали, кто это сделал (благо сам пострадавший не запомнил никого). И говорили: он же иностранец, гость, ну неправ, но нельзя же так, что о нас заграница подумает. Реально было, не вру!

Так что идем «в мечтах и меланхолии». Андрюха говорит полушутя: «Надо было тому англичанину шею свернуть и в воду. И сказать: убег, зараза, не догнали. Теперь вот доказывай, что не верблюд!»

Товарищ старший майор, однако, выслушал нас вполне нормально. Уточнил кое-какие подробности, а затем объявил благодарность за хорошее несение службы. «Служим Советскому Союзу!» Да нет, говорит, по Уставу отвечать положено пока «Служу трудовому народу». Тьфу ты, это ж в январе сорок третьего ввели, вместе с погонами.

В общем, мы повеселели и стали наблюдать, что будет дальше.

А дальше товарищ старший майор потребовал к себе Воронова и заводского особиста (мы его Жегловым называли, по тому фильму, хотя был он вообще-то Жебров, капитан ГБ). Когда прибыли, спросил, не повышая голоса (плохой признак!), а какого рожна по секретному заводу болтаются всякие неучтенные типы с фотоаппаратами? Здесь охрана вообще-то присутствует как класс? На что Жебров ответил: вот периметр, зона ответственности, бдят, смотрят, проверяют, строго по документу, и что вносят-выносят, само собой, в общем, все как положено!

Формально он был прав, так как гриф «ОГВ» был лишь на нашей главной тайне, кто мы и откуда. А «опытная подводная лодка», стоящая у стенки на охраняемой территории, – это уровень «секретно», но тут и так все под ним, как положено в войну на оборонном заводе, а на каждый глаз платок не накинешь. Тогда Кириллов решил зайти с другой стороны, спросив, а как контролировали сход на берег с иностранного судна. На что Жебров ответил: согласно инструкции номер такой-то, если по производственной необходимости, до цеха с сопровождающим, так же назад. И где этот сопровождающий был? Так англичан десять человек было, толчея, беготня, один отстал, затерялся в толпе, тревогу не поднимали, чтобы не было последствий. Простите, товарищ капитан, последствия чуть было не случились, и благодарите бога, что так вышло – для вашей же головы! Надеюсь, выводы сделаете. Идите!

Зато на Воронове старший майор отыгрался по полной. Ты чем вообще тут занимался, какого… делал? Отдохнуть решил? Так нет у нас «курортных» дел, все надо до упора! Чем конкретно ты занят был все эти дни? Ах, заводским товарищам помогал, там где-то. Тебе…!..! что было приказано, задача какая была? Помочь кому-то – это, конечно, хорошо, но не в ущерб главному! Это ты….! обязан был поставить двоих-троих переодетых, чтоб на берегу следили! Это ж вышло чисто случайно, что поймали. А если бы нет? Ты понимаешь, урод, как бы ты меня подставил? Замечание от товарища Берии мне было бы, к гадалке не ходи! Короче, я делаю тебе замечание. Пшел!

Воронов вылетел как ошпаренный. И это за какое-то замечание? Ни фига себе!

После лишь мы узнали, что так в ГБ здесь принято: замечание, предупреждение, расстрел. Как в компигре – минус одна жизнь из трех.

А ордена я и все наши получили назавтра. Красная Звезда, как обещано, и Отечественной войны первой степени. Один – это за аэродром, а второй – за катер? Или за документы?

Но вот ошибаться тут, выходит, нельзя. Одна ошибка – и сразу минус жизнь от своих.

Берлин, кабинет рейхсфюрера СС Гиммлера

– …через месяц, Отто, я должен знать про Тулонскую эскадру абсолютно все. Начальствующий состав, командиры кораблей, вообще все важные фигуры. Как настроены, просились ли добровольцами в СС, нейтральны, сочувствуют голлистам? Семьи, слабости, склонности? Заместители, если с этим человеком что-то случится? Состояние кораблей: боеспособность, готовность к выходу, наличие боеприпасов и топлива? Подготовка кораблей к затоплению или взрыву? Кто ответственный и как предотвратить? Активных действий пока (!) не предпринимать. Но быть готовыми. Так же как наш доблестный вермахт имеет четкий план занять в кратчайший срок всю эту «территорию Виши», мы должны иметь план на этот случай. Чтобы весь этот французский флот – два отличных линкора, семь крейсеров, сколько-то эсминцев и субмарин – не ушел в никуда и не был уничтожен, а достался бы нам в целости! Фюрер дал СС приказ создать военно-морские силы? Мы будем их иметь, утерев нос этим надутым индюкам из бывших кригсмарине! Раз уж не можем вычистить их всех с флота, так добавим свою часть! Вы поняли меня, Отто?

– Яволь, герр рейхсфюрер!

От Советского Информбюро, 28 сентября 1942 года

В течение ночи на 28 сентября наши войска вели бои с противником в районе Сталинграда, в районе Моздока и в районе Синявино. На других фронтах существенных изменений не произошло.

В районе Сталинграда Н-ское танковое подразделение отбило две атаки противника. Танкисты уничтожили 7 орудий, 5 пулеметов, 11 автомашин и истребили до двух рот гитлеровцев. На другом участке гвардейцы-минометчики произвели огневой налет на готовившегося к атаке противника. Огнем минометчиков рассеяно и частью уничтожено до батальона немецкой пехоты.

Северо-западнее Сталинграда бойцы Н-ского гвардейского соединения за два дня боев с противником истребили до 2000 немецких солдат и офицеров, сожгли и подбили 15 танков и 2 бронемашины, уничтожили 11 орудий, 23 пулемета и 3 минометные батареи. На другом участке немцы несколько раз атаковали одну нашу стрелковую часть. Атаки противника отбиты. Гитлеровцы потеряли в этом бою только убитыми до 300 солдат и офицеров. Нашими бойцами захвачено около 200 винтовок, 19 пулеметов, 42 000 патронов, 10 километров телефонного кабеля и другое военное имущество.

В районе Моздока Н-ская часть в упорном бою с противником уничтожила 4 танка и истребила свыше роты немецкой пехоты. Группа бойцов под командованием лейтенанта Цветова заняла одну высоту. В схватке с врагом боец тов. Сакварелидзе одним из первых ворвался на высоту и гранатой уничтожил 8 гитлеровцев.

Капитан 1-го ранга Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Воронеж». Белое море

Ну наконец-то в море!!!

Только прилетели – а Ли-2, между прочим, не лайнер «Аэрофлота», – началось!

Вечером в Архангельск – в штаб Беломорской флотилии. Высокие гости там застряли, до утра, а мы, и «жандарм» с нами – куда ж без него! – погрузились на «мошку» и рванули в Северодвинск, чтоб к визиту самого главкома устранить возможный непорядок.

Сразу по приезду – разборки шпионской истории. Затем на лодке, узнав КТО будет утром, Петрович развил бурную деятельность по наведению чистоты и порядка. Затем выяснилось, что местной формы «при всем параде» нет, а в своей, с погонами, как-то неудобно. Тут Кириллов лишь рукой махнул: в Полярном ордена и на повседневную вешали, только чтоб чистое, а то если в масле и мазуте, то и впрямь нехорошо. Так что была еще банно-прачечная ночь. Я же в это время с командирами БЧ прикидывал, как и что показывать. И кому – тоже существенно: главком Кузнецов и комфлотом Головко нашу главную тайну уже знали, а вот «товарищи ученые» – пока нет; значит, нужно было продумать, чтоб не пересеклись. Это при том, что Серега Сирый в темпе разбирался со своим заведованием, что там было без него, и, конечно, обнаружил какие-то огрехи.

Так ночь и прошла. Высокая комиссия прибыла на тральщике, ошвартовались прямо к стенке завода.

Честно признаюсь, я очень волновался. Адмирал Кузнецов – это ж фигура! Которую я весьма уважал еще с той жизни.

«Товарищ народный комиссар Военно-морского флота! Подводная лодка К-25…»

Экипаж тоже был проинструктирован, в том числе и о том, что «командиры и краснофлотцы – служу трудовому народу»; «офицеры и матросы – служу Советскому Союзу» будет введено в январе сорок третьего вместе с погонами. Хотя, как мне показалось, некоторые все равно отвечали, как привыкли.

Затем была церемония приведения к присяге всего экипажа. Торжественность и пафос – даже меня проняло основательно, а уж матросов… Все же большая разница: Россия двухтысячных, когда неизвестно за кого и что, и заокеанские – это то ли вероятный противник, то ли лучшие друзья наших правителей – и Советский Союз, воюющий со смертельным врагом в битве на истребление.

«Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии, принимаю присягу и торжественно клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным бойцом, строго хранить военную и государственную тайну, беспрекословно выполнять все воинские уставы и приказы командиров, комиссаров и начальников.

Я клянусь добросовестно изучать военное дело, всемерно беречь военное и народное имущество и до последнего дыхания быть преданным своему народу, своей Советской Родине и рабоче-крестьянскому правительству.

Я всегда готов по приказу рабоче-крестьянского правительства выступить на защиту моей Родины – Союза Советских Социалистических Республик и, как воин Рабоче-Крестьянской Красной Армии, я клянусь защищать ее мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами.

Если же по злому умыслу я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнут суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся».

Потом было вручение наград. Как Иосиф Виссарионович и обещал, за три эпизода: Норвежское море, охота на «Шеер», бой с «Тирпицем». А большаковцам – за Хебуктен, за захват катера. Подробно не разъясняли, все же больше сотни в строю (кроме вахты). Вызывали, поздравляли, вручали сразу все три. Нам, четверым, кто были в Москве, там же и вручили, мне и Большакову – Звезду Героя с орденом Ленина, Красную Звезду и Отечественной войны 1-й степени, Григорьичу и Сереге Сирому, так же как сейчас всем командирам БЧ, – Ленина, Красную Звезду, Отечественную 1-й. Всем офицерам – Красное Знамя, Красную Звезду, Отечественную 1-й степени. «Большаковцам», ходившим в рейд, – Красную Звезду и Отечественную 1-й степени. Старшинам и матросам – Отечественную 1-й, медали «За отвагу», «За боевые заслуги».

Все правильно – статут ордена Отечественной войны 1-й степени предусматривал для награждения тех, кто, входя в состав экипажа корабля, самолета или боевого расчета береговой батареи, утопил боевой корабль или два транспорта противника; кто захватил и привел в свою базу боевой корабль противника. Соответственно, 2-я степень вручается тем, кто повредил боевой корабль, утопил или привел в свою базу транспорт. Потому Валентин, единственный из «большаковцев», кто не ходил в тот рейд, честно получил Отечественную 1-й степени, как приписанный к экипажу (оказавшись самым «обиженным», с этой единственной наградой). Также единственный орден, Отечественной войны 1-й степени, получил Гоша-«регионовец», как обеспечивший работу «Пакета», а вот Родик остался пустой. («Пусть спасибо скажет, что на свободе», – резюмировал Кириллов.) «Жандарм» наш, кстати, получил орден единственный, но по тем временам редкий – Александра Невского, учрежденный лишь в июле. По статуту «за проявление, в соответствии с боевым заданием, инициативы по выбору удачного момента…». Намек, однако! Видяеву – Красную Звезду, его экипаж тоже наградили. В общем, по заслугам получили все.

Затем начался собственно осмотр корабля. Надо отдать должное, Кузнецов и Головко были адмиралами боевыми, не «парадными», а потому их больше интересовала не чистота в отсеках, а реальные возможности «Воронежа». Задачу непересечения их с учеными решили просто: адмиралы шли с первого, торпедного отсека, а ученые – с кормы.

«Воронеж» пока оставался в строю. Головко все же была очень интересна сама возможность использования такой боевой единицы. Да и я, если честно, был с ним согласен. К тому же не факт, что стать на прикол до конца войны было однозначно безопаснее, пока Молотовск был в зоне действия люфтваффе (на месте Геринга я бы и целый воздушный флот спалить не пожалел). Также встал вопрос, что делать с нашими спец-БЧ (как я узнал, сейчас под Архангельском ударными темпами готовится хранилище, со всеми необходимыми условиями, но сейчас оно еще не готово).

И вообще, мы не в поход пока идем! А, осторожно выражаясь, чтобы «рассмотреть возможность применения с К-25 торпед 53-38у». Буров прикидывал – вроде можно, но надо настроить БИУС. Так что приняли на борт шестнадцать практических торпед 53-38 и четверых торпедистов с видяевской «щуки», поскольку наши с техникой предков незнакомы; самого Видяева, который такого упустить никак не мог; Зозулю, очень интересовавшегося вопросом возможного взаимодействия К-25 с эскадрой СФ; ну и «товарищей ученых», всех пятерых, горевших желанием познакомиться с управлением реактором в реальном походе. Взамен на берегу остались все «большаковцы», Родик, двое из БЧ-2 (дабы проследить за строительством хранилища) и Самусин из БЧ-4, окончательно прикомандированный к штабу СФ как шифровальщик и связист (расшифровку фрицевских «Энигм» наладили, ведется в Москве и здесь, на СФ).

Идем недалеко – на торпедный полигон в Белом море. Нас сопровождают эсминец «Куйбышев» и два тральщика – бывшие рыбаки. В небе кружится звено истребителей, и на всякий случай я послал два расчета «Игл» на эсминец. Место знакомое (надеюсь, рельеф дна и гидрология не изменились), так что проблем быть не должно. Если не считать так пока и не состоявшейся беседы с «товарищами учеными». Явно ведь подозревают, что что-то не так, не дураки ведь! Ну, не будем торопить события…

Вот только выспаться толком не удается. И снится всякая ерунда. Как, например, сейчас.

– Вы думаете, этот фильм будут смотреть одни лишь моряки-подводники? Ваш сценарий категорически не подходит! Хотя я ценю ваше усердие: перелопатить столько материала и так приблизиться к оригиналу. Но кому это будет интересно кроме вас?

Итак, фильм по мемуарам герра Броды. Генрих Брода – высокий блондин истинно арийского облика, Петер Грау – низкорослый крючконосый курчавый брюнет, командир русской субмарины, жестокий монстр, бритый наголо, с лицом маньяка-убийцы. Они сходятся в битве, в ледяных глубинах полярного моря, из которой живым выйдет лишь один.

Нет, так не пойдет. Требования профсоюза киноактеров: чтоб в любом фильме процентно было столько-то негров, столько-то секс-меньшинств, столько-то женщин. Вы хотите, чтобы нас после по судам затаскали? Кого же негром сделать? Отрицательных персонажей однозначно нельзя, политкорректность! Ладно, пусть главные остаются белокожими, но среди экипажей…. Что значит – «не было чернокожих в кригсмарине»? Слушайте, мне то же самое про рыцарей короля Артура говорили при съемках «Мерлина», и что, Оскара своего получил? Вы меня будете учить, как делать фильмы?

Подавляющее большинство зрителей ходят в кино зачем? Правильно, развлечься и получить удовольствие. Что для этого нужно? Правильно: драйв, секс и хорошие парни выигрывают. Значит, выбрасываем всю эту долгую хрень про психопата фюрера и честных моряков кригсмарине, которых этот безмозглый ефрейтор посылал на смерть. Кому интересен этот неудачник, которого русские повесили сколько-то лет назад?

И где вы видели фильм без женщины, без «лав стори»? Пусть будет Марта, Магда, Клара – имя сами придумайте! Она любит Генриха, ее любит Петер, нимфа белокурая… Хм, может, ее темнокожей сделать? И она – здесь, на субмарине с Бродой. Сами придумайте, как член экипажа, или тайно на борт, переодевшись матросом, это уже частности. Вы хотите, чтобы фильм был успешным? Тогда почему игнорируете женскую половину будущих зрителей? Которая, да будет вам известно, очень даже охотно станет смотреть про любовь в экзотических декорациях, на субмарине, в адской ледяной глубине!

И обязательно про благородство – чтобы и сентиментальность была, и скупая мужская слеза. Зритель это любит. Единственная ваша сцена, на своем месте – это когда Брода, глядя в перископ, отказывается от атаки, потому что видит на борту русского транспорта женщин и детей. И при этом его слова из мемуаров про честь офицера кригсмарине. Ладно, можно сюда и про их безумного фюрера вставить пару слов.

Боевые сцены. А что средний зритель понимает в военно-морской тактике? Главное, чтоб зрелищно было – стрельба, взрывы, кровь, обломки летят! Предатель Грау стреляет в своих же товарищей на «Шеере». Хочет добить, но меткая торпеда Броды отправляет предателя на дно. «Шеер» дрейфует, радируя о помощи, и, вопреки приказу фюрера, к нему идет «Тирпиц» с эскадрой. Вот они достигли уже своих товарищей в далеком Карском море, сейчас все они будут спасены.

И тогда из русской полярной крепости Диксон – пострашнее изобразите, на компграфике скупиться нельзя, чтобы как Мордор морской выглядел, пушки огромные, орды русских солдат, ворота в скале – выплывает русская субмарина, страшная, как белый медведь! Нет, именно белая! Почему так, не знаю, но помните фразу самого главкома русского флота, «мои Белые Субмарины», про стаи «атомных акул Сталина», заполнивших моря в начале пятидесятых? Ведет ее русский командир, прирожденный убийца, только и ищущий, кого утопить. Можно еще сцену вставить, как он ослушавшегося матроса убивает самолично, голыми руками. Господи, при чем тут история. Если в фильме «Последний шанс» у Гитлера была атомная бомба, то в этом фильме пусть у русских будет атомная субмарина!

Горят и взрываются корабли кригсмарине. Один лишь «Тирпиц» еще держится – и тогда U-209 вступает в неравный бой. Не только за родную Германию, но и за всю западную цивилизацию, ведь если Белая Субмарина вернется с большой победой, русские сразу построят много таких и захватят весь мировой океан! Бой на километровой глубине, подо льдом, среди вершин подводного хребта. Ну придумайте что-то позрелищнее, побольше спецэффектов! Наконец враг повержен и тонет – но и отважная U-209 лежит на дне с пробоиной, лишь в рубке заперлись последние герои, и только один дыхательный аппарат на всех. «Ты должен жить, – говорят все они своему командиру, – ты самый достойный из нас». И отважный герр Брода плывет наверх, к солнцу, а оставшиеся в лодке, и эта, Марта-Клара, поют «дойче юбер аллес» под потоками заливающей их воды.

Ну и финальные титры: «Это правдивая история. Посвящается памяти всех моряков кригсмарине, честно выполнивших свой долг». И чего-нибудь вам еще – за подписью «адмиралиссимус Брода», только не нужно уточнять, что флота Уругвая. Что, Доминиканской Республики? Пишите коротко: «адмирал пяти флотов». Кто там еще был, Португалия и Венесуэла?

И, может, русской субмарине тоже дать имя? Какое у них подходящее? Да хоть «Красный Октябрь». А что? Вполне звучит: «Охота за Красным Октябрем». Вот какой сценарий я бы хотел получить от вас, мистер Клэнси. Как только закончите – приносите.

Визитку мою не забудьте в память о сегодняшней беседе. Peter Zaspa, генеральный продюсер. Удачи, и не затягивайте надолго!

Вот приснится же такое! Peter Zaspa, кто это, пес его разберет?

Брода – это тот, которого наш «жандарм» обещал в петушки лагерные перевести? Что ж, лет через десять, как свое отсидит и выйдет, может, какой Уругвай такого кадра на службу и возьмет, хоть в адмиралиссимусы. Там со всем могучим флотом, по штату, наш старлей справиться может.

А вот интересно, если пресловутый «Октябрь» Клэнси на инетском форуме разобрать, сколько там тапков накидают?

Пришли на место, выбранное в качестве полигона, началась работа. «Куйбышев» изображал цель – с разной скоростью, на разных курсовых углах. Тральщики занимали позицию – за ним, на дистанции предельного хода торпед. Так как торпеды были учебными, практическими, то, отработав, они всплывали, их вылавливали – и все повторялось.

Сразу выяснилось, что, стреляя одиночной торпедой, хрен попадешь (ну если только совсем не с «пистолетного» расстояния). Даже с нашей БИУС и предварительным уточнением дистанции коротким импульсом ГАК. Е-мое, уважаю наших подводников сорок первого, которые, во исполнение идиотской инструкции, должны были стрелять именно так, торпедой поодиночке, сближаясь с целью до нескольких кабельтовых! Но мы – не «щука», нам ближний бой категорически противопоказан.

Парный залп – уже веселее, но все равно. Наконец, четверной, «веером», с установкой в торпеды угла растворения четыре градуса. А это уже хорошо: на дистанции до двадцати кабельтов, по тихоходной цели (транспорту), шанс попасть хоть одной вполне приличный! Уже можно воевать. Нам бы еще ЭТ-80, бесследные! А если с неконтактным взрывателем (были уже у нас такие, в сорок втором), так вообще было бы отлично!

Кириллов проникся, обещал посодействовать, чтобы к следующему нашему выходу было и то и другое. Честно ответил, что сам не знал, поскольку не моряк. «Товарищ „жандарм“, так какое ж это по счету у вас задание на корабле?» – «Да первое вообще-то, Михаил Петрович. У нас же служба такая, куда прикажут, туда и пойдем». – «А что ж вы раньше не озаботились, не сказали?»

Зозуля тоже времени не терял даром. Пока тральцы вылавливали отстрелявшие торпеды, уговорил меня поотрабатывать совместное маневрирование с «Куйбышевым». На безопасной глубине, конечно, чтоб не попасть под таран, но согласованно, зная, где каждый из нас находится, передавать команды, курс такой-то. Сбылась мечта флотских – эскадренная ПЛ: ведь дизелюхи сороковых с их подводным ходом четыре узла (десять кратковременно) держаться с надводными кораблями в одном строю не могли по определению. Куда уж им тридцать один узел эскадренного хода дивизиона эсминцев в боевой обстановке. Плюс при тех примитивных средствах связи и распознавания целей – абсолютно реальный шанс что получить торпеду от своих, что утопить по ошибке свою лодку. А вот мы вполне могли работать хоть с эскадрой: скорости хватит, связь есть, опознание «свой-чужой» по «портретам» – сигнатурам; не все, конечно, так идеально, но возможность была.

Зозуля вцепился и озвучил план. Сначала показавшийся мне бредовым – ну не воевали так лодки в Отечественную! А после, обдумав, решил: а отчего бы нет?

Из рапорта командира русской ПЛ «Акула», Балтийский флот, август 1914 года:

«…главнейший враг лодок – это миноносцы. Два миноносца лишили лодку возможности использовать удачный подход к району, занятому неприятелем, и заставили лодку просидеть 7 часов под водой. Необходимо при наступательных операциях лодок обязательно поддерживать ее своими миноносцами и крейсерами, которые могли бы отогнать неприятельские миноносцы и дать возможность лодке действовать только по достойному противнику».

Дурдом полный. Представьте этот сюр: бригада крейсеров с эсминцами, расчищающая подводной лодке путь для выхода в атаку?! И это писал командир подводной лодки? И его не сняли с должности немедленно по прочтении этого бреда?

Но это были именно ТЕ лодки. Тихоходные, слепые и глухие. Мы же теоретически можем идти в одном строю с эсминцами «семерками», проблема лишь в связи и организации, так это можно наладить; вот даже «Куйбышев», постройки шестнадцатого года, при наличии спешно поставленного «Дракона» вполне прилично маневрирует с нами совместно!

А у фрицев в Норвегии сейчас нет ничего крупнее тральщиков. Восьмисоттонники, «тип М», конечно, кораблики добротные и очень опасные для субмарин – но против эсминцев никак не потянут! Мелкие, конечно, и верткие, но вот хрен вам в бою с «Гремящим» и «Сокрушительным», противолодочный поиск; тут и следы торпед примут за выпущенные с эсминцев. Может, наши миноносники никого и не утопят, но связать охрану конвоя боем сумеют гарантированно. Чтобы мы могли выйти на дистанцию.

И надо снять сливки сейчас. Пока фрицы не перебросили что-то. У них еще остались «Шарнхорст», «Принц Ойген» и с десяток эсминцев. И еще большие миноносцы, «тип Т». начиная с Т-22, – противник даже для эсминцев достаточно серьезный.

Что тут может быть опасным? Минное поле у берега? Срисуем нашим ГАК. Береговые батареи? Так они к месту привязаны, и в эсминец попасть, маневрирующий на большой дистанции, тоже не так-то просто. Люфты – вот это да, может быть опасным. Придумать можно, во-первых, систему радиоподавления, ноут, простенький сканер эфира и усилитель на технике предков; это продумать надо, но реально собрать и установить хоть на «Гремящем». Во-вторых, наши истребители – значит, выбрать место в радиусе их действия? – и вызывать перед ударом, чтобы не жгли бензин непрерывно, а успели как раз к началу. И в-третьих, наш авиаудар по их базам может еще один «Гранит» сжечь, если ЦУ дадут, а то наших летунов жалко: ПВО у фрицев мощная, потери будут мама не горюй!

И Зозуле – инициатива наказуема! По северной трассе движение конвоев у немцев далеко не как в Атлантике, идут где-то раз в неделю-две. И надо хотя бы примерно подгадать, когда очередной. И все у нас организовать. Чтоб не было, как в анекдоте советских времен: «Тащ адмирал, в указанный срок корабли из базы не выйдут». Чтоб все было в нужное время, и в нужном месте, и в полной боевой, и, что самое важное, не связанное другими задачами. Флаг тебе в руки – и планируй, гений наш штабной!

Зато при удаче… Фрицы ведь для своей приморской группировки, Двадцатой армии Дитля, все везут морем, от тушенки до снарядов. И посадить их на голодный паек недели на две – это очень хорошо. А обратно везут никелевую руду на легирование танковой брони – и если всем танковым заводам рейха устроить проблемы, то это будет просто отлично!

Все равно пока в Молотовске делать нечего. Нет, светил научных, конечно, выгрузить, не хватало еще их в бой тащить. А вот торпедисты видяевские будут в самый раз!

Кириллову головная боль: снова связываться с Москвой, аргументировать необходимость нашего участия. А в случае ответа положительного головняк будет уже у адмирала Головко, как все обеспечить, хотя с другой стороны, у него сейчас, считай, каникулы, ведь фрицам точно не до активных действий: нечем. И трясут их по-страшному – слышал уже, у них сейчас не кригсмарине, а ваффенмарине СС, и главкомом – Гиммлер! Он хоть раз море видел, крыса сухопутная? Но это их проблемы. Главное, в реорганизацию им точно не до нас. А вот солдаты жрать хотят, и никель ждут на бронезаводах – так что никуда от конвоев не деться. А если учесть, что про план «Петсамо – Киркенес-42» я и Большаков в Москве докладывали, и сам Сталин вроде бы задумался, то… В общем, нас еще ждут великие дела!

Что-то наши научники затихли, даже вопросов не задают. Не нравится мне это…

Это надо было видеть, как Серега Сирый им объяснял с серьезным лицом, что от всех дат на шильдиках ради секретности следует вычитать семьдесят лет. Поверили?

Москва, Кремль. Этот же день

– Есть мнение снять Яковлева с поста замнармкома авиапромышленности. С формулировкой «за злоупотребление служебным положением». Это верно, что летчикам нравятся «Яки», но и другие самолеты тоже нужны. А Яковлев… что за возню он устроил на сто шестьдесят шестом заводе?

– Но, товарищ Сталин, позволю заметить, что там вы сами санкционировали запустить в Омске «Яки» вместо Ту-2.

– Санкционировал, Лаврентий, и что? Я ошибся, и никто не решился пожаловаться на меня в ЦК. Поверил Яковлеву, сравнившему стоимость бомбардировщика из опытной партии с истребителем массовой серии, да еще другого завода. На бумаге вышло, будет эскадрилья «Яков» вместо одного Ту-2. Так помнится мне, когда в Комсомольске осваивали «Илы», цена на них тоже поначалу была чуть не вдвое выше, чем на старых заводах. Если мы запустим на сто шестьдесят шестом «Яки», на худшем оснащении, в процессе освоения производства, эскадрилью на один «Ту» мы не получим, хорошо, если три-четыре. Зато лучший наш бомбардировщик, даже при передаче на другой завод, попадет на фронт лишь к самому концу. Там мы выпутались за счет ленд-лизовских «бостонов» и В-25. Будет ли подобное здесь, я уже не уверен. С другой стороны, там товарищу Туполеву при повторном запуске в серию своего замечательного самолета удалось сократить трудоемкость почти на три тысячи человеко-часов. Пусть он сделает это сейчас – передай ему перечень тех его улучшений как необходимое условие сохранения производства. Сумел там – должен суметь и здесь.

– А Яковлева?

– Никаких репрессий. Он и в самом деле хороший конструктор, пусть работает. Дай ему требования по «Як-улучшенному», который там был Як-3. Нам нужен как раз такой самолет – расходный материал для перехвата превосходства в воздухе, простой и дешевый, страшный даже в руках курсанта авиашколы. Справится – о всех его грехах забудем… до следующих. Пост замнаркома дадим Лавочкину. Но не сейчас!

– То есть Лавочкина пока не посвящать?

– Пока не надо. Ты же передал ему все по Ла-7, что надо изменить? Металлические лонжероны – с алюминием вроде полегче стало, – лучше аэродинамика, капот другой формы, маслорадиатор перенести, фильтры не забыть… В общем, все, что там вводили уже к концу. Надеюсь, Швецов успеет довести свой 82ФН. И обязательно с автоматикой – это не дело, когда наш пилот в воздушном бою должен манипулировать шестью рычагами, а немец – лишь одним! Может, получим, лучший истребитель Отечественной войны не к концу ее, а к лету сорок третьего.

– Вычеркнуть Лавочкина из списка?

– Нет. Просто посвятить позже, когда он сделает Ла-7 и станет актуальным задел на будущее. Секретность, Лаврентий, не только и не столько от немцев. И даже не от союзников. Если Никитка и те, кто за ним, узнают про «Рассвет», что они решат? Что готовится чистка – и они первые в очереди. Сейчас у них нет шансов – после тридцать седьмого на всех местах, в наркоматах и парткомах, новые люди, они не успели еще сговориться настолько, чтоб доверять друг другу в таком (!) деле. Не пятьдесят третий, когда они уже привыкли, сформировали окружение, почувствовали силу. Но они вполне могут рискнуть выступить сейчас, решив, что терять нечего – а нам этого не надо! И война, когда единство необходимо, и корни пока не высветили – кто-то может бросить информацию хоть тем же англичанам. Так что сейчас будем осторожны. Пока…

США, Нью-Йорк

– Вы патриот, мистер Херст? Тогда не откажетесь нам помочь. Тем более что все ваши расходы будут возмещены правительством. Что-то очень странное происходит с русскими конвоями. Надеюсь, вам известно о расхождениях между нами и британцами на этот счет? Караваны в Россию – это не только ленд-лиз, но и грузы, за которые русские платят. А где товарооборот – там и интересы наших бизнесменов, наших компаний. Понятен также и британский интерес – оттянуть этот товарооборот на себя и увеличить долю свою в ленд-лизе, ну и политика – старина Уинни видит в нашем сближении с русскими угрозу своей империи. В этом, как ни странно, ему до недавнего времени помогал Гитлер – печальный пример PQ-17 помнят все.

И вдруг – такое ощущение, что кто-то, проходя мимо шахматной доски, пинком сметает половину фигур, причем с одной стороны! Как русским, до того совершенно не блиставшим в морской войне, удалось добиться таких невероятных успехов за короткое время? Они практически полностью уничтожили германскую арктическую эскадру, причем совершенно смешными силами и не понеся потерь! После чего Уинни даже не заикается о прекращении русских конвоев, а Гитлер в бешенстве вообще разогнал и упразднил свой военный флот, теперь в рейхе есть лишь Морские силы СС, где адмиралом – Гиммлер!

Так не бывает. Один раз русским могло невероятно повезти – но не три раза подряд. Значит, в морской войне появился неучтенный фактор. Какой – мы не знаем. Есть лишь крайне невнятные сведения, что к этому как-то причастна очень большая русская подлодка. Однако же в таких самых авторитетных справочниках, как Джен, нет о ней никакого упоминания, хотя в официальных русских сообщениях назван ее номер, К-25.

На запрос нашей военной миссии, как, впрочем, и британской, русские ответили вежливым отказом. Что и следовало ожидать. Но вот если в их Мурманск прибудет группа корреспондентов известнейших американских газет, специально, чтобы написать о героической борьбе русских с Гитлером, а особенно об успехе их моряков, одержавших невероятную победу? Согласитесь, что тут со стороны русских отмалчиваться будет просто неприлично!

Конечно, они покажут и расскажут не все. Но даже и неполная картина, а также то, о чем конкретно умолчат и о чем попытаются солгать, очень информативна!

Также я надеюсь, что наша свободная, независимая, демократическая пресса, о чем известно всему миру, заслуживает большего доверия, чем эти джентльмены из Интеллендженс Сервис. И совсем другого отношения, даже со стороны русских.

В состав делегации включите моих людей. А то ваши репортеры, при всем к ним уважении, не военные моряки и могут чего-то не заметить, не оценить, не спросить. Места на корабле, идущем в Россию, в конвое PQ-19 мы обеспечим.

И помните, что этого разговора и моей просьбы не было. Естественно, для всех, кроме нас.

Удачи вам, мистер Херст!

От Советского Информбюро, 8 октября 1942 года

В течение ночи на 8 октября наши войска вели бои с противником в районе Сталинграда и в районе Моздока. На других фронтах никаких изменений не произошло.

В районе Сталинграда продолжались ожесточенные бои. Отражая атаки немцев, наши артиллеристы уничтожили до батальона вражеской пехоты, 5 немецких танков, до 70 автомашин, 40 повозок с боеприпасами, подавили огонь 6 артиллерийских и 10 минометных батарей противника. Огневыми налетами гвардейцев-минометчиков по войскам противника подбито и сожжено 8 танков, рассеяно и уничтожено до роты немецкой пехоты.

На Ленинградском фронте активными действиями наших подразделений и разведывательных групп за два дня истреблено до 300 гитлеровцев. Уничтожено 11 пулеметов, минометная батарея, разрушено 12 вражеских дзотов и 5 блиндажей. Группа бойцов во главе со старшим сержантом Решкиным, преодолев проволочные заграждения, стремительным броском ворвалась в траншеи противника и навязала немцам рукопашный бой. Сержант Дорохов расстрелял более 10 гитлеровцев. Уничтожив несколько десятков гитлеровцев и взорвав склад с боеприпасами противника, наши бойцы вернулись в свое подразделение.

Капитан 1-го ранга Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Воронеж»

– …в общем, после этой подготовки, я его без мата задавлю!

Хотя песенка эта не в тему – кто тут будет шахматным чемпионом через тридцать лет? Но вот подготовка достала! Меня! Сколько раз уж готовившего корабль к походу, но вот так еще никогда!

Смею заверить, что принятие на вооружение нового образца – это всегда тот еще геморрой! Скажете, что торпеды 53-38у, основное оружие советских лодок в Отечественную, не подходит под понятие «новый»? А вы попробуйте привязать их к нашим аппаратам и нашей БИУС? Если еще учесть, что личный состав этих торпед раньше в глаза не видел. Представьте, что вместо привычного АК вам дали в руки кремневую фузею, которую надо заряжать шомполом с дула, и насыпать порох на полку. И завтра вам с этим – в бой?

В общем, выходили на полигон еще дважды. Стреляли по тому же «Куйбышеву», меняя дистанцию, угол растворения, курс и скорость цели, а также глубину пуска. Нашли, что четырехторпедный залп по акустике, с уточнением активным, на дистанции две мили, дает вполне достаточную точность попадания при скорости цели не свыше двенадцати узлов. Причем пуск торпед на глубине тридцать – это вполне нормально. Для транспортов хватит, ну а если «Шарнхорст» придет, так у нас еще 65-е остались специально для такого случая.

А еще, по задумке Зозули, отрабатывали наведение эсминца на ПЛ. Четыре штуки осталось в «Пакете» – тратить лишь в ситуации «жизнь или смерть». Возможности нашего ГАК использовать было ну очень заманчиво – и в то же время, при наличии самой примитивной связи по «Дракону», риск попасть под свои же бомбы! Новый метод состоял в том, чтобы работать ГАС в активном режиме (все равно немецкие субмарины сделать против ничего не могут) и передавать на эсминец пять чисел: пеленг и дистанцию от нас на эсминец, пеленг и дистанцию от нас на цель, глубина цели, после чего штурман на «Куйбышеве» на планшете, транспортиром и линейкой, сначала откладывал от себя наше место, затем получал место цели – при подводных скоростях тогдашних лодок в три-четыре узла. Такая корректировка очень хорошо успевала. В роли цели выступала Щ-422, над которой должен был пройти эсминец, условно «сбросив бомбы». И, по заверению Видяева, наведение выходило довольно точным.

Наконец, Леня Ухов и его спецы из БЧ-4 возились с походно-полевой системой радиоподавления. Соединив радиосканер с ноутбуком и переносной рацией, они очень долго бились с подключением выхода передатчика – к выходным каскадам древнего лампового передатчика на «Куйбышеве». Дальше все шло штатно: сканер давал инфу о всех засеченных рациях, по частотам и способам модуляции, голос или морзянка распознавались программно и забивались «белым шумом» (естественно, если передатчик не входил в список своих). Испытали, приняв радиостанции тральщиков за «вражеские», – прошло на «ура».

Еще Зозуля поставил на уши штаб флота, особенно разведотдел. Надо было узнать примерную дату прибытия конвоя и выбрать место для засады – тут наши данные по немецким военно-морским базам, аэродромам, составу сил ОВР, береговым батареям и минным заграждениям оказались очень кстати; причем место должно иметь достаточную для нас глубину – это на беломорском полигоне достаточно и пятьдесят, а от бомб немецких охотников желательно нырнуть на четыреста, да и минных полей на глубине быть не может, а вот на мелководье очень вероятно. Нашли и такое – восточнее мыса Нордкап, возле полуострова Порсангер, вход в Порсангер-фьорд. Береговая батарея там у немцев будет, но в сорок третьем.

И в завершение возникло еще одно добавление к плану. Главным препятствием в осуществлении плана было люфтваффе. Авиабаза Хебуктен до сих пор так и не восстановила свою прежнюю мощь – трудно было немцам, не так легко найти столько опытных морских пилотов взамен погибших; как показали пленные из сбитых, пополнение было почти сплошь «зелень», новички. И сейчас Зозуля предложил повторить тот же трюк с авиабазой Банак, находящейся как раз у предполагаемого места нашей охоты.

Нет, высаживать на этот раз никого было не надо. По намекам Зозули я понял, что у наших был на Банаке или около него свой «Штирлиц». Из норвежцев, в обслуге? В общем, было известно, что летный состав на базе обитает в таком же щитовом доме-казарме (ясно, аэродром-то норвежский, но во всей их довоенной авиации не было столько, сколько на Банаке сидит сейчас, а потому не было готового жилья, вот немцы и подсуетились). И распорядок личного состава на той базе также был известен: как раз на днях у них намечалось что-то типа юбилея командира или годовщины части… Короче, все летуны там соберутся на пьянку. И если туда положить «Гранит»…

Нужно точное целеуказание? Вот аэрофотоснимок базы. Строения видны, можно привязать к рельефу местности, то есть к вашей карте наведения ракет. Дальности хватает.

Стоит ли расход, один «Гранит», ста фрицевских голов? Да, если эти сто обученных профи с боевым опытом. Известно, как долго фрицы готовили своих пилотов, что боком вышло им в конце войны, когда потери резко возросли, и с обучением новых кадров система не справлялась. Сто опытных морских летчиков… Насколько быстро немцы сумеют их заменить? А ведь погибших командиров эскадрилий – даже звеньев (!) – «зеленью» не заменишь! База Банак… по информации из нашего времени, на лето сорок второго там числился 131 самолет, из них 91 – бомберы, Юнкерс-88. Для сравнения, по тем же сведениям, на Хебуктене было 76. И пока не пришлют новых пилотов (а где их найти в разгар Сталинградской битвы?), о боевой работе с базы Банак следует забыть.

Так что для хороших людей не жалко. Хороших, естественно, для фрицев. И сколько наших людей, а возможно и кораблей, погибло бы от сброшенных ими бомб? И наши, кто остались живы, убьют столько-то фрицев. И изменения истории пойдут по нарастающей.

А Большаков сразу после присяги и награждения отбыл со всеми своими. И из БЧ-4 все же забрали двоих старшин – в Москву, заменить «большаковцев», сопровождавших и обслуживавших компы. Что-то готовится, да ведь там, в 2012-м, база наших диверсов была как раз в тех местах, под Печенгой, которые сейчас мы предлагали штурмовать! С их опытом и знанием местности они будут незаменимы. Ну а мы подождем? Нет, поучаствуем – на своем, морском фронте.

«Бунта на корабле» не случилось. Я очень сильно подозревал, что товарищи ученые догадались если не обо всем, то о чем-то. Но они о том молчали, разговаривая большей частью по делу. Александров, Доллежаль, Курчатов – Серега Сирый шутил, что еще неделя, и любого из этой троицы можно было бы допускать к вахте (не самостоятельной, конечно) по БЧ-5, первый дивизион – ну не неделя, так месяц точно!

И если трое из ученых были полностью удовлетворены и явно спешили на берегу привести в порядок свои записи в блокнотах, то Александров с Курчатовым просились в боевой поход – «туда и обратно». Посмотреть на особенности работы техники в реальных условиях. Я решительно возражал.

– Товарищи, поверьте, что там ничего нового не будет – в сравнении с тем, что вы уже… Если только взрывы фрицевских глубинных бомб. У вас задача – посмотреть и оценить, что нужно нашей промышленности, чтобы научиться делать такие же корабли. Вот и займитесь, это сейчас самое важное. Фрицев топить мы без вас сможем, а вот это дело кроме вас никто не потянет!

И тут Александров спросил:

– Михаил Петрович, а вы вернетесь? Или уйдете назад, в будущее?

Ох, е-мое!

– А куда ж мы денемся? – спрашиваю. – Мы присягу приняли, тут наш дом. Война, знаете, всякое бывает, но я вот хочу вернуться, и именно сюда! Еще вопросы?

– Скажите, а отчего вы так уверены, что мы справимся?

Это уже Курчатов. Так, что мне сам Вождь сказал? В «исключительном случае». А что считать таковым? Ну нет среди них Сахаровых, знаю, никто на Запад не побежит! Ладно!

– А как вы думаете, почему собрали именно вас? Проектант, строитель, ученый-теоретик, двое ученых-конструкторов. Так я вам отвечу. Кто спроектировал у нас первую атомную субмарину? Кто ее строил? Кто разрабатывал теорию? Кто делал реактор? Кто изобретал оружие? Сказать вам ответ – или догадаетесь сами?

Молчат. Но видно, что поняли.

– Тогда позвольте дать вам совет, Николай Антонович. (Доллежаль встрепенулся.) Это вообще-то вам товарищ Сирый должен был сказать, но раз так вышло… Он говорил, что почти все, что вам нужно, есть в книге про водо-водяные реакторы, он сказал, вы знаете, в какой, среди других материалов. (Доллежаль кивнул.) Радиация – это страшно, у нас были и умершие, и инвалиды. Думаю, будут и вас, но с книгой вы пойдете быстрей, все хоть работать начнет сразу и эффективно. А значит, жертв будет меньше.

– А… год какой?

– Первая наша атомарина, «Ленинский комсомол», вошла в строй в пятьдесят девятом. Сейчас, учитывая наш опыт, если сделаете в пятидесятом, то будет просто отлично.

– Эта война продлится до пятидесятого?

– Мы взяли Берлин в сорок пятом, в мае. У вас, думаю, получится раньше.

– А зачем тогда?

– Вы думаете, эта война последняя? Так я отвечу: пока социализм и капитализм сосуществуют, вечного мира не будет. Нас будут стараться уничтожить – всегда. И останавливать их будет лишь наша сила.

– А кем вы там были?

– Тем же, кто и здесь. Командир атомного подводного крейсера «Воронеж», вот этого самого, построенного в тысяча девятьсот восемьдесят девятом. Здесь, на «Севмаше», так будет называться завод, о котором говорил товарищ Сталин. Где будут строиться ваши корабли.

Молчат «товарищи ученые». Но вот вижу – их проняло. Теперь они покоя знать не будут. И все сделают, чтобы осуществить скорее, чтобы стаи наших атомарин вышли в океан к началу пятидесятых. Значит, не зря им сказал.

– Так! – Старший майор выскочил откуда-то, как чертик из табакерки. – Рассказали все же, Михаил Петрович? Помню, что разрешено, но раз уж так случилось, товарищи, прошу задержаться на собеседование по секретности и режиму. Все помнят, что такое «ОГВ»?..

Уходим наконец в море.

С конвоем пока неясно, но вот по аэродрому прошла отсечка, «день Х» минус Эн. Потому выдвигаемся на исходные. С нами – «Куйбышев» под флагом Зозули, усиленный двумя нашими расчетами ПЗРК, и те же два тральца проводят нас до глубин за горлом Белого моря.

Я дал накачку Сереге – не хватало еще гробануться из-за какого-то лопнувшего клапана. Может, я и обнаглел, но возможный отказ техники кажется сейчас мне более опасным, чем фрицы. Серега, однако, проникся и гоняет теперь своих.

Так вот и идем. Люфтов в воздухе не видно, лодок не слышно, ну а появление в Белом море немецких надводных кораблей – это паранойя даже для меня. Да и осталось тех кораблей… Эх, если б еще и «Шарнгорст» утопить! А ведь придет он на Север в январе… Подкараулить на переходе, где-нибудь возле Нарвика? И ведь хрен проскочит – гидроакустикой засечем, и пусть хоть все эсминцы, что у них есть, в эскорт ставят, это даже не смешно. И – 65-ю ему, специально бережем пару, для него и для «Принца». Что там у них осталось? «Нюрнберг», «Лейпциг», да еще с десяток «Нарвиков» в строй вступят. И все!

Адаптировались, в общем, разницу, считай, и не ощущаю, что 2012-й, что 1942-й. Не вижу я «рабства сталинской системы», не чувствую угнетения. Делаем свое дело, как подобает, – и довольны. Ну от чего свобода может быть на подлодке в походе? От приказа? От необходимости выполнить задачу? Бред…

Помню, в телеящике видел, как какой-то вонидзе очередной распространялся: по капле выдавим из себя совка! Поскольку совок – это внутренний раб, сам себя отягощающий обязательствами, полет свой связывающий, гирями на шее. Так сбросим эти гири – и ощутим себя свободными, никому ничего не должными личностями! И будем наконец жить, получая удовольствие, беря от жизни все, для чего человек и предназначен!

А вот если «к бою и походу готовьсь!», вы бы с такой личностью пошли?

Подчинение, обязательство равно рабству? Да нет, знаете… Перед провалом фильм видел немецкий, две тысячи какого-то года, название забыл… Современная Германия, студенты психологию-социологию изучают, ах-ох, как же это фюрер когда-то всех поработил? Тогда профессор предлагает им что-то вроде учебной игры. Вы – общество, давайте придумаем, общая форма – белые рубашки, к примеру, – общее приветствие и знак: поднимающаяся волна. Попробуйте просто побыть членами «Волны» несколько дней, а после напишете рефераты, зачту.

Сначала – просто игра, веселье. Давайте тогда и акцию общую придумаем, нарисуем наш знак, волну, в самых разных местах – и в универе своем, и по городу. Вместе держимся, помогаем по мелочи. Пока – игра. И вдруг одного из них обижают какие-то турко-арабы, причем насквозь несправедливо. А он – один из нас. И наше дело – правое. Потому разбираться с этими турками приходят все. И вдруг чувствуют, что вместе мы – сила. Чисто по Маяковскому: «единица, ноль, а если в партию сгрудились малые…».

Дальше там, по фильму, пошел уже перегиб, когда начали обижать тех, кто «не мы», даже убить кого-то захотели, и напрасно профессор, который все заварил, кричал: «Эксперимент закончен!» – его уже никто не хотел слушать. Вот он, звериный оскал фашизма!

Что, на мой взгляд, было притянуто. А почему, собственно, нельзя было остановиться? Ну вышла бы «Тимур и команда» по-немецки…

Но интереснее другое: рабством это не назвать! Не пройдет здесь категорически «я господин, а вы быдло». И плетью в ряды никого не загоняют. Делать что-то общее не принуждают. И за пустыми словами, одними лишь обещаниями не пойдут: только реально, на деле почувствовав, что так лучше! Добровольно решив, что стать «пальцами руки миллионнопалой» и успешнее, и безопаснее, чем жить поодиночке.

И как это все же назвать? А я отвечу: совок! Человек, привыкший, что он «один из», а не уникальная отдельная личность. Вбивший себе в подкорку, что одному в этом мире не выжить, а вот «колхозом» – это да! В итоге посмотрите в эту войну на нас с немцами – и на англичан. И скажите, англы и юсы немцев на равных победили бы, без численного и технического превосходства? Чем там у них кончалось, даже в сорок пятом? Арденнами? И стоит ли после этого «из себя совка выдавливать»?

Кстати, спросил я у Кириллова, что с англичанином тем будет? Любопытно просто. «А все по закону, – ответил товарищ старший майор. – Признай бритты факт шпионажа, ну выслали бы мы этого Дженкинса из их миссии. Хотя толку-то, другого бы прислали! Но все же союзники пока… И передали бы им этого матроса Райли до кучи; да, может, вспомнили бы случай этот, когда британцы стали бы на нас наезжать, если кто из наших так же завалился бы. Но англичане – и Дженкинс, и капитан парохода – все отрицали: ничего не знаем, а может, этот Райли немцами завербован был?» А коль так, то и пошел он крайним, по всей строгости военного времени, за шпионаж. Своего, выходит, сдали за копеечную политическую выгоду, самки собаки!

А будь у нас? Лично я своего матроса, которого сам туда послал, вытаскивал бы до конца! Иначе просто в зеркало смотреть будет тошно. Ну нельзя делать то, о чем тебе самому после противно будет вспомнить! Потому что дальше пойдет одно из двух: или тебе это станет постоянно душу грызть, как жук-древоточец, или ты просто станешь чуть больше сво… (Прадеды сказали бы: «Душу погубишь», – но вот не верю я в Бога и рай!) Не моралист я, а циник: хочу жить спокойнее и не мучаясь. И не европеец я, а все же совок. И меняться не намерен. За свой участок отвечаю головой, а выше командующий есть. Сам командующим стану – ну, значит, фронт мой расширится, а принцип останется: все равно главком надо мной.

Белое море прошли. Тральцов отпустили. Глубина – уже приятнее. Ныряем на двести пятьдесят и держим ход в двадцать. Чем меньше будем болтаться в радиусе действия немецкой авиации, тем лучше. Нам-то без разницы, а вот «Куйбышеву»? Он, кстати, нас не теряет – держится чуть позади нашего левого траверза. В молодости, когда этот эсминец был «Капитан Керн» Балтфлота, тип «Новик Путиловский», он по паспорту мог и тридцать пять выдать… но корабли быстрее людей стареют, машины изношены уже, однако тридцать, наверное, ему еще по силам. Значит, и мы прибавим…

Все работает нормально – три месяца всего прошло с июля, срок обычной автономки. Вахта за вахтой, так без происшествий пролетаем до меридиана Иоканьги. «Куйбышев» упорно идет рядом. (После Зозуля мне скажет, что именно сейчас по-настоящему поверил в возможности «Воронежа» – что подлодка, не всплывая, может удирать от эсминца через половину Баренцева моря. Но это будет после, пока же, как условлено, в этой точке подвсплываем под перископ, поднимаем антенну, обмениваемся информацией.)

Пока все выходит удачно. Меньше чем через сутки нам надо быть у Порсангер-фиорда. Затем отойти к северу, где через двое суток у нас рандеву с эсминцами «Гремящим» и «Сокрушительным». И – назад, на позицию, ловить конвой, который должен подойти еще через день (плюс-минус сколько-то).

А на аэродроме Банак – девяносто «юнкерсов» (надеюсь, сейчас чуть меньше, все же в битве у «Тирпица» и британцы кого-то посбивали). Но все равно нашим эсминцам будет крайне тяжело – как на Черном море в сорок третьем, где эти «юнкерсы» утопили сразу троих наших, «Харьков» и две такие же «семерки», как «Гремящий». Две 76-миллиметровые и пять 37-миллиметровых автоматов – совсем не смотрится такое ПВО по сравнению с пятью-шестью 127-миллиметровыми универсалами, плюс четырнадцать 40-миллиметровых «бофорсов» и столько же 20-миллиметровых эрликонов у штатовских «флетчеров» и «самнеров» – а ведь и те погибали от японских авианалетов. И потому придется нам сыграть роль самого эффективного ПВО – если не «наши танки на вражеском аэродроме», то «Гранит» по казарме летного состава. И никак иначе, поскольку место будущей охоты на конвой выбрано здесь – и немецкие бомберы в самый разгар действа ну совершенно нам тут не нужны.

Курс – вест. Идем на позицию.

Подводная лодка U-703, командир Хейнц Байфилд.

Норвежское море, 11 октября 1942 года

Ослиная задница! Все по-дурацки! При «папе» Денице такого не было!

У него было свято: вернулись живыми – неделя на техобслуживание и регламентные работы и две недели отпуска, хоть домой в рейх, хоть отдыхай как хочешь, любой разгул и удовольствия, какие можешь найти. И награды заслуженные – прямо на пирсе, сразу, без всякой бюрократии. А что такое «жирные годы», объяснить – или вам уже рассказали?

И – нет «папы», попал под гнев фюрера. Только вернулись с битвы при «Тирпице». Что это такое? Это когда, вместо охоты на «восемнадцатый» конвой, тебя посылают за орденами и победами, драться с британской эскадрой. А тут лишь торпеды с дальней дистанции, и скорее убегать, пока асдиками не засекли. Нам повезло, а вот U-377 и U-405 не успели. Так и не ясно, кто «Тирпиц» утопил, тут и люфтваффе претендуют, и U-403 якобы не промахнулась. А если «Тирпиц» на тот момент сочтут уже вражеским линкором – то это сразу Рыцарский крест! Вернулись и узнали, что мы, оказывается, уже СС. И порядки совсем другие!

Никакого отдыха – только дозаправились, все положенное приняли, и марш в море, поскольку солдаты фюрера не должны пребывать в праздности, когда их камрады гибнут где-то под Сталинградом (кто знает, где это?). И чтоб приглядывать за нами в море, включили в экипаж кригс-комиссара. Который должен, теоретически, подтверждать каждый (!) мой приказ на предмет согласия с линией партии. Именно так – каждый. Однако нам «повезло» получить кадра, отродясь в море не бывавшего, тем более на субмарине – зато, надо полагать, абсолютно надежного идейно, получившего от команды прозвище Свинорыл, точно характеризующее его как внешне, так и внутренне. И когда он рядом, я или любой другой офицер, отдав приказ, должен сначала объяснить ему, зачем, нет ли тут саботажа или трусости. Вы можете представить, как тут командовать – мне, получившему второй Железный крест за разгром «семнадцатого» большевистского конвоя? Я в кригсмарине с тридцать четвертого, воюю с самого начала, через все прошел, что только мог командир субмарины, – и должен спрашивать дозволения на каждое свое действие у сухопутной крысы, посаженной мне на шею?

И эта миссия. Кто там, наверху, догадался отправить субмарины в противолодочный дозор, причем у нашего побережья? Точно, не наши – а умники из СС. Во-первых, «тип VII» – все ж океанские лодки, а для подобных задач в кригсмарине «челны» были, малые лодки «тип II»; во-вторых, тральщики «тип М» справятся с этим гораздо лучше, а уж тем более авиация. Но попробуй откажись – капо в концлагере объяснять будешь, что приказ дурацкий! Или – ротному фельдфебелю на Восточном фронте. Говорят, в штабе кого-то уже разжаловали – и рядовым в пехоту, под этот Сталинград.

Так что действительно спокойнее этот шторм в море пересидеть. Все безопаснее, чем прорываться к конвою. Причем не только для нас: как нам огласили, «пропавшие без вести» будут считаться перебежавшими к врагу, в отсутствие доказательств обратного, – с заключением семей в концлагерь. Как это на боевой дух экипажа повлияло, объяснять надо?

Вот и болтаемся у входа в Порсангер-фьорд. Считается, что мы должны заметить вражескую субмарину еще на подходе, быстро погрузиться и атаковать ее торпедами. Стою на мостике, дышу свежим воздухом. Свинорыл тоже наверх выполз, смердит. В самом прямом смысле, поскольку вчера в сортире продул баллон на себя (подозреваю, помогли ему, что-то подкрутили). Отчего стало лишь хуже: во-первых, в отсеке воняет так, что даже для лодки невыносимо, а там, между прочим, спальные места, а во-вторых, душа на лодке нет, и будет наш партайгеноссе еще долго распространять вокруг амбре, хоть противогаз надевай. Тем более въедливости и злобы у него это происшествие совершенно не убавило.

– Контакт, пеленг 66, очень неустойчивый, слабый… потерян, – доклад акустика.

Смотрю в том направлении – ничего. Море на редкость спокойное для этого района и сезона, даже перископ был бы замечен. Может, загоризонтная, сильно шумящая цель попалась? Или акустик ошибся, фоновый за контакт принял? Эх, «Моцарт», предлагал же я Марксу с U-376 много чего, если он своего акустика, «бриллиантовые уши», уступит – и где он теперь? Сгинул в Карском море, причем со всеми направленными туда – что наводит на размышления. Та радиограмма – неужели у русских появились торпеды по лодке, на глубине? Бред. Как прицеливаться, определить направление и глубину?

Но все же лучше подстрахуемся. Лево на борт! Курс 270. Полный!

– На каком основании? – Свинорыл щурится, в море смотрит. – Я так понял, что это вот там, а что-то шумящее – там? От боя уклоняетесь? Отставить приказ, потрудитесь объяснить!

А что объяснять? Что будешь тут осторожным, когда родных в лагерь, если что? С другой стороны, может, и впрямь, загоризонтный, и сейчас кто-то «жирный» появится? С того направления, от русских баз? Может, и прав партайгеноссе?

– Контакт, пеленг 63, слабый… потерян.

А вот это уже серьезнее! Видимость с мостика лодки, изменение пеленга, время между – какая в итоге скорость загоризонтной цели? Что-то многовато. А вот для субмарины, занимающей классическую позицию для атаки по нам, впереди по курсу, чтоб мы прошли перпендикулярно, прямо им под прицел… Но нет ведь перископа, не видно!

– Контакт, пеленг 63, короткий высокочастотный импульс, меньше секунды.

– Лево на борт! Курс 270 – исполнять! Ход – полный! Слушай, партайгеноссе вонючий, ты понимаешь, что сейчас тонуть будем все? Еще вякнешь – по возвращении доложим, что ты выпал за борт, все подтвердят.

– Да что вы се… аа…

– Понял? Вон с мостика, живо!

Так, что бы это ни было, оно осталось за кормой. Уже не догонит. А уклониться от торпед с кормовых курсовых – тьфу!

– Контакт, пеленг 55, очень слабый, на пределе… пеленг 50…

Что?! Это не только не отстает, но и догоняет под водой – нас, идущих пятнадцатиузловым? Дальше уклоняться или?.. Лучше мишень не будем изображать, живыми будем!

– Все вниз – погружение!

Черт, надо было радировать… А что именно? Что нас преследует что-то подводное и быстроходное, не поднимая перископа? Время – пока зашифруем, отправим… А тут решают минуты. Нет, лучше уж лишний шанс на жизнь! Хотя если короткое, то успеем. Пока антенна на перископе, над водой.

– Радист, кодовый – «атакован подводной лодкой».

В перископ – все чисто. Ныряем на пятьдесят. Ход малый, всем соблюдать тишину – как при бомбежке. Акустик слушает. Пока тихо. На дно лечь, затаиться – так глубина тут за триста, не выдержим. Даже для рекорда U-331 много, когда она после утопления «Бархэма», спасаясь от его эскорта, нырнула на двести шестьдесят пять при предельной сто восемьдесят. Все тихо – но оттого и странно, непонятно, с чем столкнулись. Даже Свинорыл притих. Тишина. Кажется, оторвались. Что бы это ни было – оно ушло.

Пинг! Если бы не слушали все в полной тишине, не заметили бы. По корпусу – будто камешек. На глубине? Еще раз…

Не ушло. Это локатор. Только у англичан он работает непрерывно – корпус звенит, как от струи песка. Здесь же – короткими: импульс – уточнили – взяли на прицел. Одна надежда, что ничего не смогут они нам сделать, пока мы под водой! Если только та радиограмма не оказалась правдой.

А ведь не перестраховались бы, могли бы и сразу нарваться! Шли бы так, прежним курсом – до торпед в борт. И уже рыб кормили бы.

– Торпеда в воде, пеленг не меняется, идет на нас!

Вот он, момент истины. Рули – на всплытие! Изменим глубину. И лучше – в меньшую сторону: внизу шанса не будет совсем. Пять атмосфер избыточного за бортом или десять – разница большая.

Я ничего не слышу. Странно, обычно торпеды можно различить «невооруженным ухом». Хотя если на глубине электрическая, шумит меньше.

– Торпеда, пеленг не меняется!

Моторы – полный! Бросок вперед – должен вывести из-под удара. Даже если они как-то сумели увидеть, точно прицелиться. Аккумуляторы будут разряжены – плевать! Механики, выжмите положенные восемь узлов вместо трех, ведь когда в нас стреляли, «торпедный треугольник» решали, исходя из нашей скорости в момент пуска!

– Торпеда, пеленг изменился на корму. Снова изменился – обратно!

Наводится на нас?! Что делать, что?

– Командир, продолжать всплытие? Глубина двадцать, уменьшается.

И тут нас ударило. Лодка вздрогнула, и даже сквозь задраенный люк на «Потсдамскую площадь», кормовой аккумуляторный, можно было слышать оглушительное шипение – это рвался наружу воздух и вливалась вода. Но люк пока держал, и переборка прочная, должна выдержать. А что в корме?

– Дизельный докладывает: их заливает! Переборка деформировалась и пропускает воду из четвертого! Просят разрешения отступить в шестой.

Разрешения не будет. Пусть подкрепляют переборку, заделывают течь – чем могут и как могут. ЦГБ кормовые тоже наверняка повреждены, мы выдержим затопление не больше чем одного отсека с прилегающими к нему цистернами, два – это уже смерть. Продуть носовые и средние ЦГБ, воздух в кормовые перекрыть! И моторы, лишь бы не сдохли! Пока у нас дифферент на корму, тяга моторов компенсирует минусовую плавучесть. Но когда выйдем наверх, носовая оконечность окажется над водой и непременно опустится, дифферент уменьшится – и хватит ли его, чтобы остаться на плаву? Не говоря о том, что аккумуляторы сдохнут через час или даже меньше. В каком состоянии кормовая группа, как раз в том, четвертом отсеке, куда попадание?

А все, кто остался в пятом и шестом, обречены, если только не попробуют выстрелить торпеду из кормового аппарата и выбраться через него. На что явно не хватит ни воздуха, ни времени. Впрочем, неизвестно, насколько мы все их переживем.

Значит, надо исполнить последний воинский долг. Успеть сообщить, с чем мы встретились. Чтобы те, кто придут после нас, были удачливее. И чтобы не тронули семьи.

– Радист, как всплывем, передать открытым: торпедированы подводной лодкой, на глубине, управляемые торпеды, скорость преследования под водой у субмарины противника свыше двадцати узлов. Погибаем за фюрера и Германию. Наши координаты. Командир и экипаж U-703.

– По глубомеру, рубка из воды!

Верхняя вахта, наверх – сигнальщики и артиллеристы. Готовиться к оставлению лодки? Нет – будем драться до конца! Радист – передача!

Открываю верхний люк, как положено командиру. И тут Свинорыл бросается на меня всей тушей, стягивает с трапа, карабкается сам и пытается открыть. Его едва оттаскивают, он вырывается и воет. Успокаивается, лишь получив по голове рукоятью парабеллума. Валяется, как мешок, живой или нет – черт с ним!

Наверху такое же серое море. И ледяная вода. В единственную резиновую шлюпку влезут максимум шестеро из сорока пяти человек на борту, прыгать же за борт в пробковом жилете – это еще более мучительная смерть, чем захлебнуться в отсеке тонущей лодки. Поэтому еще неизвестно, кому больше повезет, – тем, кто со мной, или тем, кто остался внизу. Но мы по крайней мере сделали все, что могли.

– Командир, радиосигнал не проходит! На волне непонятные помехи.

– Командир, перископ, пеленг 355, дистанция семь кабельтовых.

Вот он – враг, показался. Артрасчету – открыть огонь! Восьмидесятивосьмимиллиметровые – хоть отпугнут. А если повезет – повредят перископ.

– Две торпеды, справа, пеленг 350!

Не увернемся. У нас сейчас даже не восемь узлов – хорошо, если шесть. И дистанция мала. Это уже не бой, а добивание.

– Приготовиться покинуть лодку, командир?

Нет. И не успеем уже, и не Карибское море. Даже если эти, русские или британцы, всплывут, чтобы нас подобрать, – десять-пятнадцать минут в холодной воде не продержаться. Хотя сам пока не тонул в этом море, но нам сообщали об опытах с русскими пленными. При температуре воды в шесть градусов человек выдерживает в среднем десять минут, причем возможна мгновенная остановка сердца. Лучше уж погибнуть на своих постах, как подобает германским воинам.

Нет, осталось еще одно, последнее. Из люка появляется харя Свинорыла. Прежде чем он успевает, подскочив ко мне, раскрыть пасть, я отдаю приказ, и матросы верхней вахты хватают его и с размаха перекидывают через ограждение рубки. Он падает на борт, скользит по нему, барахтается в воде. Зачем я сделал это? Викинги, мои предки, уходили в небытие на горящем драккаре, не выпуская оружия из мертвых рук. Когда U-703 станет нашим погребальным кораблем, пусть на ней не будет ни единого труса. Мы заслужили это, честно сражаясь. Есть Валгалла или нет? Сейчас узнаем…

Капитан 1-го ранга Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Воронеж»

И черт принес этих фрицев? На свою собственную беду.

Засечь дизелюху в надводном для нашей акустики – это даже не смешно. Однако же эта цель сейчас совершенно не стоила того, чтобы нам отвлекаться от выполнения основной задачи. А посему, если они гребут куда-нибудь в Атлантику, пускай! Живите пока, сейчас вы нам неинтересны.

Однако же эта лодка упорно болталась в интересующем нас районе. Меняла курс, но не уходила. Будто наш или англичанин заряжает батареи в зоне ожидания, чтобы с темнотой выдвинуться ближе к берегу, на путь конвоев. Это при том, что я точно знал: наших лодок в этом районе нет, а опознание по сигнатуре, акустическому «портрету» однозначно указывало на «тип VII». Но, может, у англичан какой-то тип лодок дает такую же сигнатуру?

Как бы то ни было, еще один участник на сцене, это уже непорядок. Надо разобраться…

Аккуратно сближаемся на десять кабельтовых, всплываем под перископ. Включаем режим видеозаписи, делаем снимок и ныряем. Собираем «консилиум», изучая снимки, делаем однозначный вывод – «семерка». Ну, раз сами напросились…

Тем более что хочется попрактиковаться в стрельбе торпедами этой эпохи, по реальной цели. Насколько хорошо будет получаться?

И ведь опять жаба подвела! Позиция была, как на беломорском полигоне: веер четырьмя уже достал бы! Но вот захотелось, чтоб только две, а не четыре, для чего надо было дистанцию сократить вдвое же, для такой же вероятности попасть. Зачем старые торпеды экономить? А вы посчитайте: шестнадцать на борту, четыре полных залпа, четыре цели. Если сейчас попадем и еще кого-то так же подловим – то целей уже будет пять! Короче, выдвигаемся вперед!

Хорошо выходит. Еще чуть-чуть, аппараты уже товсь, до залпа меньше минуты! Пингуем последний раз, для уточнения – и тут этот чертов фриц резко меняет курс и увеличивает ход! Заметил?

Не хочешь, значит, по-хорошему? Как один персонаж говорил: мы тебя не больно утопим. Теперь это уже вопрос принципа. Ныряем на двести пятьдесят, при том что тут глубины чуть за триста, и ложимся на курс преследования, прибавив оборотов. Нырять приходится, потому что на малой глубине винты на большом ходу кавитируют, с шумом. Не хватает только привлечь кого-то еще! Наш ход – восемнадцать, мы успеем догнать этого фрица и снова занять позицию у него на курсе. И сдохни, жаба, теперь буду бить всеми четырьмя. Но ты утопнешь, однозначно. Акустик докладывает пеленги на цель. Мы догоняем. Сейчас выйдем на траверз и начнем сближаться.

– Михаил Петрович, – в первый раз подал голос Кириллов, – не надоело еще в войнушку играть? Утопите его, и продолжаем все по плану. Используйте самонаводящиеся.

Старший майор вызвался с нами добровольно. Аргументировав так: если вы не вернетесь, мало ли что, так мне товарищу Берии лучше не показываться. Так что с вами мне спокойнее, если не помешаю, конечно.

Не помешает. Его старшинство даже Пиночет молчаливо признал. И Григорьич. Потому как только Кириллов появляется на «Воронеже», так он фактически, для экипажа, сразу становится и за замполита (хотя не было их еще, до января сорок третьего военкомы были), и за особиста; в чисто морские дела не вмешивается, что, кстати, очень ценно, но вот «человеческий фактор» в значительной степени замкнул на себя. Кто чем дышит, о чем думает, ненавязчиво так… В общем, «жандарм», умный, толковый, истинная опора государства и государя. Если у царя-батюшки такие же служили, как же он революцию прохлопал?

Но – снова жаба. «Малюток» у нас осталось всего три. И две желательно оставить для изучения. Думаю.

– Цель пошла на погружение.

Ну все. Ты сам выбрал, фриц. Ждать, пока ты всплывешь, можно и сутки, которых у нас нет. А вот уйти от нас теперь ты не сможешь никак. Тоже уменьшаем ход, подкрадываемся девятиузловым. Так как у фрица максимум три, сближаемся быстро.

Фриц думает, что затаился. Хотя мы его отлично слышим. Есть вообще-то дикая такая идея, подойти так метров на двести, но ниже его, и стрельнуть обычной торпедой предков, чтобы она, выходя на установленную глубину, тупо долбанула фрица в борт. Заманчиво, но авантюрно. Во-первых, нет уверенности, что эта торпеда нормально выйдет на глубине, мы не пробовали больше тридцати метров, а вертушка-предохранитель крутится, если встанет на боевой взвод в аппарате, то от любого сотрясения рванет. Во-вторых, надо точно знать угол тангажа торпеды, примерно рассчитать можно, а с точностью до градуса? В-третьих, с нашей массой и инерцией подойти точно – это проблема, а вот «семерка» – цель малая и верткая, тут может быть все, что угодно, вплоть до тарана!

Потому работаем проверенным способом. Сближаемся на милю, короткий «пинг» для последнего уточнения в БИУС, если фриц и услышал, плевать, и пуск! Фриц задергался, всплывает. Попадание! Продолжает всплывать. Мы тоже – идем на перископную. Смотрим.

Так, что имеем. Фриц сел на корму и, по докладу акустика, работает электромоторами, на поверхности. Что означает: дизеля у него накрылись, а батареи хватит ненадолго. Но отпустить тебя теперь мы никак не можем: кто знает, что ты успел услышать и понять? Да и надо же наконец попрактиковаться в стрельбе старыми торпедами. Чем я хуже того англичанина, который «Бельграно» утопил без всяких изысков, прямоходной и несамонаводящейся, как в эту войну? Скорость цели визуально оцениваю в шесть, дистанция… Пожалуй, двух торпед в залпе все же хватит.

Фриц пытается огрызаться – стреляет! Снаряды его палубной пушки, восемь-восемь, нас не достанут, но перископ могут повредить. Сцуко! А ведь опустить не могу, тогда и антенну придется, а это нельзя. Ухов доложил: ты что-то радировать пытался, так что мы глушим. Ничего, сейчас тебе прилетит. Ну вот, одно попадание, но тебе хватило. Когда столб опал, на поверхности мелькает что-то, и все. Нет, в воде еще вроде кто-то барахтается, или мне показалось?

На радаре – чисто. И вообще до захода солнца остался едва час, так что авиации можно не бояться, по крайней мере в ближайшее время. Акустики бдят – надводных и подводных целей тоже не наблюдается, и на дно им не залечь, глубоко. И берег все ж не рядом, чтоб нас могли оттуда увидеть. Так что риск оправдан – всплываем.

Радар, сканирование эфира, акустики – все бдят. И расчеты с «Иглами» на палубе. Сейчас посмотрим, стоила ли игра свеч. Выловим информацию, оправдавшую всплытие и потерю времени – или нам снова не повезло? Сначала «Малютку» в расход, теперь это…

– Человек за бортом! Два человека! Три…

Максимально приближаемся, в темпе готовим шлюпку. Радар, эфир, акустика – все чисто. Можно рискнуть. Кого выловят на этот раз?

На борт поднимают двоих – как мешки. По докладу старшины Логачева, «там еще трое плавали, но уже холодные точно». Один в форменном кителе, по знакам различия, как заметил Кириллов, капитан-лейтенант. Снова командир лодки попался? У второго форма какая-то непонятная, тут даже наш «жандарм» затруднился ответить, черная, похожая на эсэсовскую.

– К Князю их, и охранять! – командую я. («Большаковцев» нет, кого озадачить?) – Петрович, распорядись, кто меньше занят.

Ну а нам наверху делать больше нечего. Пока еще кого-то черт не принес.

– Все вниз, погружение!

Ныряем под перископ. Наверх выставлены антенна и РКП. Работают компрессоры, пополняя запас воздуха высокого давления – но даже с этим мы противника надводного и подводного услышим раньше. Все ж не начало двадцать первого, когда такая наглость вблизи базы НАТО привлекла бы серьезные неприятности в мирное время и была бы однозначно гибельной в военное. Что может быть сейчас худшим вариантом? Прилетит «Дорнье» с зорким пилотским глазом в качестве единственного средства обнаружения и парой 50-килограммовых глубинок вместо самонаводящихся торпед. Вражеские субмарины, главный наш противник там, здесь вообще можно не считать угрозой, по крайней мере пока мы под водой. Ну а надводные корабли даже в нашем времени против таких, как мы, были скорее «сторожами» и «загонщиками», чем активными «охотниками». Да и нет сейчас в Норвегии немецких эсминцев. Хотя, по статистике, в эту войну, если брать все субмарины всех флотов, утопленные надводными кораблями, то наиболее отличились не эсминцы, как ни странно, а всякая мелочь: фрегаты, корветы, тральщики, эскортники, даже траулеры мобилизованные и то эсминцы опережают. Это при том что эсминцы, как правило, имели приоритет в оснащении разными новинками вроде гидролокаторов и реактивных бомбометов, да и экипажи на них были кадровые – не вчерашние рыбаки. Слышал объяснение, что если для эсминцев охота за субмаринами была лишь «одной из задач», то эскортная мелочь только этим и занималась: практика и опыт были не в пример больше. Что имеет к нам самое прямое отношение: если немецкие «зерштроеры» за всю войну вообще не могли похвастаться ни одним успехом в противолодочной войне (да и «большие миноносцы» тоже, но тут я не уверен), то на счету их мелочи только наших лодок несколько, и в их числе – видяевская Щ-422, в той истории погибшая в июне сорок третьего.

Ну да мы же им подставляться не будем. Намного раньше обнаружим. И простор, и глубина – поди поймай. И локаторов все ж на 800-тонниках не было. Ищите!

Пока же – кого мы там выловили? Где «жандарм»? В медотсеке? Ну да, из всего экипажа немецким владеют лишь он да Сидорчук. Запрашиваю по «Лиственнице»: как успехи? Отвечает Князь:

– Оба пришли в себя, годны к допросу, это плюс. Один годен ограниченно, это минус.

– Что значит ограниченно? Башкой долбанулся, крыша съехала?

– Оказался буйным, сразу полез в драку, пришлось усмирять. Перелом руки и двух ребер – впрочем, за ребра не уверен, тут могло быть и раньше, ударился, когда за борт вылетал. Ну и фэйс немного отрихтовали в воспитательных целях. Я ему укол вкатил, спит сейчас.

– А второй?

– Полностью лоялен. Наблюдая за процессом, впечатлился до упора. Сейчас «жандарм» наш с ним общается.

– Кто они, установили?

– Так точно. Один, как и думали, командир лодки. А вот второй, держись за стул, Михаил Петрович, это ихний комиссар! По приказу самого фюрера назначаются сейчас на каждый корабль для контроля над идейностью и обеспечением линии, ну, в общем, все как у нас в семнадцатом! Даже право отменять приказ командира и то у нас содрали, собаки!

Думаю, раз буйный и идейный, то это комиссар. А командир значит, как Брода. Оставляю ЦП на Петровича, иду в медотсек. Застаю там, кроме Князя и Кириллова, еще Пиночета, Сидорчука, главстаршину Логачева и двоих матросов. Немец сидит на стуле, весь вжался, будто хочет ниже ростом стать, что удается ему плохо – рослый, откормленный, харя хоть в депутаты (и здоровенный фингал на морде, вокруг левого глаза). Переодет уже в сухое, но мундир его тут же валяется, действительно странный – вроде флотский, черный, но на воротнике и рукаве руны СС, молнии скрещенные. Так значит теперь – не кригсмарине у них, а ваффенмарине СС, слышал уже…

Увидев меня, Князь вскакивает по стойке «смирно», вскидывает руку к пустой голове – приколист хренов! – и незаметно толкает локтем Сидорчука, тот, моментом врубившись, делает то же самое. Кириллов досадливо машет рукой: не мешайте, проходите, садитесь, видите, мы работаем.

И тут немец вскакивает и, выбросив руку в их приветствии, совсем как в кино, орет со всей глотки:

– Хайль Сталин!

Мы все так и грохнули смехом. Даже Кириллов.

– Вояка, блин! – говорю. – Александр Михайлович, чтоб вас не отвлекать, что у него по моей части? Какая боевая задача у них была, какие силы еще развернуты. Что они о нас сообразили? И успели ли радировать? В общем, все, что он конкретно ценного для нас сейчас знает как командир лодки.

– Михаил Петрович, так это не командир, а «комиссар» их. А командир в изоляторе отлеживается, после того как с ним Сидорчук с Логачевым пообщались…

Я столбенею. Кириллов рассказывал, как Брода, командир U-209, на допросе спешил выложить все, что знает и не знает. Командир U-251, которая в Карском море без винтов болталась, тоже, как в плен попал, кололся до дна, как в детективах пишут. И даже командир U-376 с интересной фамилией Маркс (да еще и имя у него Фридрих-Карл, вот юмор, если и впрямь какой-то дальний родственник?) – тоже, как обмолвился старший майор, упорства особого на допросе не показывал. Но если ты комиссар, то по должности обязан идейным быть на двести процентов, это ж специальность твоя, такая же, как торпедист или механик, ты должен пример всем показывать и за собой вести! Делом пример, а не языком. Правильные слова, когда спокойно, любой козел может проблеять, а ты выстоять попробуй, когда вот так. Значит, не человек ты, а полное дерьмо собачье – и уважения заслуживаешь столько же.

Всяко меньше, чем второй. С ним перестарались явно мужики. А полегче нельзя было?

– Так шибко буянил, – заявляет главстаршина. – Вот честное слово, если б нам большаковские на заводе приемы всякие не показывали, правда я и на гражданке еще занимался карате и айкидо немножко, так не усмирить было бы никак! Я ему руку на болевой, а он так вырывался, что, ей-богу, сам себе сломал! Лишь когда товарищ старший мичман (Сидорчук по переаттестации стал младлеем, но отчего-то ему нравилось, чтоб его называли по-прежнему) боксом ему и по ребрам, и в голову, тогда только вырубился. Укол ему, как буйным шизам, – так доктор сказал нам не уходить пока, вдруг проснется и снова начнет все тут громить?

– А этот? Тоже буянил, если вы и его… Или – в превентивных целях?

– Никак нет, тащ капитан первого ранга! Не верите, так хоть у доктора спросите: это ему тот, буйный врезал, своему же, в первую очередь! А после хотел санчасть рушить – ну тут мы уже помешали.

– Тьфу! Этот хоть что-то ценное знает?

– Да вот показания его, в переводе уже писали, гляньте.

Читаю. «…Я не солдат, не военный, никогда не брал в руки оружия. В национал-социалистическую партию вступил в 1934 году, но исключительно ради добычи средств к существованию…» Во, загнул! Это как? «…будучи третьим сыном, не имел надежды на долю в наследстве отцовского дела…» Короче, тут еще на пару страниц лабуды, какой я белый и пушистый, ни разу никого не обидел, служил исключительно по организационной части, последняя должность какой-то там чин по партийной линии в городе Штральзунд, причем когда предлагали повышение на оккупированных территориях, отказался из убеждений – ага, голубь, так тебе и поверили, просто не захотел ехать из уютного рейха, да и про партизан наших, может быть, был уже наслышан: это как из московского райкома году в восьмидесятом да в Афганистан, «на укрепление и в помощь». А вот теперь-то ли провинился в чем-то – а скорее, где еще их фюреру столько «политработников» так вдруг набрать на все корабли, если у нас в сорок первом секретаря райкома вполне могли поставить комиссаром дивизии или полка, так, наверное, и у них тупо спустили разнарядку мобилизовать столько-то голов. А командир-то твой же за что тебе в рыло? Вот, и про это: «…а мои требования к дисциплине и порядку на борту». Ой, не могу, это ты будешь кадрового командира лодки порядку на борту учить? Скорее поверю, что следил ты за благомыслием экипажа, чем всех и успел достать, вот командир на тебе руку и отвел! Так-так, и до конца текста все то же. Тьфу еще раз! И на хрена было этого кадра вылавливать? А вот пусть сам он и ответит.

– Переведите ему: знает ли он, как ваши поступают с нашими комиссарами? После этого – что мы должны сделать с ним?

Раньше я был уверен, что «ползающий на брюхе враг» есть чистая аллегория. Сейчас наблюдал это воочию. Также где-то читал, что враг на брюхе вызывает ни с чем не сравнимую радость. Мне же захотелось в эту морду как следует пнуть. А как вопит, за жизнь цепляется на чистом инстинкте (оттого, наверное, и выплыл), без разницы ему любая идея. Что там Серега говорил в Москве? Любуйтесь, вот он, субпассионарий в чистом виде.

И если у фюрера таких много, и они отвечают у него за идейность и воспитание народа, то я спокоен: фашизму до победы тогда как пешком до луны.

– Богдан Михайлыч! – Это старший майор Сидорчуку. – Да заткните вы его, понять нельзя, что он вопит. Пусть говорит членораздельно.

Мне же этот фриц стал решительно неинтересен. А что там второй? Заглядываю в изолятор. Дрыхнет, ремнями привязанный к кровати. Сколько он еще так? А бог знает, это строго индивидуально, минимум пара часов, максимум полсуток.

Ну и пес с ним, у нас своих дел полно.

За весь 1942 год достоверно установлено всего четыре случая, когда в результате налета на Хебуктене был нанесен реальный урон самолетам люфтваффе. Первый случай зафиксирован 25 апреля. В этот день на земле был поврежден «Юнкерс-87» из I./StG5. Кроме техники пострадали и люди: трое убитых и один раненый из личного состава штаба «Авиакомандования Норд (Ост)» плюс раненый зенитчик. Разрушено здание мастерской.

29 мая окрестности Киркенеса интенсивно «обрабатывались» как авиацией СФ, так и силами приданных флоту авиационных частей. Около семнадцати часов в результате бомбежки Хебуктена было убито три человека. Кто нанес этот удар, нам установить не удалось. В полночь по Хебуктену действовали оперативно подчиненные СФ самолеты ВВС 14-й армии. Пять Пе-2 под прикрытием 14 «Томагавков» сбросили с высоты 3800 метров двенадцать ФАБ-100 и столько же ФАБ-50. По данным противника, на аэродроме был незначительно поврежден транспортный самолет «Кодрон» С445 (зав. 363) из состава I./StG5. Три техника из этой группы получили ранения. Сгорел жилой барак. Наши потери составили один Р-40, сбитый в воздушном бою.

11 июля три Пе-2 под прикрытием четырех ЛаГГ-3 сбросили с высоты 5800 метров 36 ФАБ-100. Немецкие источники сообщают, что был поврежден «Юнкерс-88» и сгорело тридцать емкостей с горючим.

Последним в сводках потерь числится Bf-110F-2 (W.Nr. 5030) из отряда тяжелых истребителей 13./JG5, поврежденный 19 сентября 1942 года.

Это – Хебуктен. Тот самый, где порезвилась команда Большакова. Где немцы потеряли, по уточненным разведданным, половину наличного летного состава и свыше двадцати самолетов за один удар. В сравнении с тем, что считалось для наших в сорок втором крупным успехом: один поврежденный самолет, трое убитых техников. Но нечем здесь кичиться: все наши летчики – ветераны Отечественной сходились во мнении, что самой трудной и опасной задачей были удары по вражеским аэродромам: там и ПВО мощнее, чем у любого наземного объекта, и истребительный патруль в воздухе присутствует всегда. При том, что в сорок втором значительную часть нашей бомбардировочной авиации на Севере, что флотской, что Карельского фронта, составляли уже устаревшие тогда СБ, а уж бывшие в реальности случаи, когда на бомбежку аэродромов в полярный день бросали тихоходные и почти безоружные МБР-2, на мой взгляд, вообще мало отличались от японских камикадзе! Но мы выиграли эту войну, в том числе и в воздухе: по статистике, немцы и финны потеряли на Севере 2384 самолета против 1957 наших.

В той нашей истории. Но мы уже чуть сместили весы, в том числе и на Хебуктене. Теперь сместим еще. В нашем мире немцы уже в ноябре сорок второго начали вывод авиации с Севера – на Средиземноморье и под Сталинград, число их самолетов на январь сорок третьего уменьшилось вдвое в сравнении с полугодом раньше. Мы же ударим их по самому больному месту. Немцы хорошо умели готовить асов; но когда асов все же выбили, то оказалось, что их некем быстро заменить. В сорок третьем, а особенно в сорок четвертом, в бой у них шла, кроме «стариков», уже откровенная «зелень», по выучке уступавшая даже нашим летунам сорок первого. Чтобы подготовить хорошего летчика, даже не аса, нужно времени гораздо больше, чем изготовить самолет.

Я ни тогда, ни позже так и не узнал имени того безвестного «штирлица», обеспечившего наш удар. Кто он был – наш, русский, или норвежец-патриот? Не все в Норвегии были квислингами, были и такие, которые в ту войну помогали нашим, желая лишь освобождения своей страны. После войны их бросали в тюрьмы как «коммунистических агентов», волей их хваленой демократии – совсем как советских партизан в странах незалежной шпротии.

Все было буднично, как на учениях. Цель, координаты, время… Контроль обстановки вокруг. Акустика показывала, в пределах видимости, отсутствие надводных и подводных целей. Радар – отсутствие самолетов. И ночь, укрывшая нас темнотой.

Боевая тревога. Готовность. Слова команды. Рев за бортом – «Гранит» ушел.

Авиабаза Банак, Норвегия. Это же время

Повод для веселья был – награждение отличившихся. Так как в рейхе не было морской авиации, а было единое люфтваффе, и над сушей и над морем, то гнев обожаемого фюрера никак не задел летунов. Эти водоплавающие влезли в дерьмо, мы разгребли, не подвели, утопили кроме «Тирпица», предательски сдавшегося британцам, еще два крейсера и целых шесть эсминцев! Что было существенным: награждать за утопление своего корабля, пусть и бывшего, все ж было как-то неудобно, ну а за вражеские – это святое! Правда, там еще субмарины отметились и тоже вроде на что-то претендуют – молчали бы лучше, не вам сейчас о наградах говорить!

Так что крестовый дождь на отличившихся просыпался знатный. И по чину: командирам групп – Рыцарские, командирам штаффелей (эскадрилий) и швармов (звеньев) – Железные (были и вариации: если рядовой пилот уже имел Железные кресты обеих степеней, то ему полагалась и более высокая награда). Ну в общем, все было ясно!

В октябре на Севере темнеет рано. Нет, тоже можно летать и бомбить, первые самолеты вешают «люстры», в свете которых цель видна почти как днем – а можно и вслепую, все равно вылет будет засчитан, зимой сорок первого, если считать по отчетности (и наградам), сколько вылетов и сколько бомб пришлось на Москву, так выходит совершенно жуткая цифра, камня на камне там не должно остаться, тут и ежу понятно, что из этого следует вычесть упавшее на окрестные леса, болота и деревни, ведь нет дураков погибать, десять процентов потерь за вылет от русской ПВО – это вчетверо выше, чем при налетах на Лондон летом сорокового, так зачем лезть под огонь русских зениток и атаки истребителей, кто проверит, куда в действительности высыпали бомбы, жизнь-то ведь одна? Которой хочется насладиться после победы, когда рейх будет править миром.

Но все же ночью летали реже. По крайней мере пока считали господство в воздухе своим. А уж по такому поводу воздержаться от полетов было дело святое!

Банак, как и Хебуктен, был когда-то норвежским аэродромом. Эти норвежцы имели довольно развитую аэродромную сеть, что неудивительно для страны, одной из первых в мире сформировавших военно-воздушные силы, за два или три года до начала той, первой Великой войны. Но вот числом норвежская авиация была весьма невелика – и немцам, пришедшим на Банак в сороковом, пришлось основательно потрудиться, расширяя его инфраструктуру. Орднунг! Все везлось из Германии: типовые ангары, емкости для топлива, сборные щитовые домики для личного состава. Домиков было несколько, но один выделялся размером и двумя этажами: там располагался штаб с канцелярией, а внизу был большой зал для официальных мероприятий и торжеств, совсем как «длинный дом» викингов, где они пировали всей дружиной. К нему примыкали дома поменьше, одноэтажные, жилье пилотов и техсостава; казармы охраны и зенитчиков располагались поодаль. Торжество касалось только летных экипажей, ну еще самой верхушки техсостава и, конечно же, штабных. Охрана бдила, как положено, несли вахту зенитчики возле батарей тяжелых ахт-ахтов и скорострельных флаков, наготове были прожектора, на полосе стояла дежурная пара «мессеров» в минутной готовности к взлету. Несли службу часовые на блокпостах у всех въездов на базу, на пулеметных вышках, у складов боеприпасов и ГСМ. И стояли «Юнкерсы-88» в капонирах, выдерживающих даже близкий взрыв бомбы – после невероятно успешного удара русских бомбардировщиков по Хебуктену этой мере уделялось особое значение…

В назначенный час зал в «длинном доме» стал заполняться офицерами люфтваффе, в парадных мундирах, со свеженадетыми наградами. Стол был уже накрыт, и очень богато: в сорок втором Германия владела всей Европой, и фюрер, и рейхсмаршал Геринг не скупились на своих воинов. Тем более что на войне так мало радости и веселья, так оттянемся же, камрады, по полной, до утра? Были и женщины-связистки из «вспомогательного корпуса», хотя и в малом числе. Была музыка, и берлинское радио, и пластинки. Что еще нужно для счастья человеку и солдату?

И вдруг все взлетело – сразу, в один момент. Яркая вспышка, и дом просто разлетается в стороны, превратившись в тучу горящих обломков. У нескольких меньших домов обрушило стены, снесло крыши, возникли пожары, целого стекла в радиусе полукилометра не осталось ни одного. Исчез узел связи, в отличие от Хебуктена находившийся в этом же доме, в торце, под штабом, исчез и штаб с канцелярией и дежурным на втором этаже. База Банак мгновенно потеряла весь свой летный и штабной состав, а также начальство технического. Из ста сорока семи человек, которые находились в зале, восемьдесят девять погибли на месте, более тридцати получили такие ожоги, что вряд ли проживут больше нескольких дней, и лишь несколько счастливчиков, выброшенных взрывной волной в окна, отделались контузией, переломами и порванными барабанными перепонками. На зенитной батарее в сотне метров осколком в голову убило часового.

Никто не увидел «Гранит», идущий к цели быстрее собственного звука. Зенитчики слышали, уже после взрыва, какой-то странный шелестящий гром, совершенно не похожий на знакомые им самолеты. Но что это могло быть, кроме крупнокалиберной бомбы, сброшенной кем-то с невероятной точностью и удачей – алярм! – и все батареи открыли бешеный огонь, будто желая поджечь облака. Что привело лишь к пустой трате боеприпасов.

И никому, когда как-то наладили связь, не пришло в голову уведомить командование кригсмарине (вернее, уже СС-ваффенмарине) о возможной вражеской активности. Бомбардировка авиабазы – а флотские-то здесь при чем?

В результате на конвое, идущем в Петсамо, никто не подозревал о какой-либо опасности, сверх обычной угрозы атаки одиночных подлодок.

От Советского Информбюро, 12 октября 1942 года

В течение ночи на 12 октября наши войска вели бои с противником в районе Сталинграда и в районе Моздока. На других фронтах никаких изменений не произошло.

В районе Сталинграда захвачена в плен группа солдат 11-й роты 134-го полка 44-й немецкой пехотной дивизии. Фельдфебель Вильгельм Мейзен, унтер-офицер Альфред Мурцик, ефрейтор Рудольф Рейф, солдат Алоиз Планк и другие рассказали: «Нашей роте было приказано выбить русских из населенного пункта и закрепиться в нем. Но русские отразили контратаку. Мы понесли большие потери. В числе убитых находится и командир роты лейтенант Кайбель. Это уже пятый по счету командир роты, выбывший из строя. Русские отрезали нам все пути к отходу. Всякое сопротивление было бессмысленно. Мы договорились сдаться в плен и выбросили белый флаг».

У убитого немецкого солдата Хорста Шарфа найдено неотправленное письмо к родным в Лейпциг. В письме говорится: «…Судьба долго меня щадила и оберегала, чтобы заставить испытать самые ужасные муки, какие только могут быть на этом свете. За десять дней я потерял всех товарищей. После того как в моей роте осталось 9 человек, ее расформировали. Я теперь кочую из одной роты в другую. Несколько дней находился в мотоциклетном взводе. Этого взвода теперь тоже нет. Для многих из нас позиции в окрестностях Сталинграда стали могилой. Да, Сталинград – это такой крепкий орешек, о который можно сломать даже стальные зубы. Только тот, кто побывал здесь, может понять, что мы сейчас далеки от победы, как никогда раньше».

Капитан 1-го ранга Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Воронеж»

Вот пошла удача – только успевай! Хотя и минусы есть…

Ну не дадут мне выспаться! Полночь, только собрался – доклад с ГАКа: акустический контакт, пеленг 220, пока очень слабый. Кто-то идет к нам вдоль норвежского побережья. Кто, это ясно: кроме фрицев некому. Но какими силами?

Хорошо бы «Шарнгорст» перебрасывали! А с ним, для комплекта, «Ойген». Войду тогда в анналы как командир подлодки, утопившей ВСЕ линкоры противника, бывшие на тот момент в строю! Но нет, сколько помню историю, весь сорок второй год, начиная с марта, «Шарнхорст» провел в доках, сначала – в Киле, затем – в Готенхавене, с августа уже выходил в море, но имел проблемы с котлами, и максимальный ход развивал не больше двадцати пяти, на устранение неполадок ушло время до января сорок третьего. В принципе возможно: если Адольф вконец озверел, мог приказать выпихнуть в море инвалида. Вместе с «Ойгеном» хорошие будут цели для оставшихся 65-х!

Уточнение. Торговцы. И не один. Идет конвой! Дистанция – группу сильно шумящих целей наш ГАК вполне может засечь и за сто миль. Ну за восемьдесят – уверенно.

Плюсы: наши эсминцы вполне успевают. Причем подойдут незамеченными, ночью. А вот сам бой будет уже при свете, что, опять же, им преимущество, легче артиллерией работать. Минус: отходить придется днем, уже разворошив улей. Остается надежда, что ближайшая к нам база – это Банак, где сейчас точно не до того. И наша радиоглушилка, которая позволит выгадать хоть час-два, пока информация дойдет до Большого штаба.

Приказываю Ухову радировать нашим коротким кодовым, заранее оговоренным сигналом (ну не умеют пока здесь сжимать передачу в один миллисекундный импульс). Ждем, наконец приходит ответ. Сообщение приняли, идут к нам, встреча, как договаривались.

Надо все ж поспать хоть одну вахту, четыре часа. В принципе выдержать можно – но зачем? Голова потребуется свежая и нервы не взвинченные – в первом нашем серьезном бою, оружием предков.

В шесть я уже в ЦП. Принимаю доклад, и сразу взгляд на планшет. Конвой, теперь уже нет сомнения. Дистанция, по оценке, миль пятьдесят. Считаем их ход, восемь – мимо входа в Порсангер-фьорд будут проходить после полудня. Где наши? Ухов – радио, с информацией о конвое!

Ответ приходит неожиданно быстро. «Рандеву три часа, норд-ост, вариант Три-ночь». Еще дома, вместе с Зозулей, мы разрабатывали несколько сценариев боя. Наши подойдут с норд-оста, через три часа, еще затемно. Прижмутся к берегу и будут ждать конвой, атаковать его накоротке, с передних курсовых. Мы знаем, что сейчас здесь еще нет береговых батарей, а вот мины? Придется поработать уже нам…

Два часа ползаем вдоль берега. Мин нет, глубина уже в паре миль уходит за двести пятьдесят. Вариант два – это если бы мы и эсминцы параллельными курсами, с траверза конвоя. Один – то же, но лодка и эсминцы шли бы фактически в одном ордере. Был еще вариант четыре, совсем уж наглый: эсминцам войти в Порсангер-фьорд и ждать там за мысом нашего сигнала, чтобы выскочить конвою в лоб. Ночью теоретически шанс на успех был. (Сумел же так Лунин пройти на К-21?) Но вот так, стоять и ждать? Батарей у немцев там пока нет, а вот пост СНиС вполне может быть.

А конвой все ближе. Наши наконец подошли. Слава богу, их «портреты» – сигнатуры нам хорошо знакомы, не спутаем. Устанавливаем связь по «Дракону». А ведь мечта была, с компа на комп, в графике, давать картинку прямо с нашего тактического планшета, чтобы на карте, в масштабе и цвете, мы и противник в реальном времени. Но канал уж больно нестабильный и с низкой пропускной, что акустика, что радио. Что ж, за неимением гербовой пишем на простой. Вот, наши уже у берега.

Хотя наглость все равно запредельная. Если б не наши сведения, что нет тут батарей. Что аэродром Банак выведен из строя. Что не подкрадется незаметно U-бот. Что не прячется в фьорде мощное корабельное соединение. Что нет здесь мин. И что у немцев после начала будут большие проблемы со связью. Тогда риск снижается до приемлемой величины. И еще расчет на немецкий шаблон. Не будут они ждать от нас такой наглости, хороший шанс, что сначала примут за своих. Силуэты «Гремящего» и «Сокрушительного» на «нарвики» не похожи? Так это сбоку, а с носовых курсовых углов? Хотя солнце, черт побери! Восход будет наших подсвечивать, а вот фрицы в тени.

Но вот тут вступим уже мы. С траверза, с моря. Занимаем позицию, западнее и мористее эсминцев. Конвой уже близко, акустикой уже различимы пятеро больших торговцев и до десятка мелочи охранения. Наверное, те же 800-тонники и охотники из тральцов.

Конвой уже перед нами! Если поднять перископ, увидели бы. БИУС считает данные, для «веера» четырьмя, по второму транспорту в колонне. Вряд ли идущий первым, самый крупный, да и эсминцы возьмут его в оборот. Ждем первого выстрела – все равно, с чьей стороны. Затаившись на тридцатиметровой глубине.

– Торпеды в воде, пеленг 110!

Молодец Зозуля – еще секунды времени! Эту тактику применяли японцы в ночных боях: пуск торпед, в отличие от артиллерии, гораздо менее заметен. Есть шанс сыграть на внезапности. Теперь и наш черед. Пошел «веер»!

Скорее – если там акустики не спят! В торпедном наши, совместно с видяевцами, в темпе перезаряжают аппараты. Нам это сделать много быстрее, чем субмаринам этих времен. И не нужно всплывать под перископ. Короткий «пинг», уточнить дистанцию, и пошел второй «веер» по третьему в колонне! А еще один, у нас еще шесть торпед? Что на планшете? Один из охотников отворачивает в нашу сторону – лучше не рисковать. Продолжаем циркуляцию вправо, с уходом на глубину. И в море, на девяти узлах. Глубина растет, мы уже на ста пятидесяти, и почти столько же под килем. И слышим взрывы торпед, их с бомбами не спутать – один, два, три… Шесть всего! Нет, семь! И разрывы снарядов. Наверху, наверное, жарко. Ныряем на двести пятьдесят, снова поворачиваем вправо, на ост. Охотник до нас не дошел, бомб не сбросил, повернул назад к конвою.

Что там с транспортами? Слышны винты только двух, удаляются на запад, с ними два или три мелких. Остальные крутятся там, где мы атаковали, и стреляют. В фьорд вам не пройти, а к западу, сколько помню, удобных бухт вблизи нет. Влево – и на глубине прибавить ход! Ход у торгашей – двенадцать-тринадцать, на восемнадцати мы их обгоняем. Теперь медленнее, осторожнее, лево руля, сближаемся, выходим на глубину тридцать. Торговцы бегут на нас, а вот охрана их сзади, правильно, прикрывают на всякий случай. Вводим в БИУС данные головного из транспортов, пинг активным, пошел «веер», а они идут прежним, не заметили, нет акустики на торгашах! Взрывы. Три? Так удачно – или влепили и во второго тоже? Шум винтов первого прекратился, второй же вот он, идет вперед. Загружаем данные, принято, залп последними двумя торпедами. Один взрыв! Когда мы уже отвернули в море, на глубину.

Слышим сигналы «Дракона». Эсминцы следуют за нами. Отвечаем: в порядке мы, живы-здоровы. Нам в ответ: курс 40, отходите. Идем проверенным режимом, восемнадцать на двухстах пятидесяти. Эсминцы наверху, очевидно, добивают конвой, но вот и они отворачивают, идут следом. Прибавив ход, быстро догоняют нас. Ясно дело, надо все же быстрее убираться от побережья, и чем дальше, тем лучше. На других аэродромах у фрицев что-то осталось?

Погружаемся на триста, глубина под килем позволяет и быстро растет. И – ходу!

А ведь получилось!!!

Капитан 1-го ранга Зозуля Федор Владимирович.

Эсминец «Куйбышев»

Что есть искусство войны? А морской особенно?

Бой – это лишь кульминация. А до того надо все рассчитать и подготовить. Выбрать время и место, чтобы противник там оказался слабее. Обеспечить развертывание своих сил – там и тогда. И – вперед, за орденами!

Это еще не стратегия, а только лишь оперативное искусство. Следующий уровень, чтобы победа не была бесплодной, а по максимуму изменила бы ход войны. Пример обратного – бой у Гуадаканала 7 августа этого года (интересно, что подробное описание его, уже произошедшего, я прочел в книге наших потомков, которая будет издана через полвека). Там японцы совершенно блестяще, без потерь, в ночном бою уничтожили пять американских крейсеров, прикрывающих высадку десанта, что никак не повлияло на последующую кровавую баню, завершившуюся разгромом. Адмиралу Микаве в том бою надо было всего лишь идти до конца, к скоплению десантных транспортов, что давало самураям возможность выиграть не бой, а всю кампанию – но он не рискнул. И японцы через два года повторят ту же ошибку – бой «Ямато» в заливе Лейте. «Туман войны», страх мнимых врагов за горизонтом.

Мы же, благодаря дару наших потомков, точно знали, где противник. А вот немцы, лишенные связи, информации не имели. «Туман войны» сейчас работал на нас.

Волновался ли я? Конечно! Потому что сам товарищ Сталин заявил мне, категорически: К-25 погибнуть не должна! Что бы ни случилось, иначе… В общем, на берег тогда можно было не возвращаться, лично мне.

Мы подошли в сумерках, встали у берега. А потомки заняли позицию мористее и чуть впереди. Берег шел почти точно по параллели, позади нас в пяти милях был вход в Порсангер-фьорд. И с запада шел конвой, прижимаясь к берегу, прямо на нас.

Вот он уже виден. Пять транспортов, кильватерной колонной, одиннадцать кораблей охранения – четыре тральщика «тип М», семь охотников за подлодками. Нас заметили, когда до них было две мили – на головном тральщике заморгал ратьер. «Гремящий» ответил каким-то бессмысленным сигналом (выиграть хоть секунды, может, примут за внезапную смену кода), уже начав движение навстречу. Приняли немцы игру или просто не ждали увидеть здесь кого-то кроме своих, но нам удалось сблизиться еще почти на милю, затем – поворот на курс 315, норд-вест, как косой «кроссинг Т», и сначала пуск торпед, по шесть с «Гремящего» и «Сокрушительного». И – открыть огонь.

Это был наш (!) бой. Эсминцы «проект 7» как раз и создавались для таких сшибок, по примеру Петрограда девятнадцатого года. Хороший ход и мощные пушки, 130-миллиметровые Б-13, с отличной баллистикой, снарядом в тридцать пять кило и надежной системой управления огнем, далеко превосходящие «сотки» немецких тральщиков. А вот ПВО и ПЛО подкачало, впрочем, в середине тридцатых этим грешили все флоты (уже начинаю рассуждать с высоты будущего, сравнивая наши корабли с «Флетчерами», «Самнерами» и «Гирингами» сорок пятого года). Но сейчас нет ни авиации противника, ни его лодок. Это наш бой, корабли против кораблей – бой из тех, которые для наших эсминцев в той истории за всю войну можно будет пересчитать по пальцам одной руки.

Мы успели сделать два залпа, когда немцы начали отвечать. Один из 800-тонников уже горел, накрытый в первые же секунды. Несколько залпов по тральщикам, и перенос огня на транспорты, головной тоже успел получить наш снаряд, когда торпеды дошли. По одному столбу встали у бортов первого и второго транспортов, вдруг взорвался «охотник», перехватив на себя торпеду. Три попадания из возможных двенадцати, в общем, неплохо. Еще один столб у второго транспорта, и сразу два – у третьего. Судя по времени, это уже К-25.

Немцы пытались прикрыться дымзавесой и вели ответный огонь. Попаданий пока не было, но всплески их снарядов несколько раз вставали у нашего борта. Судя по смещению облака дыма назад, последние два транспорта, вокруг которых вертелись охотники, развернулись на обратный курс, бросив подбитых. Третий в колонне транспорт затонул сразу, второй тоже уже почти скрылся под водой, головной потерял ход и горел как свечка, так же как два мелких.

И мы прошли вдоль всего конвоя, осыпая его снарядами. Боевые корабли создаются ради этих минут, оправдывающих их постройку и содержание; то, что мы утопим сейчас, обошлось германской казне в сумму, заметно больше стоимости трех эсминцев. Горящий транспорт наконец зарылся носом в воду в попытке выброситься на берег, но не успел, не дошел буквально пары кабельтовых. «Куйбышев» своими четырьмя «сотками» в основном добивал уже горящих, а когда мы сблизились, на вид до восьми-девяти кабельтовых, то дали торпедный залп всем бортом, у нас были 45-сантиметровые, но зато целых девять труб, три по три. И попали, взрыв расколол один из тральщиков, мечущихся там, в дыму.

Когда мы обогнали конвой, то увидели последние два транспорта, не прикрытые дымом. Вдруг один из них взорвался от двух торпед вместе с тральщиком, спешащим прикрыть его дымным хвостом. Потомки уже были здесь, и когда мы начали пристреливаться к последнему транспорту, возле него тоже взметнуло торпедный взрыв, за секунды до того, как фрица накрыл залп с «Гремящего». Затем все скрыло дымзавесой, в которой метались силуэты и мелькал огонь – вспышки выстрелов и пламя горящих кораблей.

Фрицы орали в эфир, звали на помощь. Но их сигналы никуда не доходили, потому что в рубке «Куйбышева» рядом со мной был один из потомков со своим прибором, для этого «ноутбука» наши корабельные умельцы специально сделали ящик с двойными стенками на пружинах, наподобие хронометрического. И любые попытки фрицев что-то радировать тотчас же глушились.

А ведь потомки, похоже, не воевали? Лейтенант их аж пригнулся, когда снаряд фрицевский в полукабельтове от борта рванул.

– Страшно? Так всегда по первому разу. Ты, главное, дело свое делай – тогда бояться не стыдно!

Очухался, кажется. Стучит клавишами на своем приборе.

Дым снова стал смещаться на восток. По-видимому, фрицы решили проскочить в Порсангер-фьорд, пользуясь тем, что мы оказались у них позади. Мы увидели последний транспорт, сидящий у берега на камнях, с заметным креном – выбросился все-таки. Задача выполнена: конвой уничтожен полностью, все пять транспортов и четыре корабля охранения, это лишь те, которые затонули на наших глазах.

Мы уже собирались лечь на курс отхода, посылая вслед фрицам последние залпы. И тут немцы не выдержали. У них еще был шанс, держась вместе и прикрываясь дымом, проскочить в Порсангер-фьорд. Но окончательно сдали нервы, и они рванули туда кто как может, каждый сам за себя. Что имело следствием растяжение их ордера и разрыв дымовой завесы. Три корабля, поврежденные сильнее других, отстали, на одном ясно был виден пожар. И нам грех было упустить такой случай.

Один из охотников вдруг взорвался – артпогреб или глубинные бомбы. Два других просто зарылись в волны и исчезли с поверхности. И лишь головные три успели нырнуть за мыс. (Почему три? Если их было одиннадцать… Или еще один утоп, мы не заметили?)

Вот теперь можно и домой. Победа!

Подводная лодка «Воронеж» (говорят по-немецки)

– Отвяжи меня. Немедленно.

– Зачем, герр капитан-лейтенант? Попытаетесь в одиночку и с одной рукой этот корабль захватить? Так единственно, чего добьетесь, это вам вторую руку сломают и еще пару ребер. И мне заодно с вами. А мне это надо?

– Мы оба – солдаты Великой Германии. Давали клятву. Должны помнить об этом даже в плену, придумать хоть что-то.

– Без меня. Я, знаете, на тот свет не спешу. Вам положено, вы же герой. А я еще жить хочу.

– Ты, мразь, еще учил мой экипаж истинно германскому духу?

– Вы нужны русским живым, поскольку вам есть что им рассказать. Не кривите рожу, когда вас начнут допрашивать по-настоящему, вы выложите все, что знаете и не знаете. А мне вот нечего им предложить, кроме своей лояльности – иначе со мной поступят так же, как мы с их пленными политруками.

– Сволочь. Ты присягу принимал, когда надел мундир?

– Ах, это… «Если я нарушу что-то там…» Вопрос, что тогда будет, чего не могли бы сделать со мной русские прямо сейчас?

– «Честь моя зовется верность!» Забыл, скот?

– Верность – кому? Рейху, партии или лично фюреру? Смею предположить, они даже не заметят, живу я или сдохну. А вот мне лично – не все равно. Я, знаете, люблю жизнь, как всякий разумный человек. В отличие от вас, героев, чье назначение и состоит в том, чтобы умирать, когда прикажут.

– Проклятый предатель!

– Да нет, знаете, я истинно верен был, пока рейх исполнял передо мной свои обязательства. В числе которых было – обеспечить мою жизнь. А если я вот так попал – значит, это мне не обеспечили. Следовательно, и я свободен от своих обязательств. Не герой я – и быть им не желаю.

– Конечно, чтоб стать героем, нужна смелость. Всего лишь.

– Да нет, знаете… Вы не задумывались, что все люди, все народы, все человечество делится на… Большинство – это просто быдло, толпа, стадо, живут, как положено, жрут, размножаются, вкалывают, чтоб все это обеспечить, не задавая себе вопрос, зачем. Меньшинство же, в свою очередь, делится на героев, которые затем и нужны, чтоб было кому умирать, когда трудно, и разумных людей, которые оценивают ситуацию и пользуются ею. И конечно, указывают героям, где, когда и за что им умирать. А я не хочу быть расходным материалом. Оттого не вам меня учить. Ваше дело – лишь тупо сдохнуть за то, на что укажем мы.

– Это кто тебя подобному научил?

– Знаете, своим умом дошел. Прочтя Ницше и слушая речи нашего ефрейтора. Что будет, если «белокурых бестий» окажется много? Передерутся ведь… Значит, должны быть разумные люди, которые могут договариваться и отдавать этим «сверхчеловекам» приказы. Кстати, любопытный вопрос: фюрер наш кто? Если он всего лишь «герой», то очень скоро окажется ненужным.

– Рейх, Германия, Отечество – для тебя пустое?

– Разумные люди всех стран объединены тем, что всегда поймут друг друга. Оттого, кстати, я не боюсь, что будет после. Если победят русские, то им будут нужны лояльные и разумные, чтобы управлять тем, что останется от Германии. А если рейх (в чем я сейчас сильно сомневаюсь, но предположим), то решать мою судьбу будут такие, как я, а не герои. В этой войне герои погибнут все, что для Германии не страшно, фрау новых нарожают. А вот разумные поймут, что у меня не было выбора. Кстати, герр капитан-лейтенант, не желаете тоже вступить в «Свободную Германию»? А то русский из НКВД сказал, что это мне зачтется, если я сумею вас убедить.

– Да пошел ты….!!!

– Знаете, чем разумные люди отличаются от героев? Тем, что сначала думают, а лишь после… Оскорбляете меня, а я ведь обидеться могу. Русские мне приказали за вами ухаживать: кормить, поить, дерьмо выносить. Про последнее русский доктор сказал: грязь увижу – заставлю языком вылизать и съесть, а вот еду-питье… Видите бульон, хлеб, чай? Это ваш обед… должен был быть, хе-хе! Но я думаю, мне вторая порция не помешает, за вредность. Голодным вы, положим, несколько суток потерпите, а вот без питья… Заметьте, я прощаю вам и слова всякие, и даже то, что вы мне в морду дали. Но вот «Свободная Германия» не обсуждается. Вступайте – и сразу получите есть-пить.

– …!!!

– Любопытно, через сутки вы мне скажете то же самое?

От Советского Информбюро, 14 октября 1942 года

Северо-западнее Сталинграда происходили бои местного значения. Танкисты части, где командиром тов. Якубовский, уничтожили до 300 гитлеровцев, 4 орудия, 8 минометов, 20 пулеметов и несколько автомашин с боеприпасами. Двадцать два снайпера Н-ской части за 14 дней истребили 323 немецких солдата и офицера.

Отряд краснофлотцев под командованием лейтенанта Климовича высадился с катеров на берег Черного моря, занятый противником. Моряки внезапно напали на находившийся в населенном пункте эскадрон румынской кавалерии и истребили противника. Взорвав склад боеприпасов, радиостанцию и захватив штабные документы, краснофлотцы без потерь вернулись на свою базу.

Пленный солдат 6-й роты 5-го мотострелкового полка 12-й немецкой танковой дивизии Герман Фибелькорн рассказал: «Я отбывал наказание в штрафных батальонах в Штеттине, Грауденце и других городах. В сентябре немецкое командование направило 2 тысячи человек из штрафных батальонов в Россию на пополнение 12-й танковой дивизии. Меня зачислили в 6-ю роту, в которой вместе с пополнением насчитывалось 180 человек. На фронте я пробыл неполный день. В течение двух часов в результате бесплодной атаки рота потеряла убитыми и ранеными свыше 70 человек».

Пришедшие из тыла немецкой армии партизаны рассказали о крайне тяжелом положении советских военнопленных, томящихся в лагере в городе Пскове. Немцы кормят пленных красноармейцев бурдой, сваренной из гнилых овощей и картофельной ботвы. Заключенных в этом лагере заставляют работать по 16 часов в сутки. Падающих от истощения пленных немецко-фашистские бандиты расстреливают на месте. В сентябре немцы зарыли в землю живьем 17 пленных красноармейцев, заболевших тифом.

Капитан 1-го ранга Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Воронеж»

– Бумажку – в дело, – сказал Кириллов. – Богдан Михайлович, заверьте как свидетель, что все переведено и записано правильно.

– Прослушка ваша была? – спросил я. – Или к «Лиственнице» подключались?

На лодке, в принципе, прослушать незаметно можно любое помещение, где есть система внутренней связи. Только чуть выкрутить сигнальную лампочку, чтоб не поняли, что их слушают, вызывай и пиши. Проблема будет в том, что, во-первых, слушать будет весь ЦП, во-вторых, при необходимости отдать любой приказ пришлось бы прерывать прослушку. Специально для таких случаев, когда надо включить что-то нештатное, есть резервная сеть и коммутационные коробки в каждом отсеке. Но это уже нужно монтировать специально. И непорядок, если ни я, ни Петрович не в курсе.

– Обижаете, Михаил Петрович, – разводит руками Кириллов, – куда же я в вашу епархию без спроса? Но любопытно было: если пленных вместе свести, о чем они сговариваться будут? Ваши, из БЧ-4, мне сделали и диктофон из вашего времени, и микрофон чувствительный. К тонкой переборке с этой стороны плотно приложить – и пиши.

Ох, блин, напрогрессировали же мы! В этой реальности постановление ГКО «о радиолокации» вместо июня сорок третьего вышло двадцать третьего сентября сорок второго. И во многом повторяя то, из нашей истории, «…в целях обеспечения новых разработок и серийного производства радиолокаторов современными высококачественными электровакуумными изделиями создать Электровакуумный институт с опытным заводом…», имело существенное отличие: «электровакуумными и полупроводниковыми». Полностью от ламп отказываться рано, с учетом крайней ненадежности первых транзисторов, изобретены они были в нашей истории американцами в сорок седьмом (Нобелевская премия!), а в широкое применение пошли лет через десять – тут очень многое от чистоты материала зависит, а метод зонной плавки, который позволил требуемое в промышленных масштабах получить, и относительно дешево, появился в начале пятидесятых. Так описание подробное этого метода, вполне доступного в сорок втором, мы и передали: для начала – простейшие германиевые диоды вместо вакуумных или селеновых выпрямителей. Это уже огромное дело, а года через три и транзисторы подтянут на должный уровень. Пока же и вакуумные лампы последнего слова не сказали, так ведь и в этом наше время может сильно помочь: не знали пока тут ни стержневых ламп, намного превосходящих обычные, с сетками, ни их развитие, лампы щелевые, и делать из них почти что «микросхемы» малого размера в одной колбе, это будет просто прорыв. А магнетрон, главная часть даже современного радара, – это тоже, по сути, радиолампа. Так что будет в этой реальности советская электроника самая передовая в мире! Если только вождя опять на борьбу с кибернетикой не понесет…

Хотя про кибернетику мы тоже все передали. Дело-то яйца выеденного не стоило: просто в начале пятидесятых кто-то из корифеев, вроде бы даже сам Норберт Винер, полез в философию и стал проповедовать «будущий кнопочный мир», где не будет классовой борьбы, так как машины научатся делать всю работу, и людям останется лишь на кнопки нажимать. Что активно противоречило взглядам марксизма-ленинизма и вызвало в СССР соответствующую реакцию Тех Кого Надо, причем пострадали в связи с этим в основном интеллегентствующие болтуны, да и счеты сводили «товарищи ученые» друг с другом, активно сочиняя доносы Куда Надо, кто тут кибернетике поклоняется, – не было ведь никакой политической оппозиции вроде бухаринско-зиновьевской! А вред был огромный. И дело было даже не в компьютерах, нет, их-то как раз у нас делали вполне на том общемировом уровне (слышал, что БЭСМ-6 в свое время на Западе аналогов не имела!). Но вот делали в каждом ведомстве свое, откуда и пошло бедствие, длившееся до самой эры персоналок, что «софт» был абсолютно разный, и запустить на какой-то марке ЭВМ программу, написанную не под нее, было жуткой головной болью и китайским трудом; за бугром же «софт» изначально был нацелен на универсальность и совместимость. Итог же мы видим и в 2012-м: основной софтовый язык в мире – английский. А вот если здесь будет наш?

По крайней мере, Сталин, как мне кажется, все понял и отреагировал вполне адекватно. И если у нас «отец советской радиолокации» академик Аксель Иванович Берг, по легенде, попав к вождю (после трех лет тюрьмы), три часа объяснял ему идею, что такое радиолокация вообще, то здесь он же в течение полутора часов (полной университетской лекции) сначала слушал от Иосифа Виссарионовича тезисы своего же доклада (из той истории, о которой он, естественно, не знал), а затем вполне научные рассуждения о полупроводниках вообще и транзисторах в частности и о том, какие перспективы это открывает. (Ох и постарались же Леня Ухов, Серега Сирый и двое наших заочников над написанием этого доклада вождя! А как подбирали материалы, для «товарищей ученых».) Зачем, спросите вы? Достаточно было просто издать приказ и обеспечить выполнение. А представьте, как взлетели авторитет товарища Сталина и уважение к нему со стороны и академика, и тех, кому он будет ставить задачу… И как академик расшибется в лепешку, чтобы оправдать доверие… Стоит полутора часов времени вождя возможное ускорение хоть на месяц оснащения нашей армии и флота новыми радарами и средствами связи? А там ведь и «умное» оружие подоспеет. Лаврентий Павлович намекнул мне еще в Москве, что наша информация по «Цаункенигу» и планирующим бомбам вызвала самый живой интерес, и работы уже ведутся.

Вот только, вернувшись к нашим баранам… Помню, мальцом я видел у мамы сережки-радиоприемник «Эра», купленные еще в шестидесятые, до моего рождения. А вспоминая историю техники, то когда такие компактные радиоштучки появились на Западе в массовой продаже, там началась буквально эпидемия тотального прослушивания. Причем занимались этим не только спецслужбы и полиция – шпионили все: фирмачи – за конкурентами, кредиторы – за должниками, домовладельцы – за квартирантами, ревнивые супруги – друг за другом, ну а папарацци – за всеми сразу. У нас это была уже «оттепель», а если в сталинское время такое оборудование было бы у НКВД? Точно, будет как в анекдоте: компания за столом, кто-то ради шутки кричит в электророзетку: «Товарищ майор, вас тоже поздравляем», и через минуту стук в дверь: «Товарищ майор просил бы так не орать!» И скажет тогда товарищ Сталин, что жить стало лучше и веселее, поскольку любая оппозиция будет давиться на корню.

– …не Штирлиц, – говорил тем временем Кириллов, – я-то большего ожидал. Что, например, они все поняли, маскируют трепом, готовятся – и сейчас ломанутся из изолятора, вооруженные обеденной посудой. Между прочим, с одним доктором могли справиться вполне. А дальше вспоминаю инструктаж: «Если здесь открыть не тот кран…» Так что когда этот вышел, уверенный, что он до конца похода своего командира голодом морить станет, мы его тотчас под руки, в выгородку сунули и задраили люк. Там посидит.

Я киваю. Выгородка грязного белья – две цистерны с боков, прочный корпус, сверху – палуба и герметичная дверь. Еще лампочка и брошенный матрас. Впрочем, по комфорту немногим хуже, чем на немецкой дизелюхе.

– Одно лишь удивляет даже меня, – продолжает старший майор. – Больно легко он скис. Я-то по простоте душевной полагал, что подводники – это элита любого флота. Понятно, что так быстро найти надежных и проверенных на все комиссарские должности даже их рейхсфюреру непросто – но подплав-то могли ведь обеспечить?

Ну это-то как раз понять просто. Хорошо помню, как у нас в свое время такие же прежде идейные вмиг и массово оказывались «за капитализм и демократию». Да и отбирали, очень сомневаюсь, что персонально, с собеседованием. Намного более вероятно, что в темпе перешерстили бумаги и выбрали, у кого анкета чище. А это общеизвестно, что люди идейные, они же часто и неудобные, и неугодные, у них анкета замарана всегда. Лично я, когда мне присылали такого вот безупречного, сразу делал стойку, как охотничья собака на дичь: какой подляны от него ждать? Ну, если это не летеха только из училища, который еще не успел нахвататься. И что характерно, ошибался редко…

– С командиром немецким не желаете побеседовать? – спрашивает Кириллов. – Сейчас он больше не рвется в одиночку корабль захватывать. Остыл, проникся и осознал.

А что, можно! Даже не ради чисто военных сведений. Нас учили, что в поединке даже флотов сходятся не корабли, а люди, командиры, их ум и воля. Оттого мне полезным будет поближе узнать о психологии «вероятного противника».

Входим в изолятор. Фриц лежит, намертво привязанный к койке ремнями. Единственно, может голову повернуть – что он и сделал. Кстати, есть и пить ему так и не дали. Интересно, он сразу попросит или пока еще гордый? Хотя командир подводной лодки – это все же профессия, ко многому обязывает. В отличие от политработника любого ранга.

Что он там говорит?

– Просит развязать, – перевел Кириллов. – Он дает слово немецкого офицера, что не будет предпринимать никаких враждебных действий. Но разговаривать будет лишь как равный с равным.

– Ему не кажется, что его в положении он слишком много просит?

– Не кажется, – переводит старший майор. – Да, вы потопили мою лодку, и я у вас в плену. Но войска фюрера стоят сейчас на Волге. Завтра Россия капитулирует. Мне лишь жаль тех германских воинов, которые из-за вашего бессмысленного сопротивления не увидят нашей победы. Надо уметь проигрывать. И понять, что наши лишние жертвы в конечном счете вызовут лишь ужесточение нашего отношения к вам, побежденным.

А сам он показал пример «уметь проигрывать», устроив драку? В которой сам же и пострадал. Поскольку осмотрели его уже после, то даже Князь не может сказать, два ребра ему свернуло, когда он вылетал в воду, или уже от кулаков Сидорчука?

– Всего лишь хотел указать скоту, нарушившему присягу, кто он есть. Вы – враги, а он – предатель. Как бы вы сами отнеслись к нему? Предавший один раз, предаст и во второй. Я только выразил ему свое отношение, когда ваши матросы стали меня бить. Впрочем, после репатриации я позабочусь, чтобы эту мразь повесили. Расстрел не для таких, как он.

Ладно, нехай его развяжут! Входит Князь, ловко отстегивает ремни и так же молча исчезает. Зная Кириллова, могу предположить, что за дверью уже стоят наготове Сидорчук, Логачев или кто-то еще на случай, как бы чего не вышло.

Фриц садится на койке. С трудом – мешает тугая повязка на ребрах и подвешенная к шее рука. Говорить и даже дышать ему также нелегко. Но смотрит вовсе не заискивающе, даже с интересом. Снова говорит, Кириллов переводит.

– Капитан-лейтенант Хайнц Байфилд, кавалер Железных крестов первого и второго классов, командир подводной лодки U-703. Хотя мне представляться, наверное, излишне, поскольку этот… все вам рассказал. Уберите его от меня – мое честное слово не относится к предателям. Просто предупреждаю: если этот… подойдет ко мне не связанному, я его убью. Чтобы не позорил своей жизнью погибший экипаж U-703.

А ведь убьет, не шутит! Не попытается, а именно убьет. При том что тот с целыми ребрами, обеими руками да и ростом повыше. Но не боец, а заячья душа. А вот этот зубами грызть будет, если решит убить.

– Надо полагать, вы – командир этого корабля… подводной лодки? Я чувствовал маневр погружения и всплытия. Могу я узнать, с кем я…

«Имею честь» не сказал, дипломатично. Ладно, представимся, не убудет.

– «Шеер» – это ваша работа? Я знал Петера Грау и не верю в его предательство. И замечу, что подобные подлые методы недопустимы. Какую военную пользу получила Россия от заключения в концлагерь ни в чем не повинных женщин, детей, стариков – семей убитых вами?

– А какую военную пользу получил ваш рейх от истребления миллионов наших мирных жителей, никогда не бравших в руки оружия и виновных лишь в том, что они, по-вашему, «низшая раса»? Или герр Байфилд никогда не слышал про план «Ост»? Вот только не надо про естественный отбор, слабый должен уйти, исчезнуть, покориться воле победителя! Тогда не обижайтесь, что в войне на истребление решат и против вас – дозволено все! «Мы все равно победим, а кто будет судить победителей?» – так, кажется, сказал ваш фюрер?

– Кригсмарине не имели отношения к случившимся эксцессам. Мы солдаты, а не палачи. И то, что вы убили стольких из нас, отнюдь не разделяющих наиболее одиозных убеждений фюрера, прискорбно, в конечном счете опять же для вас, русских. Будете теперь иметь дело с мясниками из СС.

– И где же вы были с вашим несогласием, когда фюрер гнул вас через колено? А вашего любимого «папу» Деница расстреляли или пока еще нет? Да и вы вроде как уже не кригсмарине, а морское СС? Так что спорить без пользы. А для меня все просто: вы напали на нас, чтоб истребить, а выживших загнать в рабство? Значит, чем больше мы будем вас убивать, тем лучше для России. Если вам знакомо имя К-25, то вы знаете, скольких ваших мы уже убили, и даю слово командира, убьем еще. У вас есть еще что-то мне сказать?

– Очень жаль, что вы и ваш корабль служат проигравшей стороне.

– Странно это слышать после того, как вы сами же сказали, как «цените» предателей…

– Я всего лишь имею в виду, что то, что изобретено в одной стране, может быть воссоздано в другой. Когда Россия будет повержена, такие корабли, как этот, но под германским флагом, поставят на колени Англию и Америку. Кстати, удовлетворите мое профессиональное любопытство: какой флотский чин у вашего Адамова? Я читал его роман как подводник. Но не думал, что всего через два года встречусь в бою с таким сверхкораблем.

Адамов – это который написал «Тайну двух океанов»? А ведь в самом деле, вышел роман в тридцать девятом, тогда с фрицами была дружба-фройдшафт, вполне могли и перевести! И творил Адамов весьма ответственно, собирая материал. Даже фото было в предисловии в книжке из библиотеки Саныча, писатель вместе с моряками-балтийцами на борту «щуки». У немцев же целая традиция – наподобие того, как еще в начале века их морской министр под псевдонимом Зеенштерн написал роман о будущей морской войне немцев с британцами. Писатель Адамов – тайный адмирал или конструктор? А мы, выходит, воплощение «Пионера». И дальше, прям как в романе, где описан бой с целым японским флотом и стаей субмарин, и даже торпеды там были самонаводящиеся, магнитные, это додуматься надо до такого (магнитное СН, за милю)! Нет, фриц, фантазии твоей мешать не буду. А вот другое скажу. Вы на Волге стоите – так забыли, как в прошлом году из-под Москвы драпали? И думаю я, что под Сталинградом вас разобьют еще страшнее. А после мы пойдем на запад, и надеюсь, будем в Берлине года через два. Так что для вас, герр Байфилд, эта война закончена – и благодарите Бога, что остались живы. В отличие от многих ваших под Сталинградом, которые еще будут завидовать мертвым. Потому что мы, русские, когда разозлимся, становимся беспощадными. А вы очень нас разозлили. И воевать по-настоящему мы еще только начинаем. Кстати, когда мы возьмем Берлин и повесим вашего фюрера, если, конечно, он не успеет сам яд принять, что будете делать лично вы?

– Служить Германии. Всегда. Жить или умирать – вместе с ней. В этом есть долг истинно германского рыцаря и воина.

– Вот через два года к этому разговору и вернемся! До встречи, фриц. Да, еду и воду сейчас принесут.

Сказать ему, что ли, что по германским же картам 1878 года территория России от Питера до Киева была помечена как территория проживания ариев? Взгляните на портреты их разных королей, герцогов, полководцев, да хоть ученых и поэтов – любых исторических личностей Германии, вошедших в анналы до начала ХХ века. Вы удивитесь обилию среди них крючконосых курчавых брюнетов, а вот «нордический тип» будет большой редкостью, рослые синеглазые блондины – это наш поморский Север, ну еще Скандинавия. И в нашей реальности вами самими в сорок третьем представители всех народов славян при ярко выраженной внешности были признаны истинными арийцами для того, чтобы они могли служить в Ваффен-СС (не вошли в этот перечень только поляки – исторический факт). Спросить его, зачем вы напали на арийцев, ведь если бы не ваши бредовые идеи, то такие корабли России и Германии уже имели Нью-Йорк в качестве места базирования? Нет, пожалуй, не стоит. Поскольку неясно, как товарищ Сталин на такую самодеятельность посмотрит, когда старший майор ему доложит. Интересно, сейчас его диктофон включен?

Так что, до встречи, герр Байфилд, ведь теперь ты не погибнешь, как в нашей истории в сорок четвертом в Бискайском заливе от английских бомб! Ну а лет через десять из генералов и офицеров ННА ГДР, сколько прежде в вермахте служили? А по их же флоту статистика какая? Может быть, еще вместе с нами будешь янки и англичан топить в той же Атлантике или у берегов какой-нибудь социалистической Кубы или Кореи, где мировой империализм будет козни строить нашей миролюбивой Красной империи?

Отходим на норд-ост, согласно плану. Как только фрицы окажутся вне действия глушилки или добегут до первого своего поста СНиС, представляю, что начнется! И кого на перехват пошлют? Сколько помню инфу из нашего времени, бомбардировщики у фрицев были в основном на базах Банак и Хебуктен; в Луостари, Алакурти и Кемяярви у них истребители сидели, в Тромсе – морские гидро, в Рованиеми – транспорты Ю-52, нет, конечно, по мелочи и на других базах все типы самолетов были, но именно по мелочи. Банак мы на ноль помножили, и настоящий воздушный кулак лишь на Хебуктене остался. Хотя после того, что мы там два месяца назад учинили… бомбы и бензин завезти можно, но где столько опытных летчиков взять, обученных воевать над морем, ведь не всякий сухопутный может? Как сказал мне Зозуля, от пленных известно, что пополнение на Хебуктен пришло, но в большинстве своем «зеленые» новички, и театра не знают, и моря боятся, не привыкли. Потому, как только мы выйдем из видимости берега, то сменим курс на норд и лишь с темнотой свернем к осту – морем, поодаль, есть хороший шанс проскочить. И был предусмотрен еще один вариант, на самый крайний, – но об этом после.

Идем курсом норд. Сбавили ход до двадцатиузлового, глубина триста. Оторвались?

Доклад с ГАКа. Контакт, пеленг 110, дистанция предположительно двадцать, подводная лодка «семерка», под дизелями, идет полным ходом на пересечение курса. Фрицы вместо авиации субмарины посылают на перехват? Проучим?

Сигнал на «Куйбышев», полная мощность. Услышат ли на таком ходу? Приняли, отвечают по «Дракону». Сообщаем о лодке, даем пеленг и дистанцию. Зозуле решать – мы пустые (две последних «Малютки» тратить жаба душит!). Ждем. Приходит ответ: курс 100, «охота». Как рассказал мне позже Зозуля, при отсутствии воздушного противника показалось интересным проверить в реале наведение эсминцев на вражескую субмарину – то, что мы отрабатывали в Белом море.

Быстро сближаемся на встречных – фрицы, надо полагать, идут полным. Держим эскадренный ход восемнадцать, при которых гарантированно есть связь (если больше двадцати, мы-то услышим, а вот эсминцы нас?). Вот фрицы пошли на погружение. Заметили мачты эсминцев? Дистанция пять миль, начинаем работать по цели в активном режиме короткими импульсами, и сразу скидываем на эсминцы – пеленг, дистанция от нас до них, пеленг, дистанция от нас до цели, глубина цели, с интервалом в пятнадцать секунд. То ли фриц не понял, что ему грозит, то ли был слишком самоуверен. Эсминцы, построившись строем фронта, «Куйбышев» посреди, полным ходом прошли над лодкой, сбрасывая бомбы, глубина выставлена, сброс чуть до, в вычисленной точке, чуть после – как накрыли лодку сеткой разрывов. Попали! Лодка проваливается на глубину, но здесь за четыреста, на дно не лечь. ГАК докладывает: слышит разрушение корпуса. Готов фашист!

Жаба, ну до чего же ты тварь прилипчивая! Теперь на Зозулю напала, который был приятно удивлен, как быстро и легко мы потопили подлодку. Все могло, наверное, пройти, как задумано. Но снова доклад с ГАКа: контакт, пеленг 90, дистанция… предположительно подлодка под дизелями. Правильно, если фрицевские лодки были развернуты завесой вдоль побережья, мы эту завесу у Порсангера прорвали, и теперь немцы края дыры стягивают с востока. Нам наперехват. А в дичь из охотников не хотите обратиться?

Курс – ост. Все, как только что было: сближаемся с лодкой, вот она идет на погружение, но передать что-нибудь черта с два, лодка уже в радиусе нашей глушилки! Работаем по цели, уже в активном режиме, передаем на эсминцы, они заходят… И тут фриц в последний момент уходит в сторону, врубая моторы на полный, и, похоже, меняет глубину! Краем «бомбового ковра» его все равно достало – но только краем. И пока эсминцы совершают циркуляцию, идут на второй заход, фриц затаивается почти без хода, в режиме полной тишины. Нам без разницы, пингуем его в активном, скидываем инфу на эсминцы, они заходят – и фриц повторяет свой трюк. Неужели понял нашу тактику? Наши тоже урок извлекли, сейчас идут фронтом с большими интервалами, так что захват шире – фрицу снова прилетело, но еще живой. Должен быть третий заход – и тут слышу: что-то не так. Эсминцы прошли в стороне от цели, бомб не бросали, с ГАКа докладывают: слышен стук как от молотков. Так это ж корабельные зенитки стреляют, вот черт, это называется приплыли!

Стоп. Взрывов бомб не слышно, торпед в воде тоже нет. Значит, не бомберы и не торпы. Штурмовики? Так «фокке-вульфы» здесь, на севере, появятся в сорок третьем, ну а для «мессеров» сто девятых атаковать эсминцы – это уже перебор, все ж не тральцы безоружные; да и очень неохотно у фрицев одномоторные истребители над морем летали, вне видимости берега. «Кондор», что ли, крутится в высоте? Нет, судя по звуку, у наших не только среднекалиберные бьют, но и автоматы. Значит, низколетящее что-то?

Ладно, после узнаем. Помочь все равно не можем пока… А вот что с лодкой фрицевской делать? Буров докладывает: «Малютка» готова, БИУС данные принял. Но жаба не просто душит, но уже и грызет, жаль ценный ресурс тратить на подбитого.

С ГАКа сообщают: лодка всплывает! Выходит, сильно ее побили все же, раз переждать под водой не может, жизнь или смерть, корпус, наверное, пробило или течет, как решето. Может, тоже надеется, что нашим будет не до нее? Нет, теперь, судя по звукам, на поверхности идет бой, снаряды рвутся в воде, наши подлодку обрабатывают из стотридцаток, фрицы отвечают из единственного ствола. Попали! Лодка погружается без хода, неуправляемо – попросту тонет. Сигнал «Дракона» уже нам: следовать нашим курсом. И – ходу, почти строго на ост! Мы же так меньше чем в ста милях от Хебуктена пройдем, и до темноты еще часа три! Снова нам сигнал по коду: быть готовым к варианту «Ы». Ну, товарищ Зозуля, под твою ответственность!

Почему «Ы»? Чтобы никто не догадался. Классику помните? Ее, бессмертную, Зозуля успел у нас посмотреть еще в Северодвинске.

Что было у нас предусмотрено, на такой случай? Ответ стандартный: бомбовый удар по Хебуктену силами авиации СФ. Но, во-первых, я говорил уже про результативность таких ударов в той, нашей истории: «за весь 1942 год достоверно установлено всего четыре случая, когда в результате налета на Хебуктен был нанесен реальный урон самолетам люфтваффе», «…на земле поврежден один Ю-87, пострадали и люди: трое убитых и один раненый…». И этот налет признан успешным! Во-вторых, а сколько самолетов наши могут бросить на Хебуктен прямо сейчас, немедленно? Два десятка тихоходных МБР-2, восемь Пе-2 и три СБ (самолетов во флотской авиации, конечно, больше, но прочие не успевают – задействованы в других мероприятиях или неисправны в данный момент).

И что бомбить? Самолеты на аэродроме стоят в капонирах, поражаемых только прямым попаданием. Теоретически можно поймать момент, когда самолеты выруливают из укрытий и кучно выстраиваются на поле перед массированным вылетом. Но это без наземной разведгруппы с радиостанцией, ведущей наблюдение, невозможно. Значит, что остается? Только вывести из строя взлетно-посадочную полосу. При мощном ПВО и «мессерах» в воздухе какие будут наши потери?

Второй стандартный ответ: наши истребители в прикрытие. Опять же теоретически они могли долететь до нас, на траверзе Киркенеса прикрыть на короткое время. Короткое – иначе не дотянули бы назад, и расход топлива в воздушном бою в разы больше, чем при патрулировании и перелете. То есть реально лишь при условии, что время вражеского налета известно!

А если и в самом деле будет известно? Зная время обнаружения наших фрицевской воздушной разведкой (а кого еще наши сейчас там отгоняли зенитным огнем?), скорость прохождения инфы и принятия решений в их штабе, можно грубо прикинуть время их удара (плюс всего три часа до темноты!). А раз так, то воздушный разведчик, посланный к Хебуктену, в какой-то мере может заменить разведгруппу, пусть на короткое время, но уточнив первоначальный грубый расчет.

Собьют? Не спешите. Начиная с сорок второго, наши стали использовать для ближней авиаразведки не бомберы, а истребители. Позже появились специализированные разведывательные эскадрильи и даже полки, укомплектованные лучшими летчиками, потому что у разведчиков случаи «их восемь, нас двое» возникали много чаще, чем у фронтовых истребителей, вдобавок требовались штурманские навыки и умение летать в любую погоду. При том что эта работа была «в тени»: целью разведчика было доставить добытую инфу, а не гоняться за вражескими самолетами, у рядового же пилота ПВО обычно было больше сбитых на счету, чем у асов воздушной разведки. Летчикам же Северного флота в этом отношении особенно «повезло», потому что ленд-лизовские «Спитфайры PR» при отличных летных данных и дальности, как у бомберов, были безоружны: вместо пушек лишний бензин. И в полярный день над целью разведчик, атакованный «мессершмиттами», мог лишь крутиться и уходить. Так на то они и были асы.

Но если разведчик сумеет продержаться над Хебуктеном хоть несколько минут, то, может, ему удастся засечь и подготовку фрицев к массированному взлету?

А координаты начала полосы, где девятки «юнкерсов» с подвешенными бомбами и полными баками бензина перед стартом строятся плотно, крылом к крылу и друг за другом, как на палубе авианосца, внесены еще Большаковым в электронные карты «Гранита». Подлетное время со ста с небольшим километров – шесть-семь минут.

Скажете, авантюра? Так она и предусматривалась как запасной вариант, на особо благоприятный случай. Штатно же было достаточно, если разведчик просто сообщит о времени вылета фрицев с Хебуктена, чтоб наши истребители успели тоже в нужный момент. Но коль вероятность, что этот вариант «выстрелит», была ненулевой, то надлежало быть к нему готовым. ТриЭс с Санычем работают, готовят данные (наши текущие координаты, координаты цели и все прочее) для пуска одного «Гранита».

Стоит ли тратить ценную ракету? Если план сработает – то да, стоит. Тут даже не в битых фрицах дело – чтобы наших обезопасить. Октябрь сорок третьего на Черном море напомнить? Гибель лидера «Харьков» и двух наших эсминцев от немецких бомб после набега на Крым?

Только бы не пролететь со временем. Тут уже вопрос доверия к нашему разведчику, как он там сумеет, крутясь над аэродромом наперегонки с «мессерами», все на земле разглядеть и оценить. Зозуля обещал, что пошлют лучшего, какой есть на флоте.

Доклад акустиков: сигнал по пеленгу. «Плюх», и ясно слышна работа моторов, но без винтов в воде. Похоже на катер на холостом ходу. Нет, пеленг перемещается, и взялся словно из ниоткуда.

– Аэроглиссер? – неуверенно говорит Видяев. – Помню, в Кронштадте мы видели такие.

Тьфу ты, какой, к чертям, глиссер. Гидросамолет сел! Подбирает что-то с поверхности? Может, наш?

Быстро всплываем под перископ. Наблюдаем что-то двухмоторное на поплавках. На МБР-2 точно не похож.

– Хейнкель-115. – говорит Саныч. – С лодки кого-то подбирает.

Прикидываю время. Отвлечет ли от основной задачи? Да нет, пока наши до Хебуктена долетят… И все равно надо пробежаться на скорости. Успеем похулиганить.

Этот прием я на «Барсе» своем однажды применял. Что делать, если время сеанса связи, а наверху болтается кто-то, очень может быть, натовский шпион, маскированный под траулер или какое-то каботажное корыто? Время мирное – топить нельзя. Так очень помогает пройти под ним, на глубине тридцать-сорок метров большим ходом. Эффект будет как от сверхзвукового самолета на малой высоте. Пеленг, дистанция, курс и скорость цели… Выдвижные опустить. И как там в песне, вперед, двести оборотов! На шум плевать, нет рядом никого, кто был бы опасным.

Акустики не подвели – ближним ГАК четко вывели на цель. Вроде бы фрицы что-то почуяли, начали разгоняться, на взлет – но в последний момент. И мы прошли под ними, глубина тридцать, на двадцати двух узлах. После чего сразу ушли на глубину на всякий пожарный. Акустики доложили: шум моторов прекратился, но что-то там на поверхности плавает, в общем, долбануло их там неслабо. Пес с ними, бежим вслед за эсминцами, ход двадцать пять и продолжает расти, глубина триста. Чем ближе мы будем к Хебуктену, тем лучше.

Догнали. Идем в ордере, но сильно правее, ближе к берегу, и впереди. Дистанция – максимальная, чтоб только обеспечить связь. Доклад акустиков: «Ириша». «Еры-Ша», ЫШ, обговоренный сигнал, передан «Драконом». Тот самый. Значит, разведчик все же сумел.

Боевая тревога! Ревун – и по всей лодке топот бегущих ног и лязг задраиваемых люков. Саныч, не подведи, если ты правильно определил наше место. ТриЭс, не подведи – матчасть в порядке? Вывожу лодку на скорости на оптимальную глубину, обороты сбрасываем уже после. Рев за бортом – «Гранит» ушел.

Теперь можем лишь ждать. Если разведчик ошибся или фрицы успели взлететь, то кто будет над нами скорее, их пикировщики или наши истребители?

Остаемся под перископом, подняв антенны, – и связь, и РЛС. В воздухе пока чисто.

– Радио с «Куйбышева» – «Еры-Добро»!

Попали! Точно, в этой ветви истории Хебуктен для фрицев – очень несчастливое место! Авиаразведчику нашему за такое орден, а то и Героя надо дать, ведь без него не вышло бы никак!

Дальнейший путь до меридиана Полярного был без происшествий. Здесь мы должны были расстаться с Зозулей, перешедшим на борт «Гремящего», наш же путь в сопровождении одного «Куйбышева» был в Северодвинск.

Подводная лодка U-435, командир корветтен-капитан Зигфрид Штрель. Баренцево море, 14 октября 1942 года

Вместо Атлантики болтаемся у своего же побережья, вблизи Киркенеса.

Встретить здесь русский или британский конвой можно лишь в пьяном бреду. Но мы не жалуемся, поскольку время сейчас очень не спокойное, с какой стороны ни поглядишь. За два месяца наша 11-я флотилия потеряла половину техники: тринадцать U-ботов из двадцати шести списочного состава. И лишь два потоплены англичанами в честном и открытом бою, а одиннадцать сгинули в русских льдах, неизвестно, от чего, причем это были все (!) ушедшие туда. В отличие от британцев, русские непредсказуемы: один черт знает, что они придумали в этот раз! И пока не прояснится, лучше туда не лезть.

Тем более если не вернешься, семью в концлагерь. Где наш добрый «папа» Дениц? Теперь нами командуют черные. Планы в штабах, конечно, составляют наши – не лавочники же и мясники! – но если что случится, угадайте, кто будет отвечать по всей строгости, надежный партийный товарищ или какой-то офицер кригсмарине? Слышал, что нескольких уже разжаловали и послали на фронт, под Сталинград. И еще гестапо допрашивает всех, выясняя, кто был больше дружен с предателем Грау? Кто был дружен с кем-то из экипажа Грау? Кто знает тех, кто был дружен с кем-то из экипажа Грау? А с экипажами других пропавших лодок? А не замечал ли кто чего-нибудь подозрительного? А отчего вы в прошлый раз про это же говорили другое? И без всякого отдыха, как при «папе» было, вернулись живыми, гуляй! Теперь же боекомплект приняли, запасы пополнили, техобслуживание провели – и снова в море, после победы праздновать будете.

Так что миссия глупая и бесполезная, но безопасная (караулить пустое море вблизи своей же базы) была бы самым лучшим вариантом – не до орденов, пересидеть бы! Если б не навязанный нам партайгеноссе. Обязательный довесок, положенный отныне в каждом экипаже, и нам достался. Не орет, не спорит, не отменяет мои приказы, не грозит снять с должности – вообще молчит. Просто ходит с блокнотом, сует нос во все и так же молча записывает. Что нервирует много больше. Когда даже лежа на койке мучительно вспоминаешь, а не сказал или сделал ли ты что-то не то. Потому все на субмарине идет строго по уставу. Люди даже разговаривать боятся не по делу, чтобы не попасть на карандаш. Черт знает, что он там понаписал, про кого и кому после предъявит?

А теперь представьте вот так неделю. В замкнутом пространстве размером чуть больше плацкартного вагона. И все точно по уставу, на все пуговицы, без лишнего слова и жеста. Медленно сходишь с ума. И ждешь: хоть бы что-то случилось!

Дождались. Радио с берега: русские напали на наш конвой у Порсангер-фьорда. Конвой полностью уничтожен, лодка U-703 предположительно потоплена, на связь не выходит. Нам приказ: перехватить русских на отходе. Такой же приказ получила U-403, чья позиция между нами и «семьсот третьей». Задача не кажется трудной – рядом свой берег и базы люфтваффе. Если при атаке конвоя в Атлантике корветы вцепились бы в нас как бульдоги, а один-два могут даже остаться в районе атаки, сутками карауля субмарину, ползущую на глубине тихим трехузловым ходом, пока в отсеках нечем будет дышать, то здесь это не грозит. Простая, почти учебная задача: обнаружил, занял позицию, выстрелил, попал.

Курс вест-норд-вест, семнадцать узлов, с учетом наиболее вероятного пути отхода русских к своим базам. Нам везет: всего через пару часов видим мачты на горизонте. Три корабля, идут встречным. Я думаю, что фортуна повернулась к нам лицом. Нам достаточно лишь чуть отойти в сторону, идеальная позиция для атаки – это на курсе цели, чуть в стороне. И лишь ждать, когда противник сам впишется в прицел.

Странно только, что не было сообщения от U-403. До атаки или после, но она обязана была выйти в эфир! Ведь судя по курсу, русские, если это были они, прошли прямо через ее позицию!

Пора погружаться. Готовимся атаковать. И тут русские меняют курс, идут прямо на нас, увеличивая ход. Стрелять торпедами прямо в лоб плохо, пробуем незаметно отойти в сторону. Акустик докладывает изменение пеленга, сдвиг к корме, но что-то медленно. Решив, что сместились довольно, решаю для уточнения поднять перископ.

И вижу, что русские корабли по-прежнему идут на нас! Они снова изменили курс – словно видят лодку. И до них меньше десяти кабельтовых. Повторить маневр мы не успеваем!

Мне это не нравится. Пожалуй, спокойнее будет отказаться от атаки – риск слишком велик. Ныряем на сорок метров. Русские эсминцы приближаются, их винты слышны уже без всякой гидроакустики, будто лавина накатывается. Наш партайгеноссе, как обычно, что-то чиркает на своих бумажках. Оторвавшись на минуту, задает мне глупейший вопрос: не опасно ли? Хочется рявкнуть на него, как фельдфебель – но ведь не забудет, потому отвечаю вежливо.

Русские совсем близко. И тут то ли страх, то ли опыт… Командую: самый полный вперед! Лодка будто прыгает – и за нашей кормой рвутся бомбы, на том месте, где мы только что были. Причем точно по нашей глубине. Русские не просто шли курсом на нас – они нас видели и заходили в атаку. Как?

В Атлантике мне приходилось слышать английские «асдики». Ни с чем не спутаешь, корпус лодки звенит, как от дождя. Здесь этого не было, но даже асдики не позволили бы так точно атаковать. Как русские нас засекли?

Доклады из отсеков: у нас отказали кормовые горизонтальные рули и туго перекладывается вертикальный. В кормовых отсеках полопались лампочки, перешли на аварийное освещение. Доклад акустика: эсминцы разворачиваются, заходят снова. Пытаемся затихнуть. И тут слышно, как по корпусу кто-то постучал снаружи – цок-цок. Через четверть минуты – снова. И снова… В этот раз мы не расслышали бы, как бы ни старались, за приближающимся шумом винтов эсминцев.

У русских есть локатор, превосходящий британские. Вот, значит, как погибли наши в Карском море. Однако же он работает прерывисто, и в этом наш шанс. Максимально уйти в сторону – в промежутке между импульсами. Русские почти над лодкой, пытаемся повторить наш трюк. И это почти нам удается. Мы уклонились – почти.

Страшный удар где-то в корме. Я чувствую, как трещит корпус. Разлетаются лампы – уже по всей лодке. Осмотреться в отсеках – и доклад из шестого: поступает вода. Не пробоина – если б так, некому было бы докладывать, и лодка сразу свалилась бы в дифферент на корму. Наверное, разошелся шов по сварке или повредило забортную арматуру. Представляю, как команда шестого накладывает на поврежденное место деревянную подушку, ставит брусья-упоры, подбивает клинья. Еще доклад: вертикальный руль отказал. Снова доклад из шестого: заделали, но прекратить поступление воды полностью не удается.

Еще одна атака русских – и нам конец. Мы с трудом управляемся и не можем погрузиться глубже, с повреждениями это опасно. Надо всплывать, вступать в артиллерийский бой с тремя эсминцами, это почти верная смерть, но оставаться под водой – конец гарантированный. А наверху… Сумели же макаронники, нам не ровня, в Красном море в сороковом году: субмарина «Торричелли», на поверхности ведя бой с тремя британскими эсминцами, утопила «Хартум» и серьезно повредила «Сторхэм» – до того как погибла сама.

Молчаливый партайгеноссе сжался в углу отсека, смотрит с ужасом – герой! Блокнот валяется рядом.

Командую на всплытие. Доклад акустика: эсминцы разворачиваются, ведут зенитный огонь. Люфтваффе вовремя, на помощь? Радость на душе – живем!

Я первым выскакиваю на мостик. За мной артиллеристы. Вижу, примерно в миле – русские эсминцы, два новых, один старый трехтрубник. А около них кружатся два «Хе-115», поплавковые двухмоторные торпедоносцы и разведчики. Русские бешено огрызаются зенитным огнем, и «хейнкели», заметив нас, идут в атаку на более легкую, как им кажется, цель. Идиоты, мы же свои!!!

Выручили нас, как ни странно, русские, открыв по нам огонь. Тогда лишь торпедоносцы поняли, что происходит, отвернули. Хотя я не разглядел, подвешены ли у них торпеды. В патрульный полет разведчиков могли выпустить и с бомбами, или вообще без всего. Нет, сколько помню, нам рассказывали, что пару стокилограммовых бомб брали всегда.

Мы не можем уклоняться, не можем маневрировать. Что у нас с вертикальным рулем?! Пробуем управляться дизелями, получается плохо. Самое плохое – от вибрации при работе «враздрай» усиливается поступление воды в шестой отсек. Ну хоть как-нибудь отбиться – и домой, база же близко!

Нет, не отобьемся. Первый залп русских лег недолетом, второй нас накрыл. Снова удар, взрыв, пламя – я цел и даже не поцарапан, а сигнальщику рядом разбило голову осколком, достало и кого-то из артиллеристов. Русский пятидюймовый фугас взорвался на корпусе, два с половиной сантиметра обшивки не выдержали, сразу в двух отсеках, четвертом и пятом, начался пожар. U-435 потеряла ход.

Следующий залп был бы для нас смертельным. Спасают «хейнкели», заходя на русских в атаку. Идут низко над водой – есть все же у них торпеды? – и русские стреляют по ним из всего, включая пятидюймовые, на время оставляя нас в покое.

Я приказываю извлечь и подготовить шлюпку. Нет смысла погибать всем. Кто-то должен выжить и рассказать о новом оружии и тактике русских. Матросы исполняют приказ, молча, но я знаю, они сейчас задают себе вопрос: кто те шестеро, вытянувшие счастливый билет на жизнь?

– Герр корветтен-капитан, – говорит наш партайгеноссе, – я должен буду доложить, что экипаж погиб за фюрера и рейх. Вы ведь не хотите, чтобы ваших родных, как изменников…

Я молча отбираю у него блокнот. И перед тем как швырнуть за борт, открываю на первой попавшейся странице. «По команде „срочное погружение“ производятся действия…», «Экипаж субмарины делится на два дивизиона: технический (дизелисты, мотористы, радисты, торпедисты) и морской (рулевые, сигнальщики, артиллеристы, боцманская команда)». Вместо ожидаемых доносов… Так ты ни черта не смыслил в морском деле? И всего лишь обучался, весь экипаж в страхе держа? При этом имел право отменять мои приказы? Меня, кавалера Рыцарского креста, водил за нос штафирка?!

Нет, я не пристрелю эту тварь. И даже не дам ему в морду. Потому что как без него мне объясняться с гестапо?

Я, корветтен-капитан, кавалер Рыцарского креста и Железных крестов обоих классов. Моя жизнь для Германии более ценна, чем жизни всего экипажа, вместе взятого. Мои знания и опыт (семь достоверно потопленных) будут невосполнимой потерей. Ну а лодку и тех, кто внизу, все равно не спасти. Значит, разумно будет, если одно из мест в шлюпке достанется мне. А партайгеноссе авторитетно подтвердит, что лодка уже затонула, когда мы спаслись.

Как раз четверо на весла – двое уцелевших сигнальщиков, двое артиллеристов. Прыгаем в шлюпку и спешим скорее отгрести. Последний раз оглядываюсь на нашу U-435 – пустые палуба и мостик, развернутая пушка с задранным стволом, дым и пламя над дизельным отсеком – выглядит как покинутая командой, если не знать, что внизу на боевых постах остались тридцать пять человек. Но в большинстве это всего лишь матросы и унтер-офицеры, которых можно обучить за три-четыре месяца, а сколько времени потребовалось бы подготовить такого, как я? Черт возьми, а вдруг лодка не затонет и как-то сумеет спастись вместе с экипажем, если русские сейчас не будут ее добивать? Стоп, дальше не грести – если так, то успеем еще назад!

Нет, русские снова стреляют. Сразу два попадания – представляю, что творится внутри! Еще одно… И бедная U-435 наконец скрывается под водой навсегда.

Надо поискать какую-нибудь белую тряпку. Если русские захотят нас подобрать, чтобы не расстреляли сгоряча. Нет, они явно уходят. И «хейнкель» летит в нашу сторону. Один? А второй все же сбили? И это удачно получилось, что летчики не видели, как тонула U-435.

Ящик с аварийным запасом сюда! Ракетницу! Вот так… Сядет на воду нас подобрать или пришлет помощь с берега?

Садится. А русские уходят. Через пару часов будем дома. Надо срочно обговорить, что скажем на допросе. Лодка затонула, мы последние, кто остались живы, успели с палубы в воду… Как шлюпку объяснить, когда и зачем мы успели ее извлечь?

Сел, здорово промахнувшись. Неуклюже разворачивается, рулит к нам. Видим наведенные на нас пулеметы, орем – мы свои, экипаж U-435! Поверили, дозволяют нам подгрести, даже помогают забраться. Моторы ревут, самолет начинает разгоняться – и тут будто что-то с силой бьет снизу, слышен треск, «хейнкель» подбрасывает, и он тут же падает обратно, втыкаясь в воду носом и правым крылом, правый мотор рубит винтом по воде и захлебывается, левый же ревет и раскручивает нас штопором, мы сейчас так и уйдем под воду! Кто-то визжит, как поросенок. Наш партайгеноссе? Я тоже кричу что-то. О Боже, если Ты есть, я присягал отдать жизнь за рейх, но не готов, не хочу этого прямо сейчас!

Левый мотор наконец замолкает. Самолет остается на поверхности. Плавает скособочась, потому что правый поплавок подломился, конец крыла – в воде. Воет партайгеноссе, с размаху влепившись рожей о борт. Одному из артиллеристов повезло меньше: он разбил голову и лежит без сознания, у одного из сигнальщиков сломана рука. Взлететь мы не можем, сколько так продержимся, неизвестно, и в завершение летчики обнаруживают, что рация повреждена. Вы хоть сообщили, что обнаружили русских, ведете бой в этом районе? Нет, герр корветтен-капитан, нам не удалось этого сделать из-за непонятных радиопомех. Шлюпка у вас на борту есть? Так точно, но лишь на экипаж самолета. Я вылезаю наверх, оглядываюсь. Нашей шлюпки нигде не видно.

Господи, если Ты есть, спаси хоть Ты наши души! А если Тебя нет… Парабеллум при мне. Нет, сам я на тот свет не собираюсь, буду драться до конца. Например, прежде отправить туда лишних – кому не хватит мест в самолетной шлюпке…

Авиабаза Хебуктен

«Юнкерсы» готовились к удару по эскадре, утром уничтожившей конвой у Порсангер-фьорда, и обнаруженной воздушной разведкой полчаса назад всего в сотне миль. При полете на полный радиус Ю-87 обычно брали 250-килограммовую бомбу под фюзеляж, кроме пары «пятидесяток» под крылья. Но на малое расстояние и по морской цели на центральном подвесе у большинства самолетов были полутонки, а у наиболее опытных пилотов, командиров «девяток», и некоторых ведущих звеньев, – 1000-килограммовые (против эсминцев это было излишне, но уцелевшие конвойцы сообщили, что вели бой не только с русскими эсминцами, но и с двумя британскими крейсерами).

Бомбардировщики выстраивались в начале полосы, по три в ряд. Три самолета – звено, три звена – штаффель, или эскадрилья, три девятки – ударная группа. Столь плотное построение было необходимо, чтобы взлететь с минимальным интервалом, иначе первые из поднявшихся должны были бы в ожидании последних кружить над аэродромом, тратя горючее, которое в полете лишним не бывает. Тем более что Хебуктен так и не восстановил свою мощь в полной мере после августовского налета русских – запас бензина и боеприпасов явно не дотягивал до нормы. А главное, среди летного состава наличествовали лишь восемь человек с боевым опытом – трое командиров эскадрилий и пять «звеньевых», остальные же были молодняком последнего пополнения, прошедшим полный курс обучения, но еще не бывшим в бою. И выпускать их в самостоятельный полет над морем было просто опасным. Тем более что светлого времени осталось не так много, а погода на Севере осенью меняется быстро и непредсказуемо. Сейчас последние займут свое место, предполетная проверка, запуск моторов – и двадцать семь самолетов уйдут в небо, к цели.

Только что с полосы поднялась дежурная пара «мессеров» – над горами был замечен одиночный русский, вероятно разведчик. Бомбардировщики, однако, не были обнаружены ни локатором, ни постами наблюдения. Опасности ничто не предвещало.

…Выжившие не заметили почти ничего. Вроде бы что-то мелькнуло над полосой с огромной скоростью, совсем низко. Те, кто в 2012 году составляли программу «Гранита» для поражения авиабазы НАТО Хебуктен, хорошо знали свое дело. Цель на ВПП – значит, заход на нее с направления вдоль, чтобы уменьшить вероятность промаха. Хотя ракета с фугасно-бронебойной БЧ, в общем-то, не была предназначена для поражения множественных наземных целей, разработчики программы, заложенной сейчас в компьютер системы наведения «Гранита-И», предусмотрели и этот случай как один из возможных. Крылатая ракета врезалась в полосу под очень малым углом, и взрывная волна пошла не вглубь, на создание воронки, а вперед, вдоль колонны «юнкерсов» с подвешенными бомбами и полными баками. А полыхнувший остаток топлива «Гранита» еще добавил разрушений.

Тем, кто оказался в эпицентре, повезло больше всех – они умерли мгновенно, даже не успев понять, что случилось. Кто был дальше, сначала увидели накатывающуюся стену огня с летящими обломками, а затем испытали ужас заживо сгореть в кабине; кто-то из пилотов нажал на газ в надежде вырулить в сторону и срубил винтом своего самолета хвост стоявшему впереди. В огне взрывались бомбы, разбрасывая далеко в стороны обломки самолетов и горящий бензин. Из пятидесяти четырех человек экипажей живыми остались лишь семеро, раненых и страшно обожженных, не считая потерь наземного персонала. Самым же худшим было то, что среди погибших оказались все опытные пилоты, уцелевшие после августовского налета. И хотя номинально в наличии было почти сорок бомбардировщиков с экипажами, база Хебуктен снова оказалась полностью небоеспособной, выведенной из игры.

От Советского Информбюро, 20 октября 1942 года

В течение 20 октября наши войска вели бои с противником в районе Сталинграда и в районе Моздока. На других фронтах никаких изменений не произошло.

В районе Сталинграда продолжались ожесточенные бои. Пехота и танки противника несколько раз атаковали наш опорный пункт в районе одного завода. Наши бойцы отбили атаки гитлеровцев. В этом бою подбито и сожжено 7 немецких танков и истреблено до 400 солдат и офицеров противника. На другом участке подразделения Н-ской части в ночном бою уничтожили 10 немецких пулемётов, 4 миномета, разрушили 13 дзотов и блиндажей и истребили свыше роты немецкой пехоты.

Немецко-фашистские мерзавцы превратили в развалины древний русский город Новгород. В центральной части города многие улицы буквально сравнены с землей. Гитлеровцы взорвали и сожгли не только школы, театры, больницы, библиотеки и другие культурные учреждения, но и ценнейшие памятники старины. Фашистские громилы превратили в груду камней старый Новгородский Кремль, взорвали памятник русского зодчества – Софийский собор и многие другие сооружения, представляющие огромную историческую и культурную ценность. Кирпич разрушенных зданий немецкие захватчики употребляют на строительство военных укреплений. В городе теперь нет советских жителей. Все они выселены или отправлены на принудительные работы.

Москва, Кремль

– Итого пять транспортов, восемь кораблей охранения, три подводные лодки. В том числе два транспорта, один корабль и одна подлодка на личном счету потомков, прочие же при их самом прямом участии. Причем в этот раз использовалось наше оружие. И еще две авиабазы, потери немцев уточняются. Придется снова награждать. Что скажешь, Лаврентий, заслужили?

– Заслужили, товарищ Сталин! Зозуля уже представление дал: Лазареву – на Красное Знамя, экипажу – соответственно…

– Это хорошо, что представление уже… Но я тебя о другом спросить хотел. Что Кириллов твой докладывает о потомках, подробнее. Все же наши они или нет?

– Наши, товарищ Сталин, однозначно. Их общий настрой, судя и по «неофициальным» разговорам на борту… Сделали для себя выбор, «за СССР», и другого даже не рассматривают. Есть, правда, некоторое беспокойство, что «посадят ни за что», высказывалось неоднократно, причем больше «внизу», чем «вверху», по крайней мере сам Лазарев ни разу этой темы не касался, а вот матросы – часто. Очень уважают лично вас, хотя и с контрреволюционным оттенком.

– Это как, Лаврентий? Так наши они все же или нет?

– Несколько раз было замечено, что вас они, исключительно между собой, называли старорежимным словом «государь», а один раз даже «государь наш Иосиф Виссарионович». А вот к партии отношение у них чисто показное, без внутреннего почтения. В разговорах часто обсуждают свою жизнь после войны: кто-то хочет дальше служить, причем даже матросы и старшины, в военное училище пойти, учиться на комсостав, кто-то собирается на «гражданку», инженером. Интересно, что некоторые ясно выражали мысль, что «там у нас этого не вышло бы, а здесь получится». В то же время с заграницей своих планов не связывал никто. Напротив, преобладает резко отрицательное отношение, причем не только к немцам, но и к нашим англо-американским союзникам.

– А Лазарев? У него такое же отношение?

– Пожалуй, даже наиболее резкое из всех. Откровенная неприязнь, с убеждением, что сразу после этой войны «союзники» нас предадут. Не раз заявлял в кругу своих, что «немцы хоть открыто против нас, а англичане – по-подлому, на словах дружба, а сами готовят нож нам в спину». Ну и, конечно, фраза, что у нас есть только два истинно верных союзника – наша армия и наш флот.

– Это очень хорошо, Лаврентий. И очень плохо в то же время. В свете сегодняшнего политического момента… Ну, Лазареву это простительно, а вот нам – нет! Сейчас у меня был Шапошников, который оценивает принесенное потомками очень высоко. Боевой устав сорок четвертого года, новые тактические приемы, изменения в боевой подготовке, в оргструктуре. Не все еще внедрено, что-то не успели, для чего-то матчасти пока нет, но обещали товарищи ученые через год дать надежные и компактные рации, для звеньев до «рота-батальон» включительно, ведь Шитиков в той истории свою А-7 как раз в этот срок сделал? И изменения на фронте, даже на тактическом уровне, уже замечены: наши потери меньше, в сравнении с той историей, а у немцев – больше. Сталинград, Ржев, Синявино – видны отклонения в нашу пользу. Так что у меня нет беспокойства за исход войны – справились тогда, одолеем и сейчас.

Главной угрозой для СССР я считаю возможный союз против нас англо-американцев и Германии. Сейчас вероятность этого мала, но если про «Рассвет» узнают, то может существенно увеличиться. Хотя тут есть несколько обстоятельств, благоприятных для нас. Первое: я бы поднял сейчас тост за здравие Адольфа Гитлера. Потому что пока он жив, союз рейха и англичан невозможен. Он слишком часто обманывал британцев, легко нарушая свое слово, чтобы теперь ему поверили хоть в чем-то. И сам он понимает, что обратного пути для него нет, свои же не поймут. И не нужно быть провидцем, что даже при попытках сговора за нашей спиной от немцев первым пунктом потребуют устранить фюрера, поставив кого-то не столь одиозного. А заговор, наподобие того, который был в июле сорок четвертого, будет реален лишь в том случае, если положение Германии станет заведомо проигрышным. Например, когда мы будем на Висле или на Одере. И для большинства немцев встанет уже вопрос не о победе или поражении, а о том, чья оккупация, наша или союзников? Второе: Дальний Восток. Если информация потомков точна, то там еще год будет неустойчивое равновесие. Мидуэй, Гуадаканал – это были лишь удары по загребущим японским рукам, активная оборона. Наступление союзников начнется весной сорок четвертого, удары по собственно Японским островам – уже в сорок пятом. Причем для Соединенных Штатов Тихий океан однозначно имеет приоритет над Европой, судя по наращиванию флота, авиации, десантных сил. Потому крайне маловероятно, что американцы пойдут на разрыв с нами, пока Япония не будет повержена. А это, по их же прогнозам, завершение боев на Японских островах, вообще сорок шестой год!

Так что с чисто военной точки зрения у нас есть минимум два года, чтобы победить Германию. Причем не просто победить, а сделать это быстро и с меньшими своими потерями, чтобы быть в готовности встретить вызов наших «союзников». И нам будет жизненно необходимо занять всю Германию, с не разоренной военной промышленностью, прежде всего судостроением. Почему бы нашему большому флоту не строиться на немецких заводах и верфях? Если, опять же по информации от потомков, в побежденном рейхе голодные немцы были готовы работать, как китайцы, за гроши и по четырнадцать часов? При этой сборочно-секционной технологии почему бы не указать немцам делать готовые секции по нашим чертежам и везти их для сборки хоть в Ленинград, хоть в Молотовск? Также архиважно категорически не допустить утечки немецких технологий. Как, например, ракеты, реактивная авиация, где все послевоенные работы союзников в огромной степени опирались на германские трофеи. Да и «народный автомобиль», для поощрения наших особо сознательных, передовиков, чем плох? В той истории «Опель-кадет», ставший «Москвичом», в этой хоть «Фольксваген-жук», выпускавшийся еще тридцать лет после…

И процесс над фашистскими главарями должен пройти на нашей территории, под нашим контролем! С главным акцентом: кто поддерживал, вооружал Гитлера? Кто поощрял его захваты? Кто снабжал его ресурсами, деньгами? Кто разжигал войну против всего человечества? Войну по омерзительному расовому принципу, отказывая в праве на существование целым народам. Чтобы пригвоздить к позорному столбу не одних немецко-фашистских главарей, но и их пособников с Уолл-стрит и Сити. Тогда им труднее будет объяснить своим народам, зачем нужна новая война, уже против нас.

Пока же нам нужно иметь самый благоприятный вид в глазах простых американцев и англичан. Что сыграло не последнюю роль даже в мире «Рассвета»? Отчего на нас не напали сразу же, пока у них была атомная монополия? Западу потребовалось время, чтобы оболванить пропагандой своих же людей. И то в пятидесятые годы французские и итальянские коммунисты открыто заявляли, что в случае войны НАТО с СССР они будут воевать на стороне русских. Это ведь было! После что-то пошло не так… отчего-то социализм утратил былую привлекательность сначала в глазах людей на Западе, затем и среди нас самих, но это было через десять лет после окончания войны.

Вернемся, однако, к текущему моменту. Американцы просят принять группу их журналистов из самых авторитетных изданий, чтобы «осветить подвиг русского народа».

– Боюсь, что истинная их цель совсем другая, товарищ Сталин. По крайней мере двое из состава делегации опознаны нами как сотрудники их военно-морской разведки. Морской – не армейской! И плывут в Архангельск. Так что уверен, что подлинно их интересует «Рассвет». А все прочее – прикрытие.

– Но ведь это же их секретная миссия, Лаврентий? Значит, вся делегация будет работать на нашу цель? Ну а шпионы… Ты можешь позаботиться, чтобы они увидели лишь то, что нам надо, и не больше?

– Сделаю, товарищ Сталин. Куда же мне деваться.

– Да уж постарайся, Лаврентий! Если все пойдет так, как мы задумали… Есть мнение, что Лазарев ошибается, считая, что без внутриполитических изменений все победы пойдут прахом, окажутся бесплодны. Потомки правы, надо будет что-то менять, но уже после войны. И если мы в этой истории окажемся гораздо сильнее, а Запад не получит такой прибыли, качественные изменения будут обязательно. Если мы в конце сороковых – начале пятидесятых будем иметь атомную монополию, ракеты, реактивную авиацию, компьютеры, станки с ЧПУ, игра обязательно пойдет уже по другим правилам, что и на политическом поле добавит нам свободу маневра, а вот Западу, напротив, уменьшит. Конкретно – что у тебя по «Полыни»?

– С «Полынью-1» пока все по плану и графику. Груз закуплен и перемещен в угольный склад, двести пятьдесят тонн. «Красногвардеец» должен забрать его двадцать восьмого. «Граф Толстой» ложный след отработал отлично. Считаю, что он заслужил и амнистию, и награду.

– Ну, если потомки записали, что товарищ Быстролетов Дмитрий Александрович был и оставался советским человеком, жил достойно и умер в семьдесят пятом… Есть мнение все обвинения с него снять, во всех правах восстановить и дать Героя. Но это когда груз в советский порт доставят. Что по «Полыни-2»?

– Группа Судоплатова уже в Чикаго, товарищ Сталин. Есть внедрение в фирму-поставщика графита в той истории. Тоже пока все по плану.

– Может, не надо было Судоплатова? Слишком известен в определенных кругах. Как фигура, указывающая на нас.

– Другой может не справиться. На крайний случай есть аварийный вариант. Объявить его изменником, троцкистом, завербованным абвером. Это в случае провала и опознания.

– А сам он об этом знает?

– Сам и предложил.

– Значит, понимает, как и ты, Лаврентий? Что в любом случае, при любом исходе – чтобы к нам не вело никаких следов. Это все абвер или СД. Повторяю еще раз: категорически запрещаю использовать нашу агентуру в «Манхэттене». Тем более что там не наши «штирлицы», а завербованные или сочувствующие из местных. Это немецкая операция, и все исполнители должны быть соответствующие. И следы, указывающие на Берлин.

– Так и будет, товарищ Сталин!

– И не только это. В случае успеха никогда, запомни, никогда и никто не узнает о «Полыни» правду! Это значит, что после победы должны найтись немецкие документы, указывающие на их руководство, а все ответственные лица, в этих документах упомянутые, должны быть мертвы. Тогда лишь «Полынь» будет завершена. И максимум, что может быть, это если лет через полсотни какие-то досужие писаки будут строить предположения «а если», но никто ничего не сумеет доказать.

– А наши люди в «Манхэттене»?

– Так ведь это немцы, не мы. Так что наша совесть чиста. Главная помощь и польза от них была та же, что в той истории: они сообщали нам информацию, которая позволила хорошо сэкономить время и ресурсы. Однако сейчас мы эту информацию уже имеем от потомков. Так что значение наших людей там сильно упало – разве что следить, как идут дела у той стороны. Что, впрочем, тоже немало. Можно устроить, чтобы в решающий момент кого-то не оказалось на месте. Конечно, по уважительной причине. В конце концов, не мне учить тебя и Судоплатова, как подобное организовать.

– Что делать с консультантами? Зельдовичем и прочими?

– А что с ними делать, Лаврентий? Пусть посидят пока… на казарменном положении и под охраной. И работают по бомбе – если уж с «Полынью» не смогли. У них ведь была достаточная информация? Подробное описание «чикагского эксперимента» той истории, якобы немецкая атомная программа. А товарищ Сирый предложил план, который гораздо проще и эффективнее. Это что ж выходит, у потомков корабельный инженер-механик превосходит наших светил-академиков?

– Никак нет, товарищ Сталин. В такой же мере, как современный студент превосходит Ломоносова. Во-первых, практический опыт нескольких десятилетий, выявивший такие вещи, как «йодная яма» или «отравление реактора», что абсолютно неизвестно сейчас. Во-вторых, если что-то случится с реактором лодки в походе, механик обязан решить проблему сам, если это вообще решаемо – отсюда и подготовка таких кадров, в том числе теоретическая. Так что по части атомных реакторов капитан второго ранга Сирый действительно уникален. И Курчатов, Александров, Доллежаль в этом со мной полностью согласны.

– Это очень плохо, Лаврентий. Адмиралы настаивают на использовании К-25 в боевых действиях. А на море всякое может случиться. Может, попросить товарища Сирого написать подробные инструкции?

– Уже сделано, товарищ Сталин, в дополнение к книге, что потомки рекомендовали Доллежалю. Книга, кстати, размножена ограниченным тиражом, «совсекретно». Но это не будет полноценной заменой. Командир БЧ-5 атомной лодки – это несколько лет обучения и еще больше практического опыта. Для создания «резервной копии», как сказали бы потомки, слишком большой объем.

– Ладно, что-нибудь придумаем. По крайней мере, если «Полынь» сработает, товарища Сирого, есть такое мнение, надо наградить. А когда заработает первый наш, построенный здесь реактор, тем более.

– То есть будут две «атомные команды»? Отдельно по бомбе и реактору? С разными степенями допуска по отношению к «Рассвету»?

– Пока ведь нет необходимости объединять? Когда дойдет до того, тогда и решим. Что будет, когда Зельдович и другие поймут, чем на самом деле была «Полынь»? Ведь кто-то из них был знаком с участниками «Манхэттена»? Если его, или их, реакция будет не той? Насколько я помню, у этой группы участников подбора по биографиям и психопортретам не было, как в группе Александрова?

– Там видно будет, товарищ Сталин. По обстоятельствам и тяжести проступка. Или работать в сегодняшнем режиме, по-казарменному, или… Но не хотелось бы. Ценные люди и мозги. Таких лучше использовать, чем…

– Что ж, посмотрим. Если нам удастся оттянуть «Манхэттен» на год-два. Или вообще прикрыть. Чтоб была атомная монополия СССР. Чтобы не мы, а они готовились к прошедшей войне. А мы бы на их тысячи «сверхкрепостей» могли ответить межконтинентальными баллистическими, на их авианосцы – атомным подводным флотом.

– Атомную монополию мы не удержим надолго. Лет пять, в самом лучшем случае – десять.

– А разве этого мало? Они будут в положении догоняющего, а не мы. Мы же за это время уйдем еще вперед. Там мы сумели первыми выйти в космос. Сможем мы здесь сохранить приоритет в ведущих технологиях, научно-техническое превосходство? Будет ли тогда у Запада желание с нами воевать?

– Тогда они гораздо раньше перейдут к «непрямой деятельности», по словам потомков. Пропагандистская война, разложение нас изнутри.

– Кто предупрежден, тот вооружен, Лаврентий. Мне кажется, потомки там недооценили эту угрозу, сосредоточившись на военных мерах. Мы этой ошибки не повторим. Тем более что мы знаем и об их тактике, и о людях, сыгравших роль. Возможно, верхушке потребуется еще одна чистка. А массам – пропаганда, ни в коем случае не формальная, самая энергичная. Посмотрим, как тогда им удастся нас разложить.

– Хватит ли ресурсов? Выдержит ли экономика?

– Должна выдержать. Во-первых, и на Западе не так все блестяще, как они показывают. Во-вторых, через пятнадцать лет начнется крах колониальной системы, резкий рост национально-освободительного движения. Там мы проиграли эту битву, в конечном счете отдав «третий мир», как назвали бывшие колонии, Западу. Сейчас же у нас есть шанс сыграть лучше. Чтобы не было никакой «глобализации», дешевых рынков и рабочей силы для Запада. А без полученной оттуда прибыли, посмотрим, будет ли мировой капитал экономически эффективнее нас. Ну а после… Имея экономическое, научно-техническое, идеологическое преимущество, нам даже не нужна будет война, чтобы захватить мир. Как показали события девяностых, если они пойдут в другую сторону? Но это будет после, Лаврентий. После Победы. Победа, «Полынь», Атоммаш – вот наши ближайшие задачи. Ведь «слона надо кушать по кусочкам», как говорят потомки?

Ретроспектива. Операция «Полынь-1».

Сиблаг. Мариинск. 16 августа 1942 года

Открыв дверь барака, охранник крикнул:

– Быстролетов, ну-ка пулей к начальнику лагеря. С вещами.

В кабинете начальника лагеря Дмитрий увидел незнакомого старшего майора НКВД и врача в белом халате.

Дмитрий Александрович Быстролетов (3.01.1901–03.05.1975), советский разведчик. В Первую мировую войну в составе второго флотского экипажа ВМФ принимал участие в десантных операциях на Черном море, в августе 1916 года введен в личное почетное гражданство Российской империи, в 1917 году – в графское достоинство. С 1924 по 1937 год по линии внешней разведки СССР занимался экономической, технической, военной и политической разведкой. В 1932 и 1935 годах совершил путешествия по труднодоступным районам Бельгийского Конго и Сахары. Специальности: моряк и штурман дальнего плавания, доктор права и медицины, художник-график, фотограф, переводчик – владел 20 иностранными языками. В 1938 году арестован, отбыл в заключении 16 лет, освобожден по болезни в 1954 году, реабилитирован в 1956 году. Жил и работал в Москве. Похоронен на Хованском кладбище.

Нью-Йорк. Офис компании «Юнион миньер», 7 сентября 1942 года

– Доброе утро, господин Сенжье. Полковник Николс, армия США.

Эдгар Сенжье, исполнительный директор бельгийской компании «Юнион миньер», оторвался от бумаг и неодобрительно посмотрел на одетого в американскую военную форму мужчину средних лет с волевым лицом. Изучив удостоверение Николса, он спросил:

– Полковник, прежде всего, скажите, вы пришли сюда для дела или только для разговоров?

– Я пришел для дела, – со свойственной ему дипломатичностью ответил Николс. – Армии США нужен ваш уран. Надеюсь, вы меня не разочаруете, или мне придется поколотить старину Томаса.

При упоминании этого имени Сенжье поморщился. Он три раза безрезультатно писал в Госдепартамент об уране, напоминая об этом очень ценном материале, и именно Томасу Финлеттеру.

– Тысяча двести тонн урановой руды в двух тысячах стальных контейнерах ждут покупателя в пакгаузе на острове Стэйтон Айленд. Но вы представляете, что покупаете?

– Конечно, я даже более информирован, чем вы думаете. По крайней мере, я знаю причины, по которым этот «металлический лом» оказался здесь, и очень сожалею о той его части, которая осталась у наци.

– Они пустили его в дело, – помрачнел предприниматель.

– Не буду вас радовать, пытаются. И они тоже ищут это… – Сенжье увидел, как лицо полковника на секунду приобрело хищное выражение. – Поэтому я здесь.

Немного помолчав, Николс продолжил:

– О’кей, надеюсь, мы с вами договорились. У меня с собой все бумаги. Юрист за дверью. Единственное условие сделки – это сохранить все в тайне. Никаких упоминаний об уране, оплата наличными или через банк, со счета, не имеющего никакого отношения ни к Госдепартаменту, ни к армии США.

– Осталось сойтись в цене, мне этот «металлолом» очень дорого обошелся, – улыбнулся Сенжье. – Хотя с вашим американским деловым подходом, видимо, это не займет много времени.

– Ну, – в ответ улыбнулся гость, – за дверью вашего кабинета не только мой юрист, но еще и сержант с небольшим саквояжем. Думаю, вам будет приятно ознакомиться с его содержимым.

– Одну минуту, я должен сделать один конфиденциальный звонок.

– Как сочтете нужным. И передайте от меня привет этому бумажному червю.

Эдгар Сенжье вошел в соседний кабинет, попросил по телефону соединить его с Госдепартаментом. К счастью, Томас Финлеттер оказался на месте: «Да-да, я очень занят, да, действительно, некий полковник Николс интересовался продукцией „Юнион миньер“». Последние сомнения отпали.

Три часа спустя полковник Николс покинул кабинет Сенжье, унося с собой соглашение о немедленной передаче всей руды из Стэйтон Айленда армии США и предварительную договоренность о продаже всей руды, находившейся на поверхности земли в Конго.

Эдгар Сенжье тоже был доволен, поскольку посетитель сразу же оплатил наличными стоимость трехсот тонн руды из расчета два доллара за фунт.

Нью-Йорк. Офис компании «Юнион миньер», 18 сентября 1942 года

– Доброе утро, господин Сенжье. Полковник Кеннет Николс, армия США.

Эдгару Сенжье показалось, что он испытывает легкое чувство дежавю, но нет, вошедший бравый джентльмен не имел ничего общего с предыдущим посетителем.

– Доброе утро. Скажите, полковник, у вас есть однофамилец в армии?

– Ну, достоверно мне это неизвестно, – попытался отшутиться гость.

– Тогда, простите, я ненадолго оставлю вас.

Сенжье вышел в приемную и шепнул секретарю:

– Пьер, во-первых, немедленно вызовите охрану, мой посетитель должен выйти отсюда только вместе с полицией или агентами ФБР. Во-вторых, звоните на склад Стэйтон Айленд – пусть прекратят всякую отгрузку и закроют ворота. Немедленно вызовите полицию к нам и на склад – врите что угодно, хоть то, что Диллинджер воскрес и грабит нашу компанию.

Вернувшись в кабинет, он спросил посетителя:

– Вероятно, собираетесь купить у меня уран?

– Да, но я не понимаю… – Весь вид Николса выражал недоумение.

– Не делайте глупостей – охрана за дверью. Я надеюсь, что полковник достаточно благоразумен и дождется приезда полиции, или, я не возражаю, может выпрыгнуть в окно.

Вашингтон. 19 сентября 1942 года

– Вы меня удивляете, Николс. – Вид генерала Лесли Гровса не предвещал ничего хорошего. – Видимо, мне придется поменять заместителя, который так легко попадает в полицию.

– Вероятнее всего, вы правы, генерал, – устало ответил он, потирая затекшие от наручников запястья, – но я попал не только в полицию, я попал в дерьмо. Вернее, в дерьмо попали все мы. Кто-то еще, кроме англичан, знает о проекте.

Вашингтон. Утро 28 сентября 1942 года

Лесли Ричард Гровс в раздражении ходил по комнате.

– Эти самовлюбленные ублюдки из Госдепартамента заботятся только о своих собственных интересах. Интересно, как они хотят добиться победы в войне? Они продадут любую информацию.

– Успокойся, Лесли, – сказал человек, вальяжно расположившийся в кресле. – Я бы хотел, чтобы Николс доложил результаты вашего… э-э-э… расследования.

– Собственно, нового сказать мне нечего, – начал полковник. – После того как генерал вытащил меня из полиции и демократично указал прибывшим агентам ФБР на новое место рождения господина Гувера, нам пришлось укрощать бурю в офисе господина Сенжье. В противном случае мы бы увидели передовицу об отважном бельгийце, поймавшем очередную партию немецких агентов, в ближайшем номере «Нью-Йорк таймс».

– Полковник, оставьте свою иронию, тем более я, видимо, действительно погорячился, – буркнул бригадный генерал. – Хорошо хоть, что половина американцев никогда не читает газет.

– Угу, а другая, Лесли, не участвует в выборах наших президентов, – заметил человек в кресле и с сарказмом добавил: – Остается только надеяться, что эта одна и та же половина. Продолжайте, полковник.

– Мой… э-э-э… «двойник» вывез чуть больше 299 тонн, причем фиксируя каждый факт на фотоаппарат и заставляя на следующий день начальника охраны склада расписаться на снимке. Вывоз в течение девяти дней осуществляли три грузовика «Студебеккер», окрашенные в защитный цвет со знаками американской армии и сопровождаемые вооруженной охраной из примерно двенадцати лиц в форме армии США. Сторожей в первый день удивило такое внимание, но господин Сенжье лично их успокоил. Вечером 17 сентября на складе появился сержант моего «двойника», который зафиксировал долг за компанией в размере 905 килограммов и пообещал забрать остаток на следующий день. Но восемнадцатого к Сенжье пришел я… По урану… У Сенжье осталось около 951 тонны сырья и затопленная шахта Шинколобве в Катанге. Наш клиент в бешенстве, отказывается вести дела с армией и требует гарантий на самом высоком уровне.

– Вы проверяли порт? – спросил собеседник.

– Считаете нас за идиотов? – ответил Николс. – Да, генерал, представьте мне в конце концов этого джентльмена в кресле, который считает нас пациентами доктора Хайнца.

– Это Джон Лансдэйл, наш новый начальник службы безопасности.

– Так вот, – продолжил полковник, – возили прямо в порт – охрану на воротах уже допросили. В документах груз значился как концентрат вольфрамовой руды. Удалось установить причал, где грузили руду на транспорт. Там же нашли несколько полных контейнеров. Видимо, их привезли уже после того, как судно ушло. Могу утверждать, что сейчас груз находится на транспорте «Алькоа Маринер», который следует через Тринидад в Демерару. «Галоша» принадлежит Американской алюминиевой компании и специально оборудовано для перевозки руды. Парни из флотской контрразведки уже занимаются этим. Грузовики, несомненно, взяты в порту, их там и сейчас до черта. Видимо, кто-то из моряков решил подзаработать. Маркированных знаками армии США машин мы не нашли, но именно такие грузовики видела охрана на воротах и на складе «Юнион миньер». Дело мутное, в сентябре там грузился наш конвой для Великобритании. Можно покопать, но шансы примерно пятьдесят на пятьдесят. Конвой понес потери сразу после выхода. Наци утопили «Пенмар», имевший на борту эти злосчастные «Студебеккеры».

– Судя по маршруту, это, вероятнее всего, боши. Очень дерзко работают, почти на грани. Но не исключено, что ложный след, – задумчиво произнес Джон Лансдэйл. – Надо попросить ребят из военной разведки внимательно присмотреться к этому гнезду в Аргентине. Да, скажите, полковник, когда вы узнали об африканском уране?

– Седьмого сентября из телефонного разговора с Финлеттером.

– Генерал, вы абсолютно правы насчет этих чинуш! За исключением одного: ставлю доллар против цента, что у нас там завелся «крот».

Дмитрий Александрович Быстролетов («Граф Толстой»). Из неопубликованных воспоминаний

Вахтенный почтительно впустил меня в каюту и доложил. За обшарпанным столом сидел капитан. Он небрежно кивнул мне и продолжил что-то писать. Я сел на краешек стула. Он заговорил по-английски с небольшим итальянским акцентом: «Что угодно?» – «Синьор, – начал я по-итальянски, – окажите помощь вашему почти соотечественнику: мне нужно доставить груз в Сьюдад-Гуяну». – «Ваше имя?» Я назвал имя без национальности. Капитан нахмурился. Я вынул пузатый конверт с долларами: «Для бедных моряков этого судна, шеф!» – «Я не занимаюсь благотворительностью, это не мое дело. Кто-нибудь здесь знает вас? Нет? Я так и думал. Слушайте, все это мне не нравится. Идите в другое место. Прощайте!»

«Неужели сорвалось? Надо рискнуть! – подумал я. – Ну, вперед». Я вдруг шумно отодвинул письменный прибор, разложил на столе локти и нагло уставился на оторопевшего джентльмена, захрипел грубым баритоном на лучшем американском блатном жаргоне: «Я еду в Сантьяго из Палермо, понятно, а?» Капитан изменился в лице, молчал, обдумывая перемену ситуации. Я вынул американскую сигару, закурил и процедил: «Вам лучше не отказываться от моего предложения, капитан. Иначе каждый день нашей совместной жизни будет лучше, чем следующий».

Вашингтон. 4 октября 1942 года

– Ты мне должен виски, Лесли. – Джон Лансдэйл был в бешенстве: «Алькоа Маринер» не дошел до порта.

– Выкладывай, Джон.

– Теперь уже весьма удачно для нас подвернулась немецкая подводная лодка. Канадцы спасли весь экипаж, включая капитана. Этот полуитальянец решил подзаработать, поскольку и так шел в балласте. Он не только принял груз контейнеров на борт, он еще добавил к ним 500 тонн нитрата аммония для плантаций в Демерару. Сейчас там работают водолазы под присмотром флотской контрразведки – эта галоша затонула на глубине двадцати четырех метров. Несколько помятых контейнеров с рудой уже подняли, но вряд ли мы все найдем. Какая-то сила разнесла половину корабля практически на куски.

– На борту были пассажиры?

– Хе, твое виски должно быть исключительно хорошим, поскольку начинается самое интересное. Плохих ребят было двое. Один их них – «сержант» нашего «Николса». Второй – «торговец удобрениями в Демерару». После попадания первой торпеды парни были очень сильно растеряны. Причем растеряны настолько, что даже не сели в шлюпки вместе с экипажем.

– Пошли на дно вместе с грузом или их взяли на борт наци?

– Неизвестно. Капитан божится, что лодка не всплывала. Он сам чуть не наделал себе в штаны, но наци почему-то не стали забирать его. Тебе не кажется, что все это дьявольски подозрительно?

– Знаешь, Джо, – генерал покачал головой, – не только ты параноик, но дальнейшее наше участие в этом расследовании только повредит проекту. Даже ребята Гувера ничего не знают о нас. Пусть флотские и армейские парни копают там самостоятельно. Мы же будем считать, что нашим немецким или каким-то там еще коллегам не повезло, и само провидение выступило за нас. О’кей?

– O’кей, – поморщился Лансдэйл.

– Увы, но мы как профи должны сразу договориться: я сгоняю в стадо этих «яйцеголовых», а ты, как старый, опытный пес, берешь их всех под свою опеку. Не волнуйся, осечек с сырьем не будет. Канадский канюк обеспечит нас всем необходимым. Но «крот» в Госдепе – по твоей части.

Вашингтон. Белый дом. Франклин Делано Рузвельт.

5 октября 1942 года

– Стив, давайте продолжим. «…Я хочу, чтобы генерал Хэрли после своего визита в Советский Союз смог бы сказать, что наилучшая стратегия, которой следует придерживаться Объединенным Нациям, состоит в том, чтобы, прежде всего, объединиться для обеспечения возможности поражения Гитлера, и что это является наилучшим и наиболее верным путем обеспечения поражения Японии.

Я посылаю Вам мои самые сердечные поздравления с великолепными победами советских армий и мои наилучшие пожелания Вам дальнейшего благополучия.

Верьте мне, искренне Ваш Франклин Д. Рузвельт».

– Не очень ли пафосно для дядюшки Джо?

– Не очень, тем более я удовлетворил просьбу о передаче им в рамках ленд-лиза пяти судов типа «Либерти». Желательно, чтобы вы хорошо осветили в прессе, как сейчас трудно русским. Иначе нация меня не поймет. Да, и конфиденциально попросите Сталина ускорить формирование студенческой делегации. Чем быстрее она окажется хотя бы в Великобритании, тем проще нам будет перетянуть общественное мнение в свою сторону.

– Господин президент, к вам бригадный генерал Лесли Гровс.

– Здравствуйте, Лесли. Эрли, оставьте нас наедине. – И, подождав, пока пресс-секретарь покинет Овальный кабинет, президент продолжил: – Я прочитал докладную, но хочу услышать ваше личное мнение.

– Если коротко, вероятно, немцы что-то знают о нашем проекте.

– Почему «вероятно» и почему только немцы? Есть же еще те же русские и те же англичане, с которыми мы не всем делимся. Насколько я понял, мы имеем только факт вывоза неким господином части сырья, который оставил господина Сенжье в состоянии легкого недоумения.

– Господин президент, этот некто, разбирающийся в вопросах применения урана, точно знал, что Николс явится к Сенжье. Этот некто знал о предмете переговоров и о настроении клиента. Предложил наши же условия поставок и меры по обеспечению секретности. Он же исчез с рудой и стопроцентно подлинными документами о том, что контейнеры принадлежат армии США. Транспорты с уликами тонут почти синхронно после попаданий торпед немецких подводных лодок.

– Хорошо, – сказал Рузвельт, – я обращу внимание Гувера на эту проблему. Но это надо сделать так, чтобы не привлечь внимание к проекту. На это нужно время, и я надеюсь на вас, – голос президента окреп, – что наш противник не сможет в ближайшее время совершить таких новых экстравагантных ходов. Я вас правильно понял, генерал?

– Спасибо, господин президент! Осталось решить, как уладить вопрос с Сенжье. Нам бы все-таки хотелось забрать то, что у него осталось. Но мы не собираемся возвращать то, что приобретено от имени армии США.

– Ну, это не проблема, – позволил себе улыбнуться Франклин Делано Рузвельт. – Я уже походатайствовал перед Сенатом о представлении Сенжье к высшей награде для штатских лиц «Медали за заслуги».

Портсмут, штат Нью-Гэмпшир, США.

Капитан Алексей Павлович Яскевич. 28 октября 1942 года

Итак, я снова капитан. Закончились дни моего томления в Америке. Весь экипаж погибшего «Ашхабада» уже был на Родине, а меня загрузили бумажной работой по приему транспортных судов по программе ленд-лиза. Серая громада будущего «Красногвардейца» выглядела внушительно, но была довольна неказиста. Средняя надстройка с очень маленькими иллюминаторами, сверху надстройку завершали орудийные гнезда, главный компас и колонка со штурвалом. Ярусом ниже располагались ходовой мостик и рулевая рубка с тремя такими же маленькими иллюминаторами. На носу, корме и по бортам были расположены барбеты для орудий и автоматов – эрликонов. У вант помещались спасательные само– сбрасывающиеся плоты. В каютные двери была вставлена легковыбиваемая филенка, если дверь при взрыве заклинит. В спасательных шлюпках и плотах находились высококалорийный неприкосновенный запас продуктов, вода. Здесь же лежали электрические фонарики, свистки, зеркальце-гелиограф для сигнализации солнечным зайчиком и карта океанов с указанием на ней господствующих течений и ветров, а также с предусмотрительно заштрихованными красным берегами, которые были захвачены странами фашистского блока.

Жилые помещения находились в средней надстройке. Комсостав располагался в одноместных каютах, рядовые члены экипажа и военная команда – в четырех– и шестиместных каютах. Удобные и уютные помещения приятно дополнялись снабжением, которое выдавалось в американских портах на каждый трехмесячный рейс. В специальной книге заказов, которую за цвет обложки моряки прозвали «зеленый попугай», была нормирована масса нужных и полезных вещей: рабочие комбинезоны, рукавицы, меховые куртки, ботинки, свитера, тросы, посуда, судовое белье, писчая бумага и так далее. В условиях лишений военного времени это выглядело сказочно богатым.

На судне меня встретил старпом, моложавый мужчина лет сорока с усталым лицом. К сожалению, его фамилия не отложилась в моей памяти. В Кейптауне он был вынужден прямо с вахты сойти на берег – его срочно вызвали в наше консульство в Претории. Он же вручил мне в запечатанном пакете первый приказ – следовать в порт Нью-Йорк для установки вооружения, принятия груза и полного укомплектования команды. Первая мысль была: будем ходить в Мурманск.

Единственным неприятным моментом пребывания в Нью-Йорке стала бракованная партия угля, закупленная по совету работников посольства у якобы проверенного поставщика.

Именно так по документам. Уголь бракованный. Двести пятьдесят тонн.

Краснозвездный бомбардировщик летел на десятикилометровой высоте над Норвежским морем.

В тесной и узкой кабине без иллюминаторов старший лейтенант Михаил Борин, не отрываясь ни на миг, смотрел на экран. Маленький, размером чуть больше книги, в котором мелькали облака, стремительно несущиеся навстречу, и проглядывало серо-свинцовое море.

И это было самым главным в этом боевом вылете. Тяжелый бомбардировщик прошел через фронт на высоте, недоступной для немецких истребителей, затем над норвежскими горами и фьордами, над морем и был выведен штурманом в заданное время и заданный район. И совершал там, казалось бы, бесцельные маневры, меняя курс, пока радиоискатель не выдал пик на осциллографе, найдя цель.

Самолет развернулся в нужном направлении, раскрылся бомбовый люк, и вывалился снаряд. Он был похож на маленький самолетик, у него были крылья, хвостовое оперение, но не было винта, зато в хвосте зияло сопло, а заостренный нос был сделан из очень прочного стекла. И конечно, не было кабины пилота. Снаряд стал падать, и вдруг, когда он был ниже бомбардировщика на несколько сотен метров, из сопла вырвалось пламя, и маленький самолетик, прекратив пике, помчался с невероятной скоростью, быстро обогнал бомбардировщик и исчез вдали.

Михаил Борин смотрел на экран. Облака мелькали очень быстро, намного быстрее, чем летел самолет. Потому что передающая камера была на снаряде, это ее объектив был скрыт за его стеклянным носом. Иногда Михаил чуть передвигал крохотный штурвальчик перед экраном, и картинка в телевизоре качалась в сторону или вверх-вниз.

Вдруг на серой поверхности внизу появились какие-то черточки. Подчиняясь команде Борина, снаряд чуть изменил курс, и изображение сместилось в центр экрана. Черточки, закорючки быстро росли, превращаясь в военные корабли, идущие на норд, один большой и пять маленьких. Фашистский линкор, спешащий во главе эскадры на перехват конвоя, идущего в советский порт, с сотнями тысяч тонн важных для фронта грузов.

В центре экрана на стекле было нарисовано перекрестье прицела. Борин ювелирно управлял снарядом, вошедшим в крутое пике. Изображение немецкого линкора заполнило весь экран, в последний миг Михаил разглядел даже кресты на крыльях гидроплана, стоявшего на катапульте. Именно туда, в палубу за трубой, где не были прикрыты надстройками жизненно важные места вражеского корабля, его машинные и котельные отделения, был направлен полет телеуправляемого снаряда.

Взрыв нескольких тонн сильнейшей взрывчатки был страшен. Линкор, расколотый пополам, быстро погрузился в свинцовые волны. Спасшихся не было.

Капитан 1-го ранга Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Воронеж»

– Что скажете? – спросил старший майор Кириллов. – Каков сочинитель?

– Сочинитель, – отвечаю я. – Во-первых, здесь цвет, серо-свинцовое море, лишняя роскошь. Цель контрастная на фоне воды, вполне достаточно черно-белого. Во-вторых, тут и четкость особая не нужна. Достаточно пятна на фоне, ну и размер, чтоб линкор от эсминца отличить. В-третьих, если уж телевидение, так и экран радара должен быть не осциллограф с «пиком» (очень неудобно снимать), а нормальный, кругового обзора. А по сути схвачено верно. У нас первые крылатые ракеты, запускаемые, правда, не с лодок, а с «тушек шестнадцатых», именно так наводились. Как же ваше ведомство пропустило?

– А как отсеять? Те, кто на цензуре, про вас не знали. А у знающих других забот хватает, чем книжки читать. Вот и проскочило патриотическое.

– Быстро, однако, информация утекает. Даже «в палубу за трубой», как было.

– Будете удивляться, Михаил Петрович, но нет. Написан сей опус и сдан в редакцию еще в июне, когда вас, хм… и не было тут. Пока в план включили, пока отпечатали – и вот, вышел. Так что все написанное – исключительно на совести автора и его предвидении. Талант, значит, у человека есть. Вот только рисунок на обложке – это уже оперативно изобразили, в свете последних событий.

Черно-белая картинка, копия фото в «Правде», снятого с нашего перископа, – горящий и накренившийся «Тирпиц» посреди моря, вот только плотов с фрицами нет и белого флага на мачте. Название – «Закурим матросские трубки». Ну да, помню, песня старая была: «и выйдем из темных кают, пусть волны гуляют до рубки, но с ног они нас не собьют». Батя рассказывал, в училище у него пели ее в строю. Автор – Б. Царегородцев. Отчего не знаю? Хотя из всех довоенных писателей-фантастов я одного лишь Беляева вспомнить могу.

Посвящается Александру Беляеву, советскому писателю, автору романа «Чудесное око», продолжением которого является моя повесть, а также других замечательных книг, зверски замученному фашистскими мерзавцами в Пушкине в январе 1942-го.

Вроде бы Беляева никто не замучивал, умер зимой той самой, страшной, от голода и болезни? Нет! А как назвать, когда фашисты намеренно морили голодом наших гражданских в Пушкине, Павловске, Гатчине, Петродворце, совершенно не озаботясь снабжением их продовольствием? Человек, мечтатель, написавший «Звезду КЭЦ», умирал от голода в пустом холодном доме, в последние дни топя печку книгами из своей библиотеки. И, наверное, так умирать было еще страшнее, чем в блокадном Ленинграде, где по крайней мере не было на улицах фашистов. Так что правильно написано: счет вам, фрицы, и за Беляева предъявим! Большой такой счет и толстый, как хвост полярной лисицы, когда в Берлин войдем.

– Я сначала думал, опять Шпанов, – вставил слово Сан Саныч, – похож больно. Нашел я тут, любопытства ради, его «Первый удар», ну тот самый, «малой кровью на чужой территории». И смешно даже было бы, если б не так грустно. Война – и сотни наших бомбардировщиков летят на заводы Рура, прям как В-52 на Хайфон, враг разбит и капитулирует! Здесь по сути то же самое – оружие лишь другое.

– Однако же, товарищи потомки, разве вы над американцами смеялись, – спросил Кириллов, – которые в вашем времени воевали только так? Да и Шпанов был не первый. До него еще, в двадцать пятом… вот фамилию забыл… но написал тоже про войну против Советской России: сотни польских дирижаблей с газовыми бомбами на Москву и Петроград. Описания воздушных боев там были забавные: абордаж в воздухе, с борта на борт, и в штыки. А до него вроде бы еще и господин Уэллс, «Война в воздухе», задолго до того, как генерал Дуэ научно обосновал.

– Да я не про то, – отвечает Саныч. – Чем хорошая книга от плохой отличается? Вот почему «Гиперболоид Гарина» и в конце века мы читаем, хотя по науке там все абсолютно устарело, любой «заклепочник» скажет, что чушь собачья? Если в книге люди живые, с идеями, сомнениями, борьбой – с душой показаны, то фон может быть каким угодно, мы это простим: как в наше время фэнтези всякое или стимпанк, заведомо нереальные. А если там людей живых нет, а одни лишь ходячие плакаты, говорящие исключительно лозунгами, то это, простите, не лечится.

– Товарищ штурман, вы абсолютно правы, – отвечает Кириллов, – вот только боже упаси вас кому другому здесь такое сказать, это я к вам уже привык и вас понимаю. Вот вы скажите, кто у нас такие книжки читать будет, образованный человек из ваших времен или колхозник с тремя классами? Каковых в СССР сейчас семьдесят процентов населения… Агитки вспомните лубочные. Или, чтоб вам было понятно, для детей маленьких игрушки, без сложных деталей. Смысл ведь, чтобы польза прочитавшему была, не вы ли говорили вчера, Михаил Петрович?

Уел, товарищ старший майор! Был вчера такой разговор. На предмет, что еще раньше я вопрос поставил: вы с «Воронежа» всю литературу и ноуты, забрали? Так что личному составу в свободное время делать? До чего дошло, у видяевцев приходится книжки одалживать. Как там у Пикуля, в «PQ-17»: матрос, не любящий чтения, не считался годным к службе в подплаве, читай, балбес – не хочется, ну так жди, без книг ты скоро спятишь! Штабные прониклись, и как раз вчера на борт доставили целую полуторку книг, журналов и газет. Конечно, обязательные Маркс – Энгельс – Ленин – Сталин, классики литературы вроде Пушкина, Тургенева и Максима Горького, и прочая. Все это сложили у Саныча, традиция, однако, в память о его библиотеке, которую сейчас товарищи Сталин с Берией изучают, и тут же организовалась очередь желающих (поскольку читального зала не было физически, и приходилось книжки раздавать по каютам). Я, конечно, тоже при сем присутствовал и, обозрев подбор литературы, выразил свое командирское мнение, что вреда точно не будет – пусть хоть это читают.

Все лучше, чем иное из «современной». Там, в 2012-м, помню, завезли в наш книготорг какого-то Золотаренко или Золотарева, не помню точно, «Кровавый сорок первый». Якобы правда войны без пафоса и победных реляций, как было тогда. Наши бойцы только ждут, чтобы их взяли в плен, спятившие артиллеристы стреляют по своим, кровавая гэбня расстреливает кого попало, генералы тупы как пробки – и одно непонятно, как же мы тогда фрицев остановили под Москвой, а затем под Сталинградом?

Просто эпизод с колонной наших пленных в изложении этого золотаря очень похож был на то, что я слышал когда-то от Василь Ильича, дедова друга, совсем еще мальцом. Такая же колонна, тысяча в красноармейской форме, всего десяток немцев-конвоиров. И наших шестеро, пытаются бежать, но их хватают идущие рядом – не навоевались еще, рюсские? Вам побег, а нас всех накажут, по домам не отпустят…

Шестеро наших были моряками с эсминца «Ленин», взорванного в Лиепае. Их сдали немцам местные, на хуторе. И в колонне пленных шли местные: когда в сороковом присоединили шпротию, местные армии не расформировывали, а приводили к присяге, переодевали в нашу форму и числили уже в РККА. А этого делать было нельзя, так же как допускать большое количество призывников из Западной Украины и Белоруссии в наши части приграничных округов, это прошло бы «малой кровью на чужой территории», но в нашем сорок первом стало одной из причин катастрофы. Даже не потому, что они были враги – это была не их война, на которой очень не хотелось погибать, поэтому сдались дисциплинированно и организованно, в ожидании, что немцы культурно распустят всех по домам. И из тысячной колонны бежать пытались лишь шестеро русских парней.

Они бежали снова, на этот раз удачно. Хватило ума идти на юг, в Белоруссию, где и леса, и наши люди. Леса были и в шпротии, но люди там были даже не враги, а чужие. В русской деревне окруженцу или партизану могли дать хлеб просто так, из сочувствия к воюющим с германцами. Там же, на хуторах, их встречали сначала с холодом, затем враждебно, лишь речь заходила о еде. И чтобы дойти, им приходилось убивать – не только немцев. На войне как на войне. Что делать с хозяином, схватившимся за топор? С хозяйкой, тычущей тебе в живот вилами? Даже с хозяйским сыном, втихомолку посланным за немецким патрулем? Как бы назвали это те, кто в Страсбурге требовал суда над партизаном Кононовым? А как надлежит оценить, что шестеро русских сохранили верность присяге, не желая сдаваться в плен?

Дошли трое, найдя в лесах аж под Полоцком партизанский отряд. Василь Ильичу повезло уже в сорок втором после ранения быть эвакуированным самолетом на Большую землю, затем он воевал на Ленинградском фронте в морской пехоте и завершил войну в Курляндии, возле той самой Лиепаи.

Он рассказывал мне, что было тогда, в сорок первом. Про то, о чем не писали в книгах. Как они бежали тогда, пробирались к своим. Это было самое трудное, все другое было уже не в пример легче. Про это не писали. А надо ли было писать? Потому что правда – не самоцель. А всегда надо вопрос задать: ради чего она? Гласность? А позвольте спросить, вот вы в обычной своей жизни вывешиваете грязное белье наружу? Никаких занавесок на окнах – пусть все видят? У нас нет секретов, всем должно быть известно, что у нас в шкафу? Так отчего вы считаете, что в истории должно быть иначе?

Так что литература советских времен, где целью официально провозглашалось «сеять разумное, доброе, вечное» – это не самый плохой вариант. Даже если «правильно, но глупо», что тоже случалось, и нередко. Но это все же лучше, чем откровенная чернуха и аморальность – с единственной целью повысить рейтинг продаж.

А наиболее популярными изданиями предков среди экипажа «Воронежа» оказались журналы «Техника – молодежи» и «Вокруг света»…

– …книга-то хорошая, – говорил тем временем Саныч, – вот только боюсь, что кого не надо на мысль натолкнет.

– А если изъять? – спрашиваю я. – В чем проблема?

– Вы думаете, раз НКВД, то всесильно? – спрашивает Кириллов. – Книга вышла в Москве неделю назад. Мне в Архангельске случайно на глаза попалась. А сколько их уже по разным городам, по рукам разошлось – поди узнай! А к изъятию объявить – все вряд ли найдем, зато огласка будет такая, что уж точно заинтересуются те, кому не надо. Так что смириться придется. Что шпионы могут из этого опуса извлечь?

– А ничего не извлекут, – решительно заявил до того молчавший ТриЭс. – Историю техники надо знать. Пытались же фрицы в нашей истории сделать подобную систему теленаведения для своих планирующих бомб. Нереально это на существующем уровне техники, самая примитивная электроника, или тут еще телевидение на механике, с диском Нипкова, так вообще! А со стабилизацией камеры сколько у нас бились, чтобы не дрожала? Ну и по ракетной части – что-то вроде Фау-1 сделать можно, но никак не больше. Не знают еще здесь, что классические законы аэродинамики не работают на околозвуковых скоростях, а значит, нужен особый профиль крыла, иначе в пикирование затянет. Ну а про саму идею крылатой ракеты, без управления – так Фау-1 у них и так полетит меньше чем через два года.

– Зато от нас отвлечет, – добавляю я. – Пусть и фрицы, и англичане больше интересуются не очень большой подлодкой, а телеуправляемым самолетом-снарядом. А может, макеты сделать, к Пе-8 подвесить и журналистам показать? Как оружие, которым мы били по Хебуктену. А книгу попытаться изъять исключительно ради шума.

Кириллов только руками развел и кивнул в знак согласия. Так и решим.

Не вышло у нас отдыха после похода. Только пришли в Молотовск, пока единственное здесь место нашего постоянного базирования и снабжения, как завертелось. Для начала на берегу нас уже ждали двое незнакомых гражданских спецов в сопровождении капитана ГБ, передавшего Кириллову запечатанный пакет от Берии. Гости оказались мотористами из Рыбинска, приехавшими по докладу бывшей у нас высокой комиссии, обратившей внимание среди прочего на наши вспомогательные дизеля (между прочим, действительно хорошие движки, многорядные звезды, в нашей истории ставившиеся на ракетные катера уже в шестидесятые). И, не зная главной нашей тайны (опять нам лишняя головная боль с секретностью), они двое суток буквально не вылезали из моторного отсека, все фиксируя, измеряя, фотографируя (пришлось ради них сначала гонять мотор на холостом режиме, затем разбирать), хорошо хоть у нас был полный комплект документации, копию которого «рыбинцы» забрали.

Затем фельдъегерь с охраной доставил Сереге Сирому письмо от академиков с какими-то вопросами (ну нет пока ни скайпа, ни «мыла»). И Серега, только что выпроводивший дизелистов, вместо отдыха долго писал ответ. Затем привезли торпеды, ЭТ-80, как обещали – значит, снова идти на торпедный полигон для совмещения с БИУС. И в завершение прибыл курьер от Зозули – с депешей лично мне.

Флотские очень впечатлились разгромом фрицевского конвоя. И стали планировать развитие успеха, чтобы превратить один удар в постоянное воздействие. Поскольку немцы, также впечатленные по самое не могу, не придумали ничего лучше, как «всем транспортам в море не выходить до особого распоряжения» (спасибо нашим компьютерным дешифровкам!). Так как потребность их армии в провизии и боеприпасах никуда не делась, можно было ожидать вынужденной посылки следующего конвоя, который мы также должны были помножить на ноль – благо ночи становились все длиннее, а с авиацией у фрицев был пока напряг, и вообще «особая важность посадить их группировку на голодный паек» (чувствую, не зря у нас Большакова и его диверсов забрали – намечается что-то на суше!). На этот раз с нами должны были взаимодействовать не только эсминцы, но и подлодки. Котельникова назначили комдивом-один (как и в нашей истории), но вот на его место на К-22 поставили Видяева (недостаточную опытность его в командовании большой лодкой Виктор Николаевич счел несущественной, с учетом того что в боевом походе на борту К-22 будет находиться он сам). Дивизион насчитывал пять лодок (К-2, также предупрежденная, в этой истории не погибла в октябре), на которые спешно ставились «Драконы» для связи с нами и между собой, что требовало проведения учений (фрицевский конвой ждать не будет), план которых аккуратно составил Зозуля.

Завтра К-22 придет в Молотовск. Котельников перейдет к нам перед торпедными стрельбами, чтобы, подобно Видяеву, получить представление о возможностях атомарины. Отстрел торпед, и переход в Баренцево море (К-22 поведет уже Видяев), где рандеву и учения со всем дивизионом лодок и эсминцами. С отработкой совместных действий по конвою, а заодно решением вопроса, откуда комдиву управлять, с «Воронежа» или все ж с К-22, может быть, Видяеву кого другого в обеспечение, хоть самого Колышкина, мастера подводных атак? В общем, скучно не будет.

Дрожите, фрицевские овечки, – волк голодный, кушать вас идет.

Хрущев Никита Сергеевич, Ашхабад

За что? За что мне это – с Первого Украины, ЧВС Сталинградского фронта в эту богом забытую дыру?

Ведь всегда и во всем – за! С Хозяином не спорил, боже упаси! Что прикажут, выполнял и перевыполнял – будь то хоть сбор зерна или отлов врагов народа. В связях подозрительных – никогда и ни с кем! Опять же, маска дурачка, и даже шута горохового, сколько раз выручала: «что с него взять, пять классов образования», «а ну-ка, спляши, Никитка, гопака, а мы посмотрим». Никто всерьез не принимал как самостоятельную фигуру, всегда при ком-то. Ну да мы не гордые, часа своего дождемся. И не забыли ничего – все припомним, кому и за что!

Вот только дожить бы… Тут ведь или ты наш, или нет – третьего не дано. А значит, или ты наверх, все выше, или чуть назад покатился, и уже все, не остановишься, из доверия выйдя. Как Ежова на водный транспорт кинули, перед тем как… И меня сначала в эту чуркмению, а после…

Тридцать седьмой ведь пересидел! Потому что знал – как, с кем, против кого. Даже не знал, нюхом чуял, куда ветер дует. И всегда успевал вовремя… А тут вдруг как гром среди ясного неба. Ничего ведь не предвещало! Вызвали вдруг – и пинком. И неспроста ведь – как Хозяин посмотрел, не забудешь и не перепутаешь: как на мебель неодушевленную, а это страшнее всего, уж лучше бы обругал или даже по морде. А не так: уже решение принял и меня списал, как предмет уже неинтересный.

И никто ничего не знает. Все как воды в рот набрали и разговаривать не хотят, на занятость ссылаются. Чувствуют, значит, что, откуда? Я один не знаю ничего. А ведь есть у Хозяина что-то против меня, причина какая-то. Кто мне свинью подложил на этот раз? Лаврентий? Маленков? Не забуду ведь, если жив останусь…

Может, решил меня, как бывшего троцкиста? Да нет, тогда сразу бы… Я ж честно раскаялся и бывших своих всех поганой метлой… Или что Бухариным восторгался, в рот ему смотрел, во всем подражал? Так кто ж знал тогда, что он будет всего через пару лет врагом народа? И тогда я успел вовремя – все осознал, сразу включился, «фашистская бухаринская харя». И опять же, это бы припомнили, так в тридцать седьмом подмели бы.

Я ж всегда был за коммунизм! Хоть академиев и не кончал… пять классов – это в анкете, на самом деле две зимы всего лишь в школу ходил… Так ведь на мудрости всякие спецы есть, вон сколько расстреляли их как враждебный элемент, в одной лишь Москве, в мою лишь бытность Первым, а меньше их не стало, хе-хе… а вот нас, истинных, верных коммунистов мало, и каждый на вес золота! И дело наше руководить, не по уму, все знать невозможно – а по совести смотреть, чтоб за социализм было!

Что есть социализм-коммунизм? Так у Маркса… или у Ильича? В общем, написано: это где вся собственность общенародная. Как фабрика одна – и все на ней работники. От каждого по способности, каждому по потребности, и все довольны. Собственность мы, положим, уже всю… ну так, по мелочи, осталось. И что говорит марксистское учение? Что там у нас первично? Правильно, производственные отношения. А раз они у нас уже самые передовые, то всякое там «не хочу» искоренить – это плевое уже дело. Сегодня мы вынуждены «каждому по труду», и деньги еще в ходу, потому как если по потребностям, то вмиг все по углам растащат. Ну, это дело знакомое, по рукам загребущим бить. И углы личные резать без жалости, чтоб у каждого лишь от общества что-то было, и никак иначе!

Наверное, это поколение не переделать уже. Ничего, если прикинуть, как мораль общественная изменилась за тридцать лет всего, от тит титычей до энтузиастов… Еще лет через тридцать, значит, будут все уже сознательно, при коммунизме жить: на работу с песней, и блины с салом в награду. Нет, благосостояние можно и повысить, чтоб не в бараках жили, и чтобы здоровы-сыты-одеты все. И точка! Кто скажет «мое», давить без жалости. Тридцать лет такого формования – вот и будет из темной массы коммунистический народ!

Это я к тому, что мне надо срочно успех организовать, и чтобы с шумом и с наградами. Тогда вот так, сразу, тронуть не решатся, чтоб авторитет советской власти не подрывать. Вот только что тут сделать можно, здесь же кроме этой проклятой пустыни и нет ничего, верблюдов по ней гоняют басмачи бывшие. Работать их заставить на благо Советской Родины, чтобы все для фронта, все для победы! А что мне тут сказали, раньше Амударья в Каспийское море впадала, русло осталось сухое, это, значит, канал почти готовый, вот пусть они его дальше и копают! Лопатами всех обеспечить – и вперед, кто не хочет, тот враг народа. Как с врагами в военное время положено?

Как там у Маркса. Не ждать милостей от природы, а взять их самим? Канал по пустыне, и в стороны – да мы все эти Каракумы в сад цветущий превратим! Нет, сейчас, конечно, хлопок выращивать будем, чтобы для фронта, порох и взрывчатку из него. Ну а после – да хоть арбузы и виноград! Нет, это роскошь все же, а вот что бы такое, чтоб как пшеница, но росло бы вдвое быстрее и массой побольше? Память, память… Что там профессор, которого я в тридцать восьмом… Кукуруза, ценный пищевой злак. Ладно, отловлю еще ученых, прикажу выяснить и доложить. А сейчас – за дело!

Когда за мной придут, чтобы… Ежова год почти не трогали? Ну считай, полгода у меня есть. И народонаселение всей Туркмении… Сколько, кстати, его тут? Лопат на всех хватит?

Слава верному ленинцу Н. С. Хрущеву, покорителю и преобразователю природы!

А там, глядишь, на волне успеха снова наверх. И Хозяин еще настроение сменит… А вот та сука, которая на меня нашептала, очень может быть, в немилость попадет. А я узнаю, и тем более не забуду.

Вперед, Никита Сергеевич, за Родину, за Сталина, за коммунизм!

От Советского Информбюро. 27 октября 1942 года

Наши войска вели бои с противником в районе Сталинграда и северо-восточнее Туапсе. На других фронтах существенных изменений не произошло.

Партизан Владимир Н., вернувшийся из тыла противника, рассказал: «Недавно мне довелось побывать в деревнях Орловской области – Журиничи, Бугры и др. В этих деревнях были крепкие цветущие колхозы. Немцы дотла сожгли эти деревни. В колхозе им. Воздушного флота не осталось ни одного жилого дома и ни одной постройки. Колхозницы сами построили три сарая, в них разместилось все население – 76 женщин и детей. Как только гитлеровские мерзавцы проведали об этом, они согнали женщин и детей в один сарай и из автоматов всех перестреляли. На следующий день мы проходили через эту деревню. Кругом стояла зловещая тишина. В сарае перед нашими глазами открылось жуткое зрелище. В лужах крови валялись 75 изуродованных и обезображенных трупов. B живых осталась только одна 3-летняя девочка, чудом спасшаяся от расстрела. Мы ее взяли с собой и передали на воспитание советским патриотам».

Отряд норвежских партизан, действующий в провинции Финмаркен (Северная Норвегия), устроил недавно завал на дороге. Когда немецкая автоколонна сделала вынужденную остановку, норвежские патриоты открыли огонь из пулеметов и уничтожили 27 оккупантов.

Капитан 1-го ранга Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Воронеж»

Разведка на войне – это великая вещь! Особенно для тех, кто умеет ею распорядиться.

Читал в нашей истории про выход «Шарнхорста» в декабре сорок третьего. Когда он еще на якоре был, британцы уже радиограмму немецкую прочли: «катеру такому-то доставить командира на совещание в штаб». Было ли у нас там такое, не знаю. Зато сейчас и здесь – есть. Зозуля не только организовал полноценную службу радиоразведки, пеленгацию, перехват и расшифровку фрицевских депеш, он еще и целый отдел штаба создал, занимающийся обработкой информации, ее анализом, объяснением, прогнозом. С учетом наших компьютеров и особенности северного театра, где проводных линий мало и основная связь осуществляется через эфир, результат получился убойный, естественно, для немцев.

У фрицев вообще сейчас было ну очень весело. Поскольку реорганизация чего угодно во что-то иное всегда сравнима с пожаром и наводнением – а уж кригсмарине в ваффен-СС-марине? Вы считаете, у фрицев СС (это аналог нашей гвардии) самые надежные и боеспособные, лучше вооруженные и обученные? Щас! А что тогда элитные бойцы делали в охране концлагерей? И в чисто карательных командах?

Тут гораздо ближе аналогия, как ни кощунственно может показаться, с «особыми коммунистическими отрядами» самого начала нашей Гражданской. Те же, и взгляд свысока на армейцев, и много больший фанатизм, и размах задач – и на штурм шли в первых рядах, и конвойно-карательной работой не гнушались, «партийная армия». Но у нас их упразднили году в девятнадцатом, поскольку нормальной военной организации мешало. А у фрицев, выходит, так и осталось. Ну представьте, как если бы у нас, после того как большевики к власти пришли, они бы свою Красную Армию организовали, с новым порядком, чинами, мундирами и прочим – но и старая армия со всеми вековыми традициями, генералитетом и офицерами, знаменами и погонами никуда бы не делась; так бы и существовали две абсолютно разные вооруженные структуры, каждая со своими штабами, «вертикалью управления» и даже снабжением. Вот вам картина, что такое СС и вермахт. И когда Адольф сгоряча повелел реорганизовать кригсмарине в морское СС, это примерно то же, что у нас в восемнадцатом: старую армию распустить, новую создать. И это на фоне отношения «красных» к «белым» – простите, «черных» к «мышастым» как к потенциальным предателям, трусам и заговорщикам; железо никуда не денется, но вот людей трясти будут, мама не горюй!

Поскольку заменить в военное время весь личный состав невозможно по определению, то реально первое, что могли сделать фрицы, это назначить «комиссаров», совсем как в семнадцатом у нас. Вышло даже хуже, так как давать мандаты своим «матросам Железнякам» было слишком для прусского воинского духа, комсостав же весь был уже где-то занят; и набирали «дойче комиссаров» в основном из партийных функционеров среднего звена, с правом контроля и отмены приказа командира. Уже весело? Дальше, кого-то из их кадровых флотских уже загребло гестапо, усмотрев неблагонадежность. Еще веселее. Ну и главное, что просто стало бросаться в глаза, при всех фрицевских действиях на море, это боязнь принятия решений. Кто будет отвечать, случись что? Ну а бездействие, оно и есть без действа, за отсутствие и спроса нет.

А значит, мы, читая информацию об этом бардаке, могли чуток и обнаглеть. Пока у фрицев этот бедлам не завершится. Мы и обнаглели.

Нас сдернули с учений в Баренцевом море, где мы отрабатывали действия с эскадрой. Уже не три эсминца, а шесть: к «Гремящему», «Сокрушительному» и «Куйбышеву» добавились пришедшие по Севморпути с ТОФа. «Баку» вообще-то классом выше, числился лидером, но техника на месте не стоит, эсминцы военной постройки, как «Самнер» или «Югумо», по всем данным превосходили довоенные лидеры. Все отличие «Баку» от «Гремящего» – лишний пятый ствол главного калибра, так у «нарвиков» их столько же, и не стотридцатки, а шестидюймовые. Еще были «Разумный», однотипный с североморцами, и «Урицкий», один из последних «новиков» (при царе именовался «Забияка», успел войти в историю, стоя на Неве рядом с «Авророй» в ту самую ночь, хотя по Зимнему не стрелял). Шесть эсминцев, все боеспособные на СФ, кроме них еще оставались «Громкий» и «Грозный», стоящие на ремонте, «Карл Либкнехт», умудрившийся просачковать так аж до сорок пятого, и третий «тихоокеанец», «Разъяренный», на переходе погнувший винт. Шесть эсминцев и пять больших крейсерских подлодок – это были, по факту, главные силы Северного флота, собранные воедино. Мы отрабатывали две задачи: наведение эсминцев на вражескую лодку и совместные действия против конвоя, и если первая задача в общем доставила мало забот, то вот со второй пришлось повозиться. Слишком большая разница в скорости у эсминцев, даже у старых «новиков», и дизельных лодок под водой; и явно недостаточная была дальность наших средств связи. В то же время выгода согласованной атаки была огромной: эсминцы не давали врагу вести противолодочный поиск. Постепенно сложились две тактические схемы, реализуемые на технике этих времен. Или лодки атаковали первыми, и сразу после этого эсминцы, прежде державшиеся за горизонтом вне пределов видимости, спешили к месту боя, или же начинали эсминцы при развернутой завесе лодок на пути отхода противника, причем «Воронеж» играл роль как центра связи, управления и разведки, так и «быстроходного крыла» эскадры, способного быстро и скрытно выдвинуться в заданное место и нанести удар. Мы успели отработать почти все, когда получили приказ прибыть в Полярный, за подписью Головко.

Так «Воронеж» впервые в этом времени вошел в Главную базу Северного флота, встал на внешнем рейде пролива Перейма, втайне и темноте, после заката, чтобы не привлекать лишних взглядов. На берегу нас уже встречали, сам комфлотом и, к моему приятному удивлению, наш Большаков. После рапорта и приветствий состоялось совещание импровизированного штаба в составе Головко, Зозули, меня, Большакова, Котельникова, командиров эсминцев и лодок.

Как я догадывался, причиной, что нас так спешно дернули, оказались прочтенные фрицевские депеши. Три транспорта, уже груженные никелем и застрявшие в Петсамо по приказу «в море не выходить», так ждали на военных заводах рейха, что немцы решили рискнуть и завтра днем вывести конвой. Для прикрытия в море развернута завеса из восьми U-ботов, авиация в готовности, сколько ее осталось, до Нарвика идти предполагается или в светлое время суток, или в зоне контроля береговых батарей. После побоища в Порсангере немцы сильно напуганы и готовятся к драке. Вот только мы этого удовольствия им не предоставим. Если только как резервный вариант.

Подводные диверсы в этом времени уже были известны как блестящими успехами, когда итальянцы Борзеге прямо в порту Александрии взорвали два английских линкора, «Вэилент» и «Элизабет», так и полными провалами, когда пять японских мини-субмарин, атаковавшие Перл-Харбор одновременно с авиацией, лишь погибли бесславно, не добившись ничего. Проблемы были и в малой дальности подводных носителей, и в трудности ориентирования, и нахождения целей, и отсутствии надежного легководолазного снаряжения. Но семьдесят лет развития техники и тактики – разница огромная, и когда Зозуля, поближе познакомившись с Большаковым, понял и оценил, ЧТО ему досталось в наследство от потомков, то составил план (естественно, не вчера, но в ожидании случая, который так удачно представился).

Порт Лиинахамари стоит не на самом побережье моря, а в глубине узкого и длинного фьорда, милях в пяти. «Миноги» не дойдут, однозначно. Но есть еще «Сирена», которую мы в 2012-м зачем-то везли в дружественную Сирию. Дальний подводный буксировщик с запасом хода сорок миль. Внешне похож на обыкновенную торпеду калибр 533 (чем, по сути, и является), в которой, кроме всего прочего, заделаны кабины для двух водолазов в положении полулежа.

Я догадываюсь, чего стоила Зозуле баталия с армейцами, которые вовсю уже задействовали наших диверсов в боевой подготовке штурмовых групп. А также представляю все сложности доставки в Полярный выгруженного в Молотовске имущества, да и «Сирену» требовалось привести в готовность, зарядить аккумуляторы, проверить снаряжение. А еще необходимо задействовать авиацию, которая тоже должна будет сыграть роль. Организовать не просто быструю, а очень быструю дозаправку эсминцев и лодок топливом, а также авральную погрузку на «Воронеж» и «Катюши» боевых торпед вместо учебных болванок, обеспечить взаимодействие с батареями на Рыбачьем, чтобы не только не получить по ошибке от своих, но и быть прикрытым огнем, если потребуется. И еще, еще, еще… В общем, это и есть нормальная штабная работа, чтобы свои силы были развернуты в нужное время и в нужном месте, обеспеченные всем необходимым.

Главную роль предстояло сыграть «Воронежу»: не смогут лодки этих времен выпустить и принять на борт «Сирену» без переделки торпедных аппаратов. Поэтому нам предстояло подойти к Петсамо ночью, выпустить на глубине диверсов и ждать их возвращения. Эсминцы, находясь в море вне видимости с берега, должны будут по сигналу подойти и прикрыть нас сверху, если потребуется отбивать вражеских противолодочников. «Катюши» также должны развернуться в завесу вдоль побережья на случай, если попытка заминировать транспорты на стоянках не удастся – тогда предполагался плавный переход к «плану Б», повторению Порсангера (вообще-то большие лодки предназначались для дальних выходов, а здесь, буквально у линии фронта, в зоне обстрела нашей береговой артиллерии, справились бы и «малютки», но решающим было то, что у котельниковского дивизиона уже были отработаны связь и взаимодействие с нами). И «план Б» был весьма вероятен, так как Большаков получил строжайший приказ особо не рисковать, гибель или, не дай бог, плен кого-то из наших недопустимы абсолютно, вы нам тут очень ценны и нужны. Местных подготовить? Обязательно так будет, но сделать это за пару недель было решительно невозможно, так что для гарантии сейчас работать будут только наши.

Ну и завертелось в темпе вальса. Погрузка… а ведь еще до Петсамо бежать, хорошо, что ночь длинная; на случай, если не будем успевать, эсминцы должны обозначиться у Петсамо, в бой с батареями не вступать, лишь показаться: после того, что было у Порсангера, не дураки же фрицы, чтоб у них на виду конвой выводить! «Юнкерсы» налетят, так наш аэродром на Рыбачьем рядом, истребители прикроют. Драка будет неслабая, мне рассказывали, что тут в мае было, когда над парой мотоботов полторы сотни самолетов бились с обеих сторон. Но лучше все же, если мы успеем.

Мы успели. Хотя пришлось идти почти на полном. А мне так и не удалось поговорить с большаковцами, спящими в каютах: было необходимо дать отдых ребятам хоть на несколько часов. Надо было подойти на пятнадцать миль к цели, а лучше ближе, чтоб был запас. Возле побережья мы сбавили ход и теперь буквально ползли, прощупывая перед собой импульсами ближней ГАС рельеф дна или мины. Наверху была волна, еще не штормило, но приближалось – и нам это было на руку: фрицевские катера в море не сунутся, и в любом случае акустикам будет слышно нас плохо. Помогало, что Петсамо – это в том мире наша Печенга, места знакомые, изученные насквозь, в том числе и с глубины.

– В этот раз без самодеятельности, – сказал Большаков. – Пришли, поставили, ушли незаметно.

Сам он не шел, получив категорический запрет из Москвы как условие, поставленное Зозуле при дозволении операции. Для «Сирены» выделили два экипажа: основной, Валентин и Вася Гаврилов, и резервный, Шварц с Рябым. Валентин, на Хебуктен не ходивший, рвался в бой, но выбрали его не за энтузиазм, а оттого что он был лучшим водителем «Сирены». До цели – тринадцать миль. Все в лодке стоят по боевой тревоге. Наверху тихо. Мы слышали винты эсминцев в двадцати милях к северу. А у фрицев все спокойно.

«Сирена» выскальзывает из аппарата. Совсем как торпеда, несущая врагу смерть, – но должная после вернуться на лодку. Теперь вся надежда на безотказную работу техники, на точность навигации и, конечно, на выучку наших парней. Матчасть, как клялся Большаков, вся проверена, и задача знакомая: им приходилось уже идти в Печенгу в том времени, «минировать» корабли на рейде, не сомневайтесь, Михаил Петрович, в каком-нибудь Скапа-Флоу были бы и сомнение, и мандраж, а тут не впервой, не заблудимся. Цели искать особо не надо – вот снимок авиаразведки, где они в гавани стоят, два у причалов, один на рейде, и какая тут ПДС, в эти времена, сети на бонах натянули, «Сирена» свободно в ячейки пройдет, а больше и нет ничего, ни специальных ПДС-ГАС высокого разрешения, ни подводных телекамер, ни хитрых датчиков, ни обученных бойцовых дельфинов, ни подразделения контрспецов, как мы, наготове. Ну а если нас не увидят и мы не заблудимся, то значит, вернемся!

Но все же три цели! Как было бы хорошо, если б иметь не один буксировщик – но делать нечего. Ребятам дано указание не увлекаться и следить за воздухом и зарядом батареи. И если не будет хватать, возвращаться, не стремиться «уничтожить любой ценой», вас заменить будет некем, ну а против фрицев сразу вступит «план Б».

Медленно тянется время в полной тишине. Я не ожидаю услышать взрывов на рейде – лишь на самый крайний, последний случай. Потому что задумано, что транспорты взорвутся завтра, уже после выхода в море. Атака подлодки или минное поле – пусть фрицы думают что хотят. Но только не истину, потому что если все удастся, наши диверсы еще посетят Петсамо. Хотя бы после прихода конвоя из Германии, к которому мы готовились, – если кто-то все же прорвется в порт, добить прямо у причала или на рейде.

Время! Включаем «маячки». Акустикам – слушать! Все было тихо. Услышали бы мы отсюда, если б там, на рейде, кого-то глушили глубинками? Пожалуй, что да.

– Есть ответ! Пеленг… дистанция…

Наши возвращаются. На «Сирене» тоже есть ГАС, могут использоваться и как средство связи. Короткий импульс, направленный в секторе, фрицы не заметят. нет еще тут аналогов «мини-СОСУС», стационарных датчиков у входа в базу.

Принимаем. Переднюю крышку аппарата открыть, «Сирена» втягивается внутрь, крышку закрыть, аппарат осушить, заднюю открыть, «Сирену» – в отсек, раскрепить на стеллаже. Вернулись! И на вопрос Большакова по «Лиственнице» «Как?» – ответ: «Все штатно!» – «Сколько?» – «Все три! Только замерзли, согреться бы…»

Поставили все три одним экипажем? Если все пройдет, дам представление на Героев. Заслужили.

Все штатно. Значит, не было никакого Голливуда с погонями и стрельбой, а просто тихо и незаметно прошли по программе, заложенной в бортовой навигатор, до места стоянки выбранной цели. Затем работа – поставить «Сирену» на автоматическое удержание глубины, переключиться с бортового кислорода на аппараты, откинуть фонарь и выйти в воду. В темноте вскрыть носовой контейнер, извлечь мины, прикрепить на магнитах к днищу судна (нет обрастания корпуса в полярных морях). Активировать взрыватель (на время и на попытку отделения мины от днища). Вернуться к «Сирене», привести все в походное положение, проверить воздух и заряд и принять решение: идти к следующей цели или домой. Хорошо, есть навигатор. Что будет, когда электроника сдохнет и придется вот так идти по вражескому рейду, пользуясь лишь компасом и счислением пути? Но пока преимущество наше, а вот у этих конкретных фрицев не будет уже никакого «потом».

Всего лишь несколько часов в ледяной воде, в едва обогреваемой кабине, где невозможно повернуться, с минимальным запасом воздуха. Без всякой стрельбы, но… Война – это не красивые киношные бои, это прежде всего огромный и тяжелый труд, как копание траншей, «от меня и до ужина», и ползание на брюхе по грязи – и много того, за что на «гражданке» нормальный человек не взялся бы ни за какую плату. Тут же – не за плату, а за жизнь. Если не повезет, то за свою, а если все будет как положено и задумано, то за жизнь врага.

Большаков не вытерпел, лично идет в торпедный отсек. Ну а я даю команду «домой». Отойдя к норду, обмениваемся позывными с эсминцами. Докладываем о результате. В принципе можно уже на базу, но… Приказ был «по возможности убедиться в успехе». А вдруг мины не сработают или наши по ошибке прилепили что-то не на цель, а на какую-то баржу? Фраза «по возможности», странно выглядящая в военном приказе, означает, что решение принимать мне, по обстановке и на месте.

Обстановка дозволяет, и мы решаем подождать. Эсминцы можно отпустить – не совсем, а чтобы оттянулись к Рыбачьему, все ближе к нашим аэродромам, да и зенитки с берега достанут, смогут их прикрыть. С другой стороны, при их скорости, это тоже не расстояние, если понадобятся, подойдут очень быстро.

Отошли на глубины, у входа в Варангер-фьорд, как раз посреди между полуостровами Варангер и Рыбачий. Двести с гаком – уже можно развернуться. Ныряем на полсотни, слушаем. Нас тут не засечь – и мы пока никого не замечаем.

Полдень. Множественный шум винтов с веста и зюйд-веста. Опознание по сигнатурам – все те же 800-тонники. Судя по маневрам, ведут противолодочный поиск. Идут группой к норду, прочесывая район. Судя по курсу, должны пройти мимо нас примерно в двух милях. У нас нет приказа ввязываться в бой. Но уж очень хорошо идут, как на полигоне! А зачем, собственно, бой, если есть возможность нанести врагу ущерб и уйти? Ведь клюнут!

– Боевая тревога! Торпедная атака. ТриЭс, зарядить ЭТ-80, бесследные.

Осторожно продвигаемся вперед. Успеваем выйти на позицию залпа. БИУС выдает данные для стрельбы. Как красиво идут, стадом, есть шанс достать двоих или даже троих, а уж в одного точно не промахнемся! Залп – и сразу вниз, на двести, скорость десять, отворот на норд-ост. Слышим два взрыва. Неужели все ж дуплет – залп был веером, с углом растворения четыре, на такой дистанции обе в одну небольшую цель – это маловероятно? Но всплывать под перископ будет уж слишком – уходим к Рыбачьему, к своим.

Фрицы задергались. Судя по шумам, их осталось трое или четверо. И слышны еще винты с веста. Все же бесследные торпеды – это вещь: даже если засекли акустикой, уклонение рассчитать трудно. Но направление, откуда стреляли, все ж определили. Так что идут в нашу сторону, догоняя, ход у них шестнадцать или восемнадцать, в зависимости от модификации, «35», «38», «40». Не думаю, что для нас есть серьезная опасность, не будут фрицы бомбить на глубину двести, нет таких рабочих глубин у лодок этой эпохи, а выше нас пусть рыбу глушат, не жалко. Но лучше все ж подстраховаться. ТриЭс, зарядить имитатор, курс 350, глубина 40, скорость 4, пуск!

Фрицы, естественно, клюнули. Ну не было в эти времена такой техники, чтоб двигалась и шумела, давая однозначный акустический сигнал как подлодка! И вцепились в обманку, как бультерьеры, заходя в атаку и раз за разом сбрасывая серии бомб. Имитатор, рассчитанный как раз на такое обращение, продолжал идти, издавая шум лодочных винтов. К фрицам, судя по шуму, подошло подкрепление: число сброшенных бомб уже перевалило за сотню. Не завидую рыбе, сколько ж ее наглушили?

А мы уверенно отходили на ост-норд-ост на глубине сто пятьдесят. И звуки баталии становились все дальше, на левой раковине, смещаясь за корму. Как только обогнем Рыбачий – туда фрицы точно не полезут, под наши батареи – всплывем под перископ, выдвинем антенну, а то Зозуля, наверное, волнуется.

Мы вели себя, как привычный охотник-одиночка. А это было уже не так.

– Шум винтов с оста! Наши эсминцы идут полным!

Что должен был подумать Зозуля, перехватив азартный фрицевский радиообмен: «Засекли русскую подлодку, добиваем»? Зная, что кроме нас других наших лодок в этом квадрате нет, и строжайше предупрежденный, что К-25 погибнуть не должна ни в коем случае? И как он должен был поступить? Вот именно…

Британская военная миссия, Мурманск

– Ну что у вас на этот раз, Дженкинс? Судя по вашему виду, вам удалось наконец добыть самый-самый главный русский секрет? Узнать, как русские перетопили весь германский флот за пару месяцев. Выкладывайте очередную вашу версию, только коротко и ясно.

– Вот, сэр! Извольте взглянуть.

– Что это?

– Фотография, тайно сделанная одним из моих агентов. Подробности неважны, сэр. Существенно лишь то, что русские называли это «учебным имуществом». И это похоже на правду, сэр!

– Ну это еще может быть средством для доставки разведчиков-диверсантов. Итальянцы применяли нечто подобное еще год назад. И тоже двое легководолазов – правда, они сидели верхом на торпеде. А отделяемая носовая оконечность несла заряд.

– Теоретически это возможно, сэр. Но если рассудить логически… Прежде всего заметьте, что Роял Нэви отказался от подобного по одной очень весомой причине: ограничения массы и габаритов слишком снижают боевые качества. Мы нашли гораздо более перспективным класс мини-подлодок. Согласитесь, что тайные операции не настолько часты, чтобы стандартизировать технику для них с обычным торпедным оружием! А тут, обратите внимание, сэр, даже блистеры для голов водителя и инструктора могут утапливаться в корпус! Что сделано явно для того, чтобы этой «торпедой» можно было стрелять так же, как любой другой, из любого торпедного аппарата, любого корабля и подлодки. Это при том, что русские до сего дня не были замечены не то что в массированном, но даже вообще в каком-то использовании подводных коммандос! А вот успехи, показанные русскими за последнее время, просто бросаются в глаза. В том числе и абсолютно не объяснимые иначе атаки торпедами субмарин под водой – о чем прямо свидетельствуют последние радиограммы с погибших U-376 и U-703.

– То есть вы считаете… Но это же дикость!

– А русские – это азиаты, сэр! У них совсем другое отношение к жизни и смерти. Японцы при штурме Сингапура, в Малайе и Бирме использовали смертников для проделывания проходов в наших минных полях. А русские, как известно, считают героями тех, кто лег на амбразуру или направил на врага горящий самолет.

– Хм… По психологии это на русских действительно очень похоже.

– Это весьма логично объясняет все происходящее, сэр. И то, что всю программу у русских курирует НКВД, а не флот. И внезапность русских успехов – если первая партия этого оружия появилась у них в конце июля. И резко возросшую эффективность их ПЛО – если такую торпеду сделать управляемой и по глубине, субмарине не увернуться. И необычную меткость их стрельбы – представьте, как это, попасть «Шееру» точно по винтам. И сравнительно малую мощность взрыва: судя по повреждениям того же «Шеера», можно допустить, что заряд тут действительно ослаблен. И гибель сопровождающей «Тирпиц» эскадры, уничтоженной, как показали немцы, практически одним торпедным залпом.

– Но по «Тирпицу», как, впрочем, и до того по «Лютцову», стреляли чем-то более мощным?

– Можно предположить, сэр, что у русских есть модификация с уменьшенной дальностью хода, облегченной батареей аккумуляторов, но большим зарядом.

– А при чем тут тогда сдавшаяся U-601, которая якобы и торпедировала «Шеер»?

– Мы не знаем подробно, как там все происходило. Возможно, Петеру Грау был предъявлен некий ультиматум и продемонстрированы возможности нового оружия. После чего он благоразумно спустил флаг.

– Позвольте мне еще побыть «адвокатом дьявола», Дженкинс. А как быть с поиском цели? Что вообще можно разглядеть через блистер торпеды, несущейся на глубине? Как наводить?

– А поиск цели и не нужен. Все ж предполагается, что было грубое наведение, надо лишь чуть поправить курс на последней стадии. Для этого достаточно иметь самый примитивный и маломощный асдик или даже шумопеленгатор: как нам удалось узнать, большинство немецких кораблей было поражено в винты или машины. Наконец, против субмарин – да хоть обычный прожектор, на малой глубине все будет видно хорошо. Можно также предположить, что в режиме ПЛО скорость намного меньше – достаточно для перехвата субмарины, крадущейся под водой на четырех узлах.

– Разумно. Но все же трудно понять, как там вообще может разместиться человек.

– Фраза, сказанная одним из русских матросов, сопровождавших груз своему товарищу, «попадешь в НКВД, тебе ноги отрежут и туда тебя засунут».

– Ну это уже слишком. Даже для русских. Как в дешевом романе.

– У нас на улице жил калека, бывший солдат, которому в Великую войну под Соммой оторвало обе ноги выше колен. Он ездил на тележке, отталкиваясь руками от мостовой. Что, если здесь НКВД собрало таких же искалеченных матросов или солдат, желающих отомстить, пусть даже ценой жизни? Если это так, то русские нашли очень удачный ход, сэр. Разменять одного негодного к службе, по сути человеческий шлак, на вражеский корабль. Также можно допустить и привлечение осужденных, угрожая их семьям. Ты соглашаешься, тебя обучают и сажают в торпеду – зато твоя жена и дети не будут ни в чем нуждаться. Отказываешься – их казнят вместе с тобой, ведь только у русских есть понятие «член семьи врага народа». Эти детали могут объяснить, например, разницу в зарядах торпед – если есть вариант с уменьшенной кабиной, в пользу боеголовки. Но это лишь предположения, сэр. Недостаточно информации. Вот если удастся рассмотреть подробнее…

– Что ж, на этот раз я вами доволен, Дженкинс. Ваш рапорт в Адмиралтейство я отошлю. Вот только что с этим делать Британии? Пока русские бьют немцев – но что будет, если после они слишком много возомнят о себе?

– Тут два варианта, сэр. После окончания войны на какой-нибудь конференции по разоружению запретить подобное бесчеловечное оружие на вечные времена. Или же… Согласитесь, сэр, это чертовски прибыльно: разменивать вражеский корабль на одного человека?

– Ни один британец никогда не согласится ни с чем подобным!

– Два способа найти добровольцев я уже указал, сэр.

Капитан 1-го ранга Зозуля Федор Владимирович.

Эсминец «Гремящий»

Как сказал кто-то из великих, в мире нет ничего красивее танцующей женщины, скачущей лошади и корабля на полном ходу. Не помню только, кто конкретно.

А уж дивизион эсминцев в атаке…

При том что всего минуту назад мне было не до лирики. Потомки уверяли, что ПЛО нашего времени им не опасно – и вдруг немецкий радиоперехват, что в районе действия К-25 фрицы кого-то прихватили и добивают. И на старуху бывает проруха – меня чуть кондратий не хватил, если учесть, что на участии сверхподлодки настоял персонально я, под свою ответственность, что после со мной и всеми виновными сделает товарищ Сталин, лично со мной говоривший по ВЧ, об этом не хотелось и думать!

Неужели потомки оплошали, и их зажали на мелководье? Подтверждение, что нет оружия всесильного и неуязвимого, на самоуверенности погореть может любой!

Но переживать будем после. Пока ничего еще не решено. А уж отомстить, даже в худшем случае, – это святое (и вину хоть как-то смягчит). Вылетаем из-за Рыбачьего на полном ходу и видим: по курсу чуть слева, вест-зюйд-вест, четверо фрицев кого-то бомбят глубинками. Далеко на вест, от Варде, подходят еще четверо, пока лишь мачты над горизонтом видны. И на зюйд, от Петсамо, тоже кто-то, но слишком далеко.

Будь у нас время, я устроил бы правильный морской бой. У нас дальнобойность больше и ход тридцать, против фрицевских шестнадцати: можно лечь на циркуляцию, удерживая фрицев в центре, и расстрелять их с дистанции, с которой они не могли бы даже ответить. Но они кого-то там бомбили, и надо было согнать их с того места немедленно, любой ценой. И мы пошли прямо на них, в атаку, на группу фрицевских тральщиков, как если бы там был линкор, – развив максимальную скорострельность и готовясь к торпедному залпу.

И тут, из радиорубки: связь с К-25! Мы к осту, позади вас, в порядке. Ё-мое, гора с плеч! Кого же там фрицы долбят? «Катюши» еще утром отошли. Или немцы свою лодку по ошибке прижали? А может, все-таки наши, кто должен у Варангер-фьорда быть?

Приказываю: К-25 в бой не вступать, держаться за нами, следить за ПВО и ПЛО, сейчас от их локаторов пользы будет больше, чем от торпед.

Красивы эсминцы в атаке, а результат еще краше. Сразу два фрица взлетели, поймав наши торпеды, другие два горят, уже почти не огрызаясь, с самого начала все было ясно: у нас огневая мощь втрое больше, и это без учета «новиков». Проходим мимо, так близко, что от нас стреляют уже зенитки, семьдесят шесть и тридцать семь миллиметров, и даже ДШК. Сигнал «Куйбышеву» и «Урицкому» добить подранков, а сами идем полным навстречу западной группе, которая от Варде. Ошиблись фрицы, вам надо было сразу назад, успели бы укрыться под своими батареями, а сейчас стотридцатки до вас уже достают, вот и накрытие, тральцы – не миноносцы, резво бегать не могут. И помощь вызвать хрен вам – на «Куйбышеве» глушилку включили еще в самом начале боя.

Один взорвался. Глубинки рванули? Другой отстает, избитый больше всего, сосредотачиваем на нем огонь, он наконец зарывается в волны. Последние два, пользуясь этим, успевают проскочить к своему берегу, горящие, побитые, но еще держащиеся на воде.

Поворот к зюйд-осту. Что за черт? Южная, «петсамская» группа не только не бежит, но и пытается атаковать «Куйбышев» с «Урицким». Нас, что ли, не заметили или не разобрались? Тем хуже для них. Мы у них на фланге, сейчас отрежем путь отхода. Вот повернули, но уже не успеете, всех, может, и не утопим, но половину точно, даже не смешно это, пять охотников против шести эсминцев.

Они тоже, конечно, огрызаются, с каждого тральщика – по две сотки, с охотников – одна-две «восемь-восемь». Но за нас, во-первых, лучшие СУО (системы управления огнем), а значит, гораздо большая меткость. А во-вторых, как сказали бы потомки, положительная обратная связь: с каждым нашим попаданием ответный огонь все слабее. Живучие, однако горят, причем два из них очень сильно, но пока не тонут.

Радио с К-25: цель воздушная, групповая, пеленг 280, дистанция сто миль. Очевидно, «юнкерсы» с Хебуктена. Взлетели лишь сейчас, вместо того чтобы в самом начале боя, – вот что значит радиоглушение: пока те два недобитых у Варде до берега добрались, пока связались, мы уже почти закончили. Передаю вызов нашим истребителям на Рыбачьем. Им лететь ближе, так что успеют нас прикрыть.

А нам что делать? Спешно отходить, раз уж появились люфты? До первого налета все равно не успеем. Солнце сядет в три пополудни, меньше чем через час. А на Хебуктене остались пилоты – сплошь «зелень», спасибо потомкам, ночью летать не обучены, поэтому второго налета можно не ждать, причем с очень большой вероятностью. Так что продолжим и закончим здесь. О, вот один из охотников уже ход потерял, «новикам» добить, работаем остальных.

Я вам, фашистские собаки, покажу, кто в нашем море хозяин! Вы у меня из порта с оглядкой высовываться будете и вдоль берега ползать, боясь чихнуть!

Вот это и есть настоящая морская война! В которой все идет, как надо.

Нарвик, штаб «адмирала Арктики», вице-адмирала Августа Тиле

– Итак, герр Тиле, что мне докладывать в Берлин? Что ваш так называемый «Арктический флот», несмотря на все принятые меры и милость фюрера, остается сборищем трусов и бездарей? Или того хуже, шайкой предателей?

– Герр группенфюрер, смею заметить, что флот не давал повода для столь гнусных подозрений! Флот сражался и сделал все, что мог. И не наша вина, что его сил в последнее время явно недостаточно, да и удача отвернулась…

– Это не ответ, герр Тиле! Насчет сил недостаточно, так вам напомнить, какое было соотношение у нас с англичанами в сороковом? Во сколько раз наш флот был слабее британского, но умение, быстрота и натиск позволили нам вышвырнуть британцев из Норвегии, как паршивых собак? А вот касаемо удачи, тут интереснее. Сначала русские или британцы наносят невероятно удачный бомбовый удар по Банаку – просто идеально выбрав время и цель. В это же время подводная лодка U-703, несущая дозор на том участке морского пути, исчезает бесследно, послав крайне непонятную радиограмму. Русско-британская эскадра подходит к самому берегу и ждет наш конвой как раз ко времени, когда он должен подойти. Нанеся удар, не отходит в спешке, а основательно добивает уцелевших, будто зная, что никто им не помешает. Затем пропадают еще две подлодки, правда, командир и кригскомиссар одной из них спасены, и рассказывают всякие невероятные вещи. И еще один бомбовый удар по Хебуктену, и снова в идеальный для врага момент. Слишком много совпадений, герр Тиле, чтобы отнести к удаче…

– Это могла быть утечка информации, непреднамеренная. Перехват наших радиограмм.

– Герр Тиле, шифр был оперативно сменен за три дня до удара по Банаку. Вы считаете, что за этот срок можно накопить достаточный объем перехваченных текстов для расшифровки? Наши эксперты авторитетно утверждают, что такое невозможно. Но продолжим. Вам передается приказ любой ценой обеспечить переход в рейх транспортов с никелем. И буквально в последний день в порт проникает русская подлодка, топит все три транспорта и уходит не обнаруженной. Как вы это объясните?

– Русские нас переиграли. Никто не ждал от них такой хитрости и невероятной согласованности. Выход кораблей на противолодочный поиск перед отправкой конвоя – это рутина. И лодка могла ждать заранее, на грунте, и проскочить внутрь, когда боновые ворота были открыты. Но вот выйти назад, после атаки… Русские эсминцы атаковали противолодочников среди дня, почти в виду берега, у наших баз. Причем последним двум позволили уйти. Вероятно, когда они возвращались, снова открыв боны, лодка выскользнула наружу. Другого объяснения нет. Или русским просто невероятно повезло.

– И пятнадцать тысяч тонн концентрата, продукция рудников за почти два месяца, лежат на дне моря. Остается вопрос: как русские смогли так точно все рассчитать? Да, что там у вас за непонятные проблемы со связью? Когда ваши корабли и штабы вдруг в самый важный момент оказываются и слепы, и глухи?

– У русских появилось какое-то новое средство. И они научились…

– Тогда отчего же этого нет на фронте, герр Тиле? Солдаты фюрера стоят сейчас под Сталинградом, и нигде, подчеркиваю, нигде русские не показали ни особых военных талантов, ни технического превосходства! Чисто восточное упрямство, даже в безнадежной ситуации, есть, но ведь это совсем другое, к нашему делу не относящееся… И только против вас, герр Тиле, какие-то особенные русские. По-вашему, я должен в такое поверить?

– Что вы хотите от меня?

– Только исполнения вами своего долга. Мы начнем самое тщательное расследование – с допросами, с изъятием любых документов, а также людей, если это будет необходимо. И я очень надеюсь, что, невзирая на это, ваш штаб будет работать с прежней отдачей – во избежание выводов… Я хоть и генерал, но все же полицейский, и мало смыслю в ваших морских делах. Уверяю, что ни вам лично, ни кому бы то ни было не следует ничего бояться – если вам нечего скрывать. Ну а измену или малодушие и надлежит выметать железной метлой, разве вы не согласны, думаете иначе?

От Советского Информбюро, 28 октября 1942 года

В течение 28 октября наши войска вели бои с противником в районе Сталинграда, северо-восточнее Туапсе и в районе Нальчика. На других фронтах существенных изменений не произошло.

За 28 октября нашей авиацией на различных участках фронта уничтожено 9 немецких танков и бронемашин, до 20 автомашин с войсками и грузами, взорван железнодорожный эшелон с боеприпасами, подавлен огонь 6 артиллерийских батарей, рассеяно и частью уничтожено до батальона пехоты противника.

В районе Сталинграда наши войска вели упорные бои с пехотой и танками противника, пытавшимися вернуть утраченные 26 октября позиции. Наши бойцы отбили атаки гитлеровцев. Лишь на одном участке противнику удалось продвинуться на 100–200 метров. Рота немецкой мотопехоты полностью уничтожена. В результате боев противник понес большие потери. Только артиллерийско-минометным огнем и действиями нашей авиации уничтожено 12 рот немецкой пехоты, до 30 танков, 90 автомашин, подавлен огонь 17 минометных и 18 артиллерийских батарей. Наши летчики и зенитчики сбили 15 немецких самолетов.

Капитан 1-го ранга Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Воронеж»

– Больше никогда так не делайте, не предупредив заранее, – только и сказал мне Зозуля на «разборе полетов». – Я чуть не поседел.

Он был абсолютно прав. Атака сторожевиков, прошедших бы мимо, это еще ладно, но явная перестраховка – потратить имитатор, чтобы не дать фрицам даже теоретического шанса. Пуля дура, так ведь и глубинка тоже: сработает не на установленной глубине, а на двухстах, а мы как раз там. Помня постоянное «не рискуйте, вы нам живыми нужны», решил «как лучше», вышло же «как всегда». Кто ж знал заранее?

– Да ладно, победителя не судят, – ответил Головко. – Подводники вам лишь спасибо скажут огромное. У фрицев теперь фактически нет конвойной флотилии!

Да уж… В активе: одиннадцать противолодочников утоплено. Еще один у Варде выбросился на берег, и то, что его разобьют осенние шторма, намного более вероятно успешной операции по спасению. Ушло три, все сильно битые, горящие и наверняка с потерями в командах. У нас пострадал больше всех, как ни странно, «Урицкий», получивший прямое попадание 88-миллиметровым снарядом, и «Разумный», надстройки которого обдало очередью из «фирлинга». Еще «Сокрушительный» и «Баку» имели легкие повреждения от осколков, но там обошлось без жертв, лишь несколько раненых. Четверо погибших на «Урицком» и девять – на «Разумном», которым к тому же повезло не считаться «пропавшими без вести», а быть похороненными с почестями в родной земле, это много или мало? Если сравнивать с фрицами, у которых погибло, наверное, под тысячу, считая, что экипаж 800-тонника, грубо говоря, сотня (в разных модификациях, от 84 до 119), а на охотниках меньшего размера где-то полсотни, – одиннадцать вымпелов утопли вчистую, причем подобрать с них фрицам никого не удалось, да и на ушедших наверняка были потери, то это на удивление мало. А для родных тех, кто получил похоронки на сына, мужа, брата? Ну не пехотный я полковник, для которого сто убитых – это статистика, приемлемая цена за победу. В экипаже, если это хороший экипаж, надо знать всех – и не только по имени и в лицо.

Еще фрицы потеряли семь «юнкерсов»: четырех завалили истребители, двух – корабельные зенитки, и в одного, не утерпев, пустили «Иглу» наши с «Куйбышева». И еще пять «мессеров» из числа появившихся в разгар избиения «лаптежников». Нарушение радиосвязи и отсутствие взаимодействия очень сильно помешало не только фрицевским морякам, но и люфтам. Мы потеряли сбитыми двух «ястребков», но летчиков успели выловить вместе с несколькими немецкими пилотами и матросами со сторожевиков, так что у разведотдела прибавится работы. И транспорты с никелем, как мы узнали из радиоперехвата, благополучно взорвались и утопли, и теперь у фрицевской промышленности, я надеюсь, возникнут какие-то проблемы.

В чистом пассиве: потраченный имитатор, «Игла», а главное, то, что транспорты взорвались в порту. И если фрицы поднимут их или хотя бы обследуют водолазами, то поймут, что не подлодка тут работала, что создаст для «большаковцев» очень большие проблемы, когда они решат снова наведаться в Лиинахамари или любой другой фрицевский порт.

Хотя что по большому счету фрицы смогут сделать? В спешном порядке создать ГАС-ПДС? Самое реальное – усилить боны на входе рыбацкими сетями, конфискованными у тех же норвежцев. И дать каждому вахтенному на любом корабле в базе по ящику гранат, чтоб кидать за борт на каждый подозрительный всплеск. А еще выделить солдат или егерей для охраны побережья. Что будет даже хорошо, ведь снять людей и вооружение фрицы могут лишь с фронта (а уж мы позаботимся, чтобы подкреплений извне к ним не пришло).

Да, погорели фрицы на том, о чем предупреждал еще Алексей Николаевич Крылов (который не баснописец, а кораблестроитель). Флот есть не масса кораблей одного класса, а сбалансированное целое, перекос ни в какую сторону недопустим. Огромное количество миноносцев не сможет противостоять миноносцам же, поддержанным крейсерами, а крейсера не вытянут против линкоров. И если гениальный фюрер не понимает, что надводный флот не может быть заменен даже громадным числом подлодок, это исключительно его проблемы…

– И наши тоже, – заметил Зозуля. – Вы, Михаил Петрович, спасибо скажите, что без потерь обошлось. Если бы даже пара эсминцев получила серьезные повреждения, это бы никак не компенсировал и десяток их утопленных корыт. Чем бы мы встречали из Германии конвой, в котором, по разведданным, будут в охранении кроме нескольких «нарвиков» еще как минимум один тяжелый корабль? Верю, что даже «Шарнхорст» вместе с «Ойгеном» вы утопите, а дальше что? Если необходимо, чтобы ни один транспорт не дошел? Все силы потребуются, какие есть, и если бы «Разумный» или «Гремящий» отправился в ремонт, это было бы катастрофой. У нас ремонтные мощности, не как в ва… надлежит иметь флоту. «Либкнехт» с прошлого года у стенки стоит, и с «Разъяренным» тоже неясно. А у фрицев все верфи в исправности, корабли только перевести. Не можем мы позволить себе иметь равные с ними потери.

Да уж… Еще и Кириллов озадачил – уже на борту «Воронежа»: товарищи потомки, что в вашем времени было известно про визит немецкой делегации в Тулон? Это где битые французы через месяц самоутопятся? А что, был какой-то визит какой-то делегации? Да, сразу несколько высоких чинов СС и кригсмарине посетили Тулон, о чем-то беседовали с французами, а еще до того там была замечена активность фрицевской разведки, особенно даже не прятались. Еще в Тулоне вдруг возникло то ли общество, то ли организация, «Карл Великий», ну, в общем, немцы и французы, мир-дружба, один когда-то народ. Причем входят в него как матросы, так и немалые чины, а вот чины, имеющие что-то против, чинами быть перестали: сразу на нескольких кораблях и в береговых частях сменилось командование, понятно, на кого.

Саныч честно просмотрел свои базы данных на компах. Не было в нашей истории этих событий! Простите, а этот «Карл Великий» по всей Франции действует, хотя бы южной, Виши – или исключительно в Тулоне? Ах, во французском флоте – на его базах, среди личного состава? Ну тогда ежу понятно, к гадалке не ходи – высока вероятность, что двадцать седьмого ноября флот французский не самозатопится, а флаги со свастикой поднимет; в нашей истории немцы, захватывая Францию, никакого интереса к флоту не проявили, когда в Тулон вошли, то не знали совсем, где и что находится, даже мешать не пытались французам корабли топить, причем буквально у них на виду. Сейчас значит, кто-то умный в Берлине озаботился заранее. Стоп, в нашей истории немцы в Виши вошли в ответ на десант союзников в Северной Африке, импровизировали на ходу. А сейчас, выходит, они или знают, что будет, или независимо от того, планируют на флот руку наложить?

Но ведь флот битым французам в сороковом оставили, чтобы бывшие их колонии, половина Африки плюс Индокитай, и что-то где-то еще, не достались англичанам, а остались под юрисдикцией нейтрального Виши, если уж самому рейху не дотянуться, сил удержать нет. И если немцы сейчас приберут французский флот, завтра же английские войска и английские чиновники появятся не только в Сенегале, который де Голль и так уже в «Свободную Францию» увел, но и в Марокко, Алжире. Вряд ли фрицам это понравится – если они не сговорились с британцами. Или махнули рукой на «мировое господство», поняв, что уже не до жиру. Или… Да мало ли что могло быть в большой политике, что фрицы могли предложить французам и англичанам против нас!

Про французов в Отечественную все «Нормандию-Неман» вспоминают. А я вот – рассказ деда, воевавшего на Балтфлоте, о выставке трофейного вооружения в сорок четвертом, когда блокаду сняли. Там стояла крайней одна из французских тяжелых гаубиц, калибром пятьсот двадцать[36]. Именно так – у линкоров калибр, «Марат» триста пять, «Айова» четыреста шесть, «Ямато» четыреста шестьдесят, а у французов был такой, укрепрайоны готовились проламывать по образцу Вердена, и все это богатство петухи ощипанные немцам сдали в исправности. Там же, на выставке, были и другие французские стволы, линкорного калибра, и еще чешские, а собственно немецких меньше всего среди осадных жерл, которые по Ленинграду стреляли. Да ведь и «Нормандия-Неман», о чем наши отчего-то не вспоминают, после сорок пятого воевал не где-нибудь, а в Индокитае против наших «товарищей Вань» (или не было еще их там в начале пятидесятых?).

Ладно, это лирика. Конкретных же вопросов, могущих коснуться лично меня и «Воронежа», два. Первый: могут ли фрицы, захватив французский флот, быстро обеспечить его экипажами? Вообще-то они танковые дивизии во время войны формировали, не думаю, что обучить матроса или даже старшину сложнее, чем танкиста. А офицеров нужно не так уж много. Да и французы тот еще народ! Это после победы все у них сразу вписались в Сопротивление, а если прочесть, что у них творилось прежде? В тридцатых годах во Франции было почти то же, что и у соседей за Рейном: и с факелами маршируют, и еврейские магазины с синагогами громят, и коммунистов с евреями бьют – вот только «горючего материала» было все же меньше, Франция ту войну выиграла, хоть и по очкам. Зато главой у тамошних фашистов не какой-то ефрейтор, а целый маршал Франции, герой войны Петен, который к тому же популярен был, как у нас Георгий Константинович Жуков. А сами западные историки одной из главных причин столь быстрого поражения Франции в сороковом называют то, что французские генералы и власть были гораздо больше обеспокоены «искоренением коммунистической заразы», чем повышением боеспособности войск. Так что можно предположить, что на святое дело «борьбы с русскими варварами» какое-то количество офицеров и спецов среди французов найдется, будут фюреру служить. С тех же кораблей придут, хорошо знающие свою технику, что сокращает время приведения флота в боеготовность в разы.

Второе: ясно, что английскому борову будет очень выгодно, если, к примеру, «Дюнкерк» и «Страсбург» под фашистскими флагами вместо Средиземноморья, зоны бритских интересов, окажутся на Севере взамен безвременно утопшего «Тирпица» (надо же чем-то оправдываться, что конвои не хотим посылать?). Тут, конечно, следует учесть, что большинство англичан, и флотских тоже, это, мягко говоря, не поймет, так ведь и разведка британская – старейшая в мире, мало ли что они сумеют придумать и организовать, было бы желание – а оно есть, и взаимное. Так что в самом худшем случае можно ожидать появление в зоне ответственности СФ еще и бывшего французского флота. А сколько, кстати, их в Тулоне утопло? Так, два линкора уже упомянутые, по силе примерно равные «Шарнхорсту», к ним еще старый «Прованс», который, однако, посильнее нашего «Марата», орудия калибра триста сорок, отличный тяжелый крейсер «Алжир», считается удачнее «Хиппера», еще три более старых, но тоже тяжелых, с восьмидюймовками, тип «Сюффрен», три легких шестидюймовых, тип «Гаррисольер», аналог у немцев – «Нюрнберг» или «Лейпциг», три 45-узловых лидера, два «Могадора» и один типа «Фантаск», и еще тринадцать лидеров (не крейсера, но уже и не эсминцы, ближайший аналог – это «нарвики»), одиннадцать эсминцев (в том числе восемь новейших, тип «Ле Харди», аналог японских «Фубуки», даже внешне похожи), шестнадцать субмарин и всякая мелочь. Это что ж выходит, один лишь тулонский флот был едва ли не сильнее фрицевского? И на стапелях ведь что-то еще осталось. Например, линкор «Клемансо», по силе почти равный «Айове» (только калибр поменьше, на дюйм).

И что из перечисленного может реально появиться на Севере? Ведь на «Воронеже» торпед не хватит все это утопить! Особенно когда до англичан дойдет, что фрицы войну проигрывают.

Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления! Но в памяти сделаем зарубку. И чему Саныч радуется? Что у нас целей много будет? А при чем здесь сводка Информбюро. Что?! Фрицы пытались вернуть утраченные 26 октября позиции. Какие?

В той истории наша очередная попытка прорваться к Сталинграду с севера силами 66-й армии провалилась. Пять дней боев, с 20-го по 25-е – и отход с потерями на исходные. В этой – получилось! Это при том, что наш плацдарм в городе, занятый 62-й армией Чуйкова, изначально был гораздо больше. А потери фрицев – тяжелее. Теперь же, в отличие от нашей реальности, в Сталинграде вместо трех наших изолированных плацдармов, Людникова, Горохова, северо-восточного, – единый фронт, связанный с нашими на северном фланге. И Тракторный завод пока наш, целиком.

Ну, фрицы, что же будет через три недели, девятнадцатого?

Москва, Кремль

– …изменения гораздо более значительны, Иосиф Виссарионович. Если смотреть не только на потери, наши и немецкие, а также сдвиг линии фронта относительно той истории. Большее значение имеет тот факт, что наше наступление на Сталинград в двадцатых числах прошло успешно.

– Почему? Мы подготовились лучше. Собрали чуть большие силы.

– «Дать сюда хорошо обученный, решительный полк, он прошел бы до Сталинграда. Дело не в артиллерии, всех огневых точек не подавишь. Артиллерия свое дело делает, прижимает врага к земле, а вот пехота вперед не идет». Это было сказано тогда, по поводу этого же наступления, не удавшегося там. Оттого чуть больше артиллерии, собранной нами сейчас на участке прорыва, не оказало бы решающего влияния. Но сработало другое.

– И что же это, Борис Михайлович?

– У нас иные умные головы призывают «догнать и перегнать немцев в искусстве ведения войны», тем самым молчаливо признавая их за эталон и совершенно упуская из виду, что это искусство не стоит на месте.

Артиллерия бьет, пехота занимает, ну еще броню ей придать для устойчивости – вот что считалось основным принципом военной науки победителей той, прошлой войны. При этом гораздо меньшее внимание уделялось побежденным. Но сейчас танки без пехоты становятся легкой добычей противотанкистов, а артиллерия по-прежнему не может подавить всех. И тактика немецких штурмовых групп оказалась неожиданно сильной их стороной. На поле боя – штурмовые группы в тесном взаимодействии с танками и артиллерией. Теперь эта тактика появилась и у нас.

– А разве раньше ее не было? Такие инженерно-саперные подразделения применялись нами еще на финской.

– Именно подразделения, и саперные. А если говорить об основной массе пехоты… Отчего-то было принято считать, что из всех родов войск пехота заслуживает меньше всего внимания в том, что касается подготовки. В результате в сорок первом мы имели огромное количество солдат при низком качестве подготовки. И войска надо было научить самому элементарному. Отчего и казалось, что «немцы умеют все, надо научиться, как они». Но сейчас считать так будет большой ошибкой. И мы, и противник в военном искусстве идем вперед по новому, неизведанному полю. И наши пути у каждого свой, совсем не в затылок. Но в выигрыше будет тот, кто сумеет идти быстрее, учиться успешнее.

– Но ведь штурмовая группа, как вы сказали, – это именно немецкая тактика? И значит, может быть принята нами за образец?

– Нет, Иосиф Виссарионович. Например, более тесное включение в состав штурмовых групп бронетехники – это будет уже нашей особенностью. Немцы допустили ошибку, собрав все танки в составе танковых дивизий. У нас же было так: танковые армии на фронтовом уровне, отдельные танковые корпуса – на армейском, отдельные бригады и полки – на корпусном и дивизионном. Было два эшелона – непосредственной поддержки пехоты и развития успеха. Так же с артиллерией: у немцев уровень был не выше артиллерийских полков в дивизиях и немногочисленных полков же РГК. У нас же появятся артиллерийские бригады, дивизии, даже корпуса – масса орудий под единым управлением, способные проламывать, «размягчать» самую мощную оборону. И так далее – подробнее в моей докладной записке. Потомки очень нам помогли: теперь по новому полю военной науки мы идем не вслепую, а зная, что там впереди.

– То есть вы хотите сказать, что на тактическом уровне в последнем наступлении на Сталинград мы сравнялись с немцами?

– Точно так, Иосиф Виссарионович. Например, в 252-й дивизии, сыгравшей в этом наступлении важнейшую роль, первый батальон в каждом полку был подготовлен как штурмовой. Небольшие, но хорошо подготовленные и вооруженные автоматическим оружием группы бойцов уничтожали узлы сопротивления, открывая дорогу танкам и основной массе пехоты. Этого не было в той истории – но оказалось решающим здесь.

– Но сколько я помню, практика штурмовых частей была признана порочной по опыту той войны? Даже для самой Германии…

– Во-первых, признана победителями. Во-вторых, Германия была уже тогда на издыхании, подорвавшая силы. В-третьих, и это тоже важно, мы совсем не стремимся сделать штурмовой всю пехоту. Это, скорее, «клинья» впереди основной массы, раздробить наиболее опасных, зацепиться за бреши, позволить войти в контакт на более выгодных условиях.

– Что ж, вы убедили меня, Борис Михайлович. Хотя записку вашу я еще прочту еще раз и очень внимательно.

– Следует лишь отметить, что нам сильно мешает отсутствие надежной связи. Легкие и компактные радиостанции становятся так же важны, как пулеметы.

– С января получите радиостанции нового поколения модульной сборки, частично на полупроводниковых элементах. По образцу той, что у потомков называется Р-126. Пока мелкосерийный выпуск, но и то хлеб. С апреля обещали массово и улучшенной модели. Посмотрим, как они сдержат слово.

– И вооружение. Все-таки такое оружие, как АК, было бы просто великолепно именно для штурмовых. Насколько мне известно, с выпуском боеприпасов сейчас стало легче, помогли роторно-конвейерные линии Льва Кошкина (кстати, надо бы товарища достойно наградить и дать ему свое ЦКБ, как в той истории в сорок четвертом). Так вот, эти линии дали просто скачок вперед в производстве патронов. Может быть, имеет смысл одну линию сделать под патрон АК? И запустить, хотя бы небольшой серией, этот автомат?

– На заседании ГКО я подниму этот вопрос. Поставлю перед товарищем Ванниковым. Теперь что у нас по Сталинграду?

– Непосредственно на фронте отрицательных изменений, по сравнению с той историей, не замечено. Насколько удалось установить разведке, дивизии все те же, причем в благоприятной для нас диспозиции. Немцы еще больше сконцентрировали свои войска в Сталинграде в отчаянных попытках прорвать нашу оборону, при этом снимая части с флангов, увеличивая участки под ответственностью румын и итальянцев. В то же время наше положение намного устойчивее, а потери меньше.

– Допустим, прорвем. И замкнем. Что дальше? Контрудар Манштейна в декабре?

– Под моим началом проведена командно-штабная игра, где действия немцев примерно соответствовали той истории. Разработаны меры. В конце концов, не прорвались тогда – не прорвутся и сейчас.

– Время. И наши потери. Наша задача, Борис Михайлович, не просто выиграть войну, мы и так знаем, что победим, но сделать это быстрее и легче. Что же касается тактики «штурмовых групп», то есть мнение, что ее необходимо проверить в полной мере. На участке фронта, который не привлечет внимание и где наличествует ряд очень благоприятных для нас обстоятельств. Накопить опыт, чтобы быстрее внедрялось в войска.

И товарищ Сталин внимательно посмотрел на большую карту на стене. На самый северный участок фронта.

Лейтенант Юрий Смоленцев, «Брюс».

Немецкий тыл, близ аэродрома Луостари

Это правда, что в Заполярье конец октября – начало ноября – лучшее время для разведчиков-диверсантов! Ночи уже темные, день короткий, а снега еще нет и болота успели замерзнуть. Ну а если у тебя имеются ПНВ (прибор ночного видения) и абсолютно точные и подробные карты местности (по здешним меркам, круче некуда – предки как карты наши увидели, так не успокоились, пока не растиражировали в самом срочном порядке), так это вообще! Самое главное – местность насквозь знакомая. Нас тут учили, нас тут гоняли, по этим сопкам и болотам, в любое время года – и ловить пытались со всем старанием и на простых учениях, и на президентских маневрах. Причем так, как егерям фрицевским и не снилось: чуть зазеваешься, и над тобой уже вертолеты, из них спецназ горохом – и ночью не скрыться, аппаратура все видит, те же ПНВ, тепловизоры, датчики движения на тропах, да еще и беспилотники могут в небе висеть, вот насчет спутников не знаю. Ну а здесь же, как кто-то там сказал, если тебя не видно по прямой директрисе в цейсовскую оптику, то значит не видно никак. Красота!

Ну и опять же все тут привычно. В том, будущем нашем, ходили ли мы на сопредельную территорию, до Киркенеса? Это, простите, военная тайна, но Луостари – это уже была наша территория, кто помнит, довоенная Финляндия имела выход к Баренцеву морю, утраченный в сорок пятом, когда область Печенга-Петсамо, с портом и никелевыми рудниками, отошла к СССР. На этом самом аэродроме в конце пятидесятых в 169-м истребительном полку 122-й авиадивизии СФ служил Юрий Гагарин, летал на МиГ-15, в память о чем сохранился дом с мемориальной доской. А не так далеко от него будет стоять огромный черный крест над могилами немецких летчиков с этой самой войны. А уж мы постараемся, чтобы могила эта была побольше.

Сюда мы шли, как в песне Высоцкого: «держась, чтоб не резать их сонных». Положим, сонных фрицев мы не видели, но вот тот патруль, что мимо нас в десятке метров прошел, стопроцентно можно было весь и по-тихому! Но нельзя было шуметь – и мы лишь смотрели вслед фрицам, которым сегодня неслыханно повезло.

Мы – это кроме меня еще Андрей-второй и Влад, вернувшийся из Москвы (с самим Сталиным встречался!). А вот Андрей-первый так и остался в «столичном округе» тренировать местный осназ. И еще двенадцать местных, разведчики десятой гвардейской. Причем их командир, старшина Бородулин, уже ходил к этому самому аэродрому весной.

Нас за своих приняли не сразу. Без обид: у разведчиков надо в каждом товарище уверенным быть стопроцентно, от оплошности, неумения или малодушия одного нередко зависит жизнь всех. Так что, невзирая на звания, экзамен нам устроили по полной, как новичкам. И в тылу своем провели учебный поиск и захват (причем тот, кого мы должны были брать, был предупрежден и настороже – ошиблись бы, прикладом можно было получить реально). И тренировка по рукопашке – ох, только не покалечить бы мне вас, мужики, ну куда же вас трое на меня одного, да еще с ножами? Хорошо хоть ватник старый дали, жалко было бы свое драть, из тех времен. Кстати, голыми руками против клинка работать, вопреки Голливуду, это действительно сложно, если против тебя профи, а не дворовый хулиган, но вот любой длинномер в руке шансы очень уравнивает, палка эта сойдет, ничего что размером с ментовский демократизатор, тут главное достать оппонента чуть раньше. Так, первому руку заблокировать, и ногой – черт, если действовать, как меня учили, я ему коленную чашечку выбью, придется просто подсечку делать, и вот так – оп-па! Понял, встает и больше не участвует: «условно убит». Резвые, никак вас в линию не выстроить, а если обманкой, вот так, руку блокировать, ногой в бок, вполсилы, чтоб почки не отбить – о, наземь летит, подскакиваю, условно добиваю. Так, ну один на один можно и по-простому, палку в сторону – иди сюда! Ох, е, чуть не достал, от ватника клочья, но я все ж быстрее! Еще раз – блок, и «полочка», руку в захват, «никке». Блин, ты ж сейчас сам себе руку сломаешь! Вот так, мордой вниз, а теперь, перехват с «никке» на «санке», обыск и конвоирование. Довольны?

Ну и последним пунктом было реальное хождение за «языком». Проблема была в том, что фрицы, наученные горьким опытом, спали днем, а ночью занимали места в траншее. За нас, однако, было то, что ночь сейчас длинная, а день очень короткий. И наблюдением удалось установить, что фрицевский сон захватывает еще и вечер. Разумно – обычно ведь разведпоиск ведется под утро, в «час быка», когда у человека, живущего по «биологическим часам», сон крепче всего. А вот с самого вечера поиск обычно не начинали – ждали, когда все уснут покрепче.

Ночь. Вялая перестрелка. Не бой, просто пулеметы, очередь от нас, очередь от них. Нам это и надо!

– «Наших» фрицев прибьете, – ворчит Бородулин. – Ну как же мы определяться будем?

До такого лишь наши додуматься могли: обратить внимание на «почерк» фрицевских пулеметчиков. Кто и какие очереди отсекает, прямо мелодия: действительно, у каждого манера своя. И если сменилась, значит, новая часть прибыла, ну а та – в тыл на отдых. Ничего, мужики, привыкнете, подумайте лучше о тех, в кого этот фриц попасть мог!

В ночной прицел видно хорошо. «Винторез» как раз достанет. Очередь от нас – и вот отвечает фриц напротив. Вижу над пульсирующим огоньком очертания головы и стреляю. Никто не подумает ночью на снайпера – шальная пуля-дура. Заткнулся. Вот теперь внимание! Что сделает второй номер? Первую помощь своему, позвать санитаров (хотя бесполезно – ну не промахиваюсь я с такой дистанции, меньше двухсот!). Но главное, должен он выглянуть: что на «поле боя» творится, не ползут ли русские, он же уверен, что не видно его. Ну покажи личико, гадина! Ага, мелькнуло. У меня уже прицел выверен и палец на спуске. Есть!

А вот теперь вперед! Скажете, не дело это для снайпера, вместе со всеми, он должен сзади прикрывать и в темпе гасить, кто вылезет? Так если нас обнаружат и начнется, бесшумность уже будет не нужна. И будут от нас работать две СВУ, в руках снайперш 10-й гвардейской. Ага, тут снайперами – девушки. В другое время, может быть, и приударил бы, но сейчас каждую свободную минуту мы обучали их обращению с новым оружием. Чем СВУ лучше мосинки, так это тем, что самозарядная, позволяет в темпе работать по группе, не сбивая прицел, а меткость нисколько не хуже, в отличие от снайперской же СВТ. А еще она под тот же трехлинейный патрон «ноль восьмого». В общем, нам намекнули, что на самом верху принято решение запустить ее в серию, возможно, вместе с СВД – казна не разорится, учитывая относительно малый потребный тираж снайперских винтовок, в отличие от «калашей». А стрелять девчонки умеют, у каждой из них дохлых фрицев по десятку минимум. Надеюсь, прикрыть смогут. Ну и минометчики наши готовы отсечь этот участок огнем с боков и тыла, если что.

Расстояние до фрицев преодолеваем ползком, за рекордное время. Мин тут нет – проверено. Чуть задерживаемся, чтобы разрезать проволоку. Вот мы уже в траншее. Два дохлых фрица, по которым я стрелял, и MG-42. Двое наших сразу хватают пулемет и ленты – прикроют накоротке. Разбегаемся по траншее, я – влево, Влад – вправо. Отчего так? Из-за раций, гарнитуры которых только у нас, ну и третья – у Андрея, оставшегося на исходной, у него, кстати, тоже «винторез», так что снайперская поддержка у нас будет полноценная. Естественно, местные с нами. Бородулин дышит мне в затылок, передо мной бежит сержант Ромахин. Поворот траншеи – и прямо перед нами рослая темная фигура!

Ромахин бросается на фрица и отлетает прямо на меня, я едва успеваю прижаться к стенке траншеи. Фриц передо мной замахивается кулаком. Почему не стреляет? У меня в руке пистолет-бесшумка, стреножить его, что ли, а после такую тащить тушу? Чисто на инстинкте бью его ногой в живот, классический «май гери» пробивающий – не достал до меня фриц, нога длиннее, да еще на противодвижении, сам наткнулся на удар, так это у почти всех боксеров, техника руками у них великолепная, но вот ногами работают плохо и защиты от них обычно не знают.

Забегая вперед, скажу: когда фрица притащили к нам и стали осматривать, у него на мундире был значок, серебряная рукавичка. Спросили, что это. «Язык» ответил: «Я – чемпион Пруссии по боксу». Поедешь теперь, чемпион, на «Норильск-никель». Если повезет остаться живым и спорт не бросишь, может, еще встретимся после, когда ты будешь от здешней ГДР выступать на чемпионате по армейской рукопашке. Надеюсь, что ФРГ в этой истории не будет.

Фриц сгибается, как складной метр, хрипит. Получает от меня еще и рукояткой пистолета по башке. Бородулин проскакивает вперед, прикрывает, пока очухавшийся Ромахин с кем-то еще вяжут фрицу руки и суют портянку в рот. А что, собственно, этот фриц тут делал? Почему не стрелял? Фу ты, вот же его автомат лежит, разобранный. Чистку затеял, на посту? Нет, у них же орднунг все же, чтоб до такого… А вот дневальным ты мог быть вполне. Заглядываю за следующий поворот, отстранив Бородулина. Точно блиндаж! По размерам – на отделение. Растяжку, что ли, на вход поставить? Мелко…

Ноктовизор на глаза, пистолет в руке. Вряд ли фрицы спят в обнимку с оружием и немедленно признают в вошедшем чужака. Вхожу – и доля секунды на оценку ситуации. Шестеро спят на нарах. И винтовки «кар. 98» у входа стоят. Никто не проснулся. И не проснется уже. Примериваюсь – и две пули в головы ближайшего ко мне справа и его соседа. Перекидываюсь на левую сторону, и то же самое. Перемещаюсь в глубь блиндажа, в левой руке у меня уже нож, а левой я владею не хуже, чем правой. Фриц дальний слева спит удобно, на спине, горло открыто. Кровью забрызгался, блин! И тут последний фриц открывает глаза. И орет? «Найн! Найн! Фюнф киндер!» Киндер-то вроде по-немецки дети? А фюнф – четыре или пять? А наших детей вы жалели, суки? Вот не знаю, почему я его не убил? «Хенде хох!» Руки тянет послушно. Пошел, встает, идет к выходу. Я бью его в затылок. Нет, не ножом, чтобы только вырубить. У входа их винтари находятся, схватит еще. В блиндаже уже кто-то их наших хватает фрица за шиворот, быстро вытаскивает наружу. Вот и еще один «язык». Блин, где они свои ксивы держат, «зольдатенбухи»? Вот, наверное, руки измазал в крови?

А растяжку я все же поставил на двери блиндажа. Когда фрицы хватятся, сюрприз будет для того, кто первый откроет. Ну, теперь ноги!

Связь с Владом: общий отход. Встречаемся на том месте, где нырнули в траншею. И – к своим. Когда до наших уже осталось немного, от фрицев доносится грохот взрыва.

– Сработала моя противотанковая, – говорит Влад. – Эх, минутой бы позже!

Вступают пулеметы – как от фрицев, но гораздо левее, так и от нас. Несколько раз слышу свист пуль, но, слава богу, не задело никого. Так и вваливаемся уже в нашу траншею. Все целы! А фрицев пленных целых двое. И дохлых семеро, и пулемет принесли, полезная в хозяйстве вещь! Слышь, Влад, а что это у тебя рвануло?

Правофланговой группе не повезло. Точно так же наткнулись на фрица, несущего дозор у блиндажа. Так вот, значит, какова дислокация у них: по траншее – блиндажи, возле них – дневальные-часовые, а в промежутках, примерно посреди, пулеметчики? Но тот фриц оказался резвее, уже открывал рот, чтобы заорать, и Влад успокоил его пулей из бесшумки в голову. Блиндаж же тот был гораздо крупнее, в нем мог уместиться взвод полного состава, тридцать рыл, потому внутрь наши разумно не полезли, зато растяжку у входа Влад догадался поставить, причем не эфку, как я, а противотанковую. Так что полезшим наружу фрицам мало не показалось!

Вот такая и была история.

А сейчас вот – Луостари. Сто пятьдесят километров по тылам, причем тихо, боже упаси себя обнаружить. Влезли на сопку, заросшую березняком. И вот он, аэродром, внизу под обрывом, прямо за рекой. Самолеты видны исключительно истребители, «мессера» остроносые, ну да, «фокке-вульфы» на Севере лишь в следующем году будут. А Бородулин рассказывал, что весной тут бомбардировщики были. И домик на вершине, который сейчас заброшенный стоит, мы уже смотрели. Там немецкая метеостанция была. Наши тогда двое суток по соседству сидели, фрицы наблюдениями своими занимаются в ста шагах, и никто ничего не заметил? Уважаю!

В оптику обследуем аэродром. Интересующий нас объект находим быстро – штабеля бочек, от нас метров семьсот. Слышал, у фрицев в войну был какой-то бзик: бензовозов-цистерн они не использовали вообще, лишь заправщики на аэродромах. А в войсках – бочки в кузова обычных грузовиков. Вообще-то в веке двадцать первом похожий принцип есть: мягкие емкости из армированной ткани, самого разного размера, пустую свернуть, так совсем мало места занимает, а если наполнить и в грузовик поставить – автоцистерна выходит, очень удобно, типоразмеры от бочки до цистерны «КамАЗа». И фрицы, наверное, поступали подобным образом, чтобы машины не специализировать. Вот только те ли бочки? А то видел не раз на точках среди северного побережья бочек этих огромные залежи… Кто порожняк вывозить будет? Так и ржавеют горой. Но это у нас, а может быть, у фрицев орднунг, положено пустые собирать, укладывать и назад везти, чтоб добро не пропало?

Нет, вижу, грузовик подъехал и фрицы бочки с него сгружают. Судя по тому, как ворочают, явно не пустые. А вот там, по соседству, неужели бомбы? Или снаряды для зениток – упаковка уж больно характерная. Нарушение техники безопасности. Наказать вас за такое надо, фрицы. Чем мы и займемся.

Смотрим дальше, так как подвиг Зои Космодемьянской повторять совершенно не хочется. Не буду касаться откровенного бреда, что эта Зоя, во исполнение директивы «оставить немцев без крова», жгла крестьянские дома, за что ее обозленные местные жители сами скрутили и немцам передали… слышал и такое по «ящику» от какого-то вонидзе. Но вот по версии канонической, Лидова, как и в фильме «Битва за Москву», командир Зою вызывает и говорит, мол, пойдешь в Петрищево. Вы поверите, что командир отряда послал городскую девчонку, почти необученную, одну, с приказом «Поди туда и что-то подожги?». Вот и я не верю в такой бред: командирами засылаемых партизанских отрядов даже в сорок первом старались ставить людей хоть сколько-то опытных, которые должны были знать, что одного человека на такое посылать нельзя. Как нельзя ни в коем случае лезть на охраняемый объект, не рассмотрев предварительно, где находятся часовые, не выяснив, сколько их, как скоро меняются. Есть ли патрули, где они ходят и как часто? Где караулка с «группой быстрого реагирования»? Присмотреть выход на объект и пути отхода, очень желательно не один. Диверсанту, ставящему мину или готовящему поджог, в этот момент сложно смотреть по сторонам, потому обязательно должен быть прикрывающий. А еще лучше, в дополнение, снайпер или пулемет напротив их караулки, чтобы прикрыть путь отхода. Если просчитать действия преследователей и противопехотки или МОНки на пути заранее выставить, так это будет совсем замечательно. Ну а если как у Лидова записано – «Зоя чиркнула спичкой, и в этот миг не замеченный часовой подкрался, схватил ее и поднял тревогу», – у спецов про такой «героизм» других слов нет, кроме матерных. Прийти, сделать и уйти незаметно, не снимая охрану, – это даже я бы взялся исключительно со страховкой, чтоб сразу валить часового, как только что-то пойдет не так.

Нет, ясно, что на войне по-всякому бывает. Удача улыбнется вдруг, откроет ворота, вот здесь и сейчас проскочить. Но это, во-первых, тоже опыт и интуиция, оценить, реально ли, а во-вторых, все равно «русская рулетка», когда от тебя мало что зависит. И мое личное мнение: делать так можно, лишь когда по полной, как я рассказал, отработать нельзя, или это будет еще больший риск. А в том конкретном случае с Зоей, как его изложил журналист, я таких форс-мажорных обстоятельств не вижу. Если не считать за таковое, что командир отряда не соответствует званию и должности.

Преподаватель в учебке нам говорил, что там не так все было. Отряд тот партизанский был послан в немецкий тыл вести разведку и резать линии связи. Зоя же была комсомолкой-фанатичкой, которой в лесу сидеть не хотелось, когда надо фашистов бить, и она самовольно взяла бутылки с горючкой и умотала в деревню Петрищево, чтобы хоть что-то поджечь. Дальше все по тексту, и когда Лидов ославил в «Правде» всю ее историю, было бы странно нашим не подтвердить, что так и было задумано, был такой приказ героической партизанке. Раскрутили ради идеологии, и правильно это было. Вот только девчонку жаль!

Ну а мы не гордые. Не нужно нам посмертно в «Правду» и Звезду Героя… Тихо придем и уйдем, а вот фрицы сдохнут.

Колючка по периметру… Ну, если там мин нет и не под током, то для нас это несерьезное препятствие! И всего один часовой у бочек ходит. Ведь если наши уже наведывались сюда полгода назад, то должны же фрицы учесть?

В принципе, можно и отсюда бочки достать из СВУ, бронебойно-зажигательной. После чего вон те зенитки опустят стволы и прочешут сопку частым гребнем. Так что оставим как резервный вариант.

Главное, нет ли тут «секретов»? Сидят в засаде такие же спецы-егеря, замаскировавшись, сами все видят, ждут таких, как мы. Это, между прочим, самое опасное, с чем может встретиться диверсант. И ничего не сделать, если только не наблюдать сутками, ведь спецы тоже люди, а не роботы, им надо спать, есть и все прочее, значит, меняться они должны. Но нет у нас лишних суток, зато есть тепловизор, как раз на такой случай прихваченный. До теплозащитных костюмов додумаются лет через пятьдесят, так что засада будет как на ладони, если только они в рептилий не превратились, как в Голливуде.

Засады нет. Стемнело. Можно выдвигаться.

Идем мы с Андрюхой и двое разведчиков-гвардейцев. Саперы, как я просил, «с собачьим чутьем, чтобы мины видели сквозь землю и в полной темноте». Еще тащим две резиновые лодки, какие летчики при полетах над морем берут, одноместные. Зачем, если можно просто плыть, речка-то совсем не широка? Можно, конечно, вот только если после в мокром бежать, то расход сил будет много выше. Нам это надо, если можно избежать?

Мин нет. Ну, фрицы, вы обнаглели! На Хебуктене и то охрана была внушительнее, а здесь, когда до фронта можно пешком дойти? Саперы остаются, а я и Андрей перебираемся на тот берег, вытягиваем лодки и ползем наверх. Медленно и осторожно. Тут склон крутой, мины поставить сложно, а дальше уже проволока. И за ней часовой у бочек – шагах в ста. Место открытое, вплотную не подобраться – заметит. Но нам подбираться и не надо. Окончательно убедившись, что в пределах видимости больше никого нет, стреляю из «винтореза», целясь в голову. Сто шагов с ПНВ – не промазать.

Пошло время – и адреналин. Режем проволоку, ныряем в дыру. Затененные участки преодолеваем бегом, лишь пригнувшись, хоть сколько-то освещенные – ползком. Андрей прикрывает, я ставлю мины, еще из числа тех, века двадцать первого – на радиосигнал, на время, на неизвлекаемость. Две на бочки. Еще одну решаю рискнуть поставить на ящики: не зря же часовой ходил вокруг и бочек, и ящиков. Вдруг огнем не достанет? Набрасываю шинель часового, надеваю его каску. «Винторез» на «кар. 98» не похож, но издали сойдет, если у зениток оглянется кто, – до них метров двести. Прохожу до ящиков – точно, судя по маркировке, боеприпасы! Прилепляю мину – и так же назад.

Труп часового быстро подтаскиваем к бочкам. Бросаю тут же его каску и шинель. И обратно, как пришли.

Назад добрались рекордно быстро – за сорок минут. Уже с этого берега реки посылаю щелчок по гарнитуре Владу, засекаем время. Вот мы уже на сопке, все в сборе.

– Связь?

– Прошла. Подлетное… Минут через двадцать будут!

Началась вторая часть плана, цель которого вывести нас из-под преследования и причинить немцам еще больший ущерб. Ждем. Наконец слышу далекий звук моторов. Маяк давай!

Шестерка Ил-2 подходит с востока. У ведущего на приборной доске – простейший маячок, буквально на коленке сделанный умельцами с «Воронежа». На фиксированной частоте показывает направление и дистанцию до нашего передатчика, тоже из тех, иных времен. Привязка к местности, что цель от нашей точки находится по такому-то курсу, на дистанции… Достаточно, чтоб сошло на первый заход. А на второй уже будет хорошая подсветка.

Штурмовики проскакивают буквально над нашими головами. Невидимые в ночи, мы находим их лишь по звуку. И сразу, пройдя наш «привод», начинают стрелять. Влад нажимает кнопку, и внизу, на краю аэродрома, вспыхивает солнце. Не ядерный взрыв, конечно, но тоже впечатляет. Гадайте теперь, фрицы, как это русские самолеты вышли на вас и ударили так точно!

Блин, никого из «горбатых» не задело? Нет, идут на второй заход! Теперь их цель – стоящие у полосы истребители. Слышен вой фрицевской сирены: алярм! И идут вверх трассы с позиции зениток… А ведь ближняя батарея тоже попадает в сектор обстрела «Илюшиных»?! Поможем! Влад, работаем, Андрей, корректируй по времени, остальные – не стрелять!

Мы не видим сквозь поле зрения прицела, когда штурмовики заходят на позиции зениток. Зато это хорошо видит Андрей и командует нам. У меня уже на перекрестье офицер, похоже, что командир батареи. Готов! Влад успел выбить наводчика одного из автоматов. Ищем цели, но Андрей команды не дает. Штурмовики утюжат уже что-то на той стороне аэродрома, там тоже что-то горит. Сделав третий заход, пропадают в темноте.

Кстати, в нашей истории Ил-2 появились на СФ лишь в сорок третьем. И оказалось, что им трудно летать в полярную ночь: пламя из выхлопных патрубков слепило пилота. Пришлось порядком повозиться с пламегасителями, удлинением труб, пока эту проблему решили. Сейчас же полк штурмовиков был переброшен на Север еще месяц назад. Причем, что интересно, они пришли уже с заводскими изменениями, «ночной вариант», не роскошь, а необходимость. Сколько в этих широтах светлого времени в зимние полгода? Читают, значит, те кто надо, нашу информацию о войне и учитывают оперативно, что весьма поднимает нам самоуважение и моральный дух.

Сейчас же нам тут делать нечего – поработали хорошо! Теперь и у истребителей фрицевских проблемы начнутся: как без бензина летать? Придется им снизить активность, если конвой не прорвется. Ну тут я на «Воронеж» крепко надеюсь, чтоб не пропустили. Чтобы Печенга стала нашей в сорок втором году!

А мы уходим в ночь, чтобы с рассветом, встав на дневку, быть как можно дальше. ПНВ и знание местности дадут нам преимущество, будем идти быстрее, чем фрицы могут от нас ожидать. Когда они поймут, что тут не только наша авиация работала, мы будем далеко, а дорог тут нет, как и вертолетов. И поймут ли, что за следы мы оставили? Труп часового, отдельно от шинели? Так сгорело все до головешек, зря что ли я тушку к самым бочкам приткнул? Пули в башку зенитчиков? А что, будут по каждому жмуру судмедэкспертизу после авианалета делать? Проволока порезанная – это да, след. И невероятная для ночи точность удара. Короче, если самый главный фриц очень умный, то может догадаться. А если служака, спишет все как есть. Хотя очень умный после появиться может, ведь должно же быть какое-то расследование у них по данному поводу? В общем, делаем ноги, мужики!

Земля подмерзла, идти легко. И не белая еще, хотя погода мерзейшая, то ли дождь, то ли снег. За остаток ночи мы отмахали не меньше тридцати километров. Хочется, знаете, дожить до Победы. Коли задание выполнено, нам в немецких тылах делать нечего. Домой, отдохнуть, и снова…

Хорошо день короткий. Замаскировались, часовых выставили, спим. Днем и ПНВ не поможет – попадемся на глаза фрицевскому патрулю, на открытой местности, не тайга все же. А вот ночью козыри наши.

Бегать по камням в темноте, где сам черт ногу сломит? Так мы не бегом, а ходом маршевым, четыре-пять километров в час, и то выйдет быстрее, чем днем ползком и озираясь. У идущего головным – ПНВ, у замыкающего – тоже, не потеряется никто. Ночь – идем дальше.

И еще день, и еще ночь. А вот на следующий день мы попали. Обошлось. А ведь могли и крупно влипнуть!

Место впереди было не очень приятное. С одной стороны – озеро, с другой – болото непроходимое, не промерзло еще, и дефиле между ними где-то километр ширины и четыре-пять длиной. И проскочить его затемно мы не успели. А обходить выйдет лишних километров двадцать. Как обычно, встали на дневку, ждем. Даже если там и засада, ночью проскочим: чтобы километр фронта плотно перекрыть, и роты будет мало.

Сплю. Снится мне река Волга из той, довоенной жизни. Город какой-то, старорусский, но не Звенигов, другой какой-то, люди гуляют по набережной. Со мной рядом девушка красивая, волосы русые, платье в цветах, а я вспомнить ее не могу, хотя за руку держу, и она мне говорит что-то и смеется. И звук в воздухе, сначала как от комара, затем громче, тон меняет. Над рекой вертолеты, «Апачи» штатовские, явно на боевой заходят, я кричу «ложись!», но не слышит никто! И ракеты залпом, прямо в толпу, и пушки очередями. Тут у меня в руках откуда-то появляется «Игла», и злость, ну получите сейчас…

– Тревога! К бою!

Что за черт! Проснулся, а вертолеты слышу? Какие вертолеты, где я?

Выглядываю. Прямо над нами проходит одиночный Ю-52, высота где-то меньше километра, может, восемьсот. И парашюты за ним, десятка два. Накаркал, блин. Вот вам и вертолеты со спецназом, в преследование. Значит, нашелся у фрицев кто-то умный в штабе, слепил эрзац из того, что было.

Стоп. Будь я главным фрицем, по-другому бы организовал. Первым делом разведку – уж «Шторх» бы у фрицев нашелся точно. Аналог нашего У-2, хотя внешне больше на послевоенный Як-12 похож. И по мемуарам, главным воздушным врагом наших партизан являлся «Шторх». Эскадрилья «юнкерсов» пролетела – смех, опять болото бомбить будут, страх на лягушек наводить, а вот если «Шторх» над лесом крутится, ой мля, все под деревья быстро, тотчас увидит, карателей наведет! Так что на месте их герр генерала сначала пустил бы я таких разведчиков, а вот когда обнаружат, то сначала еще звено пикировщиков, чтобы бомбами обработать, а уж после – парашютистов, добить и захватить тех, кто уцелел. А значит, эти конкретные фрицы не прямо за нами, по наводке, а просто команда охотников, еще одну фигуру на доску, прямо в нужное поле.

А разбросало фрицев хорошо… Что там нам говорили про особенности немецких десантных парашютов? С одной стороны, с ними можно было прыгать с гораздо меньшей высоты, они раскрывались резче и скорее, с другой – управлять ими было практически невозможно, система подвески явно неудачная, на земле быстро отцепить нельзя, и рывок при раскрытии был такой, что ствол или приклад собственного оружия мог тебя же покалечить. Отчего прыгали фрицы с одними лишь пистолетами и ножами, а все более серьезное было в особых контейнерах, на грузовых парашютах. Точно, вот контейнеры, вижу четыре штуки, последними сброшены. И несет их…

Спасибо, фрицы, вашему же пилоту! Первое – за то, что заходил с востока на запад, то есть по направлению к нам, и сначала сбросил десантников, а последним – груз! Вопреки уставу: половина людей, груз, снова парашютисты. Второе, что высота была явно великовата. Читал, что с фрицевским парашютом можно было теоретически прыгать со ста пятидесяти, мы бы тогда и сообразить не успели. Зачем же ты выше полез? Теперь упадут контейнеры примерно перед нами. Ближний вообще метрах в ста, последний – в шестистах, но сильно влево, остальные – примерно в линию.

Быстро надо решать: что делать? Пропустить? Тогда, во-первых, ночью играть с фрицами в кошки-мышки на перешейке, ведь явно же не простая пехтура, а егеря, как к контейнерам бросились, сразу разделившись на группы. А во-вторых, не факт что нас не заметят сейчас. И бой принимать придется в самых невыгодных условиях: темнота еще не скоро, а вот рация у фрицев есть наверняка, прилетит еще раз и сбросит хоть роту. Ну и в-третьих, сон тот в руку, знаю, что голова холодная должна быть, но злой я был, и это тоже камешек на весы бросило.

– Работаем, сначала – ВСС! Как обнаружат – включаем СВУ. Только снайперы! Остальным пока молчать!

«Винторезы» – у меня и Влада, СВУ – у Андрея и сержанта Горохова из разведвзвода, брать в рейд девушек-снайперш мы отказались наотрез. Фрицы идут к контейнерам, и так получается, что к ближнему от нас они подойдут скорее, чем к дальнему, на отшибе, что очень хорошо: на шестьсот метров ВСС не достал бы, а вот по этим… Успеваю «Вектором» сделать засечку, дистанция до дальнего – пятьсот восемьдесят. Быстро распределяем цели, на ум некстати приходит «вместо того чтобы сокрушить все башни концентрированными ударами, глупый дракон бросился на все четыре, благо голов как раз хватало». Но это не тот случай: пока выбиваем одну группу, остальные вооружатся, и тогда бой пойдет на равных, с очень возможными «двухсотыми» и «трехсотыми» у нас.

На мне самый ближний – к нему идут четверо. Вот они уже на дистанции работы «Винтореза», а я не могу стрелять, жду, когда и тройка Влада тоже окажется в зоне его досягаемости. Когда Влад шепчет «готов», «мои» фрицы уже от контейнера в десятке шагов. Выбираю заднего – в надежде, что не сразу заметят. Ну хоть секунда, две – еще столько же выстрелов по ростовым мишеням. Работаем!

Первого – в голову. Второго и третьего – в корпус. Тут скорость важнее всего. Подвело вас, фрицы, что «бесшумки» в это время были уже, но как редкость и в основном на короткостволе. Был вроде «Брамит» на трехлинейку, так распространения не получил. Вместо того чтоб сразу лечь, услышав смачный шлепок по тушке, третий фриц стал оборачиваться: в чем дело? А вот последний бросился к контейнеру, совсем рядом! Сообразил, что с парабеллумом у него шансов нет. Ну и как ты будешь лежа открывать? Контейнер фрицевский стандартный парашютный весит за сто кило, ты его за камень затащишь, особенно если еще и стропы запутались удачно, как раз в противоположной стороне, как якорь? Ну вот, не вытерпел, торопишься достать что-то. Пара секунд – вот только я их тебе не дам. Есть!

Влад тоже отработал хорошо: в рост он завалил одного, остальные оказались более быстрыми, но тупыми – второй голову из-за камня высунул, противника ища. Есть! А третий не придумал ничего лучше, как дернул между камнями назад, пригибаясь, к своим. Не бегай от снайпера – умрешь уставшим!

А вот у Андрея и Горохова пошло немного вкось. Отработали и они, но завалили лишь двоих гарантированно и одного, похоже, задели. А остальные успели укрыться. Далеко все же было, и у последнего контейнера парашют зацепился неудачно, когда его надувало, он подход перекрывал, не видно. И можно было под этим прикрытием к контейнеру незаметно подползти вот от той глыбы…

– Волгарь, эй, Волгарь (так меня тут называют), – это Бородулин мне шепчет. – Атаковать надо, пока они безоружны! Закрутим?

Стандартная тактика боя малых групп: «закручивать» противника по часовой стрелке, обходя с фланга, при том что с фронта не прекращается огонь. Обучились, теперь горят желанием опробовать. А что, можно: у фрицев лишь короткоствол, риск получить «двухстотых» и «трехсотых» для нас невелик. Эх, броники бы еще, но что делать?

– Давай! Но снайперы – здесь!

И десяток наших ныряют с горки, на которой мы расположились. Поле боя: местная «зеленка», карликовые березки и ягодник, осыпались уже, но вот камни разных размеров присутствуют в большом количестве. За ними и укрываются и фрицы, и наши. Но вот маленький такой горбик, и пяти метров над уровнем не будет, на котором находятся четыре снайперских ствола, – это «бонус» нам огромный. Огнем из пистолетов подавить с почти полукилометра… Да тапочки мои не смешите!

Говорю Горохову:

– Ну-ка, дай СВУ!

У третьего контейнера наши кого-то азартно гоняют среди камней. В кого стрелять, не вижу. Вроде высунулся кто-то и сразу пропал, причем падал как неживой. Ну, песец вам, фрицы! А, черт!

От последнего контейнера – очередь эмгача! Причем сначала по нашей высотке, хорошо хоть СВУ перед тем не стреляли, точно прицел фриц взять не мог, затем – по нашим в камнях, но те успели уже залечь.

Блин, сколько фрицев осталось? Двое, трое? А если еще и рация как раз в том контейнере, по закону подлости? Вот приплыли! И что там, внизу? Надо было одну гарнитуру дать Бородулину! Так, с нашей стороны включился «дегтярь», фриц отвечает. Вспышки вижу, черт, за камнем, но ведь как-то ты по нашему горбу стрелял, значит, и я могу. Полсилуэта вижу, камень мешает. Прицел на шестьсот, там ближе двадцать, значит, тридцать сантиметров вниз, примерно в размер головы. В башку трудно, бью в плечо. Ага, заткнулся пулемет! Нет, шевеление за ним какое-то… О, черт, от камня брызги в метре. Еще и снайпер там? Против солнца стреляет. Отчего же блеска оптики не вижу? Вот он, с винтарем. Ну сейчас! Блин, скрылся, за полсекунды до… И снова пулемет – наш «дегтярь» в ответ. А фриц с винтарем высунулся. Ну куда ж ты, дурашка, всю голову наружу. На тебе! Готов. И – гранаты. Наши. Эмгач заткнулся. Еще гранаты. И наши туда. Все, в рост ходят – значит, фрицы готовы.

Слава богу, в том контейнере рации не было. Нам достались два эмгача сорок вторых, две эмпешки, два винтаря с оптикой, восемь винтарей обычных и четырнадцать парабеллумов. Еще фрицевская рация в исправности была в первом контейнере. И пайки. А главное, трое фрицев разной степени подраненности. У наших, слава богу, обошлось даже без «трехсотых», ну не тянут пистолеты в поле против серьезного оружия. А вот пулеметчик их здорово лопухнулся, начав стреляя по горбу. Подавить снайперов – не подавил, зато наших внизу предупредил, успели залечь и укрыться, иначе вполне мог кого-то зацепить. Снайпер, кстати, у фрицев оказался классный – это он в меня чуть из обычного винтаря не попал. И сумел остаться в живых, заняв место у пулемета, а уложил я другого, кого он послал фланг прикрывать.

Сворачиваемся, уходим? Да нет, сначала допросим, что фрицам о нас известно. Кто нас еще ловит и где?

Об особенностях походно-полевого допроса умолчу. Как еще получить информацию из человека, который отлично понимает, что его все равно сейчас убьют? Причем меня удивило, что предки наши этим искусством не владели: у них обычным было просто взять пленного и доставить, а вот чтобы допрашивать на месте, такого не бывало. Пришлось даже объяснять: мужики, с гуманностью к фрицам у нас проблемы. Нам это надо? Мы не звери, просто для дела необходимо.

Ну да, простите, тащ лейтенант, вы же НКВД! Куда? А переводить кто будет? Да, вот и попали мы в сталинские палачи, сами того не желая. Ну и хрен!

В общем, раскололи мы всех троих (один, правда, в процессе помер). Фрицы, в общем, рассчитали правильно, ошиблись лишь в двух вещах. В том, что, как я уже сказал, шли мы гораздо быстрее обычного. И еще, что нас было пятнадцать человек, фрицы же ждали максимум пять-шесть. Ну и, конечно, целых четыре снайпера. А что было бы с обычной группой, подошедшей к перешейку хоть парой часов позже? Два пулемета и два снайпера уже с той стороны – против наших пяти-шести ППШ или винтарей? Так я скажу авторитетно: было бы все с точностью до наоборот! И кто бы уцелел, не оторвались, потому что это действительно были егеря, опытные и хваткие, «спецназ» этого времени.

Именно горные егеря, не десантура. Вообще-то они у фрицев исключительно в посадочном десанте были или на планерах. Но как выяснилось, в сороковом, когда под Нарвиком шли бои, часть егерей срочно обучили как десант, отправив на недельные курсы. За это время одним азам лишь и обучишь – настоящие парашютисты у фрицев в сорок первом прыгали уже с оружием, опытом наученные, что риск травмы в воздухе меньше, чем оказаться на вражеской земле с одним пистолетом. И высота десантирования у них была не больше пятисот. И экипажи штатных транспортных самолетов десанта никогда бы не бросили контейнеры в последнюю очередь. Но не нашлось парашютистов, чтобы нас ловить, оттого в темпе слепили эрзац из того, что оказалось под рукой: взвод «полуобученных» горных егерей и оказавшиеся на складе десантные парашюты.

Взвод? А остальные где? На карте покажи. Еще группы, здесь и здесь. То есть не знали точно, где нас ловить, невод закинули. За озером, это если бы мы в обход пошли, и на сопках за болотом. Эти нам не страшны, в стороне останутся, коли мы тут пройдем.

Да, ради любопытства: что это вы вооружены так странно? Фриц не понял. Ну как же, у десанта – и винтари? Автоматическое должно быть. Все по уставу, двойной комплект пулеметов и МР-40, положенные командирам отделений.

Вот и верь после этого фильмам студии Довженко и литературе, где фрицы все поголовно с автоматами и от живота поливают очередями, как дворник из шланга (хотя лично мне и раньше было любопытно, а как столько патронов с собой таскать на бой в этом режиме?). Нет, знаю из истории, что вся пехотная тактика фрицев строилась вокруг пулемета, один на отделение, и автомат положен был лишь командиру и замкомвзвода, итого на взвод всего пять штук. Не было в вермахте отдельных взводов автоматчиков в роте, рот – в батальоне, батальонов – в бригаде, как у нас (что, кстати, снайперам нашим просто подарок: увидел фрица с автоматом в пехотной цепи, ну, значит, точно унтер, не рядовой). Но одно дело – знать теоретически, и совсем другое – видеть реально. Если даже спецура их с винтовками бегает…

Пулеметы, снайперки и эмпешки мы взяли с собой. Винтари бросили, вынув затворы, – утопим в болоте по пути. Жратву взяли тоже. А вот фрицев пришлось… Ну не ходячие они были, особенно после допроса. На руках тушки тащить? С унтера того, который снайпер был, я напоследок хотел значки и нашивки снять, на память, так он глазами зыркнул, как волк. Что сказал, переведи? Просит, чтоб его с этим оставили, в знак боевых отличий. За Польшу, за Норвегию, за Крит. «Да пошел ты!» – «Русские, я знаю, что вы все равно меня убьете, но все же предлагаю вам сдаться в плен. Завтра армия фюрера возьмет Сталинград, и Россия капитулирует. И моя смерть ничего не изменит, а вам зачтется, когда конкретно вас будут судить за убийство безоружных пленных». – «А как вы с нашими пленными поступали, знаете?» – «Эксцессы, вызванные вашим упорным и бессмысленным сопротивлением. Нашей расе велено самой природой быть для вас господами, и вы делаете все, чтобы получить после капитуляции не добрых, а очень злых господ. Надо уметь проигрывать, раз мы сильнее». – «Ты туда посмотри, фриц, вон ваши все лежат! Случай, вам просто повезло». – «Это были отличные солдаты, и очень жаль, что они не дожили совсем немного до нашей победы».

Тут злость на меня. Убил бы? Нет, я тебе больней сделаю. А вот нет вашей победы, фриц, и не будет! Под Сталинградом наши в наступление перешли, и ваши бегут. Только что по радио сообщили. И это лишь начало. Покатитесь вы из России, как Наполеон, и закончится эта война в Берлине, и вот тогда спросим мы с вас за все.

Фриц орет: «Вранье!» Я: «Да пошел ты!» Наверное, не укладывалось в мозгах его, что проигравшие могут так себя вести. Видел прежде всяких там французов…

И блин, у него по щеке слеза покатилась! Чего в процессе допроса не было! А уж поверьте, этот экземпляр разговорить нам было очень непросто!

Убили мы его, конечно. Но вот цацки все я на нем оставил. Хрен с тобой, сувениры я еще найду у других.

Вот, значит, в чем еще сила их была – до Сталинграда. Верили они, что завтра будет их победа. Ничего, скоро из них стержень этот пропадет!

Еще берцы, ботинки десантные, с фрицев поснимали, поскольку не было в той истории этой обувки у нас до конца пятидесятых. Нет, сапоги-кирзачи – тоже вещь очень неплохая, и Сердюков козел, что ее упразднил. И ногу стереть нельзя при правильно намотанной портянке, и высушить легко, лишь перемотал сухим концом наверх, и по погоде удобно, для нашей среднерусской полосы практически во все сезоны – в общем, имхо (имею мнение, хрен оспоришь!), самая лучшая обувь для пехотного Вани. Но вот минус серьезный, что стопа в подъеме фиксируется плохо, а значит, бег по пересеченной местности или лазание по скалам весьма чреваты вывихом или растяжением, если не так ступить. Для пехоты это, положим, не столь важно, а для спецназа смерти подобно, в тылу врага охрометь, с погоней на хвосте.

Короче, нагрузились, как лошади, не выспавшись, и вперед. Пролетит еще один фриц, увидит картину. Четырнадцать жмуров на себе до болота километр тащить? С парашютами возиться, закапывая? И контейнеры эти, раскрашенные, чтоб сразу найти, их куда? В кучи все собрали, парашютным шелком прикрыли, будто сугробы – так нет ведь еще такого снега, земля черная, лишь чуть белым присыпана, опытный наблюдатель сразу поймет. Одно утешило: сказали пленные, что кроме них других фрицев в округе нет. А через два часа – ночь. Так что проскочим перешеек, пару-тройку часов поспим, и вперед!

К нашим вернулись без приключений. Ну если не считать того патруля, от которого на этот раз мы не уклонялись, а подпустили ближе и положили насмерть из немецких же эмгачей и наших снайперок. Еще десяток дохлых фрицев – и то польза нашим будет, когда наступление начнется.

А то, что это будет скоро, к гадалке не ходи! Части новые прибывают, позиции готовят для артиллерии, нас, разведку, дергают постоянно, и по переднему краю только на нашем участке дважды уже видели большое начальство, лично желавшее обозреть и уточнить.

Скорее бы…

Вице-адмирал Август Тиле «адмирал Арктики»

– Редер, Дениц, еще кто-то выброшены в отставку, лишены чинов и наград, официально находятся под следствием. Здесь, в Нарвике, уже арестованы больше десятка офицеров кригсмарине, причем далеко не самых худших. Кем мне их заменить? Мой штаб практически парализован, все со страхом ждут, кто будет следующим. Яволь, герр группенфюрер, этот берлинский индюк, работай он на русских или британцев, вряд ли мог бы сделать больше! И ведь если завтра очередная русская бомба избавит нас от него, это ничего не изменит: пришлют следующего. Потому что в Берлине убеждены, что заговор имеет место быть и считают за долг его найти. И ведь найдут, и раскроют, и обезвредят, и отрапортуют!

А значит, чтобы прекратить этот шабаш, надо всего лишь найти действительные причины. Кто виноват в сокрушительных, а главное, необъяснимых поражениях кригсмарине на Арктическом театре? Как вышло, что русские, вовсе не блиставшие в первый год войны, имеющие здесь совсем небольшие силы, вдруг захватили господство на море? У них полное господство. Имеено так – иначе назвать положение, когда у нас полностью уничтожены все корабли крупнее тральщика? Когда мы не можем даже провести конвой вблизи своих берегов под угрозой полного уничтожения? Когда не только исчезают при странных обстоятельствах все субмарины, отправленные во вражеские воды, но и лодки у своих баз также пропадают бесследно? Когда русские начинают действовать с невообразимой прежде наглостью в нашей операционной зоне, причем не спеша убежать после короткого удара, а основательно довершая разгром?

Так как контрразведка кригсмарине (абвер, отдел III.M) также оказалась под пристальным вниманием из Берлина, пришлось, уменьшив гордость, обратиться к соседям из люфтваффе (абвер, отдел III.L). Благо у меня остались там знакомства с норвежской кампании сорокового года и была заинтересованность стороны, также пострадавшей от недавних событий. И проведенное совместно расследование показало очень интересные вещи!

Все началось с разбора развалин штаба авиабазы Банак, где больше сотни доблестных асов люфтваффе погибли на земле от необъяснимого по точности бомбового удара. Были обнаружены странного вида обломки, изуродованные взрывом детали каких-то механизмов, турбины, осколки приборов. Никто не мог понять, что это, пока вызванные из рейха эксперты не опознали части ракетного двигателя! Так как удар по Банаку имел явное сходство с «бомбежками» Хебуктена 9 августа и 11 октября (тогда мы полагали их именно бомбежками), то весь наземный техсостав и этой базы проделал долгую и трудоемкую работу, сортируя обломки двадцати семи «юнкерсов» с целью выявить посторонние детали. И это удалось, причем найденные фрагменты имели явное сходство с обнаруженными в Банаке! Труднее было с результатами бомбардировки 9 августа, так как при устранении последствий обломки как техники, так и строений были просто вывезены на свалку без осмотра и сортировки (что может быть извинено лишь неопытностью исполняющего обязанности начальника авиабазы, так как все командование тогда погибло). Однако и тут при разборе мусора удалось обнаружить фрагменты, явно схожие с ранее найденными.

Все вышеприведенное позволяет однозначно утверждать, что русские или британцы имеют эффективное ракетное оружие дальнего действия. Мощность боевой части составляет, по оценкам, около тонны тротила. Существующие средства ПВО противодействовать этому оружию не могут (оба удара по Хебуктену были произведены в светлое время суток, однако никто на земле даже не видел ничего до взрыва).

Но в ударе по Хебуктену 9 августа были отмечены не только ракетные снаряды, но и диверсанты (взрывы радиоцентра и электростанции явно были внутренними, малой мощности, персонал убит из стрелкового оружия). При событиях в Банаке и Хебуктене 11 октября нет никаких оснований считать, что наземной группы диверсантов-корректировщиков не было. Что позволяет предположить, что наведение снаряда на цель, по крайней мере на последнем участке полета, требует целеуказания, возможно по радио – иначе объяснить точность попадания в такую цель, как дом, невозможно.

Также 9 августа пропал без вести патрульный катер R-21. И был уничтожен гарнизон берегового поста у входа в фьорд. Расследование ничего не дало, однако при опросе населения много позже выяснилось, что где-то в десятых числах августа в фьорде видели русскую подводную лодку возле жилья русского эмигранта Свенссона. При последующем обыске его самого дома не обнаружили (и по показаниям соседей, его не видели как раз с того случая). Члены семьи (жена, сын, дочь, муж дочери) путались в показаниях, сначала утверждая, что Олаф Свенссон уехал на заработки в Тронхейм, затем были вынуждены признаться, что его «силой увели высадившиеся русские». В процессе обыска не были найдены оружие, рация, шифры и прочее разведывательное снаряжение, но обнаружена крупная сумма денег, частично в рейхсмарках. Было принято решение об аресте подозреваемых, которые при усиленном допросе с мерами физического воздействия признались в том, что 9 августа, выходя на лов рыбы, встретили диверсионную группу русских, захватившую их в плен.

Почему русских? Они сами этого не скрывали, по-русски говорили свободно, а вот английский для них был явно не родной. Их внешний вид, снаряжение, вооружение, по описанию, резко отличались от обычного для русских или британских разведывательно-диверсионных групп. Они захватили катер R-21, пытавшийся их досмотреть, перебив всю команду, как и гарнизон поста. Отпустили Свенссонов, отдав им в поощрение все взятые деньги, и ушли на захваченном катере в море. Зачем уже после русская подлодка приходила за главой семьи, они не знают.

Произошел еще один достоверный случай, во время которого была замечена русская спецгруппа высочайшего класса. Невероятный по точности налет русской авиации на Луостари, ночью. Так как в штабе воздушного флота уже знали о наших выводах, то предложили контрмеры. Несколько групп егерей-десантников были сброшены на парашютах, чтобы перекрыть вероятные пути отхода. И одна из таких групп была полностью уничтожена, причем похоже, что без потерь со стороны противника. Диверсантов обычно не больше шести-восьми… Какая же должна быть подготовка, чтобы без своего урона уничтожить полтора десятка великолепно обученных ветеранов Крита?

Также на фронте резко участились ночные нападения русских, что создало весьма напряженную обстановку в ближнем тылу. Но это могут быть и обычные их разведчики, не спецгруппа, которую вряд ли целесообразно разменивать на мелкие тактические успехи.

Но в любом случае все это показывает: в наших неудачах виноваты русские! А не предатели в собственных рядах!

Что скажете, герр группенфюрер?

– Это не доказывает ровно ничего, герр Тиле! Я полицейский, а не любитель детективного чтива. Факты, приведенные вами, интересны, но вот что следует их них?

Русские, или кто там еще, после захвата катера, вызвали Свенссона на борт, якобы допросить пленных. Чтобы в такой группе никто не говорил по-немецки? Не верю! А вот на инструктаж своего агента с глазу на глаз это очень похоже.

Свенссону отдали все найденные деньги? Сентиментально. Вот только профессионалам положено попавшую им подлинную вражескую валюту сохранить и сдать – для последующего использования в оперативных целях. Благодарность или подкуп? Меньше читайте романы. По жизни и уму, убить дешевле, чем подкупать – и если Свенссонов отпустили живыми, значит, имели на них виды в будущем. И никак иначе.

Вы верите, что русские прислали субмарину за простым рыбаком? Нет более убедительного доказательства, что Свенссон был агентом или даже резидентом. И это не делает чести ни вам, ни абверу: у вас под носом сидел враг. Кто знает, что он успел увидеть, передать?

Его семья? Два варианта: или они действительно не знают, а потому не представляют для русской разведки никакой ценности, или же кто-то из них, особо доверенный, и остался «на хозяйстве», пока глава вернется. Ну, это мы выясним. Мы – потому теперь Свенссонами займется гестапо. Есть возражения?

Главное же, на что у вас нет ответа: откуда русские могут так оперативно узнавать о наших планах? Заранее сосредотачивать силы для удара по конвою или эскадре? Хорошо знать дислокацию наших войск? Это ведь можно добыть лишь изнутри. А диверсанты – это не более чем массовка тактического уровня, чтобы уточнить и окончательно навести на уже выбранную цель. Тогда агент или резидент Свенссон мог быть связующим звеном между ними, и тем, кого мы ищем. Что ж, тогда его домочадцы должны хоть что-то знать, видеть, догадываться. Узнаем.

Герр Тиле, я настоятельно прошу вас и ваших подчиненных отнестись с пониманием к проводимым мероприятиям. Или вы предпочитаете спокойную работу штаба, в котором засел нераскрытый вражеский агент? Я был когда-то очень хорошим полицейским, начиная с самых низов. И всегда в итоге разоблачал злоумышленника. Найду его и сейчас.

И честным людям нечего нас бояться. Мы умеем не только карать, но и восстанавливать справедливость. Вот вы пишете, нашли останки экипажа катера R-21. Водолазов спускали? Похоронить с честью – рейх должен знать своих героев! И выделить особо подвиг гефайтера Вилката! Что мог знать простой гефайтер береговой службы, раз его так жестоко пытали? Неважно, пусть пропагандисты напишут, как юный герой кригсмарине погиб, но не выдал военную тайну врагам. Может быть, даже корабль его именем назовут.

Охрану штабов, аэродромов, складов усилить! Также и побережий, если эти русские, как итальянцы, плывут под водой. Выделить на это не тыловые, а боевые части!

Я ничего не упустил, герр Тиле?

От Советского Информбюро, 1 ноября 1942 года

В районе Сталинграда наши части вели активные боевые действия, улучшая свои позиции. В результате захвачено два опорных пункта врага, а свежий полк немецкой пехоты, только вчера переброшенный в город с одного из смежных участков фронта, отступил, оставив на поле боя 270 трупов своих солдат и офицеров и 2 подбитых танка. Экипаж танка младшего лейтенанта т. Субтело в течение двух суток не выходил из боя. За это время он уничтожил 8 немецких дзотов с их гарнизонами, орудие, несколько пулеметов и более взвода немецкой пехоты. На южной окраине Сталинграда наши войска также провели успешную разведку боем и несколько продвинулись вперед.

На других фронтах никаких изменений не произошло.

Капитан 1-го ранга Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Воронеж»

Стоим у причала в Ваенге, в шестичасовой готовности.

Погода испортилась вконец. Штормит, со снежными зарядами. Нам в принципе без разницы, лишь погрузиться, а вот эсминцам… Командование СФ и лично Головко с полной серьезностью отнеслись к нашей информации о гибели «Сокрушительного», случившейся в нашей истории 21 ноября в 11-балльный шторм, добавив сюда и штормовые повреждения «Громкого» 5 мая (корабль в ремонте до сих пор, как было и у нас), и повреждения «Гремящего» 30 октября (а вот этого здесь не случилось, слава богу). Посему принято решение эсминцам ждать в базе, ожидая данных о противнике, или улучшения метеоусловий (кстати, наши сведения о погоде из «Боевой летописи Северного флота», удачно нашедшейся в компьютере Саныча, тоже, как оказалось, имеют здесь огромную ценность при планировании операций). Короче, стоим, ждем. В шестичасовой вахте, чтобы людей не перенапрягать.

За экипаж беспокоюсь. Считайте: сюда мы попали шестого июля. В Диксон пришли двадцать седьмого августа. Затем с тридцатого августа до третьего сентября – переход с «Шеером» в Молотовск. И с пятого по пятнадцатое – охота на «Тирпиц». Затем всего почти две недели отдыха, стоянка у стенки завода. С двадцать восьмого сентября – еще три коротких, на сутки, выхода на полигон, отстрел торпед. С восьмого по восемнадцатое октября – снова в море, утопление конвоя у Порсангер-фьорда. Затем – учения в Баренцевом море, двадцать седьмого – в Полярном, двадцать восьмого – двадцать девятого был выход к Петсамо. Пять боевых походов с утоплением фрицевских кораблей – и в сумме месяца не наберется на отдых в базе! С такой боевой нагрузкой не только атомарины в 2012-м – дизелюхи в войну не ходили!

Вот что значит уникальная по возможностям боевая единица. И автономность у нас изначально больше, чем у лодок этих времен. Но люди все же не железные. Да и железо тоже может сдать. Помните, что я вам в самом начале про девяносто суток говорил?

Нет, предки это отлично понимают. И помогают, чем могут. Торжественная присяга и награждение очень сильно боевой дух экипажа подняли. И было ведь еще одно: по итогам боя в Порсангер-фьорде всему экипажу дали ордена Отечественной войны второй степени, на этот раз Головко вручал. Так что теперь мы все поголовно имеем ордена Отечественной войны обеих степеней, что также вызвало энтузиазм, поскольку сорок второй вообще-то на награды был скуп. Но полное прекращение фрицевского судоходства того заслуживало. Ведь последний их конвой проскочил в Петсамо в конце сентября, и с тех пор не было ни одного ни туда, ни обратно!

Так что историю мы успешно меняем в нужную сторону, что видно уже невооруженным глазом. А разве это не счастье? Тот самый смысл жизни, в поиске которого тысячи лет мудрецы всякие спорят до хрипоты? А ответ простой: если ты саму эту жизнь лучше сделал, хоть чуть, в меру своих возможностей, значит уже прожил не напрасно.

– Эй, на «Моржихе»! Продукты принимайте!

Вот уж прозвищем наградили! А что? Морж, при кажущейся грузности и размерах, в воде очень ловок и быстр. И грозен, белого медведя может запороть клыками, если тот к нему сунется. А отчего «моржиха»? Ну как же, тащ капитан первого ранга, это как бык и корова: к быку все же подойти боязно, а корова, она – кормилица, своя. В логике не откажешь, ведь две трети населения пока еще деревенские, мыслят, как привычно.

Выскакивает Сидорчук со своими, в темпе организует переправку мешков и ящиков на палубу и спуск в люк. Перешли мы на местное снабжение: от продуктов, взятых из века двадцать первого, ничего почти не осталось, запас малый на особо торжественные дни, чтобы вспомнить, а также образцы предкам на исследование, что-то их там заинтересовало. Кормят тут нормально, без изысков, но сытно. И уж точно без химии в продуктах!

Согласно «Летописи», плохая погода будет еще сутки. Можно отдохнуть.

Через два дня. Берлин, кабинет рейхсфюрера СС (он же командующий ваффенмарине СС)

– Итак, Руди, что же так спешно сорвало вас с Севера? При всем лично моем уважении к вашим заслугам и таланту, надеюсь, вы понимаете, что причина должна быть очень убедительной?

– Именно так, Генрих. Для начала посмотрите вот эти фотографии, отчет. Сами улики в настоящий момент находятся на исследовании в лабораториях фирмы «Юмо». А вот заключение экспертов, и оттуда, и из Пенемюнде.

– Насколько я помню, это абсолютно разные области. Фон Браун, это сверхдальнобойные ракетные снаряды. А «Юмо» – авиационные двигатели.

– Реактивные авиационные двигатели. Впрочем, эксперты от люфтваффе, привлеченные мной, тоже поначалу ошиблись, приняв обломки за фрагменты ракетного мотора. То, что упало на Хебуктен, не было видно в полете, значит, скорость его была, как у баллистической ракеты. Однако же вот это явно детали турбины, которые однозначно указывают, что двигатель был воздушно-реактивным. Значит, снаряд не мог подниматься за пределы атмосферы. И при этом он имел возможность попадать в точно выбранное место. Значит, наличествовала и система управления!

– И чем конкретно нам это грозит?

– Я, пользуясь своими полномочиями, позволил себе ознакомиться с положением дел у нас. В Пенемюнде в настоящее время ведутся работы по двум направлениям. Реактивный самолет-снаряд, относительно дешевый, но уязвимый для зениток и истребителей, и заатмосферная ракета, пробивающая любую противовоздушную оборону, но имеющая стоимость в пять-десять раз дороже. Причем оба образца имеют меткость несколько километров в сторону от цели, а ожидаемое время поступления на вооружение – год или даже два. И вдруг оказывается, что у русских уже есть, и даже неоднократно применялся на фронте, самолет-снаряд с неуязвимостью баллистической ракеты и точностью попадания в отдельный дом! Это достаточно убедительная причина, чтоб обратить на нее ваше внимание?

– Согласен. Так… Мощность боеголовки около тонны. Дальность? И отчего, по-вашему, это оружие применяется на, скажем так, второстепенном участке фронта? А не в Сталинграде?

– Пока лишь предположения. Умозаключения, не подкрепленные уликами.

– Я слушаю.

– Ударам подверглись Банак и Хебуктен. Причем, судя по некоторым признакам, были и наземные группы для точного наведения на цель. Диверсионная группа с похожим «почерком» была и возле Луостари, но удар там наносили обычные самолеты. Что может свидетельствовать: их оружие туда просто не достает. Если стрелять с моря.

– А почему, например, не с самолета?

– Вес и размеры. Заатмосферные ракеты при таком же весе боеголовки имеют стартовую массу двенадцать тонн! Самолеты-снаряды меньше, но… За скорость и точность тоже надо платить. Очень возможно, что русская ракета при большей массе имеет меньшую дальность. В этом случае возможен запуск лишь с суши или с очень большого корабля. Вот и ответ, почему не применяют их на других участках фронта. Оборудование для ракетного старта довольно громоздко и энергоемко, и компактно разместить все на борту корабля выйдет даже легче, чем на нескольких больших тягачах или в вагонах. Плюс скрытность и мобильность. Плата – невозможность использовать вдали от моря.

– И что это за корабль? Насколько я знаю, у русских нет на севере ничего крупнее эсминцев. Кстати, а отчего вы решили, что это русские? Может быть, англичане?

– На обломках сохранилась маркировка с русскими буквами. Но продолжу. Это не эсминец – там разместить подобное оборудование можно, лишь сняв часть вооружения. Транспорт тихоходен и уязвим. Остается подлодка, причем очень большая.

– Наподобие тех, что есть у наших японских союзников?

– Именно так. Если можно построить лодку, несущую самолеты, отчего же нельзя запускать с нее самолеты-снаряды? И у нас как раз есть сведения, правда отрывочные и недостоверные, но из нескольких источников, что такая подлодка появилась у русских именно в августе! Как раз когда был нанесен первый удар по Хебуктену. И что еще любопытнее, эта подлодка, по некоторым данным, подчинена не флоту русских, а НКВД! Это, кстати, объясняет факт ее тайной постройки. Близ Архангельска у русских есть большой судостроительный завод, на котором работают исключительно заключенные – в отличие от Ленинграда. Нам известно, что перед войной там был заложен, а затем якобы перезаложен линкор, кажется, «Советская Белоруссия». А если первая закладка, отмененная будто бы из-за брака, на самом деле и была этой подлодкой, вступившей в строй только сейчас?

– Допустим. Но все же непонятно, какой смысл разрабатывать оружие исключительно для одного корабля? Или… завтра на головы солдат вермахта будут падать тысячи таких сверхметких, дальнобойных и несбиваемых снарядов?

– Есть надежда, что этого не случится. Или, по крайней мере, не завтра. Еще в тридцатых годах немецкий инженер Гернгросс был в России в командировке. Он курировал поставки на станкостроительный завод и подметил интересную особенность русского производственного процесса.

– Какую?

– У русских очень хорошо удаются опытные образцы. Это связано с тем, что их надо показать начальству в наилучшем виде. Эти образцы, выполненные чуть ли не вручную…. Гернгросс даже приводил русское слово для этого… облизать… загладить… короче, их доводят до совершенства – в русском понимании, конечно. А вот серийные образцы резко теряют в качестве.

– Да при чем тут станки? И при чем тут истребление нашего флота?

– А если у русских есть одна-единственная великолепная лодка и крайне ограниченное количество управляемых ракет, просто потому, что они не в силах наладить крупносерийное производство?

– Даже ее одной хватило, чтобы вымести с моря весь наш флот. А чем тогда объяснить гибель наших субмарин? Их сообщения о том, что они были торпедированы ПОД ВОДОЙ?

– Генрих, я не моряк, мне трудно судить. Могу предположить, что русским удалось создать аналогичные по эффективности образцы торпедного оружия. Хотя есть информация: британцы, также весьма заинтересованные в разгадке русских тайн, считают, что сверхметкими русскими торпедами управляют смертники.

– Даже так? Допустим, это объясняет высокую эффективность и вместе с тем ограниченное количество боезапаса, определяемое наличием обученных добровольцев. Но откуда такая высочайшая осведомленность о моменте выхода наших конвоев? Если кто-то читает наши шифры – в это я могу поверить, хотя и с трудом, – то почему лишь на этой лодке такие искусные дешифровщики? Почему никаких следов подобного на фронте, в конце концов?

– Пока это загадка и для меня. Сначала я предположил, что на этой лодке имеется превосходная гидроакустическая аппаратура. Представьте себе: они лежат на грунте и слушают шумы двигателей наших кораблей. Но вот шумы изменились, когда судовые двигатели набирают обороты, – и это сигнал лодке для выхода на ударную позицию. Это, кстати, могло объяснить и гибель наших субмарин. Под водой слух – все равно что зрение: какой может быть бой зрячего со слепым? Но не сходится. Как тогда объяснить удар по конвою в Вест-фьорде, который только вышел из порта, и лодка никак не могла успеть выйти на позицию от русских берегов? Она явно уже ждала на выходе. А потопление транспортов с никелем, которые должны были уйти буквально на следующий день? Есть и еще случаи, подробно описанные в отчете, которые можно объяснить лишь утечкой информации с нашей стороны. Как, например, русские могли найти наш тайный аэродром на их территории? Да и слышать шумы винтов кораблей можно, предположим невероятное, за сотню миль, но никак не через все море! Отчего же эта лодка необычайно удачно оказывается в нужное время в нужном месте?

– То есть ты все же считаешь, что русский шпион существует?

– Генрих, я убежден в этом! Еще одна загадка… или объяснение? Нам удалось расшифровать русские коды и шифры, относящиеся к июлю-августу. Так вот, среди прочего там были передачи некоего абонента русским субмаринам о месте нахождения наших конвоев…

– Это как раз укладывалось бы в версию о лодке-охотнике с очень хорошей аппаратурой.

– Так ведь это не все. На той же волне шла передача в русский штаб наших расшифрованных сообщений. Это как объяснить?

– Даже так???

– Именно так. Причем, что особенно интересно, пеленгация показала, что передатчик находился не на суше, а где-то в море, что исключает лодку на боевой позиции: у нее было бы довольно других забот. А вот шпион мог вести передачу с какого-то из наших же кораблей, транспортов, да хоть с борта рыбачьего баркаса. Или, если он в достаточном чине, приказать радисту кригсмарине в указанное время передать на указанной волне этот вот набор цифр и передачу в журнал не вносить. Также замечу, что одна из его передач вызвала довольно резкий ответ русских, показавших сомнение. Что более чем убедительно доказывает, кто был их абонент.

– А почему шпион начал действовать лишь сейчас?

– Легко объяснимо. Именно ввод в строй боевой единицы с уникальными возможностями побудил русских задействовать своего агента в активном режиме, чтобы получить наибольшую отдачу.

– Допустим, здесь ты прав, Руди. Допустим. И что? Если ваше предположение верно, что делать нам? Верю, что шпиона ты найдешь, но как потопить эту дьявольскую лоханку?

– Я не подводник, но…. Во-первых, найдя шпиона, мы, образно говоря, лишим глаз русских в целом и их сверхлодку в частности. Ну а во-вторых, надо будет разработать совместную операцию флота и разведки, чтобы выманить русских туда и тогда, где мы будем их ждать. И в-третьих, усилить охрану тыловых объектов и побережий.

– А если русские начнут наступление?

– Уже доложили про подозрительную активность русских на суше? Генрих, в штабе Дитля убеждены, что это не более чем блеф, имеющий единственную цель связать наши силы, не дав ничего перебросить под Сталинград. Судьба войны решается на Волге, и Сталин понимает это не хуже нас. На Севере он уже добился цели – обеспечил беспрепятственный проход британских конвоев. Но лишних дивизий, смею предположить, у него нет.

– Логично. Так и решим. Когда назад на Север?

– С конвоем, который пойдет под усиленной охраной. А главное, в полной тайне. Даже от штаба «адмирала Арктики» – до времени.

– А отчего не самолетом, как сюда? Безопаснее.

– Генрих, ты же знаешь, я очень плохо переношу полет. И сомневаюсь, что безопаснее – видел бы ты, как нас болтало над Лапландией в пургу! Мне спокойнее на корабле.

– Что ж, удачи, Руди! Буду ждать результатов.

От Советского Информбюро, 6 ноября 1942 года

В районе Сталинграда наши войска северного участка провели успешное наступление и соединились с южным участком обороны, отрезав врага от Волги.

Бойцы Н-ской части, отбивая контратаку, разгромили две роты гитлеровцев и несколько улучшили свои позиции, при этом артиллеристы под командованием лейтенанта Кемир-Булата прямой наводкой уничтожили 8 немецких танков. Штурмовая группа Н-ской гвардейской дивизии, во главе с лейтенантом Павловым, при захвате опорного пункта врага приняла бой с целой ротой немецкой пехоты, шедшей на выручку своих. В этом бою красноармеец Дудников убил немецкого офицера, забрал у него автомат и огнем из трофейного оружия истребил 16 гитлеровцев. Снайпер красноармеец Цунников убил 15 немцев. Осколками мины Цунников был ранен и была разбита его винтовка. Он схватил винтовку убитого немца и уничтожил еще 8 гитлеровцев.

Красноармеец Костюченко, раненный в правое плечо, зубами снимал предохранительные кольца с гранат и бросал их левой рукой.

В этом бою из десяти героев трое пали смертью храбрых. Семь оставшихся в живых выстояли до подхода наших войск, занявших рубеж. Десять наших бойцов уничтожили 87 гитлеровцев, 5 пулеметных и минометных точек противника.

Капитан 1-го ранга Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Воронеж»

Наконец снова в море!

А ведь казалось еще пять дней назад, что устали смертельно. Пять боевых походов за четыре месяца, с такой нагрузкой не работал никто и никогда. Вдали от дома – нам некуда возвращаться – мне все ж кажется, что многие в команде не осознали еще до конца, внутренне, что жизнь доживать нам всем придется в сталинском СССР. Хотя надеюсь, в этой истории он станет уже иным, не тем, который мы знали. А мы? Даже я не представляю ясно свою дальнейшую судьбу. Кем я буду здесь, когда «Воронеж» выработает свой ресурс и встанет на прикол? Чем буду заниматься? Матросы после Победы и дембеля, понятно, выйдут на «гражданку», а там или учиться будут, став офицерами, кто в кадры уйдет, будет инженером, да и просто на заводы. Они молодые, женятся, детей заведут. Жить будут – хотя бы и в славном городе Северодвинске-Молотовске: строится здесь гигант «Севмаш», пусть пока и не ударными темпами. Пять сотен пленных фрицев, которых выловили с «Тирпица», под конвоем долбят землю под фундаменты будущих цехов. И бывший башенный цех достраивают и расширяют, правда, там уже наши, насколько я знаю. А так как товарищи ученые намерены заложить здесь научную базу, то значит, будут в Северодвинске и вуз атомного направления, и закрытые НИИ и КБ. И академик Александров, еще когда был у нас на борту, прямо говорил: кто после демобилизации к нам захочет, рады будем принять. Надо думать, это и товарищей Сталина с Берией устроит полностью: закрытый город, секретность…

А мне куда? Видяев будет командиром первой атомарины, построенной здесь. А я вот на дизелюху перейти не смогу. Как, наверное, даже ас с Су-27 не смог бы вот так просто пересесть на И-16. Как штабист на голову уступаю Зозуле. Занимаемой должности, командир атомарины, соответствую полностью, мог бы даже уровнем выше, командовать дивизией, а вот на комфлота уже не потяну точно. А ведь есть такой закон Паркинсона: если человек успешно справился с заданием, его повышают, он потянул и там, его повышают дальше – до тех пор, пока он не окажется уже не готов. А что полагается за промахи в сталинском СССР? Вот то-то… Так что в гибели руководящих кадров в эти времена, пожалуй, даже больше виноват именно Паркинсон, а не зверства кровавой гэбни. Поскольку товарищ Сталин (и Берия тоже), насколько я могу судить, люди целесообразные. Вот именно, не параноики, истребляющие всех, кем недовольны, и уж тем более не пламенные борцы за всеобщее счастье. Нет, они строят Империю (пусть сами не употребляют этого слова). И давят без сожаления все, что мешает этой сверхзадаче. Во имя этой, высшей справедливости, иногда расходящейся со справедливостью отдельного человека.

А значит, пока я на своем месте хорошо делаю свое дело, меня никто не тронет, мною будут довольны. Что меня устраивает полностью, так как в политику я совершенно не собираюсь влезать. Здоровее буду.

Короче, дожить до Победы, набирая максимальный «бонус». А там будет видно.

История, кстати, здесь уже заметно отличается (Саныч отслеживает). Наши в Сталинграде отбили немцев от Волги, соединив фронт. Значит, на переправах у нас совсем хорошо, можно подкрепления и снабжение гнать круглосуточно, а не ночью с «кукурузников» сбрасывать на плацдармы. А у немцев, соответственно, выше потери, при том что они и так уже усилили группировку в городе, сняв войска с соседних участков фронта, переданных под ответственность румынам. Хм, если в нашей истории сами же немцы задним числом объясняли катастрофу 19 ноября тем, что на румын и итальянцев, гораздо более слабых, приходилась огромная протяженность фронта… Так что же творится там сейчас? И сколько же еще свежих войск фрицы в «котел» загонят, пытаясь отбить позиции? Чувствую, здесь у Паулюса будет не 330 тысяч, 22 дивизии, а много больше! И при всей этой массе в Сталинграде их бьют! Слышал, что штурмовые группы у нас как раз в Сталинграде стихийно появились, а в устав попали много позже. А здесь, выходит, их изначально готовят так.

И – техника. В штабе нам, как командирам кораблей, показывали силуэты наших новых самолетов, которые сейчас на Север пришли, чтобы, значит, своих отличать. Ну, смотрели все, запоминали. А я, увидев, очень удивился. «Илы» двухместные – это ладно, но Ла-5 без гаргрота – это, как помню, уже на версии Ла-5ФН было? Да и не было в той истории «лавочкиных» на Севере в сорок втором! Как и Ту-2, который нам представили как универсал: разведчик, бомбардировщик, пикировщик, торпедоносец, в общем, на перспективу, основная «рабочая лошадка» ударной авиации флота вместо устаревших Ил-4 и так и не дошедших пока сюда «бостонов». Правда, сейчас их мало, но ожидается еще. Будут и новые авиаполки, и техника россыпью в старые. Значит, теперь вместо «харрикейнов», которые и здесь летчики наши вовсю бранят, по реальной боеспособности ставя много ниже довоенных И-16, будут «лавочкины» воевать? А если учесть, что у люфтваффе сейчас очень большие проблемы благодаря нам, то в воздухе наш перевес будет точно.

А армейцы в Полярном? В порт выдвигалось не меньше батальона. Десант намечается, как в той истории, в Лиинахамари? Но вот что разглядеть успел, и оружие, ППС у многих – не винтари, и снаряжение, разгрузочные жилеты, как современные нам; и пулеметы новые, хотя их видно было плохо, но похоже, что такие же, как у энкавэдэшников нашей охраны, вроде «дегтярь» пехотный, но с ленточным питанием и универсал, хоть на сошки, хоть на треногу, хоть на мотоцикл или «Додж три четверти», который всегда кого-то из наших в штаб сопровождает. Хотя, на мой взгляд, нападение переодетого «бранденбурга» на улице главной базы флота – это чистая паранойя, не было в нашем времени ничего похожего.

– Не было, так может быть! – ответил Кириллов. – Слишком вы ценны для Советского Союза. На месте фрицев я бы десантный батальон не пожалел положить за жизни кого-то из вас, заменить ведь некем. Так что береженого бог бережет.

Товарищ старший майор, похоже, к нам прикипел прочно. Поскольку официальная его должность, как мне известно, главноответственный за безопасность проекта «Рассвет», как назвали нас в Москве, взаимодействие «Воронежа» с флотом уверенно взял в руки Зозуля, под личным контролем командующего, вице-адмирала Головко; мы же по сути, как линкор, самая значимая единица флота, с той лишь разницей, что «Архангельск», полученный нами в сорок четвертом, так и простоял в базе, не сделав ни одного боевого похода и не нанеся фрицам никакого ущерба.

С другой стороны, пять походов подряд… Сталь может не выдержать. Лопнет что-нибудь на глубине, и сгинем, как «Трешер». Серега Сирый издергался весь, контролируя. Местные товарищи все понимают. Как из этого, шестого похода вернемся, встанем на завод на техобслуживание, насколько это реально для корабля двадцать первого века в году сорок втором. Экипажу – отдых. А товарищам конструкторам, во главе с Перегудовым, – работа, подробное ознакомление с конструкцией «Воронежа» не на чертежах, а вживую, в сухом доке. Если выкинем фрицев из Заполярья, налетов люфтваффе можем не опасаться.

Да, спасибо, опять же, Сереге Сирому и Сидорчуку, которые еще там, в двадцать первом веке, за каким-то лешим внаглую утянули на борт «береговой комплект ЗИП», а попросту штатную систему маскировки, благодаря которой с полутора кабельтовых (сам проверял!) или с двухсот метров высоты (поверю летчикам, которых гонял Кириллов) на нашем месте видна какая-то старая баржа, мелкая, полузатопленная, ну совершенно не цель! Флотские, увидев такое, тоже прониклись, изучили – будут внедрять.

И вот позавчера началось! Четвертого ноября войска Карельского фронта перешли в наступление на Петсамо. Подозреваю, что без Большакова не обошлось, потому что уже через сутки объявили о прорыве фрицевской обороны, захвате опорных пунктов и успешном развитии наступления. На нашей стороне были господство в воздухе, надежная связь (при отсутствии таковой, а значит и взаимодействия сил, у фрицев – «глушилки» работали исправно), хорошее знание местности (тут точно спасибо «большаковцам»), информация из будущего (например, о расположении у фрицев важных объектов, дислокация их сил) и, конечно же, внезапность. Сил наши выделили не так много, насколько я знаю: одна свежая стрелковая дивизия, несколько артиллерийских полков, в том числе гаубичных, тяжелых, три дивизиона «катюш», тяжелый танковый полк на КВ (с учетом опыта той Петсамо-Киркенесской операции сорок четвертого года, где именно эти танки показали себя очень хорошо) и авиация. Причем сосредоточения наших фрицы не то чтобы проморгали, но прореагировали неадекватно: судьба войны решается на Волге, фюрер стягивает туда все – русские же пытаются что-то изобразить, чтобы мы не снимали отсюда войска, но не поддадимся на провокации! Вот и перехитрили себя сами. Хотя опять же, по здравому рассуждению, в обычных условиях таких сил у нас было бы совершенно недостаточно, в сорок четвертом соотношение было другим, но не было тогда у наших привнесенных «бонусов» от века двадцать первого, о чем фрицы знать не могли.

И конечно, наше господство на море. Удерживать отдаленную фланговую позицию при почти полном отсутствии коммуникаций – дело неблагодарное. Есть еще грунтовка через Лапландию и даже построенная фрицами канатная дорога, информация о которой от нас изрядно удивила наших здесь, но это лишь на текущие расходы спокойного периода. А отражение нашего наступления, да еще с необходимостью пополнить запас того же горючего и бомб, уничтоженного на аэродромах? Могут фрицы, конечно, в темпе перебросить на тот же Хебуктен свежую авиаэскадру, но откуда они возьмут для нее бензин и боеприпасы, если транспорты не придут?..

А они все не идут. И мы стоим, ждем. Что интересно, настрой в экипаже поменялся резко. Усталость куда-то пропала, всем снова хочется в море.

И вот пришел приказ. Время выхода, рандеву с эсминцами. Вместе с нами идут «Куйбышев» и «Урицкий», а дивизион «катюш» должен выйти на сутки позже под прикрытием «Баку», «Гремящего», «Сокрушительного», «Разумного». Рубеж развертывания, порядок связи, предварительный план – «вариант один». Так как в конвое ожидаются немецкие крейсера, тяжелый «Принц Ойген» и легкий «Нюрнберг», то лодкам надлежит атаковать первыми, выбивая боевые корабли, эсминцы же, первоначально держась вне видимости, после этого должны вступить в бой, добивая транспорты и отгоняя «охотников» от лодок. При этом нашим эсминцам запрещалось атаковать любые подлодки на поле боя во избежание «дружественного огня». Так как немцы в прошлый раз развертывали субмарины для прикрытия побережья, то даже один U-бот, затесавшись, может сильно испортить нам все дело. Потому нам надлежит пройтись мористее предполагаемого места сражения, выбивая лодки завесы (наших подлодок в тех районах быть не может). «Воронежу» приказано тратить торпеды экономно, беречь их для конвоя, лишь стараясь наводить на лодки эсминцы, что у нас уже очень хорошо получается. Старые корабли выбраны потому, что «новики» более мореходны, чем новые «семерки». Причем старичкам в бой с конвоем вступать не обязательно, ну это будет видно по обстановке. Старшие в море – мы. То есть «Воронеж» фактически будет флагманом корабельного соединения. Для этого «Куйбышев» назначается ретранслятором – поработали наши с его ГАС, теперь она может связываться с нами полноценно, в обе стороны, и репетовать по радио на другие корабли. По-прежнему на нем находятся радиоглушилка и наши с «Иглами», две штуки. Блин, а ведь и нам их прикрывать придется, крейсера – это ладно, утопим, но если и какой-нибудь «нарвик» прямо на «Куйбышева» выйдет, нам придется бить 65-й! Которых осталось, не считая двух ядерных, пять штук.

Погода заметно улучшилась, но волна и ветер хорошие. Однако мы, имея без малого сто тысяч сил на валах, выйдем нормально. А вот эсминцам достанется. Поставьте рядом «Гремящий», он же «проект семь», и послевоенный «проект 56», уже конца пятидесятых, о БПК вообще молчу, – вам сразу бросится в глаза разница в высоте борта, да при коротком полубаке «семерок» (даже у «тридцаток», пришедших «семеркам» на смену еще при Сталине, борт выше, а полубак доходит почти до первой трубы, у последующих корпус гладкопалубный, с подъемом к носу). Плюс неудачная система набора, продольно-поперечная (кто не моряк, поясню: в середине корпуса силовые элементы идут вдоль, а в оконечностях – поперек), большой беды в этом не было бы, если бы не слабое место на стыках. Ну что стоило стрингеры продольные делать в шахматном порядке, разной длины, чтоб стык вдоль «размазать»? Для внутренних морей, Черного и Балтики, еще терпимо, а вот на океанской волне опасно, «Сокрушительный» в шторм как раз по кормовому стыку переломило, «Грозный» весной еще по носовому едва не… И ведь не переделать уже никак, основные корпусные конструкции, проще новый эсминец построить с учетом всех рекомендаций. «Новики», кстати, в этом отношении лучше – и на волну всходят легче, и корпус относительно прочнее.

Вот он, «Куйбышев», на такой волне идет довольно ходко. Обмениваемся опознавательными, порядок есть порядок. И – на погружение.

Подводная лодка Щ-403, Баренцево море

– Мачты на горизонте!

– Боевая тревога! Срочное погружение!

Вряд ли это фрицы – курсом от наших баз. Но Устав есть Устав: любой встреченный в море корабль в военное время считать противником, пока не убедимся в обратном.

– Акустик, контакт?

– Есть контакт, тащ командир, пеленг… Эсминцы, идут средним.

– Перископ поднять. Наши, «новики», курсом вест.

Трехтрубный силуэт ни с чем не спутать. Нет таких кораблей у фрицев, по крайней мере на северном театре. Да и мы на тех, с кого начинался Северный флот, еще в тридцать третьем насмотрелись, в мирные годы! Три их всего, но «Либкнехт» в ремонте, выйдет не скоро. Значит, видим сейчас «Куйбышев», «Урицкий», вот они. Наблюдаем, пропускаем мимо.

И тут по корпусу, как песок. Что такое гидролокатор, уже знаем. И эсминцы курс сменили, прямо на нас. Вот блин, потопят же свои!

– Срочное всплытие! Дать опознавательные.

Только бы не начали сразу стрелять – в начале войны мобилизованные рыбаки этим часто грешили. Нет, все в порядке, узнали – сигналят в ответ. Тоже опознавательные – и вопрос: а что мы вообще тут делаем, позиция наша южнее должна быть. Ну так отошли мы на норд, совсем немного. И еще с вами сближались, чтобы взглянуть. А могли и утопить по ошибке – будьте осторожнее. Удачи, счастливого плавания.

И уходят курсом вест-норд-вест, скорость примерно узлов семнадцать.

И как они нас заметили на таком расстоянии? Немцы бы точно не засекли! Акустик, ты их за сколько услышал? Что значит которых? Как, еще третий был кто-то? Уверен? Что значит тихий очень, едва слышно было, уже после того, как нас облучали? И пеленг так же быстро менялся, как эсминцы? Ох, ты ж!

«Куйбышев», «Урицкий». Ну точно… «Моржиху» на охоту повели. Секретная информация, но так видим же: как она в гавань, так и эти двое обязательно. Ой, что-то будет! Сначала, еще в июле, немецкий конвой возле Нарвика как корова языком слизнула. Помните, тогда еще англичане пытались присвоить, но сдулись быстро? Затем «Лютцов» с эскадрой… После в Карском море пропали четыре лодки фрицевские. Они точно на ее счету, а кажется, их там больше утопло, да и «Шеер»… Без нее никак не обошлось! Затем «Тирпиц» с компанией… Как это англичане объявили, что они? Так на заборе, знаешь, тоже много чего объявить можно. А как тогда адмирал фрицевский к нам в плен попал со всеми шишками штабными, когда их по Мурманску прогнали напоказ? У Порсангера побоище, когда разгромили еще один фрицевский конвой. И в Лиинахамари три транспорта взлетели на воздух прямо в порту. А что сейчас вам, фрицы, будет так горячо, что лучше утопитесь сами!

Сделали, значит, наши, как «Пионер» Адамова. Ясно, что втайне делали. Почему только одну? А ты ее у пирса видел? Ну а теперь представь: вот в «щуке» нашей тонн, как в тральце, а что построить дороже и дольше? А если «Моржиха» размером с линкор? И обошлась нашей казне, наверное, как целых два линкора. Так и есть: в Молотовске «Белоруссию» дважды закладывали, первый раз якобы брак, второй раз объявили, что отмена. Вот, значит, куда труд и металл пошли.

Семнадцать узлов под водой, на переходе то есть, это крейсерский ход для нее? Ну не знаю, что наши ученые, лучшие в мире, придумали, может, как у Беляева, аккумуляторы сверхмощные, может, как «Пионер», от температур в океане подзаряжается. Но вот построили – значит, изобрели что-то. И ясное дело, секрет, о котором нам знать не положено.

А ведь выходит, мы балтийцев и черноморцев переплюнули! Есть у нас на Северном флоте свой линкор, да еще подводный, сильнее любого другого. Вот подумай, мог ли даже «Марат» наш, при царе еще построенный, с «Тирпицем» справиться? А «Моржихе» что «Тирпиц», что «Лютцов», что «Хиппер» – все на один клык. Или, как «Шеер», вообще, в трофеи.

Ладно, нужны будем – позовут. Болтаемся тут, у Варангер-фьорда, и хоть бы какое фрицевское рыло в море высунулось… До чего дошли – за мотоботами охотились третьего дня! С другой стороны, не самоубийцы же фрицы в море лезть, где столько раз подряд огребли? Фюрер их от злобы всех адмиралов поснимал, гестаповцев во главе флота поставил, во комедия! Серьезно, когда у Петсамо драка с «охотниками» была, наши выловили кого-то. Узнали, что командуют теперь у фрицев на мостике не морские офицеры, а чины СС, и плевать фюреру, что этот чин моря раньше в глаза не видел, зато идейный! Долго воевать так будут, клоуны, до самого морского дна.

Кого там еще бог или черт несет? Срочное погружение!

Вот базар-вокзал! Наши! «Баку» и все новые эсминцы! И лодки большие, «катюши», эскадрой идут. Так это и выходит эскадра: все серьезные корабли флота! И тоже курсом на вест! Это что же там такое будет? Если «девятнадцатый» конвой на подходе, то эсминцы понятно, зачем нужны, но лодкам там что делать?

С кем-то драка затевается большая! Кто там у фрицев остался? «Шарнхорст», «Ойген», «Нюрнберг», «Лейпциг». Ну, может, и нам что-то перепадет…

А ведь мимо прошли, нас не заметив… Неужели все же в прошлый раз «Моржиха» нас обнаруживала, не эсминцы? Ясно тогда, как она лодки фрицевские кушает. Всплываем.

Радиооповещение по флоту? Фрицевский конвой, идет на Киркенес, в охранении – «Ойген» и «Нюрнберг». Большой конвой, если его крейсерами прикрывают. Вот, значит, куда наши прошли всей силой. И «Моржиха» впереди. Ну, песец вам, фрицы, большой и толстый!

Интересно, от конвоя хоть что-то останется? Или достанется на нашу долю, а то мы ведь позицию без приказа покинуть не можем. Или рискнуть – Киркенес-то рядом?

Капитан 1-го ранга Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Воронеж». Баренцево море

Песец вам, фрицы: я вас вижу, а вы меня пока нет. Третья уже субмарина…

Сначала с нашей «щукой» разошлись. Нет, по сигнатуре акустической опознали своих, но порядок есть порядок. И записывали мы «портреты» наших «щук» в других гидрометеоусловиях, что погрешность дает: а вдруг у немецких или английских лодок картинка выходит похожая? Так что покажи личико для гарантии, что наш.

Ну а после началась охота. Вначале все было обыденно, до скуки. Как задачу на полигоне отрабатывали, причем в той же команде – «Куйбышев» и «Урицкий». А от фрицев в данном случае не зависело ничего. Примерный район нахождения цели известен – по пеленгации, когда на связь выходила. Точнее навестись – по акустике. И – заход эсминцев в атаку по нашему целеуказанию.

С более поздними лодками так бы не вышло. Это ведь получалось, как вслепую рисовать, по подсказке извне: влево, вправо, вверх. Попробуйте, что будет в итоге? Но три-четыре узла экономичной скорости этих субмарин, совершенно недостаточно, чтобы успеть выйти из-под удара. С немецкой «электролодкой» XXI серии (год сорок пятый) это могло уже не сработать, хотя все равно мы ее загоняли бы, ей энергии не хватило бы много раз вперед прыгать, как даже на «семерке» фриц с нами проделал после Порсангера, но побегать бы и нам пришлось.

Но тот фриц был какой-то неправильный. Эти же действовали по шаблону – нырнуть, затаиться. А дальше им песец. Две штуки. Номера утопленных для отчета? Дома радио фрицевское расшифруем, кто там у них не вернулся.

Периодически мы подвсплывали, чтобы получить картинку на радаре, выставив антенну. Ну нет пока радиолокации на старых эсминцах, потому приходится работать нам. Ночь, но теоретически можно было ожидать, что прилетит разведчик с бортовым локатором, вызовет бомберов и подсветит им «люстрами». Хотя и маловероятно, но бдим.

И вот надо же так случиться, что очередную цель засекли как раз в этот момент, причем не акустикой, а радаром. Что не работали локаторы в эти годы на наших частотах, а значит, фрицы нас по излучению не засекут, это мы сообразили давно. Но тогда выходит, мы можем и торпедами атаковать из-под перископной антенны! Если ночь и поднятую антенну не видно… Фишка в том, что так элементы движения цели определяются много точнее, чем по акустике, тем более в пассивном режиме. А значит, можно стрелять местными торпедами гораздо точнее – и двумя, а не четырьмя, и с большего расстояния.

Да уж, крепки задним умом! Что стоило прежде на полигоне сообразить и проверить. Теперь нас шаблон подвел: антенна локатора больше самого перископа заметна, и выходить под ней в атаку накоротке – это самоубийство, что по нашим временам, что здесь днем. А ночью, когда не видно? Вот оно, искусство военное, – любые тактические приемы хороши или плохи исключительно в контексте конкретных условий и возможностей противника. Переоценишь – упустишь победу. Недооценишь – потеряешь жизнь.

А так как на полигон нам уже не попасть, опробуем прием на этом попавшемся нам фрице. Устроим себе «тренировку на кошках» перед сражением с конвоем.

Про встреченную «щуку», оказавшуюся не на месте, помнили все. «Куйбышев» передал запрос в штаб флота, через двадцать минут ответили, что в указанных координатах наших лодок быть не может абсолютно точно. Как и союзников – по имеющихся у нас данным. Эсминцам было приказано ждать. А мы пошли на сближение. Пятнадцать миль до цели, идущей навстречу.

Смущала лишь акустика. Сигнатура не распознавалась. Может, виноваты были все те же гидрометеоусловия?.. Но более вероятно, что это была «девятка», ранее нам не встречавшаяся. Что несколько этих лодок сейчас включены в состав немецкой 11-й (арктической) флотилии, мы знали точно. Слышим уже отчетливо цель на акустике, пишем «портрет», в базе данных не обнаружен. Считаем, что «девятка».

Обстановка в ЦП вполне рабочая, боевая. Не первые дни уже воюем, привыкли. И противник – не «Вирджиния», управимся! Все работают четко и быстро. Пеленг, дистанция… БИУС загружен. Цель идет постоянным курсом сто тридцать, скорость четырнадцать, не меняется – просто идеальные условия для стрельбы. Интересно, куда это фрицы так спешат. Ход явно великоват для крейсерского. Неужели наши эсминцы обнаружил, пытается выйти в атаку? Ну, попробуйте, пройти-то вам придется мимо нас!

Дистанция двадцать кабельтовых, пеленг тридцать. Двумя торпедами – залп! Остаемся на перископной, ждем. Если промажем, радио на эсминцы, подойдут меньше чем за полчаса, и работаем по прежнему варианту.

Кажется, фрицы услышали наши торпеды. Цель меняет курс. Поздно! Попадание одной. Лодке должно хватить. Оправдал себя новый метод. Если в лодку, девятьсот тонн на четырнадцати узлах, попали – по транспорту, тонн тысяч на шесть и узлов восемь, не больше, не промахнемся!

Объект тонет. Звук разрушения корпуса. Обстановка воздушная, надводная, подводная – чисто. Слышим даже наши эсминцы в двенадцати милях, по пеленгу сто пятьдесят.

И тут дернул меня черт!

– Всплыть, что ли? – спрашиваю Кириллова, все время боя пребывающего в ЦП (ценное все же качество у товарища старшего майора, быть рядом когда нужен, в прочее же время оставаться незаметным, не мешать). – Информация, однако…

– «Куйбышев» подойдет.

– Пока подойдет, пока найдет, там живых никого не будет, вода холодная.

В принципе я мог и не спрашивать. Просто информация о противнике никогда лишней не бывает. Секретность? Ну были у нас фрицы пленные на борту, и что? Упрячут их на «Норильск-никель» до конца войны минимум, а то и после лет на десять, как Кириллов обещал.

Радио на эсминцы: идти к нам. Наверху волна небольшая, иначе всплывать бы не стал – со шлюпкой возиться, когда через палубу перекатывает, – это удовольствие много ниже среднего, и ночью в шторм найти человека в спасжилете – это тоже забота еще та, даже для мирного времени огромный геморрой, ну а в военное очень часто – простите, следуем своим курсом: и вас не спасем, и задачу не выполним, и себя еще подставим.

Смотрим с мостика во все глаза и оптику. Нет никого, утопли фрицы вместе с лодкой. Хотя что там за огонек по курсу справа? В наше время были такие фонарики-«маячки» в аварийном снаряжении. Вон еще один, в стороне. Придется все же бот на воду. Петрович, проследи, чтоб все как положено, жилеты и страховка у всех.

Первого выловили прямо с борта. Мы подвернули слегка, чтоб корпусом от волнения прикрыть, и тушку подцепили багром, вытянули наверх. Тащат под руки в надстройку. И на мостик взлетает Петрович.

– Командир, это… подводная лодка «Трайдент». Британца утопили! Опять.

А в море – маячки. Еще четыре вижу. А один, похоже, плотик. Подбирать или не надо? Вот, приплыли! Прав ты был, тащ старший майор, надо было «Куйбышев» ждать. И что делать теперь?

– Так, Петрович, этому объявили, кто мы? По-русски говорили?

– Обижаешь, командир! – усмехнулся Петрович. – Спрашивали по-немецки. Мы же думали, фриц.

– Это когда вы по-немецки научились? Что-то я Сидорчука на палубе не видел.

– Так самое основное: фамилия, чин, должность? Кто командир? Какой корабль? Ну и стоять, лежать, не шевелиться, стреляю и прочее…

– Молодец. Теперь найди Сидорчука и спроси у него десяток мешков для мусора, прикажи шкерт нарезать на концы.

– Концы понятно, а мешки-то зачем? После допроса за борт – и так утонут, без гробов.

– Мля, мелкие мешки, на бошку! Как выловили, так сразу и руки вязать! Ну и орать при них по-немецки. Вот блин, их же еще вниз спускать в таком виде… Придется как тюки.

– Командир, а может, ну их к водяному? Или эсминцы подберут, кому повезет дожить. Погружение – и не было тут нас. И этого туда же, как допросим.

И Петрович выразительно взглянул за борт.

– Стоп! – заявил Кириллов. – Уж позвольте и мне. Товарищи моряки, ну вы ей-богу. Мы же не какие-нибудь чикагские гангстеры, схваченные за руку, а военно-морской флот великой страны. И вести себя должны соответственно. Меня вот очень интересует: а что британцы в нашей операционной зоне делали? Я человек сухопутный, в ваши флотские дела не вмешиваюсь, но в курсе быть обязан. И помню, что штаб категорически утверждал: никаких англичан в этом районе быть не должно. А значит, пришли сюда они без уведомления, самочинно, что формально давало нам право при обнаружении считать противником, со всеми последствиями. И есть у меня ну очень сильное подозрение, что шли они по нашу душу.

– Это как? – спросил Петрович. – При случае – торпеду нам в борт, и ищи-свищи?

– Тоже не исключено, если мы подставились бы, – ответил старший майор, – но по минимуму – просто проследить и разобраться. Про конвой немецкий они ведь знают? Не нужно особого ума просчитать, что мы ему выйдем навстречу. А они, в стороне держась, смотрят и слушают, как это мы умеем фрицев так лихо топить. Ведь если бы вас не было, то могло бы и получиться: радары и акустика у них на голову лучше наших.

– Так вылавливать их – или на погружение? Время…

– Все равно подхода эсминцев ждем. А вот по большому счету их Адмиралтейство прихватить за руку, а то и самого борова, может, и выйдет. Что до секретности, так вы уже по-умному распорядились: мешки на головы, руки связать и распихать по одному в бельевые выгородки, где фрицев держали. Ну а дома уж позвольте моему ведомству с этим разобраться. По обстановке, видно будет – вернуть бриттов их командованию или исчезнут они без следа. Надеюсь, вы понимаете, что вам и всему экипажу, как придем, болтать о случившемся не надо? На случай, если будет решено второе. Не было тут никаких англичан, не видели вы никого и уж тем более не подбирали. О чем, кстати, должно быть записано и в журнале. Только вранья поменьше – все же документ. Обнаружили неизвестную субмарину, опознали как немецкую, атаковали торпедами, потопили. При последующем всплытии не обнаружили никого. Есть вопросы?

– А если у британского Адмиралтейства будут?

Старший майор лишь усмехнулся недобро.

– Очень сомневаюсь, что британцы признают, что их лодка влезла в нашу зону фактически с тайным заданием!

Да уж. И будет, как тогда, у Канина Носа. Подводная лодка флота Его Величества пропала без вести в Арктике. Русские, вам что-нибудь известно? Нет? Что ж, все ясно, но зачем настаивать и ставить себя в глупейшее положение? У короля много и кораблей, и храбрых моряков. Почтим память погибших и продолжим игру…

Хотя возможен вариант, если среди спасенных окажется командир лодки (надо полагать, он единственный на борту знал о подлинной цели похода, какой ему был отдан приказ). И если он даст официальные показания, ставящие в неудобное положение британское Адмиралтейство, будет очень весело. А уж какую политическую или торговую уступку за это стребуют наши с британцев, бог весть.

И выходит, мы не преступление военное совершили, злодейски утопив ничего не подозревавших союзников, а сделали полезное для Отечества дело?

К подходу эсминцев закончили. Выловили замерзших британцев, восемь штук (еще трое в воде, уже без сознания, и четверо на плотике). В рубке сразу их вязали, надевали на голову пластиковый мешок и спускали в таком виде вниз, в процессе не говоря ни единого слова по-русски, зато громко произнося немецкие команды и брань. Рассадили пленных поодиночке, подвергнув первичному допросу в присутствии Кириллова – фамилия, звание, должность? – пресекая любые вопли не в тему кулаком в морду или под ребра. Как и ожидалось, среди спасенных оказался командир лодки, коммандер Митчелл. Что вызвало удивление Саныча – по его данным из нашей истории, для лодки «Трайдент», которая успела чем-то отличиться, значилась совсем другая фамилия. Нам какая разница? А пример наглядный, что историю меняем. Надолго еще нашего «послезнания» хватит?

Мук совести я не испытывал абсолютно никаких. Ну не люблю я британцев! Еще с тех пор, как отец мне рассказывал про своего деда, а моего прадеда, которого англичане в девятнадцатом держали в концлагере на острове Мудьюг. А вы что, не знали, что концлагеря не фашисты придумали, а просвещенные мореплаватели? Впервые использовали в войну с бурами, а в Гражданскую и у нас под Архангельском. Причем, что характерно, на бело-красном фронте британских солдат почти что не было, зато вдоволь грабили и резали мирное население в тылу, пока наши не вышвырнули их оттуда в двадцатом. Пикуль в «Из тупика» про те события, в общем, верно написал. А если будете в Архангельске – стоит там на площади английский танк-трофей в память о тех боях с британскими интервентами и их холуями на нашей советской земле. Помнят об этом на Севере – о чем забыл в свое время царь Борис Ельцин, в визит их королевы в Питер в девяносто шестом ляпнувший, что «наши страны в этом столетии друг с другом не воевали».

А высшая военная награда Англии, «Крест Виктории», отливается из бронзы русских пушек, взятых британцами в Севастополе. За это что бы такого в этой истории нам учинить наглам в ответ?

Капитан 3-го ранга Большаков Андрей Витальевич.

Вблизи Петсамо

Атака «людскими волнами» – это глупость пьяных идиотов или тактический прием? Если вы однозначно за второе… Фильм «Чапаев» помните? И что есть «психическая атака», как не это же самое? А ведь беляков можно назвать кем угодно, но вот только не идиотами, не знающими военного дела! Враг – да, но сильный, опытный, умелый.

Кстати, что говорить о фильме, то ошиблись братья Васильевы в одной детали (а может, сознательно поступились, ради эффекта): никогда не было у каппелевцев, с которыми сражалась 25-я чапаевская, такой формы – черные мундиры, белые фуражки. Так марковцы выглядели, одна из частей Добровольческой армии, Юг России, где Чапаева быть не могло. Но зато такие кадры получились!

Глупо идти под пули, как на параде? В ту же Гражданскую беляки город Пермь взяли такой вот атакой, без выстрелов, в штыки. Причем с малыми своими потерями. Или прочтите, как наши штурмовали Перекоп и Волочаевку, строем и под музыку оркестров. Да и фрицы в сорок первом…

Скажете, это против слабого противника проходило, плохо обученного и вооруженного, у кого нервы не выдерживали? А как тогда китайцы в Корее против американских войск, которые никогда на нехватку огневой мощи не жаловались и патронов не жалели, проводили такие атаки успешно, причем опять же с меньшими своими потерями, притом выполнив боевую задачу?

Спросите, при чем тут мы? Спецназ ставить в строй «людской волны» – это полный маразм, тут я полностью согласен. Так в том-то и дело, что грамотная атака «волной» – это не только и не столько толпой и в полный рост на пулеметы. Это по большому счету лишь статисты. А одна из главных ролей – как раз наша.

Конечно, хорошо было бы – «огонь артиллерии, танки, пехота». Завалить оборону врага снарядами, по нормативам сорок пятого года, затем – атака с прикрытием брони. А если нет у нас здесь и сейчас ни стволов, ни боеприпасов в требуемом количестве? И танки по тундре с ее болотами и валунами мало где пройдут? Пехота есть, но лишь в чуть большем числе, чем у обороняющихся (а надо, как вы слышали, наверное, в тройном).

А вот что будет, если скрестить «людские волны» с тактикой штурмовых групп? Выдвигаются заранее, затемно и тщательно маскируются ближе к вражеской позиции или даже за ней. Артподготовки нет – по той простой причине, что снарядов мало, а противник – в блиндажах (или в «лисьих норах», вырытых прямо в траншее и укрытых стальными листами). И если нет возможности залить все огнем, то лучше и не расходовать боеприпасы.

И что делает противник, когда впереди поднимаются в рост сотни фигур в серых шинелях и раздается дружное «ура»? Правильно, вылезает из укрытий, занимает позиции и начинает стрелять в ответ. А дальше уже начинается наша работа.

Если опорный пункт фрицев рассчитан на взвод или меньше (были у них и такие), а мы расположены удачно, то можно и без премудростей: подползти сзади, закидать гранатами и в ближнем бою добить. Но такое все же случается редко.

Тут очень хорошо работать снайперам. Под шум боя не засекут, а своих жмуров примут за шальные пули-дуры. По опыту Чечни, иногда даже полезнее было ставить пулемет просто для «шумового оформления», пусть садит в белый свет как в копейку – зато для снайпера идеальная маскировка. Вот так и здесь – по фрицевским пулеметчикам, офицерам, наблюдателям, корректировщикам прежде всего. Ну и конечно – по связным, подносчикам, санитарам, всем, кто пробирается из тыла на позицию или с позиции в тыл. Также смотри пункт предыдущий, очень хорошо применяется до него.

Естественно, когда фрицев много, снайперам всех не выбить. Зато реальный риск, что все же обнаружат и забросают минами, потому самое простое и первое, чем мы занимались, – это работали корректировщиками. Когда немцы занимали позиции, вот тогда и начинала бить наша артиллерия, уже не вслепую, а прицельно. Рации не только наши, но и местного производства – пока из первой, малосерийной партии – вполне с задачей справлялись, как и новые 160-миллиметровые минометы, в той истории появившиеся в сорок третьем, а здесь раньше на год – и самые первые попали на войсковые испытания к нам, на Север.

Одни, два, три залпа по траншеям, пока уцелевшие фрицы не попрячутся в укрытия, оставив немногочисленных пулеметчиков и наблюдателей (русские ведь атакуют!). И вот тогда включались наши снайперы, а артиллерия или прекращала огонь, или резко снижала темп. Дальше – варианты: или фрицы снова занимают позиции и попадают под новый артиллерийско-минометный удар, или они лишь заменяют пулеметчиков, нам на убой, или наша пехота наконец врывается в траншею и берет всех на штык. Просить подкрепление или вызвать артогонь нельзя: связи нет – работают наши «глушилки», телефон мы перерезали, связистов – тоже. Авиация в воздухе, преимущественно наша. При попытке отступить мы уже включаемся с азартом: бить по бегущим – это одно удовольствие. Что остается фрицам? Лишь сдаваться или погибать.

Вот так примерно и выглядела хорошо организованная атака «людскими волнами», без которой обойтись было нельзя: необходимо траншею занимать, ставить точку. Причем потери у врага стопроцентные – когда «волна» наконец доходит, вырезают всех. А вот наши потери были существенно меньше китайских в Корее, где именно описанная тактика достигла совершенства. И дело было не только в том, что у амеров там были и господство в воздухе, и надежная связь, а значит, помощь соседей. Китайцы могли позволить себе роскошь не считать потерь – а мы нет. Потому наши бойцы, хотя бы самой первой «волны», несли чучела, сделанные из шинелей, которые выставляли из-за камней с криком «ура», привлекая немецкий огонь. А действительно шли вперед, когда мы радировали: фрицы попрятались, наблюдатели выбиты.

После первых дней фрицы пытались нас перехитрить: не реагировали на «ложную» атаку и получали сперва выбитых пулеметчиков, затем атаку настоящую. Хорошая связь – это великое дело: штурмовые группы, артиллерия и пехота работали, как один оркестр. И фрицы не выдерживали.

Так и наступаем. Завтра будем брать Петсамо. Посмотрим в действии нашу тактику городских штурмовых групп.

От Советского Информбюро, 7 ноября 1942 года

В районе Сталинграда продолжались бои с противником. Бойцы Н-ской части выбили немцев из двух укрепленных пунктов и уничтожили до роты пехоты противника. На другом участке обороны города наши подразделения разрушили 9 дзотов и истребили 180 немецких солдат и офицеров.

Капитан 1-го ранга Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Воронеж». Баренцево море

Ну вот, не было печали! Только с британцами разрулили…

Отчего их на эсминцы не пересадили? Как товарищ старший майор заметил: а если политическое решение будет, что нет и не было никаких англичан? С команд эсминцев поголовно подписку брать, и то риск, что кто-то сболтнет. Ну а мы сами по себе секрет уровня ОГВ, никому не скажем.

Так что сидят пока союзнички в выгородках ГБ (грязного белья, а не застенки кровавой гэбни, это у них еще впереди). Вообще-то надо было их в медблок, хотя бы тех, кого из воды выловили, – воспаление легких после холодной ванны очень вероятно, а антибиотиков в массе еще нет. Были бы у нас на борту «большаковцы» или группа из НКВД (надо бы Кириллова просить, а то третий раз уже пленных принимаем), так бы и сделал. Людей лишних нет, охранять некому – по боевой тревоге всем положено на своих постах. Так что посидят и в выгородках, до базы не помрут, не слишком там холодно, жить можно. И так Петровичу головняк: они же жрать-пить-гадить должны? А если опять буйный попадется, как тот фриц? Пока Князь им снотворное дал, на полсуток минимум хватит.

По жизни тут не морячки должны были сидеть, а те, кто их послал. Или сам англицкий боров. Потому что если наши решат – исчезнут британцы, как камень в воде, и следов не найдет никто. Никаких зверств – просто государственные интересы.

И единственно, что меня заботило сейчас – это если кто-то из англичан начнет по корпусу колотить в самый неподходящий момент, привлекая фрицевские глубинки. Вдруг попадется на всю голову больной? Придется тогда убивать, быстро и жестоко.

А пока можно и пойти вздремнуть, чтобы быть со свежей командирской головой.

Но спокойно уйти поспать мне не дали. Как перед Порсангером – уже традиция, однако!

– Акустический контакт, групповой, пеленг двести сорок, очень слабый. Предполагаю конвой, дистанция сто миль!

Они! По пеленгу – норвежское побережье. Кто еще может там толпой переть? Только те, кого мы ждем. Почему без предупреждения? Наши должны были радиообмен засечь или сообщения о том расшифровать. Ладно, идти можно в полном радиомолчании, а как взаимодействовать со своим же ОВРом и авиацией? Они же должны быть в курсе, что свои идут?!

Хотя я бы на месте их главного, озаботясь секретностью и возможной утечкой, прописал бы все заранее, начиная от «дня Икс». Раздал бы всем исполнителям на местах запечатанные пакеты – и «вскрыть по кодовому сигналу», в этот самый «день Икс», когда конвой, например, выйдет из порта отправки. Ладно, об этом после. А вот что делать сейчас?

Ухов, готовь сообщение в штаб. Сейчас выйдем на перископную, поднимем антенну. Саныч, карту! Сто миль для группы сильно шумящих – вполне реальная дистанция обнаружения, могло быть и больше. Но считаем сто – по худшему. Ход конвоя десять узлов – это максимум, ну не дают сейчас транспорты больше, особенно стадом, так что тут они будут через десять часов. А вот где наши должны быть, которые второй эшелон, – «Баку» с новыми эсминцами и «катюши»? Их выход из Полярного был запланирован лишь сегодня днем – или по нашему сообщению, экстренно. Допустим, они стоят там в двухчасовой готовности, ход у «катюш» хороший, так что эскадренно они могут выдать и двадцать узлов вместе с эсминцами. Рассчитаем место встречи – снова получается у Порсангера, даже к востоку. Слишком близко от Киркенеса, конечного пункта! В Лиинахамари они не пойдут – восточный берег фьорда уже наш, порт находится под огнем нашей артиллерии. Хотя крейсера могут своими пушками сильно наломать дров.

Значит, «Воронежу» сольный выход. И наш «бонус» в том, что немцы не могут остановиться, переждать, повернуть – они должны идти дальше. Иначе наши возьмут уже и Киркенес. Так что можно не бояться спугнуть противника. Подкреплений ему взять неоткуда. Только то, что есть: два крейсера, четыре или пять эсминцев. С авиацией у немцев сейчас большие проблемы: и потери над сушей в попытках хоть как-то помешать нашему наступлению, прикрыть свои войска при нашем превосходстве в воздухе, и запас горючего они давно не пополняли, нашими стараниями, и день сейчас короткий. Лодки их ближние мы выбили, вот с тех позиций, на карте отмеченных, они могут подойти – если получат заранее приказ, если нас прежде обнаружат. Тогда придется поработать снова нам и «Куйбышеву» с «Урицким». Нашу группу обнаружить не могли – связь в штаб пойдет в режиме сжатия, нет еще такого в это время, хотя появится вот-вот, точно помню, что фрицевские лодки уже применяли в сорок четвертом. А наша связь с эсминцами – только УКВ и малой мощности, на берегу услышать не должны.

Саныч, выводи нас вот в эту точку. Изобату двести не переходить. Ход скрытный, девять. Петрович, пока за меня. Ну а я четыре часа все ж сосну, чтобы на свежую голову. Если что, будите.

Генерал Дитль. Штаб Двадцатой немецкой армии

Это катастрофа. Как такое возможно?!

По нашим оценкам, у русских было совершенно недостаточно сил для серьезного наступления, даже с учетом новоприбывших частей, о которых удалось узнать нашей разведке. Опираясь на подготовленную оборону и превосходство в тактике, мы были уверены в своем успехе. Пусть русские рискуют – многие у нас в штабе считали их поведение блефом, единственно направленным на то, чтобы не позволить нам снять хоть какие-то войска (особенно авиацию) под Сталинград. Страшно представить, что было бы, успей мы действительно что-то туда отправить!

Проблемы со снабжением и с удачными русскими диверсиями в нашем тылу были неприятными, но не более того. Хотя трудности с горючим начались еще в начале ноября. Но конвой должен был прийти через неделю, и мы не придали этому факту должного значения. А надо было бить тревогу, черт возьми! Особенно если бы удалось предвидеть этот идиотский приказ – вывезти в порт Киркенес еще двести тонн концентрата с никелевых рудников! И это когда не хватает топлива везти на фронт боеприпасы… Я начинаю думать, что группенфюрер Рудински был прав с его маниакально упорными поисками мифического «русского шпиона». Как иначе объяснить, что русские буквально в первый же день с невероятной меткостью прицельно накрыли все наши важные объекты в прифронтовой полосе – штабы, склады, даже госпиталь? Стреляли и бомбили, точно зная расположение. В результате мы потеряли больше половины всех запасов, выданных в войска. И что еще хуже, потеряли управление войсками.

Эти непонятные помехи – они были и раньше, но теперь мы абсолютно убеждены в их искусственном происхождении, когда при попытке связаться с кем-то эфир тут же забивается или хаотической морзянкой, или немецкой же бранью, а в последний день – буквально адской музыкой, «Ду хаст Миш» и что-то еще. Причем русские, судя по их действиям, проблем со связью не имеют. И бьют нас нашим же оружием – взаимодействием, маневром, концентрацией сил. Мало того, они, по-видимому, еще и пеленгуют наши радиостанции – было несколько случаев, когда наши корректировщики или штабы после выхода в эфир подвергались артиллерийскому удару или налету штурмовиков. Запрет пользоваться рациями и опора на телефонную связь тоже не спасает – кажется, весь наш ближний тыл кишит русскими диверсантами, они режут провода и убивают связистов. Приходится посылать людей на линию под охраной минимум отделения солдат, но и это не спасает от пуль русских снайперов (!) в нашем тылу. Причем, что самое невероятное, ночью! Среди солдат уже ходят слухи о русских охотниках из Сибири с волчьими глазами. А офицеры даже в тылу стараются ничем по внешнему виду не отличаться от рядовых.

И страшно не хватает людей. С захваченных русскими наших опорных пунктов не спасается почти никто. Мне уже приходится приказом ставить в строй тыловых, но, не обученные пехотной тактике, они несут большие потери, однако иначе фронт просто рухнет! Вопли «министра-президента» Видкуна Квислинга «о диких ордах с востока и долге каждого арийца» уже не помогают: проклятые трескоеды не хотят идти служить в дивизию ваффен СС «Норд», да даже если бы и хотели, их предстояло бы еще обучить, вооружить, организовать, а времени нет! Что мы будем делать, когда уже не хватит людей поддерживать части хоть в половинном составе, не знаю. По норме, полк, потерявший треть личного состава, должен отводиться в тыл на пополнение. Если бы мы здесь поступили так, нам пришлось бы открыть фронт, не оставив там никого.

Нам не может помочь люфтваффе. Во-первых, из-за тех же проблем со связью помощь всегда опаздывает, а во-вторых, у русских оказалась неожиданно сильная авиация. И опять же, их самолеты всегда оказываются над нужным местом в нужное время. Эти штурмовики уже стали проклятием для наших солдат, а также колонн на дорогах – движение по ним в светлое время просто невозможно! А когда русские истребители атакуют наши «юнкерсы» еще до линии фронта, заставляя сбросить бомбы на нас же, как это действует на моральный дух войск? Мы стали бояться чистого неба, такого не было еще нигде и никогда.

И как русские додумались тащить сюда тяжелые танки? На местности, считающейся танконедоступной. Причем половина этих КВ – огнеметные. А у нас нет противотанковой артиллерии в нужном количестве. Приходится ставить на опасных направлениях ахт-ахты, что еще больше развязывает руки русской авиации. Но русские дьявольски умело взаимодействуют танками, артиллерией и пехотой. Еще два-три дня таких боев, и у нас не останется тяжелых зениток. А у тех, что есть, не будет бронебойных снарядов.

Случилось самое страшное. Русские каким-то образом научились воевать. Раньше мы были уверены, что сильнее их качественно, если в бою равным числом. Теперь они превзошли нас – их тактика нашу не повторяет. Как такое стало возможно?

Мне доложили, что русские вышли к Петсамо. На сколько удастся их задержать там? На день, два?

Мерзавец Маннергейм! Захватил то, что считает частью «великой Финляндии», и все! Требовал от нас признания таковой всей Архангельской земли до Урала, а когда фюрер заявил, что это лесная кладовая рейха, ответил, тогда и завоевываете ее сами! Впрочем, сомневаюсь, что финны смогли бы быстро найти и перебросить сюда пару дивизий – они не сделали это даже в прошлом году, когда мы штурмовали Мурманск. И очень плохая дорога, грунтовая, не железная, от нас на юг, трудно по ней снабжать значительную группировку войск. Морской путь выходил быстрее и дешевле – до недавних времен. Кто же знал, что рейх не сумеет удержать господство даже над прибрежными водами?

Еще есть шведы – через Ботнический залив, до Лулео, дальше перевалка груза на машины, и все по тем же скверным лапландским дорогам. Причем это потребует от рейха политических уступок, что вызовет в Берлине недовольство. И опять же этот путь идет к Петсамо.

Когда Петсамо падет, мы будем отрезаны от южного пути. Или же нам придется отдать Киркенес и отступить в Лапландию, спасая свою жизнь. И с учетом того, что морской путь снабжения будет для нас закрыт, а у русских есть на Мурманск железная дорога, нам будет очень трудно, если вообще возможно, отвоевать потерянное обратно. А что скажет фюрер после того, что он сделал с флотом? Отправит меня вслед за Редером? Не хочу! Потому мы отступаем к Киркенесу. Нам передали, что конвой уже вышел. Он везет боеприпасы, горючее, и еще людей – маршевое пополнение и свежий пехотный полк, перебрасываемый из-под Осло. Надеюсь, этого хватит, чтобы выровнять положение, а корабельная артиллерия сумеет оказать нам действенную поддержку.

И если конвой не придет, нам остается лишь погибнуть всем во славу фюрера и рейха.

Капитан 1-го ранга Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Воронеж». Баренцево море, к северо-западу от Порсангер-фьорда

Дежавю, ей-богу! Почти то самое место, где конвой долбали. К югу от нас – участок пути конвоя от Хаммерфеста до Хеннигсвага, на входе в Порсангер-фьорд, в глубине – рыбачий порт и поселок Лаксэльв, около него – авиабаза Банак. Из всей этой географии для нас конкретно имеет значение, как фрицы пойдут: прижимаясь к берегу, прячась за островами, которых здесь почти как в финских шхерах, или по открытому морю? Первый путь в навигационном отношении просто опасен, особенно ночью, маяки и навигационные знаки тоже под вопросом – для рыбачьих ботов хорошо, а крупные транспорта? И все равно у Порсангер-фьорда конвой должен выйти на открытую воду. Второй же путь, согласно лоции, является основным для больших судов в мирное время, на безопасном удалении от берега и больших глубинах. Что для нас просто идеальные условия атаки!

И слава богу, на этот раз я нормально выспался, а теперь принимал доклады в ЦП. Ничего не случилось, вышли в заданные координаты, конвой от нас в сорока милях, по карте примерно здесь, прочего противника не обнаружено, эсминцы наверху, в миле за кормой. Кодированное сообщение из штаба флота: эскадра выйдет в точку рандеву через восемь часов. То есть уже к закату, если их не обнаружат люфты. Из чего следует, что опять же главную роль сыграть придется нам. Утешает лишь то, что наши в любом случае успеют перехватить конвой до Киркенеса. Но вряд ли сумеют его уничтожить – если крейсера останутся боеспособны. А значит, наши цели прежде всего не транспорта, а боевые корабли. Не мелочь, с которой наши «семерки» справятся сами, как было у Петсамо, а крейсера и «нарвики». Потому что даже одиночный эсминец «тип 36А», он же «нарвик», по огневой мощи близок к легкому крейсеру, пять 150-миллиметровых стволов против четырех 130-миллиметровых у наших «семерок». Платой стало почти вдвое большее водоизмещение, 3600 тонн против двух с чем-то у наших – и все равно вооружение было слишком тяжелым для таких размеров, корабли вышли очень «мокрыми», тяжело всходили на волну. И сохранился врожденный для германских эсминцев «порок сердца» – котлы на высоких параметрах пара, принятые на вооружение без должной проверки, с великолепными «бумажными» характеристиками, но очень капризные и ненадежные в реальной военно-морской практике (ни в одном другом флоте мира надежность котлов не становилась фактором, по-крупному влияющим на боевое применение кораблей). Что же важно для нас, противолодочное вооружение «нарвиков» было откровенно слабым: ни одной потопленной подлодки, нашей или союзников, на их счету в нашей истории не было.

Впрочем, будь у фрицев в конвое хоть «флетчеры», это вряд ли бы их спасло. Просто нам пришлось бы потратить невосполняемый боеприпас.

Радио на «Куйбышев»: держаться подальше. Для старых эсминцев попасть под огонь двух крейсеров, в том числе одного тяжелого, – это верная смерть. Да и «нарвики», по сути, «недокрейсера» – во французском флоте этот класс отдельно выделяли в «лидеры», отличая от просто эсминцев. И паспортный ход у них тридцать семь узлов – догонят (сколько реально, не знаю, но у «новиков» изношенные машины едва дают тридцать). Будем надеяться, что пока еще ночь, рассвет через три часа. И не рискнут немцы слишком далеко отдаляться от охраняемого конвоя, даже если крейсера и эсминцы идут не в непосредственном охранении, а в эскадре прикрытия, маневрирующей относительно свободно.

Еще информация к размышлению (и от разведки, и от послезнания). Если Z-25 на Севере давно, успел отметиться весной в боях с PQ-12 и PQ-13, то есть командир и экипаж там опытные, то Z-31 совсем новенький, флаг поднял в апреле и только-только завершил курс боевой подготовки, а Z-32 и Z-37 должны были пройти его в январе следующего года (в нашей истории). Это при том, что «тридцать седьмой» поднял флаг в июле, а «тридцать второй» – в сентябре (!), для него это вообще один из первых выходов в море. То есть от этих кораблей можно в равной степени ожидать как чрезмерной осторожности, так и идиотской храбрости, все в зависимости от характера командиров. И ошибки при самостоятельных действиях будут очень даже вероятны.

«Куйбышев» и «Урицкий» подчиняются. Хотя, как мне кажется, не слишком охотно. Оттянулись назад миль на пять. Вспоминаю данные по главному калибру немецких тяжелых крейсеров: максимальная дальность стрельбы по баллистике – восемнадцать миль, однако реально управление огнем обеспечивалось за тринадцать с полтиной, а оптимальной дальностью артиллерийского боя считались всего восемь. У нас торпеды достанут много дальше, для такой жирной дичи и 65-й не жалко. И что важно, сигнатура у нас в базе данных есть – записана с «Хиппера», который мы утопили вместе с «Тирпицем». «Нюрнберг», правда, нам еще не встречался…

Время идет. Медленно движемся на сходящемся с конвоем курсе. Глубина перископная, под килем – двести десять, а вот ближе к берегу уменьшается. Ну так нам туда не надо, и отсюда достанем. Фрицы-то не в шхерах идут, по открытому морю! Нам легче…

Дистанция двадцать. Уже отчетливо распознаем акустикой отдельные цели. Крейсер типа «Хиппер», еще один крупный военный корабль. Это, надо полагать, «Нюрнберг», пишем его в базу данных. Еще четыре «нарвика», восемь «купцов» и больше десятка эскортной мелочи. Для уточнения ордера эскадры и конвоя поднимаем антенну радара. Сличаем картинку с акустическими пеленгами. Ну, козлы! У фрицев что, их «комиссар» додумался до такого?

Не знаю, чему учат офицеров кригсмарине. Но вот я бы на месте их адмирала, если уж проложили курс не в шхерах, а в пределах видимости берега, однозначно разделил бы конвой с мелочью в непосредственном охранении, а эскадру прикрытия, крейсера и эсминцы – в отдельном ордере, мористее и впереди. Фрицы же шли, как в узости (не в шхерах): два эсминца впереди, строем пеленга, за ними – «Принц Ойген», дальше – восемь транспортов в двух кильватерных колоннах по четыре, за ними – «Нюрнберг», замыкают еще два эсминца. И мелочь на флангах, завесой, причем на обоих поровну, хотя и в шхерах могла бы затаиться наша лодка, Маринеско ведь «Густлова» в нашей истории от берега атаковал.

А нам что делать? «Ойгена» мы уже хорошо достаем, а вот «Нюрнберг»… Картина выходит смазанная. Выждать, когда будем полностью на фланге, сейчас их курс 80, наш – 210, пеленг – 230, дистанция – 18 миль… «Куйбышев» с «Урицким», да куда же вы лезете, до вас дистанция всего три, от немцев – двадцать! Ох, не зря я Санычевы данные зубрил, чтобы навскидку возможности противника представлять: на «нарвиках» были радары, FuMO21, дальность обнаружения по паспорту – восемнадцать километров, не миль; в реале же, если верить мемуарам, не больше пятнадцати; улучшенная модель, FuMO (не помню, какой номер), стабильно дающая двадцать километров, появилась на кораблях кригсмарине лишь в сорок четвертом. И были те радары примерно такого же качества, как котлы: доподлинно известно, что в бою против конвоя PQ-13 в марте этого года из трех «нарвиков» лишь один, Z-26, имел исправный локатор. И точность тех девайсов была хреновой, ошибка по пеленгу – три градуса, так что это не более чем станции обнаружения, а не «слепой» стрельбы. Поэтому надеюсь, что наших не увидят. По крайней мере пока не наступит рассвет.

А зачем, собственно, нам дуплетить? Наша ближняя, тактическая задача – задержать конвой до подхода наших. (Ну не хватит у «Воронежа» торпед всех перетопить, а «Граниты» тратить жаба душит!) Что сделает это с большей гарантией? Правильно, спасательная операция. Знать бы, на каких транспортах – груз, а на каких – живая сила, но определить это по радару и акустике невозможно. Так зачем определять?

У «Ойгена» экипаж – тысяча шестьсот. Плюс на нем же еще и адмирал со штабом. Пока будут вылавливать уцелевших, время идет.

БИУС, данные введены? Бурый, только «Ойген», одна 65-я, пуск!

Ждем. Только бы не как тогда, у «Тирпица»! Чтоб еще какой гад на себя перехватил. Не должно быть, идут постоянным курсом, ордер не меняя. И срисовали мы их четко, не акустикой, а радаром.

Доклад: пеленги цель один, совпали, взрыв! Видел я, что сделать могут «шестьдесят пятые» с «Хиппером», «Лютцовом» и «Кельном». Должен утопнуть. Впрочем, если фрицам невероятно повезет, тем более спасать ценную единицу флота надо? Даже если снять команду, полторы тысячи человек, на тральцы? Не смешите. Тут что-то покрупнее нужно.

Всплываем на перископную, поднимаем антенну. Что на радаре?

Два головных «нарвика» идут на нас. Черт! Торпеду в последний момент засекли по пеленгу? Гидролокатор у них был тьфу, а вот ШПС очень хорошая. Если они сейчас «новиков» увидят, придется бить. «Гранитами», коль пошла такая пьянка. Потому что при стрельбе местными торпедами, что 53-38У, что ЭТ-80, не факт, что стопроцентно утопим обоих! Накоротке выходить придется, а мы все ж не «щука». Значит, будем работать с гарантией. Жаба, умолкни, наших бьют!

ТриЭс смотрит на меня вопросительно. Стрелять сейчас самое время.

Отворачивают! Идут вдоль конвоя противолодочным зигзагом. Ищут лодку, которая сумела подобраться в ночи и вогнать торпеду в их флагмана. Строго по уставу и шаблону. Что тут еще могло быть? В общем, правильно решили фрицы, вот только торпеды, бьющие за восемнадцать миль, в их канон никак не вписываются. А отметка «Ойгена» с экрана локатора исчезла – утоп все же! Интересно, скольких немцы выловили из бывших на борту без малого двух тысяч? Потому что, согласно мемуарам, «Хиппер» в боевые походы в Атлантику брал сверхштатных еще сотни две, практика эта в кригсмарине была очень распространена, может, и на «Ойгене» тоже?

Фрицы двинулись дальше. В том же самом ордере, конечно, без «Ойгена», с чуть измененным строем. Один «нарвик» – впереди, второй – мористее и впереди, мелочь тоже к голове колонны стянулась – ну да, субмарины этих времен предпочитали атаковать с носовых курсовых углов. А мы идем на сближение к последним в ордере – «Нюрнбергу» и эсминцам. «Куйбышев», блин, оттянись назад! Через час рассвет, тогда вас точно обнаружат!

Конвой проходит мимо нас. До замыкающей пары транспортов две мили. И милей ближе «восьмисоттонник» уже прошел прицел, удаляется влево. До «Нюрнберга» дистанция двадцать пять кабельтовых! Может, сэкономить «шестьдесят пятую»? Нет, все ж нет стопроцентной гарантии, что попадем. А проблем от его пушек может быть вагон, что «новикам», которые рядом, что эскадре из Полярного. Так что бьем по нему и по транспортам.

Просто чувствуется напряжение в ЦП. Видяева бы сюда для мастер-класса! Команда – доклад. Готовность. БИУС принимает данные по выбранным целям. Одна «шестьдесят пятая» по «Нюрнебергу» и четыре 53-38У по транспортам, идут очень удачно, почти в створе! Залп! И сразу, с разворотом вправо, уход на глубину. Два эсминца в тридцати кабельтовых, замыкающие ордер, идут сразу за крейсером, это может быть очень серьезно. И тральщик, если заметил пуск торпед, сейчас развернется на нас.

Глубина сто пятьдесят, под килем – семьдесят. Курс – 315, скорость – девять. Удаляемся после атаки от конвоя. И слушаем. Эсминцы идут, как прежде, а вот тральщик изменил курс, похоже, ищет нас!

Пеленги цель два совпали, взрыв! «Нюрнберг» – последний легкий крейсер кригсмарине, не ходить ему в этой истории под нашим флагом и именем «Адмирал Макаров» после сорок пятого, доставшись нам по репарациям. Хотя пользы от него было мало, тогда уже «Свердловы», проект 68-бис, серийно вступали в строй, так что служил трофей у нас совсем недолго, быстро разжаловали в учебные, а уже в конце пятидесятых списали. Тут без вариантов – для корабля всего в восемь тысяч тонн шанса уцелеть после попадания «шестьдесят пятой» не существует даже теоретически. И девятьсот человек экипажа – это вам, фрицы, малая плата за Таллин и Севастополь!

И еще три взрыва, пеленг цель три, цель четыре. Оба?! По оценке на планшете, два попадания в концевой транспорт ближней колонны и одно – в концевой дальней. Первый, значит, утоп гарантированно, второй с вероятностью процентов восемьдесят. Все нашим меньше работы!

А вот то, что наверху мне ну очень не нравится! По звукам, явно идет артиллерийский бой. «Куйбышев», твою!.. Влезли все же! Так, на планшете… Бурый, готовность аппаратов? Всех! Рассчитывай на местные, но на всякий случай 65-е тоже готовь! Всплывать на перископную – отставить, тридцать метров! Курс – 180, скорость – девять. С мелочью наши старички если не справятся, то отобьются, весовые категории одинаковы. А вот два «нарвика», «недокрейсера», в сумме – огневая мощь крейсера полноценного, с которым «новикам» постройки шестнадцатого года связываться смертельно опасно. Короче, если эти два фрица, что пока смирно следуют своим курсом, замыкая ордер, займутся нашими всерьез, то это песец.

А значит, нам снова в бой. Странно, однако, фрицы идут, как на параде – постоянным курсом, не меняя скорости. Может, это и есть те, которые недоученные? Их проблемы. А нам легче стрелять. А ведь получится всплыть на перископную, уточнить по РЛС. Темно еще…

Дистанция двадцать два кабельтовых, цели идут прежним курсом. Мелочь слева могла бы нам угрожать, но там сейчас драка, и серьезная. Не знаю, как там наши старички кого-нибудь потопят, но связали конвойцев боем они качественно. Шумы торпед в воде, два, нет, уже три взрыва! Нам не мешает никто. Залп!

И взрывы через положенное время – пеленги совпали. Два и два – попали все?! БИУС и радар XXI века по неманеврирующей цели – убойная вещь! Радио на «Куйбышев»: выходите из боя, мы отработали, отходим! Если головные «нарвики» сейчас повернут, то или нам придется их «Гранитами» бить, или они наших утопят!

Ныряем на сто пятьдесят и обходим место боя по широкой дуге, прибавив оборотов. В свалке от нас просто толку нет, не разберем, где свои, – зато риск. А вот так, отойдя на дистанцию и готовясь к стрельбе, вполне можем поработать «лесником, который разгоняет всех». Не, фрицы в голове ордера не поворачивают. Вообще-то я их понимаю: а вдруг весь этот шум в хвосте – лишь отвлекающий маневр? А ведь «глушилка» на «Куйбышеве» работает, и темно. Хотя светает уже. Но все равно без связи у фрицев серьезные проблемы, если вне пределов видимости!

– Товарищ командир, связь по «Дракону» с «Куйбышева»! Третий в ближней колонне – это войсковой транспорт!

Как рассмотрели? Хотя если по надстройкам видно, что грузопассажир или даже пассажирский… Батальон сотни в четыре еще можно запихнуть в твиндеки обычного грузовоза, поставив временные нары и печки, а вот полк тысячи в две везти как скотину, да еще на Севере, не в теплом Средиземноморье, никак нельзя. Союзники через Атлантику солдат на «королевах» возили, тех самых, которые «Голубая лента», «Мэри» и «Элизабет», забивая в каюты по пятнадцать тысяч (зафиксировано реально). Ну а на войсковом транспорте средних размеров, в тесноте, но с минимальным удобством, вполне можно разместить и три тысячи. И утопить груженый войсковой транспорт в эту войну считалось едва ли не важнее, чем линкор.

Взгляд на планшет – торпедами не достанем, ну если только 65-й! Эх, придется все же тратить «Гранит»! Прощай, неутопленный американский авианосец, тип «Мидуэй», где-нибудь у берегов социалистического Вьетнама, или Кореи, или где там еще штатовцы будут в измененной истории строить демократию, лет через десять… Но с учетом того, что сейчас у Петсамо – свежий немецкий полк, или сколько там фрицы везут, будет совсем нехорошо! Надо топить.

Или все же догоним? Нет, по карте там глубина едва до сотни доходит. К берегу жмутся, собаки! А заходить в атаку, имея под килем дно в опасной близости, а над головой – «охотников»… Товарищ Сталин точно меня убьет, если живым останусь!

И коль пошла такая пьянка… Ну вот готов я был морально потратить два «Гранита» на этот бой. ТриЭс, рассчитай – ракетный удар по замыкающему «купцу» в левой колонне и по одному из «нарвиков», а нах, тоже левому! Чтоб вместо десяти стволов у фрицев осталось пять!

Погружение на тридцать. И залп двумя «Гранитами». Жаба, конечно, душила. Но я ее придавил. Если конвой не дойдет, все Заполярье немцам не удержать, нашими будут и Петсамо, и Киркенес, и никель.

Рев за бортом – ракеты ушли. Подлетное время с такого расстояния минимально. Эффект был совершенно неожиданный. Как рассказывали после наши с «новиков», немцы, довольно активно наседавшие, все развернулись и бросились наутек (а оставалось против «Куйбышева» и «Урицкого» всякой мелочи еще штук шесть, по числу стволов наших заметно превосходя).

В перископ видно: что-то догорает на воде милях в пяти. Детали разобрать невозможно, но представляю: у «Гранитов» же баки практически полные, так полыхнуло! И эсминец – вот отметка на радаре на одном месте, значит, ход потерял, а затем исчезла, к рыбам. А прочие немцы удирают – транспорты уходят уже на мелководье, за острова, тральцы и «охотники» – за ними. Причем «охотников» явно меньше числом, и на двух – пожары. Вместо ордера – куча. Причем с эпитетом «беспорядочная». Кто-нибудь у них там управляет? Хотя если их адмирал, или кто там главный, на «Ойгене» погиб? А когда их корабли горят и взрываются от неизвестного оружия… Это фрицев, видимо, морально сломило, и бросились они спасаться, кто может.

Смотрю на наших «новиков». Блин, ну и досталось же им – «Урицкий» даже с креном сидит! – но на воде держатся.

Придется вам домой. А мы – за конвоем. В шхеры, конечно, не полезем – на радаре видно. А вот где места открытые, а по карте до Киркенеса они есть, и не одно… Наших навести, которые уже на подходе, это само собой, но и мы случая не упустим.

Так что первым делом – радио в штаб. Какие силы остались у фрицев, где конвой, куда отходит.

А «Гранитов» все же жаль. Хотя если б не они, вряд ли фрицы бы так напугались.

Лейтенант Юрий Смоленцев, «Брюс». Возле Лиинахамари

«Лишь только бой угас (черт, холодно!), звучит другой приказ (упал, отжался), и почтальон сойдет с ума, разыскивая нас!»

Холодно после заплыва в ледяной воде. Даже в гидрокостюме с обогревом из XXI века. Обогрев ровно настолько, чтобы не загнуться. А чтобы еще при этом получать удовольствие, надо быть не боевым пловцом, а антарктическим пингвином.

Согреться бы изнутри! Тем более что охотно предлагают те самые наркомовские «сто граммов». Но нельзя. Помню, как еще салажней нам наглядно демонстрировали вред пьянства. Обычный день в учебке. С утра кто желает стопарь для контроля? Взвод, на две контрольные группы, пьющих и трезвяков. Физуха, в конце – жесткий спарринг. Отдых, снова физуха, снова спарринг… Теоретически все знали, что от спиртного реакция и координация ниже. Но чтобы настолько, и даже через четыре, шесть часов после? И опробовать это на своей шкуре? Короче, с тех пор в боевой обстановке не пью совсем. Только на койке, перед сном, точно зная, что следующие сутки никакого дела нет. Очень хочется дожить до Победы. И даже дополнительных полпроцента вероятности ни с какого бока не лишние! Так что присел-прыгнул, упал-отжался, если хочешь согреться.

Почтальон точно с ума сойдет. Вчера еще лазали по фрицевским тылам. И повезло на отходе найти фрицевскую телефонную линию. Перерезали, конечно, но не просто так… И залегли метрах в двухстах. Часа не прошло – идут. Впереди – двое с катушкой, за ними на дистанции – целый десяток егерей, полное отделение, с пулеметом – нас ловить, если на связистов нападем. А что вы хотите? Сколько уже этих катушечных мы под камни положили, пока фрицы не стали их вот так охранять? Им же тоже людей жалко. Ну так сейчас еще веселее будет. Хотя если бы не ПНВ, да не зная, могли бы и попасть, охотников не увидев. А так лежим себе спокойно, никого не трогаем. Ждем, что будет.

Как связисты по линии идут? Провод в ладонь и пропускают. Дерни за веревочку, дверь и… ну не дверь, а колечко, к которому конец привязан. От стандартного гранатного запала УЗРГМ, а уж ввинчен он в саму гранату или просто прилагается к шашке тола, это частности. И камешки мелкие сверху, чтобы летели, как осколки МОНки. И место выбрать с учетом рельефа, чтобы взрыв пошел направленно – вдоль провода. В самом начале бывало, что фрицы толпой шли: впереди – связисты, за ними – охрана, тогда удачным взрывом сразу укладывало половину, а то и большинство. Теперь так уже редко попадаются, ученые.

Ну вот, рвануло. Двое с катушкой точно готовы. Остальные залегли. Это еще не все, вторая серия будет. Тихо все – лежать бесполезно. Надо вставать и вперед. А вот тут и начинается искусство – противника передумать. Представить заранее, как они пойдут, куда залягут. Потому что «картошка» – вещь довольно пакостная, причем и для нас. Что это такое? Ну представьте растяжку, только без растяжки. Кладется граната под камень, бревно, что угодно, чтобы рычаг был прижат (и кольцо сдернуто). Именно рычаг, с фрицевским терочным запалом такой номер не пройдет. А еще из нашего УЗРГМ можно сделать мгновенный взрыватель – если очень осторожно, не дыша, а то без пальцев и глаз останешься, свинтить капсюль-детонатор, высыпать пороховую мякоть из трубки и поставить детонатор на место. Очень осторожно – ведь недаром в инструкции для солдат-срочников в наше время было написано: «Разбирать запалы категорически воспрещено!» И самому не дай бог перепутать и ввинтить такой «обработанный» запал в обычную гранату!

Это, с мгновенным подрывом, называется «горячая картошка». И снимать ее, особенно ночью, занятие даже не для безбашенных отморозков, а для абсолютных самоубийц. Потому особо разбрасываться так нельзя – вдруг никто из фрицев не подорвется, а тут завтра наши пойдут или даже мы сами? Зато незаменимо, когда за тобой гонятся с собаками – эти глупые твари рады стараться, обязательно сунут морду, где почуют что-то не то. Еще хорошо работает, если видишь: вот место удачное, точно кто-то из фрицев, тут идущих, там заляжет по тревоге. Ждем…

Встали, идут. В цепь развернулись – фронтом к подорвавшимся связистам. Тут опять же по обстановке: сейчас начать работать или подождать? Искусство, в общем, опытом обогащаемое. Опять же, кого первым валить: командира? Пулеметчиков? Или замыкающих? Шанс есть при скоростной стрельбе снять подряд двоих-троих, пока залягут. Опять же от конкретики зависит: кто опаснее? И сколько у нас снайперов и где они лежат?

Залегли, и что? Бесшумный «винторез» с ПНВ – это такой бонус! Когда не видно, откуда прилетело, и не понять, откуда опасность, где укрытие искать? И если снайперов двое – а мы обычно в группе местных парой ходим и позиции выбираем, чтобы залегших в два огня взять с разных сторон, – то и лежачих очень хорошо можно проредить. Ну а если фрицы совсем уж в щели вжались, голов не показывают, тогда, пока мы держим на прицеле, ждем, кто высунется, товарищи из местных подползают и кидают гранаты. После чего остается лишь собрать трофеи с тушек. И гордиться, что положили не абы кого, а егерей.

Вот примерно так это и выглядело. Не увижу я больше родного Звенигова, родителей, сестренку, ну, значит, фрицы мне за это сполна и ответят! За неделю я чуть до полусотни их не добрал – сорок восемь, лично мною убиенных. Так дальше пойдет – к Победе до тысячи доведу. И чем больше их сдохнет, тем лучше.

И вдруг выдергивают нас для работы по специальности. Меня, Андрея, Вальку. Лиинахамари, чтоб вы знали, – это узкий такой фьорд, глубоко вдается на юг, как река, прикрывающая левый фрицевский фланг. Или обходить далеко на юг – или форсировать. А примерно посреди, на западном берегу, – город и порт Лиинахамари. Так в той, нашей истории, в сорок четвертом мы десант высаживали прямо в порт – катерник Шабалин и разведчик Леонов за это Звезды получили, причем Шабалин – вторую. И подозреваю, что здесь штабные, с тем планом детально ознакомившись, решили взять его за основу. С одним большим дополнением, которое должны теперь обеспечить мы.

В будущем, веке двадцать первом, для того в каждом полку морской пехоты по штату положена инженерно-саперная рота, а в ней – взвод разведчиков-водолазов на предмет выяснения на пути высадки десанта, есть ли мины и противодесантные препятствия. А также для снятия оных путем подрыва. Ну а сейчас придется поработать нам. Восточный берег фьорда уже наш, место спуска в воду выбрано, имущество доставлено – четыре «Миноги», водолазные аппараты, все остальное, аккумуляторы заряжены, баллоны заправлены. Причем в обеспечении местные – организовали уже на СФ роту подводного спецназа, взвод боевых пловцов и взвод обеспечения. А командиром поставили нашего, старлея Гаврилова, который всех и учит, и гоняет, опыт передает. Но в боевой выход, поразмыслив, решили послать нас – ну никак не возможно подготовить боевого пловца за пару недель. Так что двадцать наших будущих «пираний», о делах которых лет через тридцать какой-нибудь Бушков романы напишет, очень может быть, это задел на завтра. Да и аппаратов мало, на всех не хватит – пока еще здесь сумеют хотя бы акваланг сделать. Хотя всю информацию мы передали, говорят, спецы работают над ним.

Знаю, что не годится акваланг для боевой работы, поскольку демаскирует пловца всплывающими пузырями. Но повторяю, в бой этим «пираньям» местного розлива идти не раньше чем через год. А вот для учебных целей акваланг подходит как нельзя лучше, так как прост и надежен, как грабли. Его основные части (не считая, естественно, сбруи, маски и ласт) – баллон с воздухом, клапан-редуктор, снижающий давление до пяти-шести атмосфер, и то, что, собственно, Кусто и изобрел: дыхательный аппарат. А попросту – коробка с мембраной и рычагами внутри, управляющими клапаном. Водолазы-профи могут это пропустить, но поскольку таковых меньшинство, объясняю: дышать под водой можно, лишь если давление воздуха на вдохе примерно равно давлению воды на глубине, которое, как известно, меняется: каждые десять метров – плюс атмосфера. Отклонение допустимо не более чем в семьдесят сантиметров водяного столба – кто сомневается, пусть попробует дышать под водой через длинную трубку. При длине трубки в метр это будет очень тяжело, а глубже категорически не советую, поскольку наступит баротравма легких. Ну а в акваланге давление воды на мембрану автоматически выравнивает подачу воздуха на вдох. Просто, как мычание. Сам Кусто это в немецкой оккупации едва ли не в гараже клепал – и удивительно, что никто не додумался раньше. Теперь, значит, у нас будет приоритет.

Ну а мы ныряем. Сюрпризов нашли на удивление мало – не готовились фрицы в сорок втором наше наступление отражать, а тем более десант! И мин на фарватере нет, что особенно важно. Почему – сейчас увидите!

В десант нас не пустили – берегли. Зато всю картину мы с восточного берега наблюдали. В час назначенный артиллерия наша загремела – давили фрицев по обозначенным координатам, мы ведь знали точное расположение их батарей, в том числе и самой опасной, восьмидюймовой береговой, которую в той истории разведчики Леонова брали. Затем к тому берегу и к порту устремилась наша армада – торпедные катера с первой волной десанта, за ними – «мошки», мотоботы. А во главе, как слон среди мосек, – «Диксон». Он же два месяца назад – «Адмирал Шеер». Говорите, невозможно было в строй его ввести, отремонтировать полноценно? Вал погнут – это серьезно. И винты… Где новые взять, как сделать точно по чертежам, в размер?

А вот сделали! Вал гнутый – и ладно, просто заделали наглухо. На второй вал винт присобачили, какой нашелся в Северодвинске. С транспорта, что ли, сняли? Не в океан, и не в эскадренный бой – просто чтобы под одним валом кое-как дохромал до Мурманска в сопровождении эскорта, вдоль нашего берега, в спокойную погоду. Скорость парадная – десять узлов вместо прежних двадцати восьми; плевать, для плавбатареи достаточно! Ну а пушки с системой управления огнем были в исправности, как и боекомплект на один бой. И говорят даже, что немцы в экипаже остались, какие-то спецы, в малом числе, с коими работу провели: рассказали и показали, что такое «Норильск-никель», если доверие не оправдаете. Да и стрелять, по сути, прямой наводкой – но из 11-дюймовых. Но и шестидюймовки вспомогательные без дела не остались. В общем, подозреваю, решили Зозуля с Головко соорудить корабль на один бой, чем до конца войны стоять в Северодвинске музейным экспонатом: если даже утонет, но за наш порт Лиинахамари, то задачу свою в составе советского флота выполнит полностью!

Утопить его, впрочем, было непросто. Реальную угрозу для него представляла уже упомянутая восьмидюймовая береговая батарея и люфты. Так батарею эту буквально завалили градом снарядов, после того как по ней Ту-2 отработали, а люфтов отбивали целый полк Ла-5 и зенитки с нашего берега. Ну а что такое 11-дюймовые по городу, с корректировкой, прицельно, вам объяснять или не надо? Я бы под такое попасть ну очень не хотел бы!

К вечеру Лиинахамари был наш. Вместе с Петсамо. На очереди – Киркенес!

Капитан 1-го ранга Лазарев Михаил Петрович.

Полярное. 11 ноября 1942 года

Сегодня Совинформбюро объявило о взятии Киркенеса.

А ведь вначале было молчание. На других фронтах (кроме Сталинграда) бои местного значения. И лишь 8 ноября сказали о взятии Петсамо, Лиинахамари и полном освобождении Советского Заполярья. Хотя область Петсамо стала советской лишь после этой войны. Неужели Сталин настолько проникся послезнанием? Или, что вероятнее, вначале не было уверенности, что не выйдет еще один «Марс» или Синявино, перепихалочки-потягушечки за полкилометра траншей. Ведь наша пропаганда, в отличие от геббельсовской, не врет – она может лишь молчать о чем-то. И объявление последовало, когда стало ясно, что победа!

К которой приложили руку и мы, хотя больше не стреляли и сами никого не утопили. Ну нет нам там хода, малые глубины у берега! Потому эсминцы и «катюши» обрабатывали конвой, как на учениях, по отработанной схеме, а мы болтались мористее, на изобате двести, выставив антенну, и давали руководящие указания. Хотя давали плохо. Нет, с ПВО мы справились на все сто: обнаружена цель воздушная, групповая – радио нашим, с Рыбачьего взлетают истребители и устраивают фрицам козью морду. ПЛО – фрицевская субмарина появилась, когда все уже, по сути, было кончено, и мы удачно навели на нее «Сокрушительный», хотя после нам и сказали: было очень хорошо знать, что из-под воды никто не ударит. Но вот один транспорт едва не ушел! Фрицы все же не трусы: последний «нарвик» не вышел из боя, стрелял, даже получив торпеду с К-21, пришлось добивать, и транспорт чуть не оторвался, а Киркенес был уже рядом!

И тут, как чертик из табакерки, откуда-то возникла совершенно не предусмотренная планом Щ-403, как выяснилось позже, самовольно оставившая выделенную ей позицию. Хорошо еще, что мы опознали ее по сигнатуре, а еще лучше то, что там оказался толковый командир, сумевший принять наше целеуказание, хотя, в отличие от командиров первого дивизиона («катюш»), никогда взаимодействие с нами не отрабатывал. И транспорт утоп, не дойдя до порта каких-то десять миль. Ну а те два отставших, которые поспешили спустить флаги и были приведены в Полярный под конвоем «Разумного» и «Урицкого»… так мы вообще тут ни при чем!

Затем мы еще почти сутки болтались в Варангер-фьорде, поскольку было предположение, что фрицы пошлют против «Диксона», громящего Лиинахамари как слон посудную лавку, свои субмарины. Лодок не встретили, зато засекли радаром крадущиеся вдоль берега два 800-тонника, причем нам даже в атаку выйти не пришлось – «Сокрушительный» и «Гремящий» успели раньше. После в той же компании пробежались до Киркенеса, работая за таможню, контролируя вход и выход. Входа не было, не сумасшедшие же фрицы, потеряв такой конвой вместе с крейсерами, посылать вслед еще транспорты, которые и охранять-то нечем! А вот на выход пыталась прорваться всякая мелочь, по которой эсминцы, ночью опять же, пользуясь наводкой нашей РЛС, открывали огонь.

Наконец нам разрешили возвращаться. И мы пришли в Полярный, стали к причалу бригады подплава, усталые, но гордые от хорошо проделанной работы. На Севере больше не было для нас противника. Ну, если только придет «Шарнгорст»… или французы.

Хотя предполагаю, что Северный флот, базируясь на Киркенесе, будет совершать выходы к Нарвику, куда зимой везут по железной дороге шведскую железную руду (Ботнический залив замерзает, по Балтике никак), там ее грузят на транспорта – и в рейх, делать «тигры», «пантеры» и все тому подобное. Значит, займемся и этим. А Полярный и Ваенга станут тыловыми базами. И пойдут в Мурманск караваны союзников… Интересно, до какой цифры будут PQ в этой ветке истории? Ну а мы – на зимовку, в Северодвинск.

На причале нас ждал сам командующий Головко. Принял от меня положенный рапорт и сказал, улыбнувшись:

– Однако, непорядок. Знаки различия у вас не по форме, товарищ контр-адмирал.

Берлин, кабинет рейхсфюрера СС (он же командующий ваффенмарине СС). Через несколько дней

– Я не оправдал доверия, Генрих.

– Очень жаль, Руди.

– Возьми это. Пригодится моему преемнику.

– Что здесь?

– Опрос свидетелей. Тех, кто уцелел. Показания, как все было. Я все же был хорошим сыскарем, Генрих. Лично опрашивал спасшихся, кто что видел.

– Ты сам?

– Вся моя команда погибла. Мои люди, которых я знал еще с двадцатых, сыскари от бога. И эксперты по реактивным моторам, прикомандированные моим приказом от фирмы «Юмо». «Адмиральские» помещения, где нас разместили, были в кормовой надстройке «Ойгена». Оттуда не спасся ни один человек.

– А как уцелел ты?

– Из-за дотошности и въедливости. Захотелось задать вопрос кое-кому, а тот оказался на вахте. Ну я и решил пройтись на мостик, заодно посмотреть… Это непорядок – решать за флот, ничего в нем не понимая.

– И что видел ты?

– Ничего, Генрих! И это самое страшное и непонятное. Было темно, как у… в общем, едва можно было различить силуэт следующего корабля в строю. Огни, естественно, были погашены. Все опрошенные мной говорят в один голос, что нас никак нельзя было обнаружить в перископ!

– Радиолокация?

– Генрих, я связывался со спецами. Они авторитетно утверждают, что этот прибор может обнаруживать цель, но точность его совершенно недостаточна, чтобы стрелять по его данным, хоть артиллерией, хоть торпедами! Перед ударом цель должна быть видима. Но вокруг нас было кольцо малых кораблей. Выходит, враг должен был пройти между ними?

– Продолжай.

– Вдруг – взрыв. Причем не похожий на торпедный – очень сильный, и под днищем, а не у борта. Нас всех сбило с ног, погас свет. Взрыв был ближе к корме, у нас сразу вышли из строя машины. И крейсер стал быстро оседать кормой и валиться на борт. Честно скажу, я был очень напуган, Генрих. Я не помню, как оказался на плотике. И мне еще очень повезло по сравнению с теми, кто должен был просто прыгать в ледяную воду. Меня и еще пятьдесят девять человек подобрал тральщик М-205. Капитан цур зее Ганс-Эрих Фосс, командир крейсера, так и остался на мостике – никто из выживших не видел, как он его покидал.

Эсминцы Z-25 и Z-31, следовавшие в голове строя, провели поиск подлодки, но не обнаружили ничего. Ни единого контакта – что невероятно. Они могли потерять его, но хотя бы раз услышали непременно, если лодка была рядом. И странно, что лодка не атаковала, хотя нам пришлось остановиться и зажечь огни во избежание опасности столкновений. Вся надежда была на наш эскорт, ходивший вокруг, но все ждали, что сейчас взорвется кто-то еще! Однако лодка не атаковала. Как мне объяснили, это тактика подводников – отойти после удачной атаки. Так как эсминцы еще не вернулись с поиска, я настоял, чтобы меня высадили на «Эрдманн», один из транспортов, шедший головным. И все оставшиеся часы я не сходил с мостика, но видел очень мало. Потому дальше буду рассказывать, согласно показаниям свидетелей.

Когда мы уже продолжили движение, погасив огни, взорвался «Нюрнберг». Причем взрыв его был такой же, как у «Ойгена», – под днищем и очень большой силы. Почти одновременно взорвались два замыкающих транспорта, «Висмар» и «Магда», и это уже точно были торпеды, картина была хорошо знакомой. Мы успели получить сообщение по УКВ с Z-32, он шел замыкающим. С вопросом, что ему делать, искать лодку или сохранять место в строю? Ответить не успели – связь пропала. Причем помехи носили явно искусственный характер.

– Что значит искусственный?

– Схожий с передаваемыми сигналами. Морзянка забивалась морзянкой же, голос – ругательствами на немецком. Но продолжу. Затем хвост строя подвергся нападению, как выяснилось позже, двух русских эсминцев. Старых эсминцев, много слабее наших, но все же вступивших в бой с нашим эскортом. И тут же Z-32 и Z-37 были торпедированы – снова обычными русскими торпедами. По два попадания в каждый корабль, что говорит либо о совершенно невероятной меткости, причем ночью, либо о том, что стреляли практически в упор! Однако на этот раз один из тральщиков, М-252, слышал подводную лодку, хотя и весьма короткое время. Нам очень мешало, что адмирал и штаб погибли, а связи не было. На головных, Z-25 и Z-31, не решились повернуть и идти на помощь, опасаясь атаки прямо по курсу. Это ведь азбука в действиях подводных лодок: нападать спереди. Шум в хвосте мог быть отвлекающим маневром.

И тут, по утверждению команды тральщика М-256, примерно в миле дважды вылетело что-то с огромной скоростью, оставляя дымный след, будто из-под воды – по крайней мере, никого там не было видно. И два корабля одновременно взорвались и вспыхнули как спички: транспорт «Саксония» с тремя тысячами солдат на борту и эсминец Z-31! Стало ясно, что русские могут вот так уничтожить любое судно, и нас охватила паника. Русские, однако, нас тогда не преследовали.

– Только два корабля? По какому признаку выбрали цели?

– Не знаю, Генрих. Два варианта. Или у них в боекомплекте два таких снаряда, и тогда это просто случай. Или же… В бумагах есть перевод книги, взятой у русского перебежчика. По его утверждению, эту книгу, уже изданную, вдруг начало активно изымать НКВД. Из-за рисунка на обложке, имеющего отношение к недавним событиям. Этот факт весьма заинтересовал меня.

– Дезинформация?

– Не думаю. Я допрашивал этого перебежчика сам. Он не русский, а литовец – как же надо было ненавидеть Советы, чтоб перебежать к нам буквально за день до падения Киркенеса! И я очень не завидую ему, когда он попадет к русским снова. Скорее поверю, что их цензура не могла знать про секретные разработки, а когда НКВД заметило, было уже поздно. Так вот, там сказано про ракетный снаряд, наводящийся на цель по телевизору оператором на самолете или корабле. Как утверждают спасшиеся, на «Саксонии» горели ходовые огни. А Z-31 что-то передавал ратьером. Предположение дохлое, но другого нет. Как еще объяснить?

– Продолжай. Что было дальше?

– Дальше? Ад, Генрих. Атаки русских эсминцев, подлодок, авиации. Причем просто дьявольски согласованные. Такое впечатление, слова не мои, а офицеров кригсмарине, «будто шахматная игра, где за черных – гроссмейстер, а за белых – лишь фигурки, видевшие только себя». Русские словно управлялись кем-то, наблюдавшим все поле боя, а у нас не было даже связи! И русские истребители появлялись как раз тогда, когда люфтваффе пыталось хоть чем-то нам помочь! Это было какое-то новое качество, следующий уровень военного искусства, будто против нас играл сам дьявол! Я не преувеличиваю, Генрих, все выжившие считают, что в дневном бою мы были бы разбиты, даже имея «Ойген» и «Нюрнберг» в строю! Хотя в этом случае и русским пришлось бы заплатить цену.

– Потери русских? В оперативной сводке флота сообщалось о потоплении трех русских подлодок и тяжелом повреждении двух эсминцев.

– Русские потерь не имеют. Хотя какие-то из их кораблей, возможно, и были повреждены. Но не фатально. Арктического флота у рейха больше нет, Генрих. Мне чертовски повезло, что «Эрдманн» был потоплен у самого Киркенеса. А всего через сутки мне пришлось уходить на мотоботе, реквизировав у рыбаков. Спасся каким-то чудом – русские расстреливали всех, кто пытался выйти в море. Нас выручило то, что одновременно с нами пытались выйти тральщики М-28 и М-30, и русские эсминцы переключились на них. Они стреляли дьявольски метко – и в полной темноте!

– Мне очень жаль, Руди. Но пойми и меня: катастрофа в Норвегии – гибель флота, капитуляция армии Дитля, – такого рейх еще не испытывал. И никак нельзя свалить на флотских: у меня стол завален доносами, и, к сожалению, не только у меня. Например, что именно ты, взяв на себя всю полноту власти, грубо вмешивался в работу штабов, снимал с должности невиноватых… и еще очень многое про тебя и твое командование. Так что наш фюрер теперь требует крови виновных. Особенно после вот этого…

– С каких это пор газета «Правда» стала для нас руководством к действию?!

– С тех самых, как это было напечатано еще десятком крупнейших изданий мира. Сенсация и фото: «Кригсмарине против рейха!», «Предатель Грау на мостике своей U-601 в русской базе Polyarnoe!», „Шеер“ под русским флагом, стреляющий по нашим войскам» – и группа предателей из его бывшего экипажа на своих боевых постах рядом с русскими! Тебе рассказать, как отреагировал фюрер, когда увидел ЭТО?

– Это может быть подлогом! Я вижу всего лишь человека, похожего на Грау, на мостике подводной лодки «тип VII». Качество снимка плохое…

– Достаточное, чтобы различить на заднем плане русский эсминец и береговые сооружения Мурманска. Хотя очень может быть, что у русских есть несколько наших бывших лодок и предателей-командиров. Если бы не Грау, а кто-то другой рассказывал большевистской газете о том, как топил наши корабли того самого конвоя, это что-то изменило бы? Ну а предателей из экипажа «Шеера» на очень хорошем снимке удалось опознать поименно. И фюрер лично распорядился насчет их семей.

– А при чем тут я, Генрих?

– А кто должен ответить за то, что в лужу сели уже не кригсмарине, а ваффенмарине СС? «Адмирал Арктики» Тиле? Если бы не твоя чертова секретность! Это ведь ты, Руди, настоял на том, чтобы Тиле ничего не знал про конвой! Теперь назначить его главным виноватым никак не получится! Хотя сухим из воды ему не выйти тоже. Но не бойся, старина, мы постараемся тебя… В общем, не до смерти. Лично я верю, что твоя голова еще будет нужна рейху!

– Боюсь, что я не буду последним, Генрих. Там, в папке, отдельно отобраны показания сухопутных. Как вышло, что нас разбили? Все то же самое: у русских на суше откуда-то взялись и невероятная координация сил, и совершенно другая тактика, и, что любопытно, безошибочные действия ночью, причем со снайперским огнем! Пуля в голову в полной темноте – как? И сухопутные повторяли не раз: такое впечатление, что против нас воюет дьявол. Что будет, если подобное начнется в другом месте? Например, под Сталинградом?

– Замолчи, Руди! Завтра Сталинград падет. И война завершится.

– Я-то замолчу, Генрих. Но вот уймется ли тот, с кем русские заключили союз?

Там же, через час

– Присаживайтесь, герр Дениц. Догадываетесь, зачем вас пригласили?

– Зачем, вы и сами знаете, а для догадок у меня мало фактов. Я вас внимательно слушаю, герр рейхсфюрер.

– Вижу, что вы не считаете себя виновным?

– Так точно, герр рейхсфюрер, не считаю.

– Вы же моряк, герр Дениц. Больше того, бывший капитан. Вы и сами знаете – капитан отвечает за все. Даже если вы сами не шпион, вы виноваты в том, что среди ваших людей таковой завелся. Совершенно верно, у нас есть веские основания так полагать. Но вас пригласили не по этой причине. Я хочу предложить вам шанс.

– Иначе говоря, вы не можете справиться с некой проблемой. Она состоит не в ловле того самого шпиона, тут вы в моей помощи не нуждаетесь. Проблема связана с подводным флотом, потому что будь она связана с флотом вообще, вы обо мне и не вспомнили бы. Вам нужны мои мозги. Точнее, мой опыт подводника и, вероятно, мои связи. Я знаю людей, связанных с подлодками, лучше вас. Вы бы их и сами нашли, но для вас важно время, а я могу это сделать быстрее. И если я помогу вам, то у вас будет некоторая возможность заступиться за меня перед фюрером. Причем результат вы не гарантируете.

– Вы умеете очень хорошо и быстро анализировать, герр Дениц.

– Это часть моей работы. Бывшей работы.

– Возможно, ваше аналитическое искусство даже слишком хорошо, герр Дениц.

– Если это понадобится для блага Германии, я непременно пущу его в ход, герр рейхсфюрер. Полагаю, именно сейчас это и нужно. Я к вашим услугам.

– Вот подборка материалов. Полагаю, нет нужды говорить о том, что…

– Это я понимаю. Сколько вы даете времени на ознакомление и сколько – на ответ?

– Ознакомление и ответ – прямо здесь. Я даю вам час, не больше. Из этого кабинета документы никуда не уйдут.

– Будет сделано, герр рейхсфюрер.

Там же, еще через час

– Я вижу, вы уже готовы, герр Дениц. Докладывайте.

– Из этого документа следует, что основная причина наших проблем – русская подводная лодка, обладающая выдающимися характеристиками и имеющая торпеды нового типа. Требуются предложения с точки зрения подводника, как обнаружить и уничтожить эту лодку.

– Именно так, герр Дениц. Ваши предложения?

– Совещание специалистов. Цель совещания: принятие решения о том, как обнаружить вражескую лодку и как ее уничтожить, причем первое намного труднее. Совещание в очень узком кругу. Не более пяти человек. Если вы мне дадите бумагу и карандаш, я готов дать список немедленно.

– Пишите, герр Дениц, и помните, что в ЭТУ группу шпион попасть не должен. И за это вы отвечаете.

– …вот. Всех этих людей я знаю лично. Есть добавочное соображение: все участники этого совещания не должны были иметь доступа к оперативной информации. Следовательно, среди них шпиона нет. И еще одно. Считаю, что я сам также должен участвовать в этом совещании.

– Обоснуйте необходимость вашего присутствия. И будьте любезны, представьте весьма веские обоснования. У вас ведь эта информация была.

– Я морской офицер. Если на совещании скажут: «Для обнаружения и уничтожения вражеской лодки нужно сделать то-то и то-то», – я могу предложить, как именно это надлежит делать. Силами флота, разумеется. Кроме того, к этой русской подлодке у меня есть личные счеты. По моим оценкам, она уничтожила половину всего наличного состава подводных сил рейха на северном ТВД. Потерь надводных сил я не касаюсь.

– Допустим. Тем не менее вопрос о вашем участии оставим открытым. Далее по списку. Почему там должен быть фрегаттен-капитан Тедсен?

– Осмелюсь доложить, инженер-капитан. В придачу к образованию – великолепный практик. У вражеской лодки не может не быть инженерных слабостей. Он должен придумать, как обратить эти слабости нам на пользу.

– Однако начальник инженерной службы подводного флота не может не догадываться о содержании оперативной деятельности.

– Догадываться – да. Но лишь частично. По должности ему не положено знать точные координаты действий, лишь предполагаемый район. А он весьма велик.

– Тем не менее эту кандидатуру пока также оставим под вопросом. Далее – почему герр Шюрер?

– Осмелюсь доложить, инженер и почетный доктор технических наук. Едва ли не лучший немецкий кораблестроитель, причем именно подводных лодок. И уж точно у него не было никакого доступа к оперативным данным.

– Тут я соглашусь с вами, герр Дениц. Что скажете по поводу контр-адмирала Юнкера?

– Лучший специалист по торпедам. Активно участвовал в устранении тех недостатков, что были в начале войны: тогда торпеды не всегда взрывались. Поскольку он начальник штаба торпедной инспекции, то также не имел доступа….

– Я слышал об этой истории. Пожалуй, против него я тоже не имею возражений… Вопрос об этом совещании еще будет рассматриваться. Можете идти, герр Дениц, вас проводят.

Там же, еще через два дня (присутствуют все лица, названные по списку в предыдущем эпизоде)

– Итак, господа, вы ознакомлены с содержанием этого документа. Позвольте мне обобщить его.

Во-первых, в Баренцевом и Норвежском морях действует русская подводная лодка неизвестного типа с невероятно высокими характеристиками. Ее вооружение позволяет в одиночку справиться с конвоем или даже эскадрой. Торпеды исключительной мощности, одним попаданием топят крейсер или наносят тяжелые повреждения линкору.

Во-вторых, эта подводная лодка, что невероятно, может топить наши субмарины под водой, стреляя по ним торпедами, что само по себе представляет пока что неразрешимую техническую задачу, а также дает основание предполагать, что на ней превосходная акустическая аппаратура, включая гидролокаторы.

В-третьих, у нас нет надежных данных по тому, была ли эта лодка хоть раз обнаружена до того, как она пускала свое вооружение в ход. Хуже того, даже после атаки мы обычно были не в состоянии ее обнаружить. Или же контакт был очень кратковременным и слабым. Есть данные, что эта лодка имеет высокую подводную скорость, не менее двадцати узлов. Весьма вероятно, имеется возможность торпедной атаки без выхода на перископную глубину. И торпеды – управляемые или самонаводящиеся.

В-четвертых, на ней предположительно имеется не только торпедное, но и ракетное оружие, которое позволяет наносить удар как по надводным, так и по наземным целям с исключительно точным наведением.

В-пятых, имеются веские основания полагать, что на этой лодке имеются специалисты или аппаратура, позволяющие читать наши военно-морские шифры.

В-шестых, замечено эффективное взаимодействие с надводными силами, а возможно, и с авиацией. При этом создаются помехи для радиосвязи, препятствующие лишь нашим связистам.

– Я ничего не упустил?

– Герр рейхсфюрер, при всем уважении к вам и вашим источникам, при внимательном ознакомлении с информацией совершенно не следует, что эта русская сверхподлодка действительно является причиной и источником наших последних неудач. У нас есть достоверные сведения о ее причастности лишь к гибели июльского конвоя и эскадры «Лютцова». В районе боевых действий никто эту лодку не видел. У нас нет точных данных, откуда были запущены самолеты-снаряды по Банаку и Хебуктену. Роль этой лодки в трагедии «Шеера» также абсолютно неясна. Гибель наших субмарин? У нас есть прямое свидетельство корветтен-капитана Штреля, командира U-435, что у русских есть необычайно эффективный гидролокатор, превосходящий английские. «Тирпиц»… Так ведь там прямо были замечены два русских эсминца и подводная лодка самого обычного типа. Конвой у Порсангер-фьорда? Чрезвычайно удачный набег русских эсминцев. Гибель «Ойгена» и конвоя? Также нет никакой достоверной информации. Говоря по-детективному, исключительно косвенные улики, ни одной прямой. Помехи для связи? Так в материалах прямо указано, что это было замечено и на сухопутном фронте! Перехват и расшифровка наших сообщений на подводной лодке? Это вообще ни в какие рамки, зачем это русским? Отличное взаимодействие русских разнородных сил? А подлодка тут при чем?

– Герр Шюрер, во всех наших неудачах на Севере виновата исключительно русская сверхлодка. Так будет доложено фюреру. Или вы считаете, что ему должно быть сказано, мол, русские, до того не блиставшие на море, вдруг научились воевать лучше, чем рейх?! Вам напомнить, что стало с Редером, пытавшимся утверждать подобное?

– Осмелюсь тогда спросить, герр рейхсфюрер: мы собрались здесь, чтобы написать авторитетный документ, должный лечь на стол, или в самом деле придумать эффективные меры борьбы с русской подлодкой?

– И то, и другое, герр Шюрер! Ведь вы не будете отрицать, что эта сверхлодка у русских есть? И что она, несомненно, сыграла какую-то роль в последних событиях – может быть, и меньшую, чем в нашем меморандуме, но, без всякого сомнения, в значительной части? Один раз русским могло повезти, но во всех случаях подряд? И внезапно так научиться воевать, чтобы стать на голову выше? Если роль и возможности этой подлодки ниже, чем мы ей приписываем, что ж, тем легче будет наша задача, которая совершенно не исключает и другой – прикрыть от гнева фюрера наши головы, черт побери! Но это в большей степени мое дело – ваше же в рассмотрении чисто морской, технической стороны проблемы. Не беспокойтесь, герр Шюрер, а также вы, герр Юнкер и герр Тедсен. Вам не будет предъявлено обвинение в связи с тем, что русские обошли нас в той области вооружения, за которую ответственны вы. Мне нужен сейчас лишь объективный анализ ситуации и меры противодействия. Итак?

– Позвольте мне, герр рейхсфюрер. Обращаю ваше внимание, что все, пусть даже недостоверные источники сходятся в одном, это размеры сверхлодки: «очень большая», «как линкор». Это при том что три – четыре тысячи тонн водоизмещения для субмарины считаются чрезмерными! По своей же части, что касается торпедного оружия, замечу, что данный факт согласуется с большой мощностью заряда их торпед. Дело в том, что размеры аппаратов на существующих лодках жестко лимитированы – длина, калибр торпед! Значит, увеличить заряд в разы просто невозможно, если не переходить на другие типоразмеры. Что, кстати, отлично объясняет, почему эти сверхторпеды применяются у русских только одной этой… назовем ее «акулой». Больший размер – и, скорее всего, больший калибр.

– Почему?

– Если торпеды действительно имеют самонаведение… Тут, по опыту работы над нашими Т-IV, имеет огромное значение разнесение датчиков в стороны, ну тот же самый принцип, что для дальномера, чем больше база, тем точнее. Для торпеды это – калибр. Допускаю, что русские, разрабатывая «умные» торпеды, решили не стандартизировать, как мы, размеры под существующие, а делать в абсолютно новом типоразмере, что развязало руки их конструкторам. Возможно, у них просто не было выбора из-за громоздкости аппаратуры наведения. Оборотная же сторона – эти торпеды можно применять лишь с «акулы», специально построенной под них, обычные лодки и корабли ими стрелять не могут.

– И какие же могут быть размеры?

– Если принять по оценке мощность их заряда в восемьсот – тысячу килограммов тротила, то… Калибр – сантиметров семьдесят, длина – метров десять – двенадцать.

– Стоп. Как тогда вы объясняете факт последних радиограмм с U-376 и U-703? Когда эти лодки, получив под водой попадание, сумели все же всплыть и радировать до того, как погибли? При столь мощном заряде их должно было бы просто разнести в куски. Или у русских есть «умные» торпеды нескольких калибров?

– Судя по гибели «Лютцова», русские торпеды имеют неконтактный взрыватель, как и наши, – с подрывом под днищем, а не при ударе о борт. Очевидно, что при пуске по подводной цели, да еще маневрирующей по глубине, точность срабатывания этого взрывателя много ниже, и основная сила взрыва идет вверх, отчего воздействие на субмарину, оказавшуюся на расстоянии, да еще, возможно, и под торпедой, будет как при попадании гораздо более слабого боеприпаса. Конечно, тонна тротила… Но при прочности корпуса наших «семерок» вполне вероятно, что повреждения не приведут к мгновенной гибели.

– А что вы скажете про британскую версию, что русские применяют для наведения торпед своих смертников?

– Версия тоже вероятная, если учесть русский фанатизм. Особенно в последнем случае. Например, торпеды со смертниками были выпущены заранее и дрейфовали, заглушив двигатели, на пути конвоя, удерживаемые автоматически на заданной глубине – такие приборы для свободно дрейфующих мин были у русских еще в ту войну. Тогда ясно, отчего никто ничего не видел до взрыва «Ойгена». Но в этом случае человек на борту заменяет лишь «мозг», счетно-решающее устройство. Для обнаружения цели все равно должны быть акустические датчики или даже гидролокатор. Хотя сделать последнее в габаритах торпеды? Для дальнейших выводов недостаточно информации, герр рейхсфюрер – вот если бы иметь образец.

– Ну и какие могут быть практические выводы?

– Только один. Торпеда с самонаведением может иметь только электрический двигатель! Иначе шум будет мешать работе аппаратуры, да и как вы обеспечите «противолодочный» режим? А это автоматически означает умеренную скорость и дальность – или, если лодка большая, и сближение с противником для нее невыгодно, лучше стрелять издали и сразу уходить, используя «преимущество в скорости», как следует из ваших источников… Большая дальность при малой скорости. Что при самонаведении некритично, зато обеспечивает скрытность (отсутствие следа) и возможность стрелять, не поднимая перископ. Что, кстати, делает «акулу» опасной ночью так же, как и днем – и даже ночью для нее предпочтительнее! А значит, в открытом море от нее легко уклониться приведением за корму и полным ходом.

– Благодарю, герр Юнкер! Герр Шюрер?

– Герр рейхсфюрер, меня также больше всего привлек факт необычно больших размеров русской сверхсубмарины – «акулы», если вам угодно так ее назвать, – и ее невероятно большой подводной скорости… если то, что нам сообщено, действительно имеет место быть! Отчего размеры субмарин ограничены – две, три тысячи тонн? В принципе можно построить хоть линкорного размера, но… Две сложнейшие проблемы: прочность корпуса и энерговооруженность! Начнем с первой: масштабный фактор, господа! Очевидно, что если мы увеличим размер конструкции вдвое, вес ее вырастет в восемь раз, в кубе, а прочность – всего вчетверо, в квадрате, вот отчего, если бы мышь выросла до размеров слона, она переломала бы кости при попытке шевельнуться! С ростом размера силовые элементы должны быть массивнее – и прочный корпус суперсубмарины будет просто недопустимо тяжел! Чем крупнее лодка, тем сложнее обеспечить прочность ее корпуса, это аксиома. И следствием огромных размеров подлодки обязательно будет уменьшение допустимой глубины ее погружения. У наших «семерок» эта величина составляет сто восемьдесят, в последних модификациях двести метров – хотя все вы, конечно, знаете про тот случай с U-331, благополучно нырнувшей на двести шестьдесят, однако повторять такое я настоятельно не рекомендовал бы никому! Если же говорить про мировой уровень, то сто – сто двадцать – это обычный результат, который показывают лучшие субмарины и наших японских союзников, и британские «тип Тритон», и американские «тип Гато». Можно потому оценить максимальную глубину погружения русской «акулы», при ее размерах, в шестьдесят метров, и это даже оптимистично! По крайней мере при существующих судостроительных материалах и технологиях – и я ни за что не поверю, что русские совершили в этом скачок в сравнении с сороковым годом, когда их реальное положение дел было нам известно! Но если русские приняли для своей лодки такие размеры, значит, это для чего-то было им необходимо? Размещение оружия нового типа? Отчасти да. Я не спец по ракетному оружию, но если, как утверждают эксперты, вес того заряда, что упал на Банак и Хебуктен, не менее тонны тротила… Тогда вес всего самолета-снаряда составляет пять – шесть тонн! Я намеренно не касаюсь класса баллистических ракет. Вы представляете, что такое пуск этого с субмарины, господа? Струя раскаленных газов по соседству с холодной водой, дикий перепад температур, какая нагрузка на материал? Вес всего снаряда уже не шесть, а все двенадцать тонн! И герметичный ангар, совершенно не участвующий в обеспечении прочности корпуса, и так уже перегруженного, – зато сам являющийся для него нагрузкой!

А вот гидросамолеты массой в несколько тонн, ангары и катапульты успешно используют на своих субмаринах японцы. И что важно, субмарины вполне обычного размера, в две тысяч тонн! Из чего делаю вывод, что не самолеты-снаряды определили для русских размер лодки, а наоборот, этот размер вызвал у них соблазн дополнительно поставить еще один вид вооружения.

Чем же руководствовались русские, строя такого гиганта? Решение лежит на поверхности. Энерговооруженность. Традиционная дизель-электрическая установка применительно к такому монстру, даст мизерные характеристики, но ведь и лодке обычного размера она не позволит долго и быстро двигаться под водой!

Давно разрабатываются «альтернативные» схемы. Это прежде всего схема Вальтера, по которой у нас построена экспериментальная субмарина V-80. Двадцать восемь узлов под водой, господа, – чтоб обеспечить такое на аккумуляторах, вес их должен был вдвое превысить вес самой лодки! Или схемы «крейслауф», замкнутого цикла, – первый подобный проект был, кстати, предложен русским, офицером Императорского флота Никольским, еще в тринадцатом году! Обработка выхлопа дизеля химикатами с поглощением углекислоты, обогащение кислородом, и снова в воздухозабор. С тех пор подобное неоднократно предлагалось, но не было практически осуществлено из-за целого ряда проблем. Во-первых, запас перекиси водорода (для схемы Вальтера) или химикатов и кислорода: к сожалению, уже упомянутая V-80 имеет дальность плавания те же двадцать восемь миль, емкостей хватает лишь на час! Во-вторых, при всех схемах химикаты для поглощения углекислоты отличаются крайней агрессивностью, пожароопасностью, ядовитостью и прочим букетом отвратительных качеств. И размеры лодки говорят о том, что русским удалось решить по крайней мере первую проблему. Резко увеличив количество химикатов на борту.

– Простите, герр Шюрер, а как же ваши слова о критичном для лодки увеличении размеров?

– Размеры критичны, но для прочного корпуса! Легкий корпус испытывает много меньшую нагрузку. Смею предположить, что прочный корпус, в котором русские должны были разместить все механизмы, экипаж, вооружение, все же большего размера, чем на стандартных лодках, отчего я и настаиваю на глубине погружения в шестьдесят метров. Но все же много меньше по пропорции к наружным размерам, которые, по сути, лишь пузырь с тонкой оболочкой, давление внутри которого такое же, как вовне.

– Но ведь это давление неизбежно уменьшится по мере израсходования запасов? И тогда «пузырь» будет раздавлен!

– Нет! Что мешает сделать, например, гибкую емкость внутри? Или поршень в цистерне? Когда по мере израсходования содержимого забортное давление само уменьшает занятый полезный объем, заполняя излишек водой? И, кстати, позволяет обходиться без насосов для подачи топлива или химиката внутрь корабля!

– И какие же будут ходовые характеристики такой суперлодки?

– Это зависит от того, что конкретно придумали русские. Но думаю… Мощность такой установки при схеме Вальтера, примем по максимуму, десять тысяч сил. При «замкнутом цикле» дизелей… Насколько мне известно, самыми мощными двигателями у большевиков являются двухтысячесильные, если как-то поставить два на один вал…

– При таких размерах валов может быть и четыре, как у линкора!

– Наружных размерах! Прочный корпус, где двигатели, как я уже сказал, меньше! Но примем по самому максимуму: три вала, на каждом – по два дизеля. Точные расчеты не провести, но по грубой прикидке… Четырнадцать – семнадцать узлов под водой длительно и двадцать, ну даже примем двадцать два, на короткое время. Замечу, что здесь будет еще одна проблема. При уже упомянутом ограничении глубины погружения. В движении под водой, с большой скоростью, при огромной инерции «акулы» чрезвычайно легко проскочить эту глубину при ее малости, что смертельно опасно. Ошибка в дифферентовке или оплошность рулевого-горизонтальщика, не говоря уже о боевых повреждениях, – и конец. Или необходима система автоматической стабилизации глубины. И еще… Сказать что-либо об акустическом оборудовании «акулы» я не могу ничего, кроме одного. Большие размеры корпуса дают хорошую базу для размещения датчиков, о чем уже указал герр Юнкер. Следовательно, можно предположить, что «видеть» и «слышать» под водой русская сверхлодка будет лучше, чем наши.

– Благодарю, герр Шюрер. Герр Тедсен?

– Я бы заострил внимание на некоторых тактических моментах. Например, скорость этой русской «акулы» я определил бы в восемнадцать узлов крейсерского. И соответственно, двадцать три – двадцать четыре кратковременно.

– Почему?

– Во-первых, восемнадцать – это экономичная скорость большинства надводных кораблей, в том числе и русских эсминцев. А значит, для лодки становится реальным до того недостижимая мечта быть по-настоящему эскадренной, совершать переход в одном строю и тактически взаимодействовать в сражении, особенно в сочетании с хорошей акустикой, обеспечивающей связь. Во-вторых, восемнадцать – это также рубеж собственной скорости наших противолодочных кораблей, за которой акустический поиск становится затруднительным. Конечно, это всего лишь мои домыслы, но надо полагать, еще при проектировании русские задавались вопросом о тактическом использовании этого монстра, стоившего их казне как крейсер, если не линкор? Причем и первое, и второе очень хорошо подтверждается тем, что мы видели. Действительно, отчего действия этой «акулы» оказались настолько успешны? Да потому, что в одиночных действиях ее тактикой было стрелять самонаводящимися с предельной дистанции и сразу же уходить, не будучи обнаруженной, на невозможной для субмарины скорости выходить из области поиска. А в составе эскадры «акула» выбивала наших главных игроков, опасных для эсминцев, которые вступали после и добивали уцелевших, и к этой тактике мы оказались абсолютно не готовы, потому что никто и никогда ее не применял, с обычными субмаринами это было просто исключено!

– А в итоге мы потеряли флот, Петсамо с рудниками, армию Дитля. И тысячи жизней моряков, смею предположить, преданных Германии! И все из-за одной русской «акулы». Что будет завтра? Нарвик, Берген, Тронхейм? Кто тогда будет отвечать, герр рейхсфюрер?

– Дениц, помолчите, прошу! И не надейтесь, что если гнев фюрера падет на меня, вам это в чем-то поможет. Скорее наоборот. Ваш единственный шанс не отправиться вслед за Редером – это я, рапортующий о победе и упомянувший о вашей исключительной помощи. Так что будем делать, господа?

– Ну, герр рейхсфюрер, прежде всего следует значительно увеличить количество наших сил в Норвегии, если не хотим окончательно ее потерять. Потому что если русские сейчас решат идти от Киркенеса на юг, я не знаю, как мы будем удерживать приморский фланг при господстве врага на море и отсутствии своих коммуникаций. В среднюю Норвегию, положим, можно везти войска и снабжение по железной дороге от Осло. А с Нарвиком что делать?

– Дениц, вы не в курсе, что сейчас все идет под Сталинград? Не говоря уже о том, что в Норвегии придется расширять аэродромную сеть. И это не гарантирует нас от новых хебуктенов. До взятия этого проклятого города имени русского вождя и речи быть не может о переброске на Север даже одной лишней дивизии! А кораблей у нас нет. Вернее, почти нет. Есть лишь наши мозги. Думайте, что сделать.

– Срочно развертывать производство лодок-охотников с вальтеровской турбиной исключительно для использования их в противолодочной «завесе» у своих берегов, там большая дальность не нужна. Как гончие собаки – почуяли, бросились, вцепились.

– И сколько времени это займет? Строительство серии абсолютно новых подлодок?

– Год. Если будет режим наибольшего благоприятствования, девять месяцев. Семь – это рекордно.

– Что??! У нас НЕТ этого времени. Хотя на будущее… И чем вы собираетесь стрелять в «акулу» под водой? Герр Юнкер?

– За тот же срок мы беремся довести до ума наши самонаводящиеся торпеды. У нас есть задел, уже упомянутая мной T-IV, пока в стадии проектирования, наводится на шум винтов. Если пройдет испытания, то поступит на вооружение в следующем году. Но у нее наведение лишь в горизонтальной плоскости. Думаю, что наведение по вертикали также можно устроить. Но никаких обещаний в части ее эффективности дать не могу. Только боевое применение даст ответ.

– Время! То, о чем вы говорите, тоже… Но что мы будем делать завтра?

– Русские торпеды, очевидно, наводятся на звук определенного спектра. При атаках в качестве приоритетной цели были выбраны самые крупные корабли, и они же были поражены. Кильватерная струя явно не мешает попаданию в цель, потому что в нескольких случаях были поражены именно винты.

Единственное средство борьбы с этими торпедами, которое можно запустить в производство быстро, – ложные цели. Небольшие буксируемые подводные устройства, издающие шум, в точности имитирующий шум винтов корабля. Причем спектр шума надлежит подбирать индивидуально для каждого корабля. Тактика их применения… Ну, тут флоту и карты в руки. Я в этом не настолько силен.

Самонаводящиеся ракеты или ракеты с наведением по радио, как в той книжке, – вот тут ничего нет, даже в заделе. Защиты от таких ракет у нас также нет. Хотя если наведение идет визуально, то затемнение ночью и задымление днем могло бы дать результат.

– Значит, ускорить работы по самонаводящимся торпедам. Против этой подлодки должно сработать.

– Есть одна мысль, касается размеров кораблей. Большие самонаводящиеся торпеды, не говоря уже о ракетах, крайне дороги. Использование их против небольших кораблей нерационально. Сыграть на этом?

– Что-то в этом есть… Вот. Собрать лучших акустиков флота и отправить их на малые суда. Тральщики или, еще лучше, быстроходные катера.

– Этого мало. Акустики должны знать (!) шумы от этой чертовой посудины. А что, если записывать подозрительные шумы? И ознакомить акустиков?

– Сразу видно, что вы не имели дела с акустической службой. Тут работа тонкая. Звукозаписывающая аппаратура может исказить шумы – и тогда все впустую. Нет, нужно что-то другое.

– Двойная вахта.

– Кажется, понимаю….

– Вот именно. Два акустика на вахте. Один опытный, второй новичок. Первый говорит второму: «Слушай, камрад, вот шумы от винтов крейсера, это – от эсминца, а вот это – и сам не знаю. Запомнил звук?» А потом уже второй обучает другого опытного акустика и так далее. Причем новичок имеет только одну задачу: запомнить подозрительные шумы и передать это знание другим.

– Разрешите развить мысль. Предлагаю действовать по-немецки.

– ???

– Мы, немцы, музыкальный народ. Среди кригсмарине найдется полно таких, что в детстве обучались игре на скрипке или альте, да хоть на контрабасе. Эти струнные инструменты требуют абсолютного слуха. Рояль исключаю, для него-то слух не требуется. Большая часть обучавшихся потом выбирает другую карьеру. Но природные слуховые способности никуда не исчезают. Вот таких-то и направлять в акустики. Я сам обучался игре на виолончели, но отец настоял, чтобы я получил профессию инженера.

– Идея выглядит прекрасно. А тактику пускай предложит флот.

– По шумопеленгаторам соображений нет. А вот по гидролокаторам… Разрешите быть откровенным: по моим данным, британские лучше наших. Американские, возможно, тоже. Если есть какая-то возможность приобрести их через третьи страны, я бы приветствовал, но это вне моей компетенции.

– Да, и еще соображение. Помните, были невнятные сообщения от погибших подводных лодок?

– Да. В чем суть предложения?

– Мне кажется, что перед гибелью они успели узнать значительно больше, чем то, что успели сообщить. В дальнейшем предлагаю приказать: в случае боестолкновения с этой лодкой всю информацию сообщать немедленно и открытым текстом.

– Это вопиющее нарушение режима секретности. И пробить его будет непросто. Особенно в нынешней ситуации…

– Согласен. Но лучше пусть русские знают, что мы что-то знаем, чем ситуация, когда они не знают, что мы что-то знаем только лишь потому, что мы и в самом деле ничего не знаем.

– Я попробую поднять вопрос, но, сами понимаете, без гарантий.

– Что насчет шифров? И проблем связи?

– Это без меня.

– Не моя область.

– И не моя.

– Что ж, господа, на этом разрешите закрыть совещание. Ваша работа выше всяких похвал. Всего хорошего.

От Советского Информбюро, 18 ноября 1942 года

В районе Сталинграда наши войска отбивали атаки противника. На одном участке гитлеровцы силою до полка пехоты и 18 танков с двух направлений контратаковали опорные пункты, взятые нами вчера. Все атаки немцев были отбиты.

В этом бою подбито 6 танков и уничтожено 250 солдат и офицеров противника. На другом участке действиями штурмовой группы в составе 13 красноармейцев под командованием старшего лейтенанта Рогова уничтожено свыше 100 гитлеровцев.

Контр-адмирал Лазарев Михаил Петрович. Подводная лодка «Воронеж». Северодвинск (Молотовск), у стенки завода

Если вы думаете, что сейчас, после побед и наград, мы почиваем на лаврах и заслуженном отдыхе, то крупно ошибаетесь!

Пришли. Стали к стенке завода. И понеслось… Сейчас, к примеру, авторитетной комиссией – я, Петрович, Сирый, Кириллов, еще Перегудов с Базилевским и Курчатов (эти примчались к нашему приходу, не могли пропустить) – заслушиваем каплея Мыльникова, комдива-два БЧ пятой (электротехнический дивизион):

– …тут мы, считай, четыре с полтиной месяца. Если текущие заряды АБ делаем согласно РЭАБ ежемесячно, то лечебный цикл мы уже просрочили на месяц. У пирса стояли с введенным реактором, а по требованиям безопасности, при этом ЛЦ нельзя делать.

Это просто чудо, что еще дома прихватизировали с берега кабели питания со всеми переходниками, полный комплект, и на переменку, и на постоянку. В принципе на СФ слышал, что какая-то старая подлодка есть, переоборудованная в зарядовую. Надо узнать, сколько килоампер она может нам выдать для первой ступени? Если нет, придется дизеля гонять, а не хочется. На топливе здешнем не запорем? Хотя дизеля разработки пятидесятых, тогда в принципе топливо такое же было…

И спирт кончается. На протирку АБ надо по шесть литров еженедельно, плюс после заряда обслужить. Не протрешь – сопротивление изоляции поползет вниз, а там и до пожара недалеко. И блоки автоматики обслуживать – там граммы, но все равно надо. Можно шутить над протиркой спиртом сколько угодно, но по правилам надо протирать контакты дистиллятом, а затем – спиртом. Спирт впитывает воду, сушит. А так возможны токопроводящие мостики.

Сергей Николаевич приказал провести ревизию ЗиПа. (Тут Сирый кивнул.) А то ЗИП комплектовался еще на заводе при постройке корабля, с тех пор трясли его…

Подшипники на ВПР и обратимые уже при мне из ЗИПа меняли, обещали с берегового возместить, да так и не успели. Это катастрофа! Здесь можно хоть что-то похожее подобрать? На АТТ, АПТ, слава богу, полный комплект. Значит, сеть двести двадцать на четыреста питаем от АТТ, ВПР – только в крайнем случае. Обратимые только на лечебный цикл и ввод-вывод ГЭУ. Заряд АБ проводить от выпрямителей – муторно, но что делать….

Дюриты для системы охлаждения ТГ – половина полосатых. Вот, блин, повезло! Их же разорвет сразу (ну не сразу, чуть попозже) после установки. Хорошо хоть плетенки есть, эти вечные!

Контакты для автоматов и контакторов – на удивление, все в наличии. Как их в девяностые не растащили? Серебро ведь, тридцать килограммов!

С блоками автоматики хреново, для «Онеги» уже больше половины заменены, неисправные (хорошо, что подписаны) в ящиках лежат. Надо инженера группы озадачить и кого-нибудь из радистов подрядить: паяльник в руки и из четырех три собрать. Да и КиПовцам ГЭУ и ОКС надо подсказать, пусть кооперируются, транзисторы и прочую мелочь радиотехническую долго еще не достать будет. Так хоть часть блоков восстановят.

Еще проблема – лампы освещения! Люминесцентные! Осталось три ящика всего, дальше переделывать светильники на «современные» лампы накаливания будем.

И сеть освещения – двести двадцать, ведь силами экипажа переделывали все жилые отсеки. Как теперь со ста двадцатью семью на берегу совместить? Сигнальных лампочек в пульты осталось всего четыре коробки по сто штук, да еще из старых блоков повытаскивали около сотни. Перегорят – кораблем на ощупь управлять будем? Мнемосхемы, сигнализация – все подсвечивается ими.

Хороший у меня хомяк в мотористах служит – смазок набрал на пять лет вперед! Будет чем подшипники электродвигателей пробивать.

Еще радость – щетки для гребных, два полных комплекта! Хоть гребным и не пользуемся. И для обратимого щетки есть, замечательно! Надо по две-три штуки каждого вида на берег передать, пусть попробуют подобрать. Если углеграфитные сейчас точно производят и по габаритам подогнать не проблема, то с меднографитовыми возникает вопрос! Делают ли их нынче, если нет – смогут ли?

Да еще, доложили мне только что, не проверил пока, сейчас пойду: у КДД вроде испаритель крякнул, если так, то предстоят напряженные деньки. Интересно, а нержавейку сейчас варят?

– Ну, вы нас совсем уже за папуасов считаете, – усмехнулся Кириллов. – Конструктор такой был, Бартини, он целые самолеты из стали нержавеющей делал. Да и на ВДНХ зайдите, там Рабочий с Колхозницей стоят, из нее же. Марка какая вам нужна? Так, теперь проверьте: записано верно? И сокращения – АПТ, это агрегат преобразования постоянного тока (сто семьдесят пять – триста двадцать) в трехфазный (двести двадцать на четыреста)? АТТ – агрегат преобразования трехфазного тока (триста восемьдесят на пятьдесят) в трехфазный же (двести двадцать на четыреста)? ВПР – вращающийся преобразователь, что и во что – как АТТ, смотри выше. Сергей Николаевич, у вас есть что добавить?

– Еще докование, оно необходимо раз в год, иначе обрастем, как пиратская шхуна, никакой хлоратор не справится, – произнес Серега. – Нужна станция ВВЧ, иначе убьем свои фильтры, заменить нечем, ионобменные смолы еще надо «изобрести» и научиться производить. И постоянно отслеживать состояние резины и забортных протекторов, это легче предотвратить, чем потом восстанавливать. В общем, нормальная рабочая атмосфера. Процесс идет.

Спасибо громадное нашим хомякам, натащившим на борт еще дома, в две тысячи двенадцатом, черт знает чего. Включая полный комплект всех шлангов, переходников, кабелей с берега. Вот куковали бы мы сейчас без них! Впрочем, хороший старшина команды и должен быть «патентованным» хомяком, других не держим.

И еще огромное спасибо предкам, поскольку по каждому пункту, сообщенному сейчас нашим электриком, как до него другими нашими спецами по всем БЧ, следует скрупулезнейший разбор. «Вам нужно вот это? А позвольте узнать, что это такое (если незнакомое в этом времени)? А образец можно принести (если возможно)? А сколько этого вам нужно и в какой срок? Так, записано, узнаем, найдем, в Америке закажем… Дальше что?» И ведь найдут! Поскольку товарищ старший майор настроен предельно серьезно. Если в этом времени существует, то отыщут. Если нет – подберут замену. В сложном случае будут думать, как обойти. Как это может забыться, затеряться? Халатность в военное время – это однозначно вредительство! Так что не забудет никто!

А товарищи ученые – как коты вокруг горшка со сметаной, поскольку при ревизии нашего хозяйства, как, что и для чего, постоянно вылезают всякие полезные вещи, вроде какого-нибудь эксцентрикового насоса, в этом времени еще не изобретенного, но могущего здорово облегчить жизнь, причем в самых разных областях. Перегудов уже тетрадку всю исчиркал рисунками и описаниями. После чего все дружно насели на Кириллова, поскольку ожидалось, что в дальнейшем подобное попрет косяком. А в самом деле, если смотреть лишь по-крупному, что на «Воронеже» смотрится абсолютно революционным в этом времени? Только по электромеханической части, если уж сейчас разговор про нее? А считайте!

Сама концепция применения на корабле различных электрических сетей и их согласования. Применение сети триста восемьдесят на пятьдесят еще на первых атомаринах сдерживалось проблемой аварийного питания под водой. Проблема была решена с изобретением обратимого преобразователя (Государственная премия на КБ).

Уменьшение габаритов турбогенераторов введением водяного охлаждения обмоток статора и ротора (возможное применение кроме лодок и кораблей – народное хозяйство, электростанции, при тех же массогабаритах – гораздо большая мощность). Кстати, электродвигатели компрессоров ВВД также с водяным охлаждением.

Кто-то удивится, но на третьем поколении атомарин, к коему относится «Воронеж», проект разрабатывался в середине семидесятых, уже был источник бесперебойного питания вполне современного вида (для начала двадцать первого века) и мощностью (внимание!!!) 160+160+90 кВт! На тиристорах. С водяным охлаждением. Для питания в аварийном режиме насосов реактора.

Введение сети двести двадцать на четыреста герц позволило уменьшить массу и габариты штурманского, связного и радионавигационного оборудования в разы!

Использование систем водяного охлаждения, механического перемешивания электролита АБ, печей дожига (частично уже применялись на «катюшах») также позволило увеличить удельную емкость и безопасность использования аккумуляторных батарей.

Коммутационное оборудование. Автоматические силовые выключатели с моторным приводом с различными типами расцепителей вместо рубильников и плавких вставок. Время коммутации – две десятых секунды, а при использовании в приводе не спиральных пружин, а торсионов – и две сотых секунды! Опять же – в народное хозяйство!

Подруливающие устройства для повышения маневренности как военных судов и кораблей, так и гражданских речных и морских судов. В восьмидесятых даже торпедоловы оснащались подруливающими устройствами.

Концепция многоярусной амортизации виброизлучающего оборудования.

А сама теория электродвигателя с массивным ротором? Коротко, плюсы – повышенный крутящий момент при пуске, плавность хода, уменьшение виброакустических излучений, минусы – повышенное скольжение, чуть меньший КПД.

Сколько насчитали? А ведь это лишь те, о которых я, все же не электрик, у которого от зубов отскакивает, навскидку вспомнил! Наверное, и еще есть.

Короче, товарищи ученые требуют подробного описания всего, что у нас есть, и оформления по полной как изобретений для последующего внедрения. Война ведь, все для фронта, все для победы! Ой, мама дорогая, ведь когда «Воронеж» в док встанет, они нас буквально по винтику разберут, чтобы все рассмотреть. Как обратно собирать будут?

В общем, скучать точно не придется!

А свои адмиральские звезды и шевроны – нет еще погон здесь, лишь знаки на рукаве – я так пока и не отметил. Некогда было.

Хотя придется форму в порядок привести, поскольку Кириллов намекнул, что по итогам последнего деяния (а ведь восемь штук только на наш счет записали – два крейсера, три эсминца, три транспорта. Это даже для здешних подводных асов, вроде Видяева, Щедрина, Котельникова, Маринеско, Матиясевича, за год было бы очень неплохо!) снова ожидается награждение. И надлежит при том быть в положенном виде. Товарищ Сталин указ подписал – извольте соответствовать, товарищ контр-адмирал!

Сколько помню, адмиралы в должности командиров кораблей бывали только в случаях особых. В эту войну Саныч вспомнил один лишь эпизод, когда в сорок четвертом на Балтфлоте линкором «Октябрьская Революция» командовал контр-адмирал Москаленко. Ну и в нашем времени в этом чине иногда пребывали командиры «акул». Еще один знак уважения к «Воронежу» – мелочь, а приятно.

А главное самое, день сейчас какой? Восемнадцатое ноября.

И что завтра под Сталинградом начнется?

Паулюс Ф. «Солдаты, которые проиграли». Альт-история.

Сталинград приобрел над нами какую-то колдовскую власть. Всем нам казалось, совершенно искренне, еще один натиск, еще один последний батальон – и этот проклятый город падет, а вместе с ним будет закончена война. Эта ничем не подкрепленная вера, однако, в те дни владела и мной, и всеми офицерами моего штаба. Все бросалось в город, на острие удара, туда шли все пополнения, люди и техника. Иметь резервы казалось излишним, когда наступил «момент истины», место решающего сражении было очевидно, и все должно быть кинуто на весы.

Нам казалось, что русские думают так же. И все силы, которые они могут найти, – здесь. И все сильнее возникал соблазн найти «последний, все решающий батальон», сняв части с флангов, передав фронт румынским и итальянским союзникам. Причем мы знали об их низких боевых качествах – настолько, что самые первые панические сообщения от 3-й румынской армии о русском прорыве были приняты за неуспешные для них бои, но все же местного значения, наподобие уже бывших на том же участке в середине октября.

Но даже на самом острие битвы, куда мы бросали все, в последние недели перед катастрофой мы все чаще терпели достаточно болезненные, а главное, необъяснимые неудачи, пусть пока местного значения. И не один я, но и никто из нас не пожелал увидеть в этом знак.

Кого боги хотят покарать, первым делом лишают разума.

Русские слишком быстро для нас научились воевать.

Ночь на 19 ноября 1942 года. Москва, Кремль

– Ну что ж, Борис Михайлович, мы сделали все, что могли? Теперь остается лишь ждать.

– Все, товарищ Сталин. Поставили цели, детально ознакомили с обстановкой, обеспечили всем необходимым, вывели на исходные позиции.

– Получилось тогда – получится и сейчас. А ведь это было самым главным, что сообщили нам наши потомки – что у нас получится. Ведь тогда наш оптимизм был в известной мере ошибкой. Мы исходили во всех расчетах из того, что у Паулюса максимум девяносто тысяч, а не триста тридцать. Решились бы мы начать, зная правду?

– Зато сейчас у него там все пятьсот. А мы считаем это благоприятным обстоятельством. Чем больше туда загонят – тем больше там и останется. Наша тактика активной обороны, помимо простого перемалывания немецких войск, дала еще один эффект. Немцы бросили в город все, до неприличия ослабив фланги. И дело не только в километрах фронта. Даже я не ожидал такого подарка – что Паулюс кинет в уличные бои Двадцать вторую танковую. Теперь, в отличие от истории потомков, весь его мобильный резерв – это румынская танковая дивизия, которая к тому же у нас так и не была перевооружена – все новые танки у немцев съел Сталинград.

– А разве в той истории румыны имели немецкие танки?

– Там немцы успели передать им «тройки» для оснащения хотя бы первых рот в каждом батальоне, как и по батарее своих новых противотанковых «гадюк» в каждую пехотную румынскую дивизию. Здесь у румын лишь свое – танки типа Lt-35, довоенные чешские, и сорокасемимиллиметровые противотанковые пушки. Так что фронт мы прорвем и окружим. На первом этапе я больше опасаюсь наших собственных ошибок, а не действий противника. Исключений, подтверждающих правило.

– Например?

– В той истории Шестнадцатый танковый корпус нашего Донского фронта должен был отрезать от армии Паулюса группу за Доном. Которая, однако, была успешно отведена и образовала устойчивый западный фас окруженной группировки. И это случилось исключительно из-за ошибки командующего и штаба Двадцать четвертой армии, не поверившего правильным разведданным, да еще и допустившего, что танки в атаке попали на свои же минные поля. Немцы – не румыны, они ошибок не прощали.

– И мы не простим. Надеюсь, здесь товарищи из Двадцать четвертой все сделают правильно?

– Накачку сделал, дал указания, проследят. И лично буду держать на контроле. Вообще нам очень помогает, что сейчас мы знаем о противнике гораздо больше.

– Не слишком надейтесь на послезнание, Борис Михайлович. История же меняется…

– Надеюсь, что не изменится факт и время прибытия Шестой танковой дивизии – единственного мобильного соединения, которое немцы получат до декабря. И за обнаружение факта прибытия и развертывания свежей танковой дивизии нам не придется платить разгромом Четвертого кавкорпуса Шапкина на внешнем фронте окружения. Как и направление деблокирующего удара Гота, «Зимняя Гроза», будет определено правильно – и обойдемся без геройства в Верхне-Кумском. В командно-штабных играх, проводимых на Сталинградском и Донском со всеми участниками, систематически вводились «погрешности» от основного варианта – что будет, если? Если Шестая танковая прибудет раньше? Если направление немецкого удара будет определено другим?

– Двести тридцать пятая огнеметная бригада, которая тогда отличилась у Верхне-Кумской, сейчас ведь отсутствует? Конечно, она великолепно показала себя на Севере, все же не дело огнеметных КВ танковые дуэли. Но чем вы ее замените?

– Лишний мехкорпус – зная, как великолепно показали они себя там, именно в этих боях. Который как раз и будет ждать немцев у Мышковки. Также сейчас у нас есть проверенная тактика «штурмовых групп», радиоглушилки, тяжелые минометы и самолеты-разведчики Ту-2.

– Мехкорпус, насколько мне известно из вашей же записки, не прошел курс полной боевой подготовки! А радиоглушилки… Надеюсь, вы понимаете, что техника наших потомков ни при каких обстоятельствах не должна достаться противнику?

– Все же для формирования мехкорпуса были взяты не новобранцы, а обстрелянные войска – стрелковая дивизия, танковая бригада. А глушилки уже нашего производства.

– Этого в записке не было. Проясните.

– Все очень просто. Конечно, это идеал, когда «сканер» с «ноутбуком» автоматически вылавливает из эфира наше и чужое и реагирует, но… Во-первых, мы знаем длины волн, используемые немецкими штабами и войсками и не совпадающие с диапазонами наших раций. Во-вторых, когда диапазоны все же перекрываются, то нашим абонентам четко определяются длины волн, а на всех прочих глушится все. Сработано, конечно, топорно, и на скорую руку, но на первый раз, пока немцы этого не ждут, пройдет. Потомки опять же дали нам общую идею о том, что радиоразведка и радиоборьба – это очень серьезно. У нас же прежде этот фронт откровенно недооценивали.

– Разумно. Что до минометов, то есть мнение, раз эти, стошестидесятимиллиметровые, так хорошо себя показали, абсолютно правильным было озадачить товарища Шавырина. Если там он сумел сделать миномет калибром двести сорок в пятидесятом году, то, может, у нас это будет раньше? Самолеты – да, если эти Ту-2 так хороши, что могут работать днем без сопровождения истребителями… Но не слишком надейтесь на авиацию – если верить потомкам, дальше под Сталинградом будет часто нелетная погода. А вот готовиться к борьбе с «воздушным мостом», как и думать о прикрытии наших войск на внешнем фронте окружения, надо уже сейчас. Например, подготовить несколько эскадрилий истребителей для действий с аэродромов подскока. Также пишут, что в сорок четвертом под Корсунь-Шевченковом очень хорошо показали себя ночные бомбардировщики У-2, даже в плохую погоду, над самой землей. Что, если и здесь?..

– А вот об этом я не подумал. Распоряжусь.

– Двести тридцать пятая под Сталинградом нужна?

– Ну… лишней точно не будет. Если нет других планов.

– Вообще-то есть… Но о том после. Когда уже станет ясно, что вышло.

На столе Сталина сейчас лежала книга «Война в Корее». На момент написания, середина пятидесятых, под грифом «дсп», для офицеров, обобщение опыта боев. В середине девяностых вышла в издательстве «Полигон».

«Наиболее эффективным было применение напалмовых бомб и баков против пехоты, находящейся в открытых траншеях, ходах сообщения и дорожных канавах. В результате сбрасывания напалмовых баков с небольшой высоты горящая напалмовая смесь растекалась по поверхности земли, попадала в открытые сооружения (окопы, траншеи, ходы сообщения) и вынуждала пехоту покидать их.

При действии авиации с применением напалма американцы стремились создавать очаги устойчивых пожаров на расстояниях не более 40–50 м один от другого. При соблюдении этих условий, по их мнению, эффективность бомбардировок зажигательными средствами в три раза превышает эффективность бомбардировок фугасными бомбами того же калибра.

Ответной мерой северокорейцев было массовое применение крытых траншей, ходов сообщения. Хотя и в этом случае личный состав нес потери от высокой температуры и отравления продуктами горения. Решением проблемы было рытье газонепроницаемых блиндажей-убежищ».

С небольшой высоты при отсутствии ПВО. А вот сколько напалма можно залить в 240-миллиметровый минометный боеприпас? Или хотя бы в 160-миллиметровый?

Утро 19 ноября 1942 года. Волховский фронт, возле станции Погостье (к востоку от Мги)

Сто граммов наркомовских налей! Я только с переднего края. А там такое!

С тех пор как месяц назад того гауптмана штабного притащили, фрицы озверели совсем. Днем дрыхнут – ночью солдат в траншее держат в полной готовности, какой тут, к чертям, «язык»! Маленькой группе делать нечего, а большой просто не пройти – какая тут местность, сам знаешь… Да еще мины, проволока – в общем, Верден натуральный! Пока до траншей их дойдем, ляжем все.

А штаб орет и трибуналом грозит. Что я им, на крыльях туда перелечу? Или, в самом деле, в траншею вдесятером на полный батальон фрицев, чтобы хоть погибнуть не позорно? В обход? Как же, думали уже! Так тут всюду – где не болота, так фрицы. И так же ночью бдят! Сунулись, еле ноги унесли. Ефрейтора Митяева похоронили, осколок он поймал, сержанта Орехова – в госпиталь. Что делать? А я почем знаю? А штаб орет: где «язык»?

И вдруг позавчера, ну ты помнишь, те двое с приказом из дивизии. Перед тем как пойти на передовую, в пехотное переодевались, но у одного синие петлички были, летун значит, а второй особист, уж этих-то я отличу! Все осмотрели, нас расспросили и отбыли. А вчера к вечеру приказ: к полуночи за нашей линией зажечь костры, неяркие, но чтоб сверху было видно. И по сигналу начать стрельбу в сторону немцев – плевать, как попадать будете, но чтоб шум был. И лишних с передовой вон, а то не дай бог, прилетит по ошибке!

Костры приготовили. Пулеметчики тоже ждут. Туляков с Пилютиным, снайперы наши, тут же, авось и им чего перепадет. Ну и я на НП – уж командир разведроты по должности знать обязан, что на участке творится. Ждем.

До траншей фрицевских метров триста. Когда тихо, слышно, как фрицы там гогочут: эй, рус сдавайс, и все такое. Даже не прячутся уже – слышно, как в полный голос там у себя переговариваются, и не один. Выспались, значит, сидят в траншее толпой.

Сигнал – начали. Стреляем, фрицы тоже переполошились, отвечают. В белый свет что в копейку, и мы, и они (ну, может, снайперы кого ущучили). Темно ведь, не видать ни хрена! Но приказано, стреляем, слава богу, патроны жалеть не приходится, не сорок первый!

Если б вверх не взглянул, чисто случайно, так не увидел бы! Как ангелы небесные или филины ночные, четыре У-2, прямо над нами, низко совсем! У них мотор вообще тихий, а когда они на боевом заходе в планировании его на малый газ, так ничего не слышно, тем более за нашей стрельбой. От нас до фрицев в секунды, скорость у них все-таки побольше автомобильной, там развернулись, пара вправо, пара влево, фрицы ведь сами им цели указывали, что у них за манера, из пулеметов трассирующими бить? Так развернулись бесшумно наши соколы-филины, и…

Нет, это видеть надо было! Знаю я, как фосфор горит и КС, но это что-то совсем другое! Как попы ад рисуют – что-то багрово-красное и течет, как вода. И по траншее фрицевской – огненная река, в обе стороны! И на правом фланге, вдали, то же самое, насколько глазом видно. Слева болото, но за ним – тоже зарево. Целый авиаполк одновременно работал, по всей полосе дивизии, и соседей тоже.

А как там заорали в сотню глоток, это вообще! Десятка два из траншеи выскочили, факелами – горят живьем, пометались чуть и попадали дохлые. А несколько штук, ошалев до одури, к нам побежали. Нет, эти не паленые были, просто мозги сдвинулись от такого. И на свои же мины – капец!

А один как-то умудрился проскочить. Почти до наших окопов – полста шагов не добежал. Да нет, мы испугались просто, что «язык» ценный уже на наши мины влетит, он же проходов не знает. И Пилютин ему аккуратно в ногу. Тут уж я не зевал: а ну, орлы, быстро вытянуть, пока фрицы не спохватились! Так пока мы туда добежали, пока того сгребли, пока назад тащили – от фрицев ни одна собака в нашу сторону не стрельнула!

Зато вонь… В передней траншее хоть в противогазе сиди! Хотя фашисты, чего их жалеть! Несколько сотен, наверное, сразу. Там долго еще горело. Комбат наш локти кусал: знать бы заранее, можно было ту траншею без выстрела занять; если вообще там кто-то живой остался – так, наверное, на голову ударенный и с обмоченными штанами. Так мины же – и приказа нет.

Дадут ли нам награды за «языка»? Под трибунал не отдадут, как грозили, и то ладно. Да и в чем наш труд был? Ошалелого и безоружного – хотя и унтер, как после выяснилось, он даже шмайсер свой бросил – за пятьдесят шагов в наш окоп втащить?

Ну теперь живем, разведка! Ведь фрицы отныне точно будут в первой траншее лишь наблюдателей и пулеметчиков дежурных оставлять.

А нам это и надо – «языки» готовые. Значит, завтра ночью и пойдем.

От Советского Информбюро, 19 ноября 1942 года (альт-история)

В районе Сталинграда наши войска вели бои с противником. В северной части города немцы атаковали наши позиции крупными силами пехоты и танков, пытаясь прорваться к территории Тракторного завода. Наши пехотинцы, артиллеристы и минометчики отбили шесть атак гитлеровцев, подбито 11 немецких танков, уничтожено до 800 солдат и офицеров противника, захвачены трофеи и пленные[37].

Восход Сатурна

От Советского Информбюро. 21 ноября 1942 года

В течение 21 ноября наши войска вели успешное наступление с северо-запада и с юга от города Сталинграда.

Нашими войсками заняты город Калач на восточном берегу Дона, станция Кривомузгинская[38] и город Абганерово.

Северо-западнее Сталинграда наши войска продолжали успешно продвигаться вперёд. На одном участке советские части в течение дня разгромили два полка румынской пехоты, уничтожили 18 танков, 12 орудий, разрушили 30 дзотов противника. Захвачено много пленных. На другом участке наши бойцы выбили противника из сильно укреплённого пункта. B этом бою погибло 1002 вражеских солдата и офицера. Захвачены 23 пулемёта, 14 миномётов, 2 склада с боеприпасами, 2 склада с инженерным имуществом, склад с продовольствием и другие трофеи.

Южнее Сталинграда наши войска, преодолевая сопротивление противника, успешно продвигаются вперёд. Заняты десятки населённых пунктов. Бойцы Н-ской части разгромили румынскую пехотную дивизию и захватили в плен 4300 солдат и 704 офицера. Целиком сдался в плен вместе с командиром артиллерийский полк этой дивизии. За день боя захвачены 3 танка, 36 орудий, 22 миномёта, 100 противотанковых ружей, 2 миллиона винтовочных патронов и другие трофеи.

Контр-адмирал Лазарев Михаил Петрович. Северодвинск

Снится мне город, которого нет. Не помню я такого в нашем мире.

Синее небо, серые волны… И я отчего-то знаю, что это Север. Город большой, спускается к морю. Дома высокие, как башни… и в то же время простор вокруг. Много воздуха и света, зелень бульваров. Набережная длинная, до горизонта, и широкая, как проспект, открытая всем ветрам.

Солнце, лето. Много людей – веселых, красивых, нарядных. И я одновременно и там, и смотрю на все это со стороны. Седой уже, но не сгорбившийся, без палочки, хожу легко. На мне парадный мундир с кортиком и золотыми погонами. Рядом со мной женщина, красивая, в светлом шелковом платье, похожа на Ирочку. И молодой капитан-лейтенант, похожий на меня молодого. Сын? И юноша лет семнадцати, в курсантской форме, а рядом с ним стройная девушка, русоволосая и синеглазая, в летящем по ветру платье, – второй сын и дочь.

Ветер, запах моря, крики чаек. Мы разговариваем о чем-то, смеемся, но я не слышу голосов. Мы идем по набережной, вдаль.

Там стоит наш «Воронеж». Бухту забетонировали, превратив в сухой док: завели корабль, откачали воду, и намертво заделали вход. Атомарина – на вечной стоянке, как памятник и музей. На гранитной стеле выбит рисунок: военно-морской флаг и цифры: 1941–1944. Война здесь закончилась раньше. День Победы – тоже девятое, но не май, а июль. Каждый год, в белые ночи, сюда приносят цветы – в память моряков-североморцев, и павших, и живых, – тех, кто честно выполнил свой долг.

На рубке «Воронежа» красная звезда и трехзначная цифра побед.

– Михаил Петрович! Командир!

Здесь все наши – постаревшие, седые… Сан Саныч, Петрович, Григорьич, Серега Сирый, Бурый, ТриЭс, Мамаев, Самусин, Князь, Логачев, Большаков, Гаврилов, Смоленцев – все-все. Каждый год, девятого июля, мы собираемся здесь, возле нашего бывшего корабля. Вспомним былое, узнаем, у кого как дела и не нужна ли помощь. И чтобы дети и внуки наши не забыли, чем было уплачено за Победу.

– Михаил Петрович! Товарищ контр-адмирал!

Стук в дверь каюты. Тьфу ты! Проснулся…

Сегодня двадцать первое ноября сорок второго года. Пятый месяц как атомная подводная лодка Северного флота К-119 «Воронеж», выйдя в поход в 2012 году, непонятным образом провалилась на семьдесят лет назад. Идет война, немцы под Сталинградом – но история здесь уже ложится на новый курс, сделав поворот оверштаг. Арктического флота у немцев больше нет – покоятся на дне линкор «Тирпиц», ужас всего британского флота; броненосец «Лютцов» крейсера «Эйген», «Кельн», «Нюрнберг», девять эсминцев, два десятка подлодок. Корабли этой войны не противники для атомарины. А «Адмирал Шеер» с нашей подачи стал трофеем Северного флота и носит теперь имя «Диксон». И еще были два разгромленных конвоя с эскортно-противолодочной мелочью, три ракетных удара по немецким авиабазам. В результате – наше господство на море, что для Заполярья, весьма бедного сухопутными дорогами, имеет решающую роль. Наше наступление на Петсамо-Киркенес с превосходящим результатом было здесь на два года раньше, чем в знакомой нам истории, в ноябре сорок второго[39].

Только одни мы немного бы добились. Боезапас у нас все же не бесконечный, чтобы перетопить весь немецкий флот, и даже наши шесть ядерных боеголовок в «Гранитах» и две такие же торпеды сами по себе значат гораздо меньше, чем информация, которой мы владеем. Товарищ Сталин сказал: кадры решают всё. Любое оружие, любая техника страшны для врага, лишь когда им хорошо владеют. Что более весомо: потопленный «Тирпиц» или бесценный опыт войны, собранный в Боевом Уставе Советской Армии сорок четвертого года, переданном нами и внедряемом уже сейчас? Сразу, конечно, все всему не научатся, но сколько времени ушло, чтобы собрать эти данные, обработать? И будет в итоге, как в мемуарах, «задачу, которая дивизиям и корпусам РККА сорок первого года стоила огромного труда и крови, те же соединения сорок пятого решали походя, не сильно отвлекаясь от основной поставленной цели». Что сделает с вермахтом Советская Армия конца войны, с тактикой, организацией, вооружением сорок пятого? И если на командных постах будут маршалы и генералы, которые блеснут талантом, а бездарные, безынициативные, не соответствующие должности будут переведены в тыл?

Адмирала Октябрьского сняли с командования Черноморским флотом за то, что он провалит новороссийский десант в феврале сорок третьего, превратив план разгрома немцев на Тамани в полугодовой героизм Малой Земли. А Лаврентий Палыч Берия успел покомандовать на Закавказском фронте, но сейчас вроде снова в Москве.

– Михаил Петрович!

Идет битва под Сталинградом, наше контрнаступление началось 19 ноября, как и в нашей истории. А мы стоим у стенки завода в Молотовске (в дальнейшем я буду называть этот город, как привык, Северодвинск, хотя это название он стал носить лишь с 1957 года). Четыре с лишним месяца почти непрерывных боев и походов! Даже дизельные лодки этих времен не эксплуатировались с такой интенсивностью. Не дай бог, трещина в забортной арматуре или еще что-то откажет, и сгинем в океане, как «Трешер». Только теперь, когда флота у немцев здесь не осталось, мы можем позволить осмотр, техобслуживание и ремонт в доке. По воле судьбы это будет на Севмаше, где «Воронеж» построят через сорок семь лет, в 1989-м. Последние ночи на борту. Когда встанем в док, временно переселимся на береговые квартиры.

И как сказал мне Сталин, отвечая на мой вопрос, будет ли экипаж «Воронежа» расформирован:

– Что вы, товарищ Лазарев. Чтобы содержать и эксплуатировать такой корабль, нужны подготовленные люди! Вы приводите себя в порядок. А пока мы сами повоюем!

А вот кто сейчас при деле, так это бывшая у нас на борту лучшая группа подводного спецназа СФ, девять человек во главе с капитаном третьего ранга Большаковым. В 2012-м шли с нами в Средиземку, а оказались в Заполярье, успев стать для фрицев неведомым ночным ужасом. Теперь же их послали на Ленфронт, как намекнул мне старший майор НКВД Кириллов, наш опекун от «кровавой гэбни», ответственный за нашу безопасность. Что-то будет – ждем новостей!

Капитан Гаврилов Василий. Ленинградский фронт

Ну вот, только организовался советский подводный спецназ в этом времени, как сразу нашлась для него работа!

Именно спецназ, а не осназ, чтобы не путать, или стоит называть согласно новому веянию? Наверное, первое, потому что сухопутные называются по-прежнему. А мы – отдельная рота спецназначения ВМФ, подчиненная непосредственно Главкому. На практике же, поскольку до адмирала Кузнецова сейчас далеко, мы пока прикомандированы к Балтфлоту, а непосредственно задачу нам ставят армейцы. Но именно ставят, а не приказывают!..

Мы летели, в общем, с комфортом – на двух Ли-2 с охраной истребителей. Но «мессеры» так и не появились. Садились ночью, на аэродроме где-то на севере, уж не там ли, где после будет озеро Долгое, Комендантский, улицы Ильюшина, Планерная, кварталы новостроек? Но рассмотреть толком ничего не удалось – сразу в машины и к месту будущей работы, даже в город не заезжали.

На юге, в Сталинграде, мясорубка. И по сводкам этой реальности более успешная для нас. А мы лежим сейчас на берегу реки Невы, на НП, и изучаем противоположный берег, занятый фашистами.

А ведь я эти места знаю! Приезжал сюда в две тыщи восьмом. Друган мой здесь жил, выйдя на дембель. Дом в частном секторе, и комнату мне выделил на весь отпуск, в Питере-то якорь бросить сложнее. Я жениться тогда хотел, приезжал… Ну, это другая история была…

На этом берегу, рядом с тем местом, где мы залегли, «домик-пряник» стоял, приметный, бело-синий, а на том – справа, промзона, за ней городок Отрадное, высотки, центральная площадь, дом культуры, а слева тот самый частный сектор. Тут пешком полчаса, и станция Пелла, электрички ходят, Ленинград – Мга. А возле самой станции заводик лакокрасочный, где друг мой и работал, рядом располагалась фирма «Вапа», от древнерусского «вапить», то есть красить. От берега Невы до самой железки домики дачные сплошь, зелень, сады.

Сейчас, в сорок втором, там фашистские траншеи. Жилья не видно, одни развалины. Далеко слева видны терриконы Восьмой ГРЭС. Нева тут не широкая, метров двести, ВСС до того берега спокойно достанет. Но течение довольно быстрое. Тут нам и работать… Или все же левее? А это уже от того зависит, что решим.

Задача-минимум: добыть «языка», чтобы внятно рассказал, какие силы фрицев держат оборону по левому берегу. Поскольку вместо нейтралки вода, задача для местных считалась неразрешимой. Не далее как неделю назад тут группа наша погибла. На лодке пытались ночью реку форсировать. Фрицы их увидели, и… Хоть и темнота, а плывущий объект все равно разглядеть можно на фоне воды. Да и веслом наверняка плеснули хоть раз, а слышно над водой очень хорошо.

А интересно, откуда товарищи с Ленфронта вообще про наше существование узнали? Приказ, конечно, был, по Наркомату ВМФ, когда нас учреждали. Но по бумагам не поймешь, «рота спецназначения» и все. Да и вряд ли этот приказ широко оглашали. Я уж начинаю думать, что кто-то из товарищей с СФ своему сослуживцу или однокашнику с Балтики про наши дела на Севере рассказать мог. Или у Кузнецова кто-то решил, чтобы мы не простаивали? Ну, раз «командировка» наша по всем правилам оформлена и Кириллов в курсе, то значит, Те Кому Надо знают и согласны. А мы – очередной раз должны оправдать их высокое доверие и полученные награды. Я после Петсамо получил капитана! Да еще меня и Вальку, за транспорта, утопленные прямо в порту, к Герою представили. Сказали, вопрос рассматривается, ждем. Вот только в этом времени, чем больше тебе почестей, тем больше с тебя и спросят. И то, что обычному человеку спустили бы, отмеченному не простят, даже малейшей трусости, малодушия, не говоря уже о предательстве. А вот ждут от героев не в пример больше.

Потому что задача-максимум: захватить эту самую Восьмую ГРЭС. И удержать, образовав там устойчивый плацдарм. Что весьма поможет нашим в скорой уже операции «Искра». В нашей истории блокаду прорвали в январе сорок третьего, а здесь?

Кстати, как я позже узнал, предки и тут успели использовать информацию, что мы посылали. Синявино-42, попытка прорыва блокады, завершившаяся встречным боем с армией Манштейна… Здесь результат был, в общем, тот же – неудача, но вот потери у немцев оказались больше, а у наших заметно меньше, чем в нашей истории. Не стало для командования Ленфронта неожиданностью прибытие свежей немецкой армии из-под Севастополя. К обороне успели перейти раньше, на подготовленных позициях. Не удержались наши и там, отошли все же на исходные позиции, но вот немцам за это пришлось заплатить настоящую цену.

Левее, но чуть ближе, «Невский пятачок». То самое место, где легло в землю пятьдесят тысяч наших. За клочок земли, километр с небольшим в ширину и шестьсот метров в глубину… А тут задача вполне сопоставимая. ГРЭС, как маленькая крепость, здание с толстыми стенами, глубокими подвалами и терриконы высоченные вокруг, как башни. И сколько же фашистов там засело? Правда, если там наши укрепятся, то их тоже оттуда хрен выбьешь.

Короче, первая задача второй никак не мешает, поскольку нужен «язык». Ну, глупо просто лезть не зная броду. «Сначала ввяжемся в бой, а там посмотрим», – говорил Наполеон. А вы вспомните, чем Бонапартий кончил? Предки говорят, «языка» с того берега тут за все время взять не могли, лишь на плацдарме, а нам, выходит, надо за пару дней обеспечить?

Ладно, будем думать, что за нас – «сухопутное» мышление. Как правильно писатель Бушков заметил, явление чрезвычайно распространенное. Заключается оно в том, что для сухопутного человека вода – это прежде всего преграда, как забор. То, что это может быть путем проникновения на вражескую территорию, это в головы приходит гораздо реже. А зря!

Также немецкий шаблон. Как бы ни смеялись, но у немцев это действительно пунктик, все по уставу и инструкции! Батяня у меня в ГСВГ служил, так он рассказывал, не знаю, байка или нет…

Учения совместные, показательные, перед высоким начальством. Упражнение: артиллеристам выехать на позицию, развернуться, поразить цель. Сначала ННА (Национальная Народная Армия) ГДР, затем наши.

Они красиво идут! В кузове сидят, не шелохнутся, в абсолютно одинаковых позах. Выехали, встали точно на место. Офицер из кабины вышел, рукой взмахнул, команду пролаял – айн, цвай, гав, гав! Ни одного лишнего движения, все смотрится красиво, четко. Пушку отцепили, развернули, сошники раздвинули, вкопали. Офицер в бинокль посмотрел в сторону мишени. Гав, гав – заряжай! Гав, гав – выстрел! Недолет. Гав, гав – прицел изменить! Гав, гав – заряжай! Гав, гав – выстрел! Перелет. Офицер калькулятор достал, быстро прикинул пропорцию, на сколько поправка. И снова по кругу – гав, гав – команды – изменить прицел, заряжай, выстрел! На этот раз попадание. На все одна минута шесть секунд.

Тут батя сказал:

– Вот если в будущем научатся делать боевых роботов, они будут выглядеть именно так.

А у наших тягач вылетел из-за поворота так, что пушка едет на одном колесе! Не успели остановиться, горохом на землю, едва под гусеницы не попадая! Отцепляют все, офицер тоже, даже фуражку потерял. Еще раздвигают станины, а заряжающий уже кидает в ствол снаряд, наводчик крутит штурвальчики, чтобы хоть грубо навести, секунду выиграть. Никакого орднунга. Возле пушки какая-то куча-мала. Вон и водитель из кабины выскочил, тоже подбежал помогать. Сошники забивают и одновременно меняют прицел. Орут:

– Забили! – и сразу выстрел.

Мимо.

А офицер уже в уме прикидывает, насколько влево и ближе. Заряжающий подает снаряд, не дожидаясь команды. Поправка, выстрел… цель поражена. Двадцать девять секунд.

Реплика генерала ННА: «Вот так мы и проиграли войну!»

Знаю, что уставы и инструкции пишутся кровью. И их неукоснительное соблюдение – это у немцев сила. Но все в устав не уместишь по определению, или это выйдет учебник «тактика в боевых примерах». А главное, твои действия становятся предсказуемыми. И если найти в них слабое звено… Читал в мемуарах, то ли у Конева, то ли у Василевского, что обычной реакцией немцев на резкое, непредвиденное изменение обстановки было или тупое исполнение прежнего приказа – плевать, что он уже не соответствует реальному положению вещей и в итоге становится лишь много хуже… или полный паралич и запросы вышестоящему, что делать. А время уходит, пока вышестоящий со своим начальством связывается, а инфа искажается по пути, а видно сверху хуже, в общем, результат ясен. В сорок первом такое бывало чрезвычайно редко, поскольку инициатива оказалась фрицевской, но вот в сорок четвертом – обычным делом. И перестроиться немцы так и не сумели, проиграв войну.

Слышал, что так шахматист Алехин любил играть. А сам он говорил: «Я просто заставляю своих противников при каждом ходе мыслить самостоятельно». То есть используя ту самую предсказуемость оппонента, выводил на ситуацию, когда «стандартное» решение будет ошибкой.

Остается малость: придумать, как загнать туда фрицев. Вот тех, конкретных, на том берегу. Пока только в плане «языка». А что дальше – посмотрим.

Предки рассказать успели: тут товарищи с Волховского отличились. Там не река, но болота, и фрицы так озверели, что ночью сидели в траншее, а спали днем. Так наши полили их напалмом, устроив поджарку-гриль, в полосе двух дивизий, на тысячу тушек сразу. Ну и что нам это даст, если… Ха, а решение-то есть! Что нужно приготовить?

Дано: нас пятеро – я, Брюс, Влад, Андрей, Рябой. Еще двадцать две недообученные «пираньи», с семью комплектами снаряжения (на «Воронеже» было двенадцать на всех и три резервных). Еще взвод обеспечения. Еще обещание полной поддержки от сухопутных, что могут выделить. Ну и кое-что из снаряжения и оружия двадцать первого века (дивизиона «Смерчей» нет, а то не стало бы ни фрицев, ни проблемы).

Что нужно: эскадрилья, а лучше полк У-2 с «огненной» загрузкой. Артиллерия, со станцией звуковой разведки. Десять больших лодок и десять же добровольцев-сорвиголов. Двухсотметровый трос – один, а лучше несколько, на каждую выловленную рыбку. Лебедку или десяток солдат поздоровее, чтоб вытягивали. Ну и по мелочи…

И, естественно, договориться обо всем с сухопутными и летунами, пользуясь их обещанием, и своим грозным мандатом от НКВД.

Если все выгорит – а я думаю, что выгорит, – то нас ночью ждет удачная рыбалка. А у фрицев это будет Варфоломеевская ночь!

Старший лейтенант Смоленцев Юрий, «Брюс».

То же место, через полсуток

Шевели ластами, тюлень долбаный!

Так и хочется рявкнуть, но нельзя. Поскольку во рту загубник, а ластами мы и так шевелим. Тащим за собой не трос, а линь, тонкий, легкий, только б выдержал, зараза, когда дернет!

Со мной в паре – Мазур. Ага, К. Мазур, я чуть не охренел, когда это в списке увидел. А тебя не Кирилл зовут? Нет, Константин, тащ лейтенант (старшого мне только что дали, за Петсамо). Да так, боец, просто знал я одного, Кирилла Мазура! Конечно, знал, «пиранью» бушковскую читая. Может, и вырастешь ты в акулу, лет через десять, если живой останешься. А пока что ты и на акуленка не тянешь, салага. Ну не дергайся ты под водой, устанешь! И что важнее, так ты быстрее расходуешь кислород.

Слева Влад, справа Андрей. Тоже каждый в паре с местным. Рябой и командир остались в резерве, мало ли что. Тем более, надо кому-то и за снайперов поработать, наши все лучше владеют что ВСС, что СВУ. Снайперы не только для подстраховки, но могут и пристрелять оружие через водную преграду в конкретных метеоусловиях: когда начнется, надеюсь, фрицев не всполошит пара лишних жмуров в траншее.

Хоть с компасом местные не путаются. И с часами. Не зря, выходит, мы с ними вместе ныряли. Кстати, напарники приказ имеют, если со мной, с Владом, с Андреем чего случится, прицепить тело к тросу, дать сигнал на эвакуацию, и самим назад, не геройствуя, прижимаясь ко дну. Наши по всему берегу предупреждены, что из воды могут лишь свои вылезти – оказать помощь, прикрыть огнем. Но надеюсь, отойдем штатно. И удочки наши на рыбку, а не нас самих.

Время! Тоже, кстати, отрепетировано, на ближнем водоеме, с этим самым линем, за сколько можно эту дистанцию одолеть (Рябой плыл, чтобы мы отдохнули). Вот он, фашистский берег. Мы не выходим, ждем у дна, где рыбка? Ну вот, наверху, похоже, началось!

Алярм! Тревога! От русского берега сразу десять больших лодок! В каждой человек по двадцать! Разведка боем?

Фрицы, подъем! Занять позиции, огонь из всего, что стреляет! Пулеметы, винтовки, даже шмайсеры. Вот только с минометами облом, только начали, как сразу русская артиллерия засекла, давит не траншеи с пехотой, а тяжелые огневые средства. Не хватало еще, если лодки быстро слишком разобьют! И нам неохота всплыть глушенной рыбой.

Стреляют. Да когда же это кончится? Ребят жалко. Хотя знали, на что шли. И всего их десять, по одному на каждой лодке, остальные чучела. Но ночью, на дистанции, хрен отличишь! И палки как винтовки торчат. Но время же! Вблизи и увидеть можно, что лишь один человек гребет, на корме сидя. И как гребцам назад через всю Неву плыть, вода все ж холодная! Хотя не только добровольцев отбирали, но и тех, кто плавает хорошо, и пояса дали пробковые каждому.

Зарево даже под водой видно! Совушки наши, У-2, прилетели с напалмом! Вдоль берега, строем. Задача поставлена была – берег полить, от сих и до сих, вот только в воду не дай бог! Нам под свое же попадать – слышал, запустили здесь в производство не просто бензин с загустителем, а подлинно адскую смесь. Если неорганический окислитель добавить и еще что-то, то будет в итоге гореть даже без воздуха, а при тушении водой лишь вспышка, взрыв и еще жарче! И куда же податься фрицам из траншеи? Сейчас рыбка пойдет, только успевай хватать!

Человек по природе огня боится и от огня бежит, если он не профессиональный пожарный или псих-пироман. Помню, было у нас в учебке такое зверское упражнение: на тебя надевают толстый бушлат, плескают на спину что-то напалмоподобное и поджигают. И ты должен быстро упасть и плотно прижаться спиной к земле, тогда погаснет. Мандраж, конечно, но если правильно сделать, не обжигает ничуть, ну и солдатик рядом с огнетушителем наготове, и санинструктор, как положено. И вдруг один из молодых, вместо того чтоб падать, бежит и орет, голову потеряв! А за ним «пожарный» с огнетушителем, догнать не может. Пламя разгорается, сейчас двухсотый будет, даже не трехсотый, эта горючая гадость и вязкая, и липкая, и текучая, сколько процентов ожога смертельно, у нас в части всяких медицинских ухищрений нет, пока до госпиталя довезем!

А ведь все было объяснено, и показано, и проинструктировано. И не первый раз такое, если предупреждали категорически, что не бежать НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ!! Но страх сильнее, и крыша съехала.

И тут выскакивает паренек из второго взвода наперерез, как в американском футболе, врезается в бегущего, сбивает с ног, прижимает к земле. При том, что сам не в бушлате, а в обычном тонком хабэ. Хорошо хоть «пожарный» не зевал. Подбежал, и струю на обоих! Парню из второго взвода, как из госпиталя вышел – повезло, чуть-чуть обгорел! – благодарность от командования и десять суток отпуска домой. Ну а того, горелого, как оклемался, из спецуры списали. Рассказывали, что на новом месте к нему все же прилепилась кликуха «Танкист».

Я к тому речь веду, что когда не один маленький пожарчик, а стена огня, совсем рядом, и река тут же, у кого-то крыша да съедет, как у того парня… И сколько фрицев в воду бросятся с перепугу? Ну а мы тут, как сомы, под берегом ходим…

Ну вот, ноги нарисовались. Глубже, по пояс, по грудь. Мазур, работаем!

Рукопашка в воде свои особенности имеет. Не ударить тут резко, как в карате. Невесомость опять же. Но вот выбивание опоры с рычагом на ноги работает почти как на суше, ну а удушающий захват совсем без разницы! Тут главное – не перестараться, нам же «язык» нужен, а не труп!

Вот, трепыхаться перестал. Мазур молодец, пока я фрица душил, он ему на руки «восьмерку» линевую, этот узел еще «наручники» называют, если свободные концы закрепить или намертво связать. И все под водой, на поверхности не видно ничего, кроме бурления какого-то! Хорошая подсветка. Хорошо горит! Только воплей не слышу и запаха не чувствую, и то легче.

Сигнал! Оп-па, и понесло фрица к нашему берегу, а ведь лебедку так и не достали, прислали правда не солдат, а матросиков, взвод целый, во главе с главстаршиной-сверхсрочником. Мне после рассказали, как он орал на своих:

– Ходом, ходом! Шишка, забегай! – как на довоенных шлюпочных учениях.

Для сухопутных поясню, на флоте принято канат тянуть, не руками перебирая, а на плечо, и бегом. Но места на палубе мало, не разбежишься, потому, встретив препятствие, головной, «шишка», должен быстро бросить и забежать в конец строя, ну а «шишкой» тогда следующий. И шлюпки на довоенном флоте поднимали только так.

Ну и нам тут делать больше нечего! Помощь никому не нужна – не было у берега взрывов, мин или гранат. А стрелять даже сквозь метр воды под углом с берега бесполезно. Ну а что напуганный вусмерть фриц мог в рукопашке под водой одолеть тренированного боевого пловца, не смешите! У меня больше всего опасения было, что в итоге три дохлые тушки доедут. Ну хоть одного откачаем…

Назад, по компасу и у самого дна. Не хватало еще под шальную мину попасть. Надо помнить, что взрыв в воде большей частью вверх идет.

Вернулись в порядке. На том берегу еще горело. Причем достаточно хорошо. Если «языка» и не взяли, то головняк хороший фрицам мы устроили. И следов не осталось, напугались, бросились в воду, утопли.

Как снаряжение сняли, вопрос первый: сколько? Что? Тьфу, что фрицы все живые, это очень хорошо, наших с лодок сколько выплыло? Пятеро всего? Ну, простите нас, мужики! Но, действительно, было надо!

После узнали, что еще один жив, на наш берег вышел, сильно правее, течением снесло. А троих… даже тел не нашли. Один в лодке остался. Ее тоже к берегу прибило нашему, и тело там, с пулей в голове. И еще четыре лодки нам вернулись, с одними лишь простреленными чучелами. Две лодки, вырвавшиеся дальше всех, унесло к тому берегу, вот фрицы сначала удивятся, а затем обозлятся, поняв, что их провели, но надеюсь, главного не поймут, решат, что русские просто решили сделать им Большую Огненную Бяку. Причем с одной из них гребец спасся, переплыв почти всю Неву. И три лодки, надо полагать, утонули.

Еще сбили два «кукурузника», беспорядочно стреляя вверх. Но много ли фанерным бипланам надо? Экипаж одного спасся, дотянув почти до нашего берега и добравшись вплавь. А вот другому очень не повезло: поймав пулю на боевом курсе, самолет превратился в огненный шар, даже не долетев до земли.

Потери фрицев же, по самым грубым прикидкам, не меньше батальона. Рябой даже не стал писать себе в счет тех двоих, которых он успел все же уложить, пристреливая «винторез». Снайперская стрельба через реку свои особенности имеет, надо знать, какие поправки принять. Пригодится нам на втором этапе.

Андрюха крыл своего напарника:

– Ты как нашему фрицу руки связывал? Это надо додуматься, за спиной!

И когда его тащили, вышла настоящая пытка на дыбе. Фрица не жалко, но он до сих пор пребывал в отключке, то ли наглотавшись воды, то ли от болевого шока, но вроде дышал.

Ну что, первая часть дела сделана. Можно и отдохнуть.

От Советского Информбюро. 23 ноября 1942 года

На Ленинградском фронте за два дня снайперы уничтожили 398 немецких солдат и офицеров. На одном участке два батальона немецкой пехоты при поддержке 10 танков атаковали Н-скую часть и вынудили её отступить. Перегруппировав силы, наши бойцы перешли в контратаку и отбросили немцев на исходные рубежи. На поле боя осталось 407 вражеских трупов. Захвачены 7 пулемётов, 10 автоматов, винтовки и боеприпасы.

Капитан Гаврилов Василий. Правый берег реки Нева, напротив 8-й ГРЭС

И что мы будем иметь с этого жареного гуся?

Пленные оказались разговорчивыми. Попробовали бы иначе! Так как, когда очень надо узнать правду, допрос отличается от садизма лишь тем, что второе для собственного удовольствия, ну а первое исключительно для дела. Ограничение одно, чтоб враг раньше времени не помер и язык сохранил, прочее необязательно. Удачно также, что их было трое, допрашивали, естественно, врозь, исключая сговор. И если два показания совпадают, а одно нет – делайте выводы…

Подтвердились худшие предположения. Если прежде этот участок занимала 227-я пехотная дивизия – бывшая кадрированная, вроде наших «партизан», старших возрастов, которые вряд ли горели желанием отдать жизнь за фатерлянд, то теперь против нас стояла 170-я пехотная, переброшенная с Любаньского выступа. Конкретно нашим противником был ее 391-й гренадерский полк, второй батальон которого держал участок от ГРЭС до нашего пятачка у Московской Дубровки. Надеюсь, что этот батальон мы ополовинили. С южного фланга, напротив плацдарма, стоял 399-й гренадерский полк, а севернее ГРЭС были позиции 240-го саперного батальона. Не мостовики-понтонщики, а скорее аналог наших инженерно-штурмовых подразделений, опасный противник! Пленные изобразили, в пределах своей осведомленности, конфигурацию фрицевской обороны на нашем участке – единственным положительным моментом было то, что здание ГРЭС все же не было превращено в настоящий укрепрайон, как мы полагали.

Построенная в тридцатые, ГРЭС работала на торфе, а не на газе, как в начале следующего века. Для подвоза торфа к главному зданию были пристроены две изогнутые насыпи, так что сверху все напоминало букву «С» или полумесяц, с ГРЭС посредине, и рогами назад, от нас. Именно эти насыпи были превращены немцами в укрепленные позиции. С обратной стороны были вырыты укрытия, из которых поднимались наверх пулеметы. Когда же фрицы прятались под валами, достать их наша артиллерия не могла, если только не срывать валы под корень, что требовало дикого расхода снарядов.

Укрытия, однако, не были жилыми блиндажами. Так, землянки на шесть-восемь солдат, использовались как караулки, для отдыхающей смены часовых, ходящих по валу. В основном же гарнизон ГРЭС – первый батальон упомянутого полка, двухбатальонного состава, жил в восстановленных домиках с северной стороны валов. Из серьезных огневых средств пленные упомянули тяжелую зенитку, стоявшую в окопе возле здания, в разрезе вала, и двадцатимиллиметровый эрликон чуть в стороне. Причем расчеты жили в землянках, вырытых около позиций.

Что до боевой вахты, то кроме часовых, ходящих по верху валов по двое, были еще два парных поста на крыше ГРЭС. Еще пулеметный расчет на барже-дебаркадере, ошвартованной почти напротив здания. И в траншеях, вырытых по берегу, три поста с пулеметами, здесь, здесь, и здесь. Ну и у артиллеристов тоже был выставлен часовой.

А в самом здании? Вопреки нашим ожиданиям, ГРЭС оказалась совсем не крепостью. Это был хорошо видимый ориентир и объект наших постоянных обстрелов. Выходит, напрасно мы по нему тратили снаряды, вплоть до шестнадцатидюймовых. Были и такие. Ими стреляла морская пушка с полигона, образец для главного калибра будущих линкоров типа «Советский Союз». Хотя, как показали пленные, в прочных подвалах устроили склады, где хранили продовольствие, патроны, амуницию. И батальонный узел связи.

Огневые позиции тяжелых орудий? Нет, не во дворе, внутри полумесяца. Отнесены назад, как положено по правилам фортификации еще с конца девятнадцатого века, когда стало положено разделять противоштурмовые укрепления и артиллерийские позиции. Гаубицы стояли здесь и здесь – за второй линией траншей, севернее и южнее ГРЭС.

А что делать нам? Взводом спецуры лезть на батальон фрицев? Но ведь всего в шестистах-восьмистах метрах позади у них вторая позиция, на которой полковой резерв – учебный батальон. И другие части, в ближайшем тылу, которые могут показаться на месте боя за час-полтора максимум. И им не надо переправляться через Неву, а вот нашим придется преодолевать шестьсот-семьсот метров воды под кинжальным пулеметным огнем. Сколько из них дойдут живыми?

А если подумать за фрицев? Какова была их реакция на первый «гриль», на Волховском фронте? Ну да, как и ожидали, отвели войска с передовой, оставив там лишь дежурных наблюдателей-пулеметчиков. При внезапной атаке у них мало шансов уцелеть, но вспоминаю уставы фашистской армии: начертание первой траншеи часто было таковым, что ворвавшийся в нее противник попадал в «огневой мешок» со второй позиции, ну а если там еще и минометами заранее пристрелять.

Поступят ли они так же и здесь? Что тогда? Взгляд на карту…

Решение есть! На грани, но возможно. Может сработать, потому что никто и никогда еще не ждал такой наглости от разведки. И мы знаем, что ни противодесантных заграждений, ни мин перед первой траншей, возле уреза воды, у немцев нет.

Потребуется весь взвод «акулят». Сколько из них останутся живы? И ювелирная работа всех остальных. Хорошо, что у нас и в 136-й, и у соседей в 268-й стрелковой уже есть штурмовые группы. И еще бригада морской пехоты подошла, как раз то, что нужно для главного дела. Вообще, операция «Искра» – прорыв блокады, оказывается, была уже полностью подготовлена к ноябрю. Ждали лишь погоды. В нашей истории более успешным оказался удар как раз Ленинградского фронта по уже вставшему и окрепшему льду Невы. В сорок втором ледостав был поздний, в середине декабря. Такой удар оказался для фрицев неожиданным. Особенно атакующие по льду танки. Берег Невы здесь довольно крутой, и лишь в районе ГРЭС он срыт, и въезд на него удобен. Вот почему за это место и шли такие упорные бои, сколько ляжет тут наших в январе, через два месяца? А вот это зависит сейчас от нас.

Наши «бонусы» в этом времени практически неизвестны. В этом времени подводный легководолазный спецназ, оказывается, уже был. Но распространения не получил отчасти из-за чрезвычайно низкого качества кислородных аппаратов, нырять в которых было опасно для жизни даже в мирное время. Еесли вы не водолаз, объяснять долго. Одно лишь отсутствие автоматики регулировки обогащения дыхательной смеси на глубине – еще та головная боль. И что важнее, использовались они по «узкой специальности». То есть взорвать мост или причал, не показываясь из-под воды, это да. А вот выйти на вражеский берег и работать в траншеях… Про это, смею предположить, никто здесь и не слышал.

А ведь ночью в траншеях мы можем многое! ПНВ и бесшумки. Не нужно нам часами подползать к караульному на расстояние удара ножа! Рации с гарнитурами – взаимодействие на голову лучше. И тренинг… Все же там, в двухтысячных, мы были одной из лучших групп на СФ. И успели повоевать в той же Чечне. Что «акулы» делали в кавказских горах? Да то же, что морская пехота с ТОФа.

«Акулята» наши недоученные, с ними хуже. Но все же мы их не из деревенских пентюхов набирали, новобранцев необученных, а из разведки Карельского фронта и морпехов СФ. Все воюют с сорок первого, у всех есть или выходы в немецкий тыл, и не раз, или десанты, вроде печальной памяти Пикшуевского, кто выжил там. По крайней мере с ПНВ и рациями уже знакомы, стреляют из ПБ и ВСС достаточно хорошо, в штыковой и рукопашной участвовали. Кроме того, я им еще успел что-то преподать. На подхвате, вторыми номерами пойдут вполне!

Также и снайперы. СВУ с ночным прицелом, по здешним меркам, – сверхкруто. Но работать с ними будут местные, снайперы 136-й дивизии. Потому что именно им ответственная задача, хоть и резервный вариант: по сигналу снять часовых с крыши ГРЭС. Причем одновременно, чтобы фрицы не успели поднять тревогу. А расстояние через реку метров восемьсот – девятьсот. И стрелять через воду – это добавочная сложность, о которой любому снайперу известно.

Рации с сигнатурами и ПНВ всем нашим. С батарейками на одни сутки. Даже в самом худшем случае, если фрицы образец захватят, хрен повторят. В этом времени интегральные схемы научатся делать лет через двадцать минимум. Зато гораздо больше информации, что, где, как. А это, кроме всего прочего, и целеуказание для артиллеристов.

Артиллеристы – квалификация от управляющего огнем по нашей корректировке потребуется высочайшая. Утром еще дивизион «катюш» подошел, отлично! И целая бригада этих новых 160-миллиметрвых минометов – все, что на Ленфронте есть. Да хоть танки, черт побери, стрелять прямой наводкой по пулеметам, через реку! Хотя для танков уже упоминавшийся ахт-ахт, смотрящий как раз на реку, будет огромной проблемой. Если мы не помешаем.

И морячки. Интересно, а вот если кино им показать? Кадры из «Обыкновенного фашизма» и еще кое-что смонтировали на компе – Григорьич с Димой Мамаевым взял, для просмотра командой, но уже подумал о возможной передаче предкам, оттого материал там был так подобран, что на размышления о дате не наводил. Фильм был так же передан, и товарищ старший майор утверждал, что лично Иосиф Виссарионович, тоже впечатленный, распорядился переснять, размножить, принять к показу, пока по воинским частям. Что фашистские звери с нашими людьми делали в концлагерях! Тут никаких голливудских ужасов не надо. Если в Политуправлении Ленинградского фронта этот фильм есть, морпехи в берсеркеров превратятся! Вот только в Германию после их пускать будет нельзя. Они же не только пленных теперь брать не станут, позади них вообще ничего живого не уцелеет, и фрау, и киндеров, и даже их живности домашней. Но вот на этот бой самое то, надо сделать запрос.

И полк «ночных ведьм». Вопреки убеждению, большинство наших ночных полков на У-2 были все же мужскими. Но нас поддерживали именно девушки, знаю достоверно, поскольку двоих сбитых вчера вытянули на наш берег, как Брюс уже сказал. Вот только он так и не узнал, кого, так как быстро отправился досыпать. Ну а я с ними разговаривал. Даже полевой почтой обменялся с одной – старший лейтенант Царицына Ольга, воюет почти год. Неужели этой ночью она снова отправится в рейд? Ведь теперь, работая по второй линии, в глубине, до реки уже не дотянешь, если что.

В общем, начинается штабная работа. Договоры, согласования, утверждение графика, частоты связи. И кто там называет штабных тыловыми крысами? Не написание бумаг, а именно согласование, связь, обеспечение управления, от чего напрямую зависит жизнь «боевиков». И нервов сгорает не меньше!

Идти мне завтра с ребятами, оставив на связи Рябого, или быть «дирижером» самому? Так как, зная нашу специфику, могу представить ситуацию на том берегу, по обрывочным сообщениям. А генерал Симоняк, комдив 136-й, может меня лишь просить, не приказывать.

Старший лейтенант Смоленцев Юрий, «Брюс».

То же место, следующая ночь

Плывем снова.

Нас четверо. Все наши, из будущего, кроме командира, оставшегося на связи. Так что за старшего я. С нами еще трое «акулят», на кого хватило снаряжения. Плывем по компасу, взяв пеленг и учитывая снос течением. А чтоб не потеряться, это особенно к «акулятам» относится, мы плывем, все прицепившись к концу длинного и прочного линя. Я первым.

Опыт при мне. Вывел команду точно. Вот они, столбы причала. И днище пришвартованной баржи, на которой засели фрицы.

«Акулята» пока остаются внизу. А мы сбрасываем аппараты, ласты, маски, готовясь к работе. Дьявол, он в мелочах. Может, когда-нибудь о наших «пираньях» напишут что-то в стиле Бушкова, но пока они лишь теоретически представляют, как выходить на берег, на пирс, на борт корабля, без единого всплеска и шороха, так что часовой, стоящий прямо наверху, ничего не успевает понять, как уже «условно убит». При том, что нашими противниками, на тех учениях, часто были такие же как мы, хорошо знакомые с нашей тактикой. Другое дело, что и мне не приходилось работать всерьез, ну не было у чеченских боевиков флота, как и не встречался я в деле с американскими «морскими котиками» или британцами из СБС. А вот нашему кэпу, я слышал, доводилось!

Так что сейчас это предстоит впервые и мне.

Мы уже на барже. Поднялись с борта, обращенного к берегу, – это азбука, что вахта считает своим безопасным тылом? На палубе маленькая рубка, там вроде тихо, а на носу сложен бруствер из мешков с песком, там пулемет и фрицы.

Не двое. Четверо. Причем один смотрит в нашу сторону. Двое курят, а последний, похоже, откровенно кемарит. Смена задержалась? Приятели пришли поболтать?

Самое поганое, что я того, последнего, плохо вижу. Мешки его скрывают. Только ноги торчат. Завалю я сейчас троих, и что? Четвертый заорет, выстрелит… и начнется…

Делаю шаг, другой навстречу. В руках у меня ничего нет. По крайней мере фрицам так кажется. Уже после, ситуацию анализируя, я сообразил, что мне подсказало мое подсознание, даже не успев оформиться в мысль, – никто из немцев к оружию не прикоснулся. Ну не укладывалось у них в головах, что тут могут быть чужие, ведь не было лодки на реке! Орднунг, однако, вкупе с ихним уставом караульной службы, а еще фронтовики! Хотя бывает, что как раз фронтовые, выведенные на отдых, на соблюдение устава откровенно кладут.

Сколько нужно времени, чтобы сделать два шага – секунда, полторы? Именно столько фрицам и не хватило, им бы быстрее соображать. Старший, с погонами унтера, открывает рот, а рука его дергается к шмайсеру, прислоненному рядом. Но я уже вижу тушку лежащего! И все.

У меня на предплечьях по метательному ножу. Чуть довернуть кисть и рукоятка в ладони. Этот бросок отчего-то называется «из-под юбки» – это когда рука изначально опущена вниз, движение резкое, быстрое и незаметное. А сделать так с левой, за шесть метров, думаю, что даже из наших, кроме меня, вряд ли кто смог бы со стопроцентной гарантией. В правой у меня уже ПБ, вбиваю две пули в туловище лежащего, раз в голову не могу. И у двух оставшихся фрицев разлетаются башки – ребята не зевают. Тоже поняли, значит, а вот «акулята», очень может быть, сразу полезли бы в драку (по крайней мере, я не уверен).

А теперь в темпе. Условленный сигнал «акулятам» вниз и радиосообщение на наш берег. Вот и тройка наших «пираний». Чуть задержались? Нет, они линь закрепляли, под причалом. И подали наверх мешки со снаряжением. И наземным, и подводным. На грунте ничего не оставляем, и видимость ноль, и течением может унести.

Быстро облачаемся «по-сухопутному». Двое здесь с фрицевским пулеметом, прикрытие нашего отхода, если что. А мы в траншеи, где еще целых три парных поста. На наше счастье расставленных так, что друг друга они не видят. И со здания ГРЭС – вон оно, возвышается в темноте. Но вряд ли с него заметят движение в своих же траншеях, если не слишком оживленное. Ну а мы шуметь не будем…

Адреналин. Азарт. И холодный рассудок. Никак нельзя нам сейчас нашуметь. Пройти, словно скользнуть на скорости по тонкому льду, и сделать все не просто быстро, а очень быстро. В принципе, ничего серьезного, расположение постов нам известно, но ведь пленные и соврать могли, ошибиться, да и фрицы изменить что-то в последний момент, так что не зевать!

Затем трое в одну сторону, двое в другую. Я в тройке. Когда с первым постом покончено, оставляем там с пулеметом главстаршину Верева, из новичков. С задачей, если подойдет смена, подпустить и валить их из бесшумки. Но если все будет по плану, этого делать не придется. Время! Не должны фрицы успеть среагировать.

Фрицы сами выдают свою позицию, пуская ракеты. Но те освещают лишь воду. Надвигаю на глаза ноктовизор. У этого девайса есть еще одна полезная функция: он автоматически отсекает лишний свет. То есть после пуска ракеты наблюдатель должен забыть о «ночном» зрении, а я нет. Тем более что и я, и все наши перед выходом наелись сушеной черники.

Ракета погасла – вперед! Вот она, пулеметная ячейка! Эмгач, около него двое. У нас не Голливуд, зато у меня бесшумка в руке. Хлоп, хлоп. Один фриц даже не обернулся, второй лишь рот открыл, готовы! На мгновение поднявшись над бруствером, направляю в нашу сторону инфракрасный фонарик. Две короткие вспышки! Теперь наши снайперы на том берегу знают, что этот пулемет – наш!

Щелчки в эфире. Все группы отработали успешно. Ну не противник нам фрицевские вояки сорок второго! Тем более, действительно, «мужики» в возрасте все уже, за тридцать, а то и сорок. Может, они и хорошо воевали, умели выживать на фронте, но вот опыта таких внезапных ночных схваток у них не было, скорость реакции явно медленнее нашей.

Возвращаемся. Подкрепление прибыло. Еще восемнадцать «пираний», плывших под поверхностью вдоль натянутого линя. Невидимки с ластами, дыхательными трубками, и автоматами ППС или «винторезами» на груди, в резиновых мешках.

На барже, ставшей нашей временной базой, все также переоблачаются по-сухопутному. Вот спасибо кэпу Большакову, что взял запас ПНВ и раций. Для всех, конечно, не хватило, а ведь что-то и предкам отдали, для изучения, но все же…

Следующий этап – посты на валах, у пушек, на крыше. Последнее, самое поганое, нам их отсюда трудно достать. Андрей и восемь бойцов, с двумя трофейными пулеметами, на левый фланг. Рябой с пятью – на правый, я с Владом и остальными шестью – по центру, двое остаются на барже. Почему больше всего на северный, да еще с пулеметами? Так ведь там, в домиках, основная масса фрицев спит, и если что-то не так, и они рванут на свои боевые посты… Вот тут их и можно встретить пулеметами, наблюдая через ПНВ, а снайперам офицеров и унтеров выбивать. Шанс есть хоть роту задержать. А так как с крыши все ж смотрят, то лучше лишний раз не бегать и за пулеметами не возвращаться. На валах при успехе возьмем, ну так запас лишним не будет. Что все бойцы с немецким оружием обращаться умеют вполне прилично, это я сам вчера проверял.

Осторожно контролируя местность через ПНВ, пробираемся по траншее, вспоминая нарисованную разговорчивыми пленными схему траншей, где посты, блиндажи, отхожие места… Что смеетесь, тут надо учесть и риск наткнуться на вышедшего или уже сидящего там «засранца», а также шанс взять «языка» со спущенными штанами. Блиндаж, боковой ход, метров десять. Что-то не припомню… А непонятки за спиной оставлять нельзя! Из-под двери свет мелькнул. Словно приглашение нам зайти. Дверь открывается наружу, чтобы при близком разрыве лишь прижимало к косяку. А внутри наверняка есть занавеска из плащ-палатки. Ну вряд ли фрицы сидят там с оружием в руках и стволом, нацеленным на дверь, – это уже паранойя. Главное, не терять секунд. Сколько надо, чтобы человеку мобилизоваться и сообразить, что происходит? Ведь даже опытные иной раз погибают потому, что этих секунд у них нет.

Трое. Причем двое – слева. Правда, тот, что справа, спит, лежа на нарах. Ближний сидит согнувшись у коптилки. Письмо, что ли, пишет? Третий у дальней стены, кемарит, но рядом с ним полевой телефон!

Да, вот как я благодарен тем, кто ставил мне все приемы и на правую, и на левую руку. Так что я владею обеими практически вровень, и ногами тоже. Вместо шага вылетает почти классический «май гири», ближнего фрица впечатывает в нары, когда в дальнего с моей левой руки уже летит нож, тем же самым броском, что на барже. А «бесшумка» в моей правой просто, для контроля ситуации, патрона жалко. ПММ девятимиллиметровый, что делать будем, когда запас кончится?

Мазур дышит мне в затылок. Фриц справа заворочался, услышал что-то? Без замаха бью его в висок рукояткой пистолета. Мазур, молодец, уже вяжет руки фрицу слева. Дальний готов гарантированно, забираю свой нож, обтираю о мундир трупа, возвращаю на место. Тот, кто на нарах, живой? Живой, и с погоном унтера, вот удача! Здоровый, однако, кабан – метра под два росту и весу явно за центнер. Потому, перевернув его на пузо, проделываю ему стандартную процедуру с указательными пальцами. Это до того, как связать руки. Двое сюда, охранять! Слава богу, среди «акулят» почти половина по-немецки шпрехают, не Гете, конечно, но типичный набор, для допроса пленного сойдет. Зачем нам эти живыми? А если телефон зазвонит? Так что вот этого хлюпика с отбитыми потрохами приведите в норму, чтоб ответил, как положено. И слушать эфир, ваш позывной «яма».

Щелчок в гарнитуре. Тихий голос Андрея «север-два, норы?». Северный вал наш, обоих часовых завалили? Теперь Андрей спрашивает, работать ему по укрытиям внизу, или ждать, взяв на прицел, или идти нам на помощь? И сам считает, лучше – первое. Ему виднее. Если идти на помощь, ему придется здание огибать, ахт-ахт ведь у его южной стены! Даю щелчок в ответ – согласие с его предложением. Все равно пока Рябой молчит, а время дорого! Тихо прикончить в блиндаже двоих-троих, на это у акулят умения хватит.

Черт… Вот тут придется ползком. Тихо, не дыша. Южная стена ГРЭС рядом, если часовой на крыше глянет вниз, прям под собой… А нам отсюда их просто не видно. Надеюсь, не заметят движения по дну траншеи.

Снова щелчок. Рябой:

– Юг-два, зенит?

Отвечаю «север-зенит», то есть хорошо, что ларингофоны, а не микрофоны. Андрей должен принять и ответить, если только прямо сейчас не режет фрицев в блиндаже. Слышу его ответ «зенит» – принял, готов. И буквально через секунду, голос Гаврилова:

– Центр-зенит.

Слышит нас тот берег! Еще через несколько секунд оттуда начинает бить пулемет. Прицел взят высоко, в белый свет как в копейку, но вот если теперь кто-то из наших промахнется, напарник убитого подумает не на снайпера, а на шальную пулю-дуру, хотя бы в первый миг.

Снова щелчки в эфире – снайперы отработали. Хотя стрелять снизу вверх, да еще из «винтореза» с его относительно малой скоростью пули, очень не есть гут. Но это реально, если хорошо владеешь оружием. Теперь все тихо. Не слышно выстрелов и криков. Значит, часовые на крыше умерли. Все четверо. Голос Рябого:

– Юг-ствол-вижу?

То есть он с южного вала видит позицию ахта и часового возле нее. И спрашивает меня: валить?

Быстро прикидываю. Мы уже достаточно близко, чтобы оказаться на месте через полминуты, вероятность, что кто-то выйдет из землянки артиллеристов? Пожалуй, можно рискнуть. Даю щелчок в ответ. Секунда, две, слышу ответ:

– Юг-ствол-есть! Норы?

Щелкаю в ответ. Ах да, быстро говорю:

– Яма, валите тушки, на берег!

Те двое, что в блиндаже фрицев, в расход. Не зазвонил, значит, телефон… А я к нашим на причал, встречать гостей. Потому что дальше произношу:

– Восход, восход, восход. – И добавляю: – Берег, контроль третий.

Теперь все, рычаг отпущен, сейчас рванет. А вот под ногами у врага или у тебя в руках? Вперед!

«Восход» – значит, от нашего берега отрываются лодки. И уже не с чучелами. Морячки гребут, наверное, так, что весла гнутся! Держат курс на хорошо различимое даже в темноте здание ГРЭС. Берег у причала мы уже проверили, бегло, хотя пленные уверяли, там мин нет!

А мы уже возле орудийных позиций. Нас всего шестеро, зато фрицы спят. Валяется дохлый часовой.

– Мазур – ко второй землянке, но не входи, блокируй, жди нас!

Ну а я и Влад входим в землянку, где спит расчет ахт-ахта. Как обычно, лампа-коптилка у входа, тут же пирамида с оружием, чтобы по тревоге, на выход, по пути не толкаясь, схватить винтари. У нас ПНВ и ножи.

Могут ли двое без шума взять в ножи спящий полувзвод? Так ведь бывало же…

Тем более что Рябой с пираньями делает сейчас то же самое. Хотя там тушек поменьше числом.

Выходим. Адреналин бурлит. Азарт, злость, мандраж. Пошла карта. Ну, не подведи судьба, еще пару минут! Сколько нужно, чтобы пересечь Неву, шириной здесь метров шестьсот – семьсот? Хотя видны лодки станут лишь возле этого берега. А вот тогда возможно все что угодно. С соседнего участка беспокоятся, что давно не было ракет над водой. Фрицы в здании, в подвале они точно есть, захотят подняться, на третий этаж или на крышу, посмотрят на реку сверху… Хотя и Рябой, и Андрей должны оставить кого-то с ВСС приглядывать, если заметят движение, валить без команды. Но потом они должны доложить, а раз они молчат, значит, тихо. Так же и наши на берегу, смотреть на окна.

Голос Андрея:

– Север-норы-все-рубеж.

Так, уже легче. Если сейчас поднимется кипеж и фрицы из домиков побегут на свои места и в траншею, их встретят пулеметами. На пару минут задержат, а больше и не надо, морячки уже будут на этом берегу.

Идем ко второму блиндажу. И повторяем то же самое. На этот раз берем с собой двух «пираний», держать нам спины, а главное, чтобы учились.

Всё. Теперь надеюсь, что внутри «подковы» живые фрицы остались лишь в здании ГРЭС. Даю сообщение:

– Чисто, орех.

И незнакомый голос в ответ:

– Восход, я окунь. Держитесь, мы на подходе!

Подгребают, значит, морячки.

Ой, что сейчас будет! Ведь получили они все же «идейную» кинонакачку, что фрицы хотели сделать с их родными, это кто ленинградцы. И что, возможно, сделали с теми, кто остался за фронтом. И если они неуправляемо пойдут рвать фрицев зубами, наплевав на приказ…

Бегу на берег, со мной двое «пираний», Влад со второй парой остался у пушек. Ахт это уже перебор, хотя если, например, фрицы танками контратакуют, хорошо врезать можно, весь тыл подковы в секторе обстрела, только назад повернуть. Но даже двадцатимиллиметровка будет очень полезна, чтобы пройтись по окнам третьего этажа, если там кто зашевелится. У Влада один из пираний успел зенитчиком повоевать, кажется на «Грозном» или «Громком», где эрликоны стояли, так что с автоматом фрицевским разберется.

А ведь был план первоначальный – высаживаться не здесь, а справа, ниже по течению, где мы фрицев поджарили. И Нева там чуть поуже. А уже после выдвигаться к ГРЭС, с фланга. План отбросили, решив, что как раз пункт последний под большим вопросом. Кто-нибудь из часовых успел бы обязательно выстрелить или крикнуть, а домики гарнизонные не на этом, а на противоположном фланге, успели бы фрицы позиции занять, хотя бы большей или значительной частью, и привет! Не могли мы позволить себе затяжного боя. Все должно быть кончено в один удар, пока штаб фрицевский в обстановке не разобрался.

Вот лодки, вижу их уже и без ПНВ! Оглядываюсь на здание. Вот если сейчас, по закону подлости, кто-то в окно! Минута ведь осталась, полминуты! Господи, если ты есть…

Десять лодок, двадцать. И подходят еще. Тычутся в берег, морячки с них горохом! И лодки тут же назад, освобождая место. Окунь, командир ихний, ты где?

Ага, вот, майор, видел его вроде вчера – сорок восьмая морская бригада, комбат-один. К нему, докладываю:

– Участок захвачен, противник занимает лишь подвал и домики.

Так, все ясно, «айне колонне марширен, цвайне колонне марширен»… Короче, две роты на северные валы, там залечь и ждать команды. Одна рота блокирует здание, но внутрь не входит, пока… а как начнется, врывается и зачищает там все! Да вы, братва-осназ, не беспокойтесь, мы все понимаем, когда вперед, а когда подкрадываться и ждать надо. Сейчас второй эшелон подойдет – и начнем! Чтоб было кому нам спину прикрыть с правого фланга, и тыл, где открытая сторона, хотя слева у фрицев лишь половина батальона, который мы вчера подпалили, и то на второй позиции, а в траншеях справа лишь охранение, пока они еще разберутся и подтянутся. Слушай, флотский, у тебя артиллеристы есть, чтоб к трофейному ахт-ахту? Да плевать на зенитный прицел. Прямой наводкой, если танки фрицев пойдут! А зенитчики? Совсем весело. С моим старшиной живо дуйте на позиции, разбирайтесь с техникой. Да, наши на валах вам пулеметы трофейные отдадут, оприходуйте. Огневая мощь лишней не бывает. Связь держать умеете, работать с нашими УКВ?

Ну что ж, если уж пошла такая пьянка и такая карта… Судя по тому, как гребут, как разгружались, чтоб здесь оказался еще один батальон, потребуется десять минут, ну четверть часа! Можно позволить себе потерять это время, чтобы беспрепятственно выгрузить еще один батальон?

Вот, подходят… Что-то рано? В два эшелона грузили… Ну, предки, уважаю! А вам, фрицы, хрен, а не орднунг! Так, комбат-первый кого-то уже нашел и озадачил, будешь комендантом на высадке, всех направляй. Рота на южный вал. Там осназ вас встретит, и еще пулеметы трофейные передаст. А все прочие на северный, там сейчас будет жарко.

Бегу вместе с морячками. Не работа это для подводного спецназа, ну так не на штурм же! Говорите, теоретически мы вообще не должны были показываться из-под воды? Ну а если в этом времени лишь мы можем на высоком уровне, используя все возможности, работать с ПНВ, с бесшумными ночными снайперками ВСС, с индивидуальными рациями УКВ?

Так что дело мое сейчас не в свалку лезть, это мы уже обеспечили, хирургически точно и быстро, полтора часа ведь всего прошло, а поработать артиллерийскими корректировшиками и, при нужде, снайперами, ну и конечно наблюдателями – контролировать обстановку. Что для этого нужно: занять какое-нибудь высокое место. Ну на ГРЭС мы не полезем, а вот на валы? Или на террикон тот вскарабкаться, как башня торчит?

На позициях все, и с берега доклад, третья волна десанта уже на подходе! Или это первые успели вернуться, загрузиться и назад? А какая разница! Ну, фрицы, песец вам пришел!

В рацию:

– Север-вперед.

Ответ:

– Восход-окунь-начинаем.

Тьфу ты, другая система команд пошла, это я уже лопухнулся, скомандовал как своим. Это в армии принято: сначала кому, затем кто и после собственно сообщение или команда. А в спецуре нередко опускают свои позывные, если голос знакомый, да и все сообщение, щелчок лишь один, означающий:

– Понял, принял, согласен, подтверждаю.

Примерно как флажный сигнал «добро».

Вопреки расхожему мнению, моряки в атаку часто идут молча. До момента схватки. А вот когда уже гранаты, и огонь, а если до штыка и рукопашки доходит, так непременно, вот тогда раздается, полундра! Объяснить, что это такое, не слышавшему невозможно. Я не был непосредственным свидетелем резни у домиков, но зато видел и слышал, как орда берсерков ворвалась внутрь здания ГРЭС совершенно без криков. Затем оттуда донеслось не уставное «ура» и даже не матерщина, а какой-то жуткий рев, которого испугались бы любые голливудские чудовища. Не брать никого в плен, только убивать. Окончательно озверев, отпустив все тормоза, когда и страха нет, а есть лишь жгучее желание даже последним усилием вцепиться врагу в глотку. Но никто по ним не стрелял, хотя мы были наготове отработать из ВСС по любому высунувшемуся из окна.

А от причала уже бежала пехота, третий эшелон – быстро и деловито занимала огневые точки на валах, подготовленную для круговой обороны тыловую позицию, и сменяя моряков, тут же устремившихся внутрь здания, на помощь своим. Хотя помощь им вряд ли требовалась. Для фрицев внутри творился Страшный суд, Дантов ад и все голливудские ужасы, вместе взятые. И то же самое было у домиков. Занять оборону фрицы не успели, показавшихся было пулеметчиков сразу загасили наши снайперы-пираньи. Приказал же я им категорически в драку не лезть, лишь издали работать. Ладно, Авдейкин пулю словил неудачно, но вот откуда у Репьина штыковое? Как из госпиталя выйдут, накажу непременно, а второго еще и за то, что не увернулся. На кой ляд я тебя рукопашке учил?

Ну а фрицы, наверное, завидовали сейчас тем, кто вчера быстро и легко сгорел в окопах живьем. На узле связи, в подвале ГРЭС, они пытались было изобразить что-то похожее на сопротивление. Когда морячки ворвались, они просто без выстрелов порубили всех саперными лопатками. Двоих лишь, самого важного вида, взяли живыми. Один, оберст-лейтенант[40], начсвязи триста девяносто первого полка, бог знает как оказавшийся тут, второй же только майор, зато командир окопавшегося здесь батальона. И бумаги уничтожить не успели, все журналы, шифры, коды; наши собрали, чтобы сдать куда надо.

Но это мы узнаем после.

Пока же я ору в рацию, хотя ларингофоны гарнитуры восприняли бы и шепот:

– Москва.

Если бы наши залегли на последнем рубеже, прижатые огнем, было бы «Орел». Ну а в самом худшем случае, отходим, прикройте – «Курск».

И наша артиллерия начинает бить «на отсечение» этого участка, а также по предполагаемым позициям немецких артиллерийских и минометных батарей и по участку саперного батальона слева. И повторение вчерашнего, ведь на второй позиции фрицы сейчас, подчиняясь первой реакции на шум боя, занимают оборону. И снова несутся над землей «совы», бросая напалм – целых три ПНВ мы одолжили, командирам – или командиршам? – эскадрилий. Еще несколько сотен поджаренных тушек, что вряд ли прибавит фрицам боевого духа.

Мы же готовимся к работе. На случай очень даже возможной фашистской контратаки. Работают корректировщики, не дело подводному спецназу лезть в драку. Тем более что бой быстро стих и без нас, и в здании ГРЭС, и за северным валом. Надо полагать, живые фрицы там закончились.

Ко мне поднимается капитан-артиллерист, следом боец тащит ящик рации. Корректировщики – нам на смену.

Докладываем по УКВ обстановку, ждем приказ. По идее, нам тут больше делать нечего. Подводный спецназ полностью свою задачу выполнил. Теперь тут и пехота управится.

А пока укрепляются. Смотрю, и саперы прибыли. Ползают впереди, минируют, надо полагать. Или, наоборот, проверяют, нет ли мин?

Еще ведь и полуночи нет. Рассвет лишь в девять. Сделать можно очень много, пока фрицы даже в обстановку толком не врубились. Каждый рейс через Неву – новый батальон. Справа в окопах стрельба, это наши занимают позиции, выдавливая фрицевское охранение. И судя по тому, что звуки быстро смещаются вдаль по берегу и вглубь, у фрицев большие проблемы. Артиллерии их тоже досталось, и непонятно куда бить. Где свои, где чужие. И глушилки у нас работают, так что у фрицев радио ек!

Переправа, переправа… На совещании говорилось: задача номер один – захватить плацдарм; задача номер два – по обстановке, развивать успех. Ну, в это дело нас не посвящали, и правильно. А если не дай бог кто-то в плен попадет? А саперы на берегу возятся, трос стальной натягивают вместо нашего линя, для понтонов? А что, если все готово, особенно если катера найдутся, понтоны буксировать, против течения держать, якоря заводить, так попытаться можно мост навести, еще до рассвета! Танки по нему пустить, и фрицам будет совсем хреново, ну нет у них здесь серьезной противотанковой обороны, не готовились они! Местность тут – торфяники, болота, по дорогам сейчас трудно что-то серьезное перебросить, развезло все, а вот КВ и Т-34 пройдут!

Карту вспоминаю, мы сейчас как раз в стык немецких 96-й и 170-й дивизий ударили. Они обе флангами к нам повернуты, и в 170-й одного из ее полков, 391-го, считай что и нет уже – одни поджаренные вчера ошметки второго батальона остались. А в шести километрах к востоку – рокадка, пусть и грунтовая, но до неё целых три дороги от ГРЭС. И еще, теперь у нас в руках начало насыпи железки, ведущей ко Мге, и шоссе туда же. А все противотанковое у немцев сейчас против Волховского фронта и «Невского пятачка», и по осенним дорогам, повторяю, трудно будет что-то подвезти, по крайней мере быстро. Лес слева и справа – сплошной торфяник, на технике там лишь в наше уже время джип-трофи проводить. То есть у нас с плацдарма открыты сразу четыре направления удара: Петрокрепость, Назия, Московская Дубровка и Мга. Как немцы их одновременно перекроют, не представляю, ведь все резервы их сейчас под Сталинградом. Вот что такое стратегическая инициатива, и как приятно воевать, когда она наша!

Теперь все от переправы зависит. Если удастся ее навести и удержать, задавим немцев числом. Наши уже дуром на позиции фашистские не пойдут, штурмовые группы есть в каждой дивизии. И в воздухе превосходство наше, когда месяц назад у Сухо их флот долбали, люфты даже не пытались помешать. Жаль, нет у нас тут кораблей артиллерийской поддержки, не река Амур. Тамошние мониторы подошли бы идеально, в броне и с калибром хорошим, но нет таких на Неве. Броняшки, они же бычки, бронекатера, не для того все же делались, чтобы с гаубицами бодаться, да еще с закрытых позиций. Зато у нас ветка железки по тому берегу, очень удобно подвести батареи 101-й бригады, тяжелые морские пушки на железнодорожных транспортерах, чем не крейсер или даже линкор, да ведь нас и поддерживало, судя по разрывам, что-то явно крупнее шестидюймового, которое я видел в Петсамо.

Вот еще пехота высаживается, станкачи и минометы тащат. Они движутся куда-то вправо, а что, тут вдоль берега до «Невского пятачка» километра три – шанс хороший с ними соединиться, тогда и мост строить много легче будет!

Слева, кстати, тоже. Верев и Мазур рассказывают, когда морячки домики с фрицами волной захлестнули, там не бой был, а бойня, и саперы, что дальше стояли, пытались прийти своим на выручку, не разобравшись. Ушли бы в оборону, у них был бы шанс, а так подошли, когда морячки почти уже закончили, – ошиблись в ночи, в рукопашной, гранатами накоротке, штыками и теми же лопатками дрались. А рукопашный бой с советскими морпехами – это как раз тот случай, когда солдату вермахта даже по приказу дозволено спасаться бегством. А если учесть, что наших еще больше было… Короче, остались из саперов живы лишь те, кто быстро бегал и еще быстрее сообразил не геройствовать.

А главное, не сорок первый сейчас. Войска, чтобы нас блокировать, фрицы могут найти, лишь сняв с более спокойных участков. Если наши не сглупят и устроят еще и на Волховском неразбериху, хрен у фрицев это выйдет. И будет рост нашего плацдарма сдерживаться лишь скоростью нашего перемещения по размокшим дорогам, досягаемостью нашей артиллерии с правого берега. А как только сумеем перебросить сюда танки… ПМП – понтонно-мостовые парки я видел сам – тут к прорыву блокады давно готовятся. А вдруг удастся на два месяца раньше, и с меньшими потерями?

Сверху вижу, на переправе все кипит. Лодки так и снуют, и с людьми, и с грузом. Войска на левый берег высаживаются. Точно, наступление! Ну и конечно, туда боеприпасы и провиант. Обратно вывозят раненых. Нормальная в общем обстановка.

А из акулят-пираний моих, только двое «трехсотых», про которых я уже сказал. Ну, я с ними еще разберусь!

Ждем приказ, чтобы назад идти. Спать хочется, устали смертельно. Еще одни сутки войны. Интересно, как сейчас под Сталинградом? И как наши на «Воронеже»?

Вызов по рации. Слушаю. Ну, приплыли! Вот озадачил, капитан!

Но надо сделать, мужики! Просто, очень надо.

– Акулы, на связь! Окунь, окунь, ответь!

Москва, Кремль. Вечер 21 ноября 1942 года

– Что ж, Борис Михайлович, пока все идет просто великолепно. С опережением почти на сутки в сравнении с той историей.

– Следовало ожидать, товарищ Сталин! Пока наш противник – румыны, прежним числом, но размазанные на почти вдвое большем участке, и заметно хуже вооруженные. Двадцать вторая танковая дивизия немцев, с которой там весь этот день, двадцать первого ноября, сражался наш Первый танковый корпус возле Песчаного, здесь намертво увязла в Сталинграде. В результате Первый танковый и Восьмой кавкорпус действовали просто в тепличных условиях. Единственное мобильное соединение противника, румынская танковая дивизия, попав под удар двух наших танковых корпусов, Первого и Двадцать шестого, была просто растерзана, никак не повлияв на общую картину битвы. Штабы румынских корпусов были разгромлены в первый же день, как в той истории. Короче, на северном фланге, всю Третью румынскую армию уже можно списать. Сейчас пехота нашей Двадцать первой армии добивает ее ошметки – там это закончилось двадцать пятого, здесь надо полагать, на день-два раньше.

– Однако странно. Эпизоды повторяются, но со сдвигом. Даже мост через Дон у Калача захвачен совсем как в мире «Рассвета»[41]. Передовой отряд в темноте, с включенными фарами, внаглую подошел и взял. Но на сутки раньше!

– Подполковник Филиппов, командовавший передовым отрядом, – решительный и умный командир. Вполне вероятно, что ему в голову пришел тот же смелый и удачный план. Психология.

– Решительный и умный? Тогда непонятно, что это он в подполковниках ходит, да еще на должности командира мотострелковой бригады! Если в течение недели еще так же себя покажет, надо дать ему полковника, раз у него психология такая. Однако и у противника повторилось: там мыши Двадцать вторую танковую съели, здесь Первую румынскую!

– Так ведь позиции, которые Двадцать вторая передала румынам… Они технику в тех же стогах поместили, ну а мышам все равно, в чьих танках электропроводку грызть.

– Ну, Борис Михайлович, наградить этих патриотичных грызунов я не могу, а вот в пропаганде использовать стоит. Как после немцы будут к своим румынским союзникам относиться, которые боятся русских мышей? А что на юге? Как там Двадцать четвертая?

– Все в порядке, товарищ Сталин. На этот раз передний край противника был определен точно, проходы в минных полях проделаны и четко обозначены, радийные танки обеспечили артподдержку, пехота не отставала. Но все-таки механизированные корпуса показали себя намного лучше, потомки оказались правы и здесь. Меньшее число танков, но в связке с мотопехотой оказывается намного боеспособнее одних танков. Да и артиллерии в мехкорпусах побольше. Как и в той истории, Четвертый мехкорпус взял станцию Абганерово, на линии Сталинград – Сальск и совместно с Тринадцатым мехкорпусом захватил Советский, вместе с тыловыми складами Шестой немецкой армии и авторемонтными мастерскими – продовольствие, боеприпасы, горючее и свыше тысячи автомашин.

– Когда?

– Доклад пришел час назад.

– Даже число трофеев совпадает. Но там это случилось в полдень двадцать второго, завтра. Радиограмму «армия окружена» Паулюс уже послал, как в той истории?

– Пока нет. Так ведь еще не вечер. Двадцать второго.

– Ну, подождем!

Там же. Через час

– У товарищей военных, похоже, все идет как надо. Можно уделить время и нашим делам. Что у тебя по «Рассвету», Лаврентий?

– Вот, товарищ Сталин. Докладная записка товарищей ученых. С замечаниями товарищей Лазарева и Кириллова. Если коротко – то, чтобы обеспечить полное и своевременное использование научно-технической информации от потомков, совершенно недостаточно пятерых академиков, пусть даже гениальных и облеченных всеми полномочиями. Слишком много обнаруживается того, что при внедрении в народное хозяйство, не только в военную отрасль, даст большой эффект, с экономией как ресурсов, так и времени на разработку. А если учесть, что Александров и прочие полностью загружены по линии будущих Атоммаша и Севмаша… Вот проект создания межведомственного научного центра, по типу будущих академгородков и «наукоградов».

– Дай. Так, интересно. Значит, проблема секретности решается различными степенями допуска?

– Так точно, товарищ Сталин! Полный допуск может быть лишь у руководителей направлений, и то, возможно, не у всех. Товарищи рангом ниже получают каждый свою задачу. Изучить явление, процесс, изобретение – подобрать аналоги в нашем времени, рассмотреть возможность воспроизводства, составить перечень необходимых частных решений, чего не хватает, как достичь.

– Ты понимаешь, что будет, если просочится информация о «Рассвете»?

– Так точно. Но считаю, что нельзя упустить уникальный шанс использовать достижения потомков. В конце концов, все равно придется изучать и внедрять. А чисто технические проблемы безопасности вполне решаемы. Естественно, придется Молотовск, а в будущем, возможно, и Архангельск, объявить закрытым городом, куда не допускаются иностранцы или лица, сомнительные с точки зрения лояльности. Ввести для занятых в проекте – всех, включая чертежников и машинисток, самые жесткие меры по пресечению болтовни и подозрительных связей. Внедрить в штат своих тайных сотрудников. Ну и конечно, внесудебное Особое Совещание – для тех, кто все же не оправдает доверия.

– Высшая мера за болтовню?

– Ну, если не повлекло тяжких последствий – достаточно заключения на особый режим, по типу тюремного, но без освобождения от работы по специальности. Опыт есть.

– А Архангельск закрывать зачем?

– Крупный город, культурный центр. В то время как Молотовск пока еще… Да и искать талантливую молодежь лучше под боком.

– Зато лесной порт, где часто бывают иностранцы. А вот Молотовск изолировать легко. Но на будущее – возможно. Кандидатуры?

– Вот список. Здесь, кстати, больше половины те же, персоналии, что мы уже рассматривали как руководителей направлений.

– Главный ответственный? Непосредственно на месте, только за это?

– Тут и думать нечего – Кириллов. С потомками у него полное понимание, справляется хорошо.

– Что ж… Кстати, есть мнение, что пора ему следующее звание присвоить, подзадержался он в старших майорах, да и должности должен соответствовать чин. Приказ составь, я подпишу. Что потомки?

– Как сообщает Кириллов, Лазарев даже звание не отметил, весь в работе. Поставить такой корабль в док – задача далеко не простая. Да и план регламентных работ у них сильно отличается от нашего времени. Кто бы мог подумать, качество сварных швов определять рентгеновским аппаратом? Специальное оборудование делать пришлось, которым уже на Уралтяжмаше заинтересовались.

– Это хорошо, что заинтересовались, Лаврентий. А то мне кажется, в будущем встанет проблема разобщенности информации. Секретность – это хорошо, но ведь бывало, что и у военных по второму разу изобретали, не зная, что это уже… Есть у меня такое мнение, что полезно будет для этого создать что-то похожее на их Интернет, но без сети. В смысле хранения и обработки информации. Центр межведомственный, где собирается всё. И каждый наш изобретатель, все равно – гений отдельный или учреждение, может послать туда запрос, вот мне надо это, есть ли уже? А ему ответ согласно допуску: есть, вот описание, или есть, но обратитесь наверх, обоснуйте необходимость, или закажите готовое изделие у производителя, поскольку секретно, или простите, но нет, думайте сами. И вот кажется мне, что наш межведомственный научный центр в это самое и превратится, когда наследие потомков мы освоим полностью и целиком. Ведь когда-то этот момент наступит? И что бы мы тогда делали с секретной командой высококвалифицированных специалистов?

– Тогда придется из Молотовска город-сад делать. Пока война, ладно, но после… Не поедут высококвалифицированные в глушь, будут считать за ссылку и всеми силами пытаться удержаться в Москве и Ленинграде. Опять же опыт есть и прецеденты. Я отчего про Архангельск и вспомнил…

– После Победы, Лаврентий, возможно и то, и другое. И Молотовск расцветет, и Архангельск наукоградом сделаем. Когда станем сильной державой – богатой державой. Ну а пока… Войну бы нам выиграть, быстрее и с меньшим уроном! Еще что-то?

– Да вот, по объекту «Кукуруза». Копает. Что будем делать?

– То есть как «копает»? Где он ресурсы взял? Мы ж ему отказали. Он что, трудовую повинность ввел, абсолютно незаконно? А финансирование?

– Как ни странно, все законно, товарищ Сталин! Если коротко, то в Среднюю Азию сбежало множество уголовного элемента, «Ташкент – город хлебный». Вот «Кукуруза» и организовал массовый отлов оного с трудовым перевоспитанием. А также договорился с узбекскими и таджикскими товарищами – нет, никакого контрреволюционного сговора, мы все отследили, с кем, о чем, исключительно о посылке этого же нетрудового элемента из упомянутых республик. А заодно устроил облаву на кочевые племена, которые в Туркменистане еще есть, изымая работников мужчин.

– Так он у нас еще одно восстание басмачей спровоцирует! С этим надо кончать, Лаврентий. Постой, а кто составлял и утверждал проект? Инженерные сложности: уклон канала, расход воды, поглощение грунтом, не говоря уже об изыскании трассы с учетом рельефа местности? Я не инженер, но вот по Беломору что-то такое помню. Кто проект делал?

– Мне про это ничего не известно, товарищ Сталин. Как и о существовании проекта как такового.

– Так как же он без проекта, без науки, копает?

– Так и копает. Наверное, по компасу.

– С этим надо решительно заканчивать, Лаврентий. Работы прекратить, незаконно привлеченных разогнать по домам, или что у них там, в пустыне Каракумы. Ну а прочая рабсила… Ты говорил, что тебе она нужна для «Рассвета», сырье копать? Тем более что там недалеко.

Полуостров Мангышлак.

Будущий объект «Ашхабад-49» (добыча урана)

– Становись! Так, бывшие воры, жулики и прочие тунеядцы! Советская власть дает вам возможность своим трудом во благо социализма искупить бесславное прошлое. А первое правило социализма: кто не работает, тот не ест! Что лыбишься, я к тебе обращаюсь, рыло в первой шеренге! Да насрать мне, что ты «в законе», если не будешь работать, как все. Ямы вон там всем видно? У местных это называется зиндан. Вот суну я тебя туда, суток на двое, и жрать не дам! Мало, посидишь еще. И тогда не захочешь работать, сдохнешь, там и закопаем. Поняли, уроды?

Значит, так, вы будете тут работать, строить… В общем то, что Отечеству надо. Приказы инженеров исполнять, как мои. Пререкание, неподчинение, да и просто неусердие – снимается половина пайка. Повторно – в яму! Так что работать по-стахановски, план – долг, перевыполнение – честь! Раньше построите – раньше решать будем, что с вами делать: кто хорошо работал, освободим.

Бежать не советую. Тут на триста километров вокруг ни пищи, ни воды, ни жилья, найдут после кости ваши в пустыне.

Вижу, вопросов нет. По бригадам разбиться! Разобрать инструмент! За получением заданий разойдись. Бегом!..

– Слышь, Седой, ты что, ссучился, что ли? Копаешь, и копаешь. Западло это для вора – по легавской струнке ходить. Вот брошу сейчас и на! Хоть бейте – а работать не буду!

– Заткнись, Ржавый! Понты для девок на хазе оставь. Снимут с тебя полпайки, что делать будешь?

– Ну, как-нибудь с голоду не помру! Кормят тут, смотрю, нормально, и на половине можно на нарах валяться!

– Так норму-то с тебя никто не снимет, Ржавый! И хрен ты на полпайке ее выдашь, хоть жилы рви! Неделя, две, и ты уже доходяга полный, а там и спишут тебя по актировке. Как там в песне: «…начальник, не в силах я норму давать, сказал уркаган конвоиру». А чем кончилось, помнишь: «…ему подписали убытия акт и скинули тело в могилу». И это, если из-за тебя всей бригаде пайку не урежут, а они могут, ну тогда, Ржавый, после отбоя лучше сам удавись, не доживешь ты до утра! Или подыхай, но норму обеспечь, или ты покойник. И никак иначе, поверь бывалому человеку.

– Ой, бля, не могу больше!

– Да заткнись ты, цуко! Конвоир идет!

– Да что он понимает, чурка таджикская! Во, пялится, совсем как человек. Ой! А-а-а! За что бьешь? Фу… ушел… Ох, е!

– Зубы целы? Это ничего, Ржавый, ты Бога моли, чтобы он не доложил. Снимут с тебя полпайки, и привет.

– А я что? Я работаю! Вот нерусь поганая, как дерется больно! А я ведь его помню! На канале он с нами вместе киркой махал. А теперь выходит, нас сюда, а их в конвой? Не ценит у нас власть русского человека, Седой, гнобит почем зря. Ну а эти – небось раньше один халат имел, и тот драный, теперь гордится, что сапоги казенные выдали и винтарь, рад стараться! Таджикоузбек поганый!

– Тебе-то какая разница, таджик он или узбек!

– Так не отличаю я их. Нерусь и есть нерусь.

– И никто их не отличает, Ржавый. Когда тут восемнадцать лет назад национальное размежевание делали, так национальность писали от балды. Кого запишут в узбеки, кого в таджики, всем по барабану. Ну не было никогда таких стран: Узбекии или Таджикии, а значит, нет и такого народа. Племена тут всякие болтались, а как они себя называли, хрен их разберет!

– Басмач небось бывший. Нашим головы резал для своего курбаши. У-у, сука!

– Тебе, Ржавый, повезло еще, что в Карлаг не попал. Там вообще додумались, братва сообщила, «петухов» бывших надсмотрщиками поставить! Представляешь, как они лютовали, зная, что за неусердие их обратно в барак?

– Да ты что, Седой? Быть такого не может! Мы же…

– Что мы? Бунт против Самого поднимем? Так может, он того и ждет, чтобы… Указ два-одиннадцать, от второго ноября, что нет больше никаких рецидивистов. И если ты третий раз попался, все равно по какой статье – вышак! Даже если ты на воле, в авторитете, дела разруливаешь, и это уже преступление, приравненное к бандитизму! О «классово близких» вообще забыть. А что будет, когда новый УК примут. Говорят, в нем предусмотрено будет даже за разговор «по фене» на публике или «восхваление уголовной жизни», ну не знаю, пугают, может…

– Пугают, конечно. С чего бы это вдруг?

– Надейся. Знаешь, как я впервые попал? В Питере был такой «Союз советских хулиганов», в начале двадцатых, честно, не вру. Как было: идем мы, рабочие парни с окраин, после честно отработанной смены, а навстречу чистенький такой, в шляпе – нэпман. Ну и мы ему в рыло, карманы вывернем. Часы, бумажник заберем на дело мировой революции и в пивную. Или мамзелька расфуфыренная, мы к ней: «Барышня, не желаете нам стакан воды, как учила товарищ Коллонтай? И ведь все про нас знали, и милиция в том числе… Но смотрели так, сквозь пальцы, «классово близкие». И вдруг, в двадцать шестом… раз, и нету! Всех сразу сгребли, причем не по уголовной, а по контрреволюционной статье. Вот так я и покатился, а ведь слесарем был на Адмиралтейском, думал после на инженера пойти учиться. Эх! Вот и сейчас так же. Решил Сам, что уголовных больше быть не должно, или завязывай и кайся, или сдохни[42].

– Быстрее копаем – вертухай идет!

Ретроспектива. Два месяца назад. Москва, Кремль.

И снова товарищ Сталин

Так, товарищи ученые, академики, светила отечественной науки, можно сказать. Родина и партия вам доверие оказали, а как вы оправдали его?

Кто доказывал, что алмазов в СССР быть не может, геологические условия не те? А это что: образцы, добытые в Якутии, близ реки Вилюй. Можете посмотреть, оценить, прочесть сопроводительные бумаги. Алмазы, сопутствующие им минералы, образцы породы. По всем признакам – коренное месторождение, кимберлитовая трубка… и есть основания считать, не единственная.

Теории это, конечно, хорошо. Только советскому народному хозяйству не теории, а полезные ископаемые нужны.

Вы, наверное, спросить хотите, отчего некоторые известные вам товарищи отсутствуют? Так они теперь нам совсем не товарищи, поскольку, как оказалось, не только упорствовали в отстаивании своей неправильной теории, но еще и доносы написали на своих оппонентов, обвинив в троцкизме честных советских ученых, которые утверждали, выходит, абсолютно правильные вещи. К сожалению, партия и советская власть не сумели тогда разобраться, а мерзавец Ежов, по воле своих империалистических хозяев, был лишь рад ослабить экономическую и военную мощь нашей Советской страны.

Но мы умеем также признавать свои ошибки. Честным советским ученым, несправедливо обвиненным, была дана возможность делом доказать свою правоту. Результаты их экспедиции вы видите здесь. И справедливость будет восстановлена. С этих людей уже сняты все обвинения, возвращены права, награды и должности. Ну а с клеветниками – по законам военного времени. И органы еще разберутся, были ли их действия следствием всего лишь эгоистического карьеризма или прямым вредительством по наущению иностранных государств, желающих ослабления СССР.

Я знаю, что некоторые из присутствующих здесь промолчали тогда, при утверждении лжетеории, при обвинении товарищей и коллег. Следует ли это считать за отсутствие принципиальности, несовместимой со званием коммуниста?

Отныне использование в научном споре политических обвинений будет расцениваться строго отрицательно. Иначе самые бредовые взгляды можно оправдать, что оппонент – троцкист, уклонист, что там еще. Так и до средневековья недолго опуститься, вместо выяснения истины обвинить несогласного в ереси и на костер!

Как говорят классики марксизма, единственный критерий истины – это практика. Родина и партия готовы дать вам шанс делом доказать свою приверженность идеям коммунизма. После чего партией и правительством будут сделаны окончательные выводы.

Здесь – сведения о наличии полезных ископаемых на территории СССР. Некоторые из месторождений, возможно, нам известны. Советское правительство и Государственный Комитет Обороны сейчас интересуют те, которые присутствуют здесь, но не нанесены на ваши карты. Вам надлежит разобраться с этим – точная привязка к местности, оценка запасов. Обратите внимание на помеченные особо – нужда нашей оборонной промышленности в этих элементах настолько велика, что разработка должна быть начата в самое ближайшеевремя.

Партия ждет от вас результатов. И постарайтесь на этот раз ее высокого доверия не обмануть!

Вице-адмирал Тиле Август, «Адмирал Арктики»

Какая к чертям Арктика? Тут бы Норвегию удержать. В Нарвике настроение самое паническое. Если русские всерьез захотят и сюда, остановить их будет нечем. Причем и офицеры моего штаба, и сухопутные – единодушны. Нарвик долго был глубоким тылом, тут не было большого военного контингента.

Успокаивает то, что русские, как показывают последние события, не будут гробить своих солдат в лобовом штурме. Сначала они отрежут нам снабжение, а когда у нас не останется ни боеприпасов, ни продуктов, возьмут нас почти голыми руками. Но пока что особого террора на коммуникациях не заметно, хотя вчера русская подлодка уже утопила транспорт в нашей зоне.

И паника, похоже, не только у нас. Группенфюрер Рудински, после каждого нашего поражения с бешеным усердием искавший мифических «русских шпионов» в моем штабе и каким-то чудом не утонувший возле Киркенеса, – жалко, что г… не тонет – после побоища наконец вылетел в Берлин, соизволив избавить нас от своего невыносимого присутствия. Слухи ходят, что он даже арестован, но никого взамен не прислали. Если даже его, доверенное лицо рейхсфюрера, то сколько же стоит моя голова?[43]

Еще одну ошибку мне не простят. И что у меня осталось – мелочь конвойная да остатки Одиннадцатой флотилии. Еще три субмарины – U-212, U-586, U-592 – пропали у наших берегов… тогда еще у наших… за несколько дней! Боевой дух оставшихся экипажей упал ниже точки замерзания. «Папа» Дениц все ж берег людей. При вражеской активности он перебрасывал лодки в спокойную зону. Ведь не все ли равно, в каком море потоплено судно, уменьшив тоннаж противника?

Так и поступим. Ведь наверняка русские подготовились топить наши субмарины, посланные на перехват «девятнадцатого» конвоя? А мы перехитрим их, туда не пойдем! Пока, слава богу, нет прямого и недвусмысленного приказа, за которым последует разгром и моя отставка, если не хуже.

А вот из Атлантики с успехом вернулась U-622, с двумя победами! Это, конечно, не «жирные годы», но на фоне остального хоть что-то.

Значит, поступим, как «папа» Дениц. Все боеспособные лодки в Атлантику! Англичане тоже, конечно, не сахар, но до того, что творится на Севере, им пока далеко.

И если поступит приказ идти на «девятнадцатый» – можно железно оправдаться, что все наши лодки в море.

Топим британцев.

Берлин, кабинет рейхсфюрера СС[44]

– Ну, здравствуй, Руди!

– Здравствуй… Генрих или герр рейхсфюрер? Как положено обращаться арестованному?

– Руди, ты же знаешь, что я в этом не участвовал и был против. Но так сложились обстоятельства…

– Ну, раз ты меня вызвал не на допрос, значит, я для чего-то тебе нужен?

– Не только мне. Я хочу дать тебе шанс. Своей властью привлечь для расследования как эксперта, невзирая на твой пока что официальный статут подследственного.

– Интересный юридический казус.

– Слушай, как это будет оформлено бюрократически, мое дело!

– И чем тебе может помочь бывший, очень хороший сыскарь, оказавшийся безнадежно плохим моряком?

– Тем, что станет выполнять свои прямые обязанности, – займется отловом русских шпионов.

– Что, их уже несколько?

– Боюсь, что да, Руди. Мне кажется, мы имеем дело со второй «красной капеллой». Причем как бы еще не более разветвленной и пустившей корни глубже, чем та.

– Конкретно?

– Утечка информации оперативного и стратегического характера. Такая информация просто не могла быть у неопытного агента. В результате – удивительно точные и своевременные действия русских.

– Дозволено ли мне будет ознакомиться с материалом? И почему, кстати, я?

– А тебе не хочется ухватить птицу за хвост, первым вытянув кончик ниточки? Найди мне выход на эту организацию, Руди, благодаря которой русские непонятным для нас образом стали играть «на опережение». И ты будешь полностью реабилитирован. Чего, поверь, искренне хочется и мне.

– Ладно. Давай конкретно.

– Ну, поскольку я пока еще полностью отвечаю за флот рейха, то непосредственно в моей и твоей, Руди, компетенции только один случай. Разгром нашей флотилии на Ладожском озере двадцать второго октября.

– А у нас там есть флотилия?

– Руди, знаешь правило: «У победы множество отцов, у поражения ни одного». И эта флотилия как раз тому пример. Это вообще была не наша епархия. Формально она подчинялась люфтваффе, а более трети кораблей и личного состава составляли финны и даже итальянцы.

– С каких это пор корабли у нас стали летать?

– Плавучие зенитные батареи, сто сорок четвертый дивизион – так числится в документах. Так бы все и осталось, если бы там нам сопутствовал успех. После разгрома Толстый Герман задним числом перевел свою собственность на меня. Хотел подстраховаться, впечатленный, как поступил фюрер с Редером, а заодно сделать мне мелкую пакость. Ну, это наши разборки, в которые тебе лучше не влезать.

– Так что же случилось на Ладожском озере?

– В ночь на двадцать второе наша флотилия, практически полностью, в составе тридцати кораблей, в том числе одиннадцать паромов «Зибель», имея на борту батальон десанта, подошла к русскому острову Сухо в южной части Ладожского озера. Этот остров расположен исключительно удачно, и при его занятии и установке там гарнизона с батареей можно было бы полностью сорвать русские перевозки по Ладожскому озеру в осажденный Петербург. По нашим сведениям, полностью подтвержденным, на острове находилась русская батарея – три орудия, до шестидесяти человек. Наших сил оказалось достаточно.

Всего через двадцать минут после появления флотилии в виду острова последовал массированный русский авианалет. Это говорит о том, что их самолеты были в полной готовности, с подвешенными бомбами, только ждали сигнала. Несмотря на потери, флотилия отважно пыталась выполнить поставленную задачу, высадить десант. И тут оказалось, что на подходе к острову выставлены мины и скрытые под водой противодесантные заграждения. А в том районе уже были русские канонерские лодки – шаланды, но с очень мощными орудиями. Они ждали за горизонтом, севернее, отрезая нас от наших баз! Короче, из тридцати наших судов ушло лишь два, и это были катера, «Зибели» пошли на дно все, как и десант.

– Дай-ка посмотреть… Вижу, флотилия отнюдь не блистала боевой подготовкой. «Несмотря на то что никакого противодействия противника не было, корабли в темноте практически потеряли друг друга из виду, часть их столкнулись, о поддержании строя не могло быть и речи, поэтому срочно вернулись в Сортанлахти». И о другом выходе: «… паромы сталкивались друг с другом в темноте, теряли какую-либо взаимную связь и возвращались постепенно поодиночке или группами к рассвету на свою базу, причем отбившимся катера KM должны были всю дорогу помогать, разыскивая паромы и возвращая их на правильный курс». А это нападение на остров Сухо было уже третьим по счету! Два предыдущих похода окончились безрезультатно, при том что противник не оказывал никакого сопротивления. Тебе не кажется, что при таких условиях поражение могло быть предопределено, без всяких шпионов?

– Именно «при отсутствии противодействия» – те две попытки. А к этой русские готовились и знали! Как иначе объяснить столь быструю их реакцию, авиаудары и корабли в районе боя? Выжившие утверждали, что русская авиаразведка никак не могла обнаружить их при переходе и даже если не так, с чего русские могли решить, что нашей целью является именно остров Сухо, а не высадка тактического десанта где-нибудь у Кобоны?

– Из того, что ты сказал, выходит, что мы прежде уже дважды пытались захватить этот же остров. И теми же силами. У кого-то в русском штабе хватило ума сообразить, что мы можем дважды наступить на одни и те же грабли.

– Те две попытки русские не заметили.

– Тогда… может быть!

– Постарайся, Руди. Я согласился принять у Толстяка это обремененное долгом наследство по единственной причине, увидев, что за этим делом может стоять шпион, связанный с теми, кого мы ищем: ухватив за кончик, размотаем весь клубок. И в этом ты мне поможешь, если русский шпион в штабе флотилии или сухопутного командования. Найди мне его, Руди. Проверь всех, кто знал об операциях и мог передать информацию русским. На время этой акции ты получишь полномочия моего личного представителя. И можешь не стесняться: от флотилии по сути остался один штаб. Сухопутные и люфтваффе формально нам не подчинены, но с моим мандатом тебе никто не будет возражать! В этой папке ты найдешь еще описания подобных случаев у сухопутных. Кстати, один из них произошел там неподалеку, подо Мгой, еще в августе. Рота тяжелых танков с опытными экипажами, присланная на войсковые испытания, попала в подготовленную русскую засаду, причем три машины – новейшие, секретные! – достались русским в трофеи. Вряд ли ты окажешься южнее Ладожского озера, но если все же такое случится, поинтересуйся и этим случаем. Действуй, Руди, и добудь мне этого шпиона и свое прощение!

– Яволь, герр рейхсфюрер!

От Советского Информбюро. 24 ноября 1942 года

На Ленинградском фронте на одном из участков наши войска успешно форсировали реку Нева. Захвачен важный опорный пункт врага, уничтожено 1023 немецких солдата и офицера. Наши бойцы ведут успешный бой за расширение плацдарма, развивая успех. Артиллеристами Ленинградского фронта подавлен огонь девяти вражеских батарей. В воздушных боях сбито 13 немецких самолетов.

Контр-адмирал Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Воронеж». Молотовск, у стенки завода

Все еще стоим у стенки, готовимся к докованию.

Если вы считаете, что это просто – завел корабль или лодку в док, закрыл ворота и выпустил воду, то вы крупно ошибаетесь. Важно ведь не повредить винты и рули, а также корпус, который теперь всем своим многотысячетонным весом не плавает, а опирается на сравнительно малую площадь кильблоков[45]. А ремонтировать наружную обшивку, резиновое покрытие, антикоррозионные протекторы, не говоря уже о рулях и винтах, – это и в нашем времени было порядочным геморроем.

Потому для корабля любого типа составляется карта докования, определяющая, согласно профилю его днища и распределению веса, как ставить кильблоки. Если только у вас не плоскодонная баржа, для которой это не требуется, по понятной причине. И до того надо выгрузить все лишнее, а особенно боекомплект. Хорошо хоть хранилище под наши боеприпасы наконец достроили.

А процесс глушения реактора, это ведь не просто рубильник повернуть! Остаточное тепловыделение будет таким, что еще двое суток после требуется непрерывно подавать извне воду в четвертый охлаждающий контур, да и после делать это периодически, внимательно контролируя температуру. Не дай бог, упустим, тогда мини-Чернобыль обеспечен! А значит, на доке должно быть все это предусмотрено, с резервированием мощности и дублированием всех систем, и проверено с двухсотпроцентной гарантией.

А те же кабели берегового электропитания – смонтировать на доке все то хозяйство, что сейчас связывает нас с причальной стенкой? Тем более что сейчас холодно, а значит, чтобы вода в заборной арматуре не замерзла, греть придется, а это какой расход электроэнергии?

Так что не удивляйтесь. Неделя уже, как мы на завод пришли, и все еще у стенки, на плаву.

Товарищи ученые с инженерами к работе уже приступили. Настраивают свои приборы, тут и рентгеновский аппарат для контроля сварных швов, само по себе уже изобретение! А еще есть спектроскопы или что-то вроде того, для определения химического состава материала, и еще куча всяких приборов и стендов, созданных специально под нас. Лишних вопросов не задают, все по теме. Как все замаскировали в НКВД, не представляю, поскольку отдирать шильдики с датами от всего оборудования на борту было делом бесполезным.

И вообще, если верить товарищам конструкторам, в советском судостроении мы произвели такой же эффект, как в начале века знаменитый «Дредноут», после вступления в строй которого год или два ни в одной стране мира не было заложено ни одного линейного корабля, потому что все старые проекты сразу морально устарели, а новых еще не разработали. Не знаю как для всего мира… Надеюсь, секрет мы сохраним. Но вот у нас в Союзе точно во всех новых проектах кораблей и лодок будет учитываться опыт «Воронежа». Если учесть, что в той истории наша промышленность до мая сорок пятого не строила больших судов, лишь завершала постройку судов, заложенных до войны, то поворот выглядит слишком резким, но время еще было. Тем более что новое – это не только затраты, но и немалая экономия, и повышение боевых качеств.

Тот же сборочно-сварочный метод секционной постройки обеспечил огромный рывок в судостроении, снижение и времени и затрат. Теперь значительная часть корпусных работ проводилась не на верфи, а в цеху, под крышей, независимо от близости завода к морю. А стапеля, самое узкое место, служили лишь сборочными площадками. Да, предъявляются много большие требования к качеству сварки, к точности изготовления деталей, к качеству материала. Но это все равно придется осваивать, если не хотим безнадежно отстать.

В нашей истории первыми кораблями, построенными по новой технологии, стали эсминцы «проект 30-бис», семьдесят единиц, всего за пять лет, с сорок восьмого по пятьдесят третий. Почувствуйте разницу: довоенных «семерок» и «семерок-у» было сделано лишь сорок шесть за десятилетие. И это при острой необходимости восстановления народного хозяйства, порушенного войной. При том, что сами моряки признавали «тридцатки» морально устаревшими: ухудшенный «Флетчер» – неуниверсальная артиллерия, слабое ПВО, котлы и машины хотя и надежные, но довоенного типа, тяжелые и неэкономичные, но «из-за отсутствия более современного проекта, для поддержания судостроительной промышленности и обновления состава флота» было решено строить именно их. Справедливости ради надо заметить, что моряки наши эти корабли любили. Надо полагать, оттого, что воевать им не довелось, а для показа флага в мирное время они подходили вполне. И в строю «тридцатки» оставались до конца семидесятых, но в конце службы исключительно как корабли артиллерийской поддержки сухопутных войск, и опять же на маневрах. Ну не нужны канонерке торпедные аппараты и ход тридцать шесть узлов! А вот броня, хотя бы против полевых калибров, очень бы не помешала.

Первыми по-настоящему боевыми эсминцами после войны у нас были «пятьдесят шестые», построенные десятилетием позже, получившие и универсальный главный калибр, и энергоустановку на высоких параметрах, и современную радиоэлектронику. Теперь же именно они займут место «тридцаток», поскольку данные с компа Саныча – это, по сути, эскизный проект: общее расположение, все основные технические решения. Конечно, что-то из оборудования воспроизвести не смогут. Однако это не страшно. Подгоним после, при модернизации, а «пятьдесят шестые» модернизировались позже. Даже первые наши ракетные корабли. У них снимались обе орудийные башни, ставились пусковые, полностью заменялась электроника. Ну а составить на основе эскизного технический проект, где будет расписан процесс постройки, с учетом возможностей конкретного завода, – это совсем не то, что начинать проектирование с нуля. А уж заранее знать конечный результат – это мечта любого разработчика-конструктора.

Так что мне скучать не приходится. По вечерам в свободное время пишу. То, что условно назвал «заметки на полях» к материалам по кораблестроению, которые мы передали Кузнецову. Думаю, что будет, когда дойдет до тактики. С этим сложнее, у нас не было морских войн, если не считать таковыми Фолкленды и индо-пакистанский конфликт. Ну а никакие учения реального опыта не заменят.

Весь в делах, весь в делах… Помните, как тогда, в Атлантике, только провалившись сюда, мы старались, чтобы люди верили, дрались, до конца этого похода выполнили задачу, сделали что могли. Пусть будет отходняк, ломка, осознание того, что дом, семья, привычный мир остались где-то в бесконечности, но после, когда придем.

И вот это «после» наступило. Пришли, сделали что могли, потратив почти весь боекомплект. Сделали столько, что можно гордиться. Историю изменили, видно уже невооруженным глазом. Да и просто сколько наших в живых осталось? А сколько среди них будет талантов, ученых, изобретателей, художников, писателей, да просто хороших людей? И каких детей они воспитают?

И сразу начались проблемы. Поскольку держать в строгой узде экипаж корабля, стоящего в базе, а тем более на заводе, после тяжелой боевой работы невозможно в принципе. У кого-то точно крышу сорвет… И авария, как на «Нерпе», это еще меньшее, что может случиться.

А подводник на берегу – это разговор отдельный. Сначала, конечно, адаптация, ну нам легче, все же не все месяцы неба не видя и воздух исключительно из вентиляции, и Диксон был, и Северодвинск, и Полярный. Но все равно самые первые дни «команду усталую берег покачивал». Ну а потом – женщины, вино, домино! Пират, вернувшийся из набега с полными карманами дублонов, та же самая психология.

Женщин тут много. И на заводе те же малярши, подсобницы, уборщицы. Да и не только. Мужиков многих на фронт забрали, кем заменить? Так даже ППСницы, милиционеры патрульные женского пола, тут обычное дело. А о всяких связистках, медсестрах и прочих тыловых вообще молчу.

Мы – орлы! Гвардейский экипаж – звание гвардейского корабля нам официально утверждено. А это, помимо прочего, и льготные сроки выслуги, и увеличенное денежное довольствие. У всех поголовно грудь в наградах. Отечественная, обе степени как минимум. Звания опять же. Матросов нет вообще, самый младший – это старшина первой статьи, по-сухопутному сержант. Что тоже немаловажно.

Ну и почет.

– С той самой лодки?

Тут даже «жандарм» Кириллов руками разводит, знает про нас весь «Севмаш», а значит, и город, что тут кроме завода есть? Кто-то кому-то сказал, лучшей подруге под большим секретом… и понеслось. Заметил, кстати, разницу мужской и женской логики. Если мужика явно предупредить – это секрет, так что никому, то, скорее всего, слово сдержит – намеренную подляну я не рассматриваю, эту уже по части особистов. А вот у женщин обычное дело: «Ты рассказала про это? – Конечно нет, я ведь не знала, что это секрет». Проверено опытом, и моим, и знакомых.

Короче, постоянно часть экипажа неизвестно где. Нет, после отбоя понятно, по береговому расписанию, одна вахта всегда на корабле, ну а остальные… В восемь подъем флага, развод по работам, и до восемнадцати, когда всем свободным сход на берег. Поскольку жилья на берегу пока что нет, то кому не повезло, в течение ночи возвращаются на «Воронеж». Ну а счастливцы – лишь к подъему флага. Так ведь и днем случается. Или придумывают себе предлоги, срочные дела, по заводской надобности, или просто испаряются, волшебным образом делаясь невидимками для вахты у трапа. Благо многие красавицы северодвинские здесь же на заводе и работают. Хорошо хоть до полного маразма не доходит, как у Веллера в рассказе про морской парад.

И повторяю, гайки перекручивать чревато, резьбу сорвешь! Дома бы проблемы такой не было – сменный экипаж, отдых, санаторий. В девяностые, при Борисе-козле, правда, всякое бывало.

Поневоле приходится и политиком быть. Чем командир, даже очень хороший, от политика отличается? Колчака вспомните, не киношного, а реального. Как очень хороший комфлота оказался никудышным правителем. Это каким местом надо было думать, чтобы в Сибири, где помещиков отродясь не бывало, говорить о будущем награждении своих верных сподвижников землей? А зверства при взымании «продразверстки» и усмирении недовольных крестьян, после чего толпы убежавших в тайгу «зеленых» вмиг стали красными партизанами?

Разница в том, что над командиром – лишь выполнение поставленной задачи и Устав. А думать, как к этому отнесется личный состав, это дело второе. Обязаны подчиниться и исполнять, и у любого командира это в подкорке. Для политика же все с точностью до наоборот. Вы бы голосовали на выборах за того, кто заявит, я сделаю из вас славную нацию и великую державу, но из вас, электората, при этом погибнет пятьдесят процентов? Ну даже десять. Или пять. Все равно – много.

Приходится прессовать командиров БЧ. А те – комдивов и групманов. Ключевой момент: ты должный порядок в своем заведовании обеспечил? Если да – закроем глаза на твои похождения в свободное от вахты время. Если же нет – хрен тебе, а не берег, пока не устранишь! И все патрули проинструктированы. В случае чего, морячков с К-25 не в комендатуру тащить, а сюда. Проштрафившиеся будут снег с причала мести, от стенки и до обеда. Исключительно по соображениям секретности, чтоб не держать в каталажке черт знает с кем, а вдруг сболтнут лишнего, особенно по пьяни?

Вот одного кадра в Архангельске поймали, а это тридцать камэ с гаком! Никакого дезертирства – Дульсинею свою провожал. После него новый порядок с комендачами и ввели, чтобы не возиться с допросами причастных и подписками о неразглашении. Ему втык, групману втык, а дальше? Местного за такое могли и на фронт, в штрафную роту, а с этим что делать?

– Да нет, тащ командир, у меня намерения серьезные, жениться хочу, да и не осталось там у меня никого. Ну и город глянуть захотелось, ведь архангельский я. Потомственный… Так точно!

– Ну смотри, только на бабушке своей не женись, случаем!

– А отчего, тащ командир, мы же историю все равно изменили, и не родня уже она мне, нет тут еще меня!

– Ты в школе учился, или тогда биологию уже не давали? Историю поменяли – но генетика никуда ведь не делась! И если у вас гены будут близкородственные, дети родятся уродами, вот почему такие браки и запрещены.

И пришлось, кроме шуток, нашего «жандарма» напрячь. Тем более что многие уже интересовались: а можно довольствие денежное, по здешним меркам очень даже ничего, родне послать? А где она, так ведь узнать можно, тащ командир?

Так что теперь НКВД занимается еще и поиском наших предков, по списку. И ради посылок, и во избежание, чтоб не было, как у Спилберга, в маму или бабушку влюбиться. Ну и конечно, для контроля, чтобы лишнего не болтать, все предупреждены!

Отец у меня не родился еще. Дед бабушку мою встретит лишь в сорок четвертом. А вот если я деда сейчас увижу, что я ему скажу?

А я где свою единственную встречу? Были у меня после Ирочки женщины знакомые и близкие, но серьезного ничего. В девяностые, когда и жрать нечего, и жить не на что, в воинских частях электричество отключали за неуплату, а нам зарплату по полгода не платили, где там семью заводить. Ну а если еще и дети? В двухтысячные получше стало, но в моду уже вошли «деловые», гораздо более предпочтительные женихи, чем моряк на казенном жалованье, дома почти не бывает.

Здесь же, я смотрю, защитники Отечества в большой цене, а о «деловых» и не слышно. Есть, конечно, всякие, завскладами, завмаги, завбазами, но они сидят тихо, как мыши в норах. Это, кажется, у Зощенко или у Ильфа с Петровым читал, как персонаж из этой братии говорит, на работе я курю «Беломор», а дома «Приму», и боже упаси перепутать! Так что познакомиться с кем-то женского пола не проблема, хотя не построили еще ресторан «Белые ночи», куда в нашем времени спешили мы непременно после похода и откуда после с прекрасной дамой под ручку уходишь, вечер проведя. Зато драмтеатр уже есть, и в доме культуры каждое воскресенье танцы по вечерам, причем с военным оркестром. Что интересно: при антинародном сталинском режиме эти дворцы и дома культуры в городах, клубы даже в последней деревне – святое дело, хоть и война. А при гуманной демократии в мирное время все эти очаги культуры закрывают как нерентабельные. Бутылка водки, и в койку, вот и весь тебе досуг! И все наши, включая Саныча, Петровича, Григорьича, случая не упускают, и еще у наших шик появился: на форму предков вместе с орденами знаки из иного времени нацеплять, «за дальний поход», классность и тому подобное. Выглядит как сюр, но запретов не слушают. Если мы корабль НКВД, мало ли какие у нас особые отличия могли быть?

В общем, женщины млеют. Прически, платьица, туфельки, очень даже ничего. Только чем наши предки не отличались никогда, так это излишней доверчивостью. Если непонятно, объясню. Вот сколько на того же Лаврентий Палыча грязи вылили, что он буквально с улицы хватал жен и дочерей всяких там шишек. Что уже странно, а чем ему пролетарки не подходили или контингент родственниц «врагов народа», которые уж точно проблем не создадут, зачем ему жены чинов – наркомов, генералов? Да и общался я с товарищем Берией. Нормальный мужик, серьезный. Чего в нем точно нет, так это понтов мелкой шпаны, вдруг вылезшей в князи, доморощенных «крестных отцов» районного масштаба девяностых. Не по чину это Берии, не по-королевски выходит. А вот другое чертовски похоже на правду.

Ведь что по должности обязан нарком внутренних дел и ГБ иметь: полную информацию! А что нужно для этого: правильно, агентура! И вот тут женщины, особенно жены чинов – не только не худший, но и часто единственный вариант. Ладно, допускаю, что с отдельными представительницами и «доверенные полковники», а то и сам Лаврентий Палыч имели и более тесные отношения. Но не это было главным. Ну а когда Берию «съели», всем этим дамам, далеко не простым, с немалыми возможностями и связями, было куда выгоднее орать про невинные жертвы маньяка с Лубянки, чем признавать, что они «стучали» на своих мужей.

А какое дело до этого лично мне? Самое прямое. При особом отношении к экипажу «Воронежа» какая вероятность, что случайное знакомство на тех же танцах окажется подставой НКВД, о которой я так и не узнаю? И даже признавая умом, что работа тихарей по большому счету необходима… Вот вам бы понравилось, если бы ваша жена писала на вас доклады Куда Надо, подробно расписывая, как, кто, что, где, о чем?

Вот именно. А посему, хоть мне и хотелось бы если не в том, так в этом времени обзавестить детьми и оставить после себя внуков, но для того надо так организовать знакомство, чтобы точно знать, что не подстава. Ну и естественно, чтобы она была лицом не крокодил, умом не курица и характером не рыба-пила. Где такую найти, если у меня сейчас на борту дел по горло?

Особо доверенные, Саныч и Петрович, о проблеме знали. И обещали посодействовать. Пока без результата.

А что будет, когда «Воронеж» в док наконец поставят? Сейчас хоть в каюте своей могу уединиться. Но вот как только схожу на берег, меня сопровождает вооруженный энкавэдэшник, даже на территории завода, в память о случае с пойманным британским шпионом. Товарищ Лазарев, это приказ: во избежание вашего похищения или убийства агентами Абвера, или даже наших союзников. Ага, появление переодетого «Бранденбурга» на улицах Северодвинска! Но вот когда лодка в доке, нас же в город переселят, от ворот завода недалеко. Смотрел уже помещения – экипаж в казарму, ну а мне, Петровичу, Григорьичу, всем командирам БЧ, отдельные апартаменты, у меня даже трехкомнатные, столовая, кабинет, спальня… Так со мной моего персонального телохранителя поселят? Достаточно того, что «стечкин» приходится постоянно таскать вне корабля, а он тяжелый, как гиря на ремне!

Ну что там еще… Товарищ старший майор на проводе? Ах да, уже не старший майор, а комиссар госбезопасности третьего ранга, повышение получил одновременно со мной. Товарищ Лазарев, если вы не слишком сейчас заняты, можем ли мы встретиться по важному делу? Где?.. Да тут на территории экипажа, – не путать с командой лодки. В данном случае экипаж – это воинская часть, которая как-то незаметно выросла вокруг нас в месте постоянного базирования, куда входили различные вспомогательные службы и объекты. Причем самыми первыми были электрики, ответственные за подачу на борт «Воронежа» электропитания с берега, со строго соответствующими параметрами. Почти одновременно добавились ПВОшники, не только зенитчики, но и взвод связи, ответственный за передачу информации с нашей РЛС в систему ПВО Северодвинска. Рота охраны НКВД. Медсанчасть. Автотранспорт. И куча еще чего-то, включая банно-прачечный отряд. Интересно, научников тоже подчинят, или они все же будут отдельно? Ну и мы будем жить там, когда «Воронеж» встанет наконец в док, – охраняемая территория, пропуска, КПП вроде примыкает к заводу, но не завод. Однако для шпионов сойдет за его расширение. А для своих запущен слух про формирование бригады строящихся кораблей – специальные сдаточные экипажи, ответственные за испытания; так и будет, но гораздо позже – пусть пока послужит «дымзавесой»…

Вешаю на бок «стечкин» и в сопровождении лейтенанта-телохранителя иду через завод. Это в каком году Сталин, напутствуя новоназначенного директора, назвал «Севмаш» «спящей красавицей, которую надо разбудить»? Кажется, в начале пятидесятых. Похоже, здесь это произойдет гораздо раньше, судя по бешеной активности. Если сравнить, как было в сентябре, когда мы впервые сюда попали, день и ночь! Строят новые и расширяют старые цеха, особенно башенный, тянут коммуникации. А фрицы пленные в качестве рабсилы, похоже, стали тут обычным делом, как вьетнамцы в восьмидесятые. Это что, все те же с «Тирпица» или уже из петсамских? Однако интересно, что тут строить будут. Помню из истории, что первыми полностью севмашевскими кораблями были «бобики» – большие охотники проекта 122, и случилось это лишь в сорок четвертом. Вспомните, что перед войной здесь замахивались на строительство двух линкоров, поймете, за что Сталин назвал завод «спящей красавицей». В войну здесь занимались исключительно судоремонтом и достройкой почти готовых кораблей, переведенных по внутренним водным путям – лодок типа «С», «Л», «малюток» пятнадцатой серии. А что тут сейчас?

На КПП экипажа уже ждет провожатый.

– А где Кириллов?

– Пойдемте, товарищ контр-адмирал!

Так это же наши будущие квартиры!

Поднимаемся на второй этаж. Открывает сам комиссар третьего ранга. Уже лишний ромб в петлицах. Приказывает товарищам охранять снаружи. И ведет меня в комнаты. А там… Это еще что такое? Вернее, кто такая?

Фемина, причем довольно красивая. Шатенка, стройная, рост выше среднего, по типажу как Ирочка – первая мою любовь. И еще похожа на Лизу Боярскую из «Адмирала», в стиле барышни прошлого века: прическа короной, тонкая талия, длинная юбка-клеш. Нас увидев, вскочила с дивана и, как мне показалась, хотела встать по стойке смирно. А вот глаза ее мне не понравились. Я видел такие у большаковских убивцев. Взгляд, как у снайпера через прицел. Ну да, барышни в НКВД не служат!

– Аня, ждите, – сухо бросил Кириллов. – Я введу Михаила Петровича в курс.

Мы прошли в кабинет. Товарищ комиссар плотно прикрыл за собой дверь.

– Итак, Михаил Петрович, позвольте мне рекомендовать вам младшего лейтенанта госбезопасности Смелкову Анну Петровну. Для исполнения обязанностей вашего помощника, секретаря и личного телохранителя. Если вы так тяготитесь открытой охраной, приставленной к вам.

– Я имею право отказаться?

– Нежелательно, Михаил Петрович. Поскольку Лаврентий Павлович одобрил. Теперь мне с ним объясняться, меня вы в дурацкое положение поставите, ей-богу. Да и Анечку жаль, пропадет ведь!

– Простите, а ее-то за что?

– Так ведь сама не захочет. Вы уж позвольте мне ее биографию вам рассказать, раз она, в некотором роде, моя протеже. Так вот, до двадцать второго июня ни в каких кадрах она не состояла: Ленинград, студентка, иняз, кстати, по-немецки она как по-русски говорит. Ну и комсомолка, парашютистка, ворошиловский стрелок – как многие у нас. Как война, так добровольно в военкомат. И попала вместо фронта в Школу. Парашютисток у нас много, а вот таких, чтоб за немку сошла или за фольксдойче, гораздо меньше. Была, кстати, знакома с той самой «партизанкой Таней», о которой Лидов расписал, в память о ней взяла ее имя псевдонимом. Была заброшена в Белоруссию, сначала к партизанам, затем в Минск. В сорок первом такие часто были расходным материалом. Считалось, что если хоть что-то сделать успеют, уже пользы принесут больше, чем затраты на подготовку. Время было тяжелое. Так вот она, устроившись в городскую управу и имея лишь пару имен вроде бы наших людей, сумела практически в одиночку создать сеть подполья! Информацию давала ценную, да и не только… Когда поближе познакомитесь, расскажет вам, если спросите, как она с товарищами сумела радиостанцию «Северок» вынести из здания гестапо, со склада вещественных доказательств. Или как угон нашей молодежи в Германию сорвали. Сначала списки уничтожили, а после успели многих предупредить – «слухи ходят, прячьтесь». Или как она самолично точный график железнодорожный добыла и партизанам передала. После чего под откос отправился десяток немецких эшелонов. Весенний провал, когда гестапо извело почти все минское подполье под корень, не только пережила, но и активно руку приложила к восстановлению сети. До сентября работала без провалов… И везучая, и смелая отчаянно… А спалилась глупо. В доме соседнем немец квартировал, чин какой-то в администрации. А у него сынок – мелкий, а тоже усвоил, что русские – недочеловеки. Ну и получил плюху от сына хозяйкиного. Он в рев, тут разозленный папаша с парабеллумом, а там еще дети наши были. Так «Таня» наша бросилась к этому фрицу и говорит: «Хотите – стреляйте. Но запомните, что в вас тоже завтра будут стрелять. И в вашего щенка тоже». Немец струсил, отпрыска схватил и в дом… Ну а Таню спешно выдергивать пришлось. Хорошо, что связной из отряда по случаю чистому в городе был… Так она и тут тихо уходить не захотела! Через полчаса ей в отряд. Проводник ждет… А она в кафе, где фрицы собирались, и незаметно сумку под столом оставила, перед тем как уйти. В той сумке была противотанковая граната с прикрученными гвоздями и химический запал на десять минут. Рисковала ведь страшно, если заметят. «Фройлейн, это не вы оставили?» Но везучая, черт! Семнадцать фрицев убило… К тому времени в отряде узнала, что ее родители в блокаду умерли. А я ведь знал их, Петра Васильевича и Франческу Карловну, оттого и рекомендовал Анечку в школу, еще тогда. Таня, как узнала о смерти родителей, так бешеной стала. Одно слово – снайпер партизанского отряда «Мстители». За месяц тридцать два немца, причем в пекло самое лезла, и хоть бы что. Так отчаянно себя вела, что командир отряда решил – пропадет. Жалко стало. Доложил на Большую Землю, а тут какой-то кадр счел, негоже подготовленную разведчицу в простых бойцах держать, и затребовал, с самолетом. А какая теперь из нее разведчица. Засветилась ведь она перед гестапо ярче некуда. В той же Белоруссии, да и наверняка не только, фотография ее теперь в любой комендатуре, в каждом отделе гестапо! Нельзя ей категорически в немецкий тыл, а требуют. И сама она рвется. Вот и думайте, что с ней будет, если вы откажетесь… А вот если вы согласитесь, дело другое. После того, что она узнает, к линии фронта ее близко не подпустят. Будет она при вас, на особом поручении, до конца войны, а там – или в мирную жизнь, или место ей найдем.

– Она знает?

– Пока еще нет. Но это дело недолгое. Согласие товарищей Сталина и Берии получено, подписку «ОГВ» я прямо сейчас ей оформлю и в курс дел введу. И уж поверьте, лишней она вам точно не будет. Сами после расспросите о всех ее талантах. Поскольку непосредственным начальником ее будете вы, а не я.

Так что молча сижу, смотрю, как наш «жандарм» Анечку в курс вводит.

А вышколили девочку крепко. Никаких там охов, ахов. Да как такое возможно! Да вы шутите! Ни слова в этом духе. Видно, она усвоила четко, что в Конторе не шутят. Только взгляд, сначала удивленный, а затем такой, будто рога или крылья на мне хочет найти.

И какой же из нее телохранитель? Ясно, что по опыту она скорее «кузнецов», чем «штирлиц», не только разведчик, но и боевик. Снайпер, и с короткостволом тоже обучена, надо полагать. Сообразительна, находчива, наблюдательна, если не спалилась. Вряд ли она на одном везении выезжала. А вот рукопашка, ножевой, скоротечные огневые контакты – это вряд ли. Общаясь с Большаковым, много я от него наслушался, на выучку бы ее к нему отдать, хоть на месяц! Ну а со спецификой охранника она точно незнакома, хотя представить, чего бояться, а как бы сама устроила нападение, это должна уметь. Однако и ее тоже никто опасной не сочтет, уступит в первую секунду, самую смертельную.

Правда, это лишь в наше время охранных контор развелось, как блох. И заправляют там нередко очень даже серьезные люди, прошедшие школу КГБ и выброшенные при Борьке за ненужностью. А в тридцатые-сороковые умели уже охранять, но исключительно самую верхушку, и были тонкости охраны первых лиц тем же уровнем «ОГВ», к которому даже в НКВД допускались немногие. Так что охраны, по-настоящему обученной, сейчас мало, и взять ее просто негде. Даже осназ готовят больше как охотников, волчар, чем как сторожей. Ну и уровень все же не конца века. По аналогии: в двухтысячном водить «членовоз» точно не взяли бы шофера самосвала, ну а в кремлевский гараж тридцатых – водилу-стахановца со стройки. Почему бы нет?

Да и повторяю, ну не верится мне в налет «Бранденбурга» на Севмаш. А вот людей надежных и которые не при деле сейчас – таких мало. Если «жандарм» прав, и нельзя никак Анечке за линию фронта, и знает он ее лично, даже родителей… Сам ведь, наверное, перед Лаврентием Палычем поручился за нее, а это тоже первостатейно. Ведь если она подведет, с Кириллова за это голову снимут. Вот только интересно, почему она на Ирочку похожа, внешне как раз тот тип, в моем вкусе, это совпадение или…

Я же фотки все еще тогда повыбрасывал, чтобы душу не травить… Хотя пара сохранилась, белые ночи на Дворцовой, год, кажется, восемьдесят девятый, там правда компания, и друзья мои ленкомовские с подружками, и мы с Ирэн сбоку. Я особо фотки не прятал, свои вполне могли видеть. Кто проболтался: Саныч или Петрович? Узнаю – репрессирую!

– …вам, Аня, предстоит особо ответственная задача, – тем временем говорил Кириллов. – Официально вы будете занимать должность главного делопроизводителя военной части номер… Ну чтобы у вас бумаги слишком много времени не отнимали, мы вам еще помощниц в штат дадим.

Помощницы, надо полагать, в звании сержантов госбезопасности? Симпатичные хоть, или крокодилов пришлют?

– …как говорит товарищ Сталин, «враг тайный много опаснее врага явного». Ну а во времена будущие говорили: «Избавь нас, боже, от таких друзей, а с врагами справимся и сами».

Ага, Борька и «друг Буш». Или в НКВД боятся, что мне какая-нибудь «Боннэр» попадется? Вспомнилось про нее, потому что информация про нее у Саныча тоже нашлась, ну как сорока, все из инета тащил, за каким чертом? Что-то там от вдовушки сахаровской. Где бы ни появилась, так гордится, что всегда была врагом правящего режима и боролась с ним, тайно и явно, как могла. Хотя воевала она на поезде госпитальном честно, но и тут подгадила: «Не за Сталина, не за Родину, просто выхода не было другого». Мне же эта пред-Новодворская запомнилась тем, что еще тогда, в девяностом, у меня вышла из-за нее драка с мордобоем, из-за которой я чуть из училища не вылетел, но обошлось.

За честь той недостойной женщины я не вступался, как раз наоборот. Торжество демократии… И вот, в компании одной кто-то стал распространяться про эту самую и про ее «подвиг». Кто помнит сейчас про «самолетное» дело семьдесят третьего, когда банда каких-то сволочей, желая удрать на «свободный» Запад, заговор устроила, собиралась самолет пассажирский в Пулково захватить… Оружием они запаслись, взрывчаткой, готовы были на все, «лучше умрем, чем будем жить в совдепии». Но КГБ не спало, повязали всех в аэропорту. В конце восьмидесятых книга вышла в серии «Чекисты», где про все это подробно рассказывалось. Так Боннэр, чего я тогда не знал, оказывается, активно защищала этих бедных-несчастных. Даже манифест их за бугор передала, чтобы там волну поднять.

Так я спросил, сначала мирно – в самолете том сколько посторонних было, людей наших, наверное, и женщины, дети тоже? Кому-то свободы захотелось… Моя воля – гнал бы я их туда поганой метлой, если хотят. Но людьми непричастными зачем рисковать? А если бы среди них ты сам был или твои родные, твои друзья?

А тут сразу крик. Дескать, свобода того стоит, эти герои хотели свободы для всех, на своем примере, не было у них выхода другого, за свободу надо воевать, а на войне всегда жертвы, каждый счастлив должен быть в борьбе этой свою жизнь отдать, а не просто на пенсии подохнуть. Ну если он не тупая имперская военщина с чугунными мозгами и устаревшим патриотическим мышлением: «мы – они». Или ты просто испугался, морячок, в штаны наложил от мысли, что летишь вот так, и тебя? И с такой армией мы еще кому-то грозили?

Ну я ему – в морду. Двадцать лет, кровь горячая, а головы холодной еще нет. В милиции мне популярно объяснили, как я не прав. У нас демократия сейчас, перестройка, Боннэр эта в героях и в самые верха вхожа, так что для тебя же лучше оформить как простую «хулиганку», выпили, повздорили. За «политику» ты точно из училища своего вылетишь, а так, с кем не бывает? Прочти – и подпиши.

Так состоялось столкновение М. П. Лазарева с реальностью. Нет, я и раньше знал, что не все в жизни так, как на плакатах. Но идея сама была свята. А если теперь оказывается, что сволочь гордится тем, что сделала, а закон ее защищает, это как?!

Вот тогда я подписался. Очень не хотелось быть отлученным от моря. Будущее, по примеру отца и деда, казалось мне ясным и прекрасным, не хотелось его ломать. Подписал, хотя сам после себя презирал. Таким вот был максималистом.

Но я не забыл ничего и не простил. При мне всю информацию Кириллову передали, особо отметив. Надеюсь, здесь эту предтечу Новодворской упрячут в солнечный Магадан, пока у нее там все зубы не выпадут. Ну это теперь не мне решать, а Тем Кому Надо.

Так что, напрасно товарищи беспокоятся. Прививку от демократии мне жизнь уже сделала, выработав стойкий иммунитет.

– …прошу отнестись с предельной серьезностью. Вокруг нас не только свои, не одни друзья. Конвой PQ-19 придет в Мурманск через два дня. Большая часть его не разгрузится там, а пойдет в Архангельск. С ним прибудут журналисты, о которых я предупреждал. Конечно, мы предложим им четко регламентированную программу, но вряд ли сможем не пускать их ни в какие другие места. Так что абсолютно реально и появление их в Молотовске. Учтите, что сейчас мы ни в коей мере не заинтересованы в ссоре с союзниками, тем более с США – это и вас касается, Михаил Петрович, и всей вашей команды. Знаю о вашем отношении к ним, и даже разделяю, но настоятельно прошу быть сдержанными. В то же время нам известно минимум о троих офицерах военно-морской разведки США, включенных в состав делегации. И не надо быть провидцем, чтобы понять, что именно вызвало их интерес. Так что о маскирующих мероприятиях стоит подумать уже сейчас. Как и о работе с личным составом.

Этого только не хватало – еще и шпионов! Что там у нас было предусмотрено, «дымовая завеса», ремонт после тяжелой аварии на подводной лодке с единым двигателем. За нас играет еще то, что никто не будет всерьез рассматривать версию «мы из будущего». В разведке, как и в полиции, на важных постах сидят здравомыслящие люди, и версии сверхъестественные привыкли отвергать с порога. Как и атомный реактор и боеголовки на корабле, которых нет пока даже в проекте у гениев из «Манхеттена». А значит, искать шпионы будут среди версий реальных и объяснимых. Если не получат самых прямых улик, а также если уровень болтовни не превысит закритическую массу.

Но вот тут «мониторинг» настроений и разговоров будет очень кстати. Причем именно с Аниным опытом собирать информацию «на косвенных» и по крохам, а также делать выводы. Тогда – Кириллов прав!

– …и в завершение, жилищный вопрос. Прошу!

А это когда успели сделать? Дверь в соседнюю квартиру, причем насколько я представляю, выходящую в другой подъезд. Комнат две, но по меркам этого времени, неслыханная роскошь, когда подавляющее большинство в городе живет в условиях «система коридорная». Это, надо полагать, Анечкины апартаменты: вроде и отдельные, но в то же время и нет.

– Так что заселяйтесь! И к вам это относится, Михаил Петрович, если пожелаете. А то непорядок, когда дома нет на берегу. Ну что ж, теперь я, с вашего позволения, откланяюсь, оставлю вас пообщаться наедине. Думаю, есть у вас, о чем поговорить. Например, о том, что в будущем нашем, каким бы оно ни было, остались такие же наши, советские люди. А вы, Аня, помните, теперь товарищ контр-адмирал ваш непосредственный начальник.

Вот он и ушел. И о чем только я буду разговаривать с Аней – этим чудом в перьях?

Капитан Гаврилов Василий. Правый берег р. Нева, напротив Восьмой ГРЭС

Ну разворошили мы муравейник! Причем с обеих сторон.

Что у фрицев сейчас творится, представляю. Целый полк ушел в расход. Но ведь и наши, мое личное впечатление, такого успеха не ждали!

Недаром ведь задача была поставлена: максимум и минимум. На войне это все же случается нечасто. То есть информацию свежую получить от пленных, к будущей операции «Искра», это уже хорошо. Ну а если удастся еще и за тот берег зацепиться, да не где-нибудь, а в господствующем пункте, так это просто идеально!

Но вот уверенности, что получится, не было. Сколько с обоими «пятачками» возились, сколько крови нашей это стоило? А тут вдруг: заказывали – получите?

Однако же за полтора года воевать наши научились. Клювом не хлопали. Надеюсь, что и наша доля в том есть: победный Боевой Устав. Время, говорите, пока еще в широкую практику введут, а вы учтите, что чтобы написать его, надо опыт собрать, обобщить, проанализировать, сколько времени на это ушло бы, которое мы предкам сэкономили? А цену этого опыта, что Уставы кровью пишут?

Ну и «Искра» все ж была уже почти готова. Так что войска в резерве, запас снарядов… все было уже в наличии. И расстояние сравнительно небольшое, и ветка железнодорожная, прямо вдоль нашего берега. И понтонные парки, рядом совсем, у «Невского пятачка». И переправочные средства.

А еще связь двадцать первого века. Так что на КП очень быстро поняли, что происходит, слушая наших буквально «в прямом эфире». Бригада морской пехоты и стрелковый полк, только в первом броске. Лодки по берегу к воде, на руках, бегом! Артиллерия, в готовность! К батарее стовосьмидесятимиллиметровых железнодорожных. Добавить еще. У них задача особая – давить дальнобойным и точным огнем тяжелые батареи фрицев. А по пехоте, по окопам, отлично работают новые минометы, сто шестьдесят миллиметров. Тем более что для них боеприпасов хоть залейся, в Ленинграде делают. Корпус чугунного литья, дешевый. Летят эти полсотни кило на пять километров, всю полосу прибрежную на том берегу простреливают насквозь, тем более что там не так много мест сухих. Сплошное болото.

В штабе нормальная рабочая атмосфера ограниченного дурдома. Бегают, орут, телефоны надрывают. И в то же время – делают дело. Еще один подошедший полк переправился на тот берег. Пополнить запасы, пока немцы не спохватились, благо что и складывать есть где, подвалы ГРЭС капитальные, их даже наши шестнадцатидюймовые снаряды раздолбать не могли. Везти теперь не пехоту, которой там пока достаточно. А средства усиления: станкачи, пэтээровцев, минометчиков. Миномет восемьдесят два хорошо в лодку влезает. И саперов отправить налаживать переправу. Трос натянули, там берег пологий, здесь откос крутой подорвали и танком обкатали, теперь сваи бьют.

Танки уже подошли – 152-я бригада. Как водится по штату, «сборная солянка», рота на КВ, рота на Т-34, рота на Т-60 однородного состава. Шестьдесят пять Т-34, будут по штату лишь после Курска в нашей истории, как здесь, не знаю. Ждут, пока для них будет готов мост, – «шестидесятки» можно на понтонах перебросить, а даже Т-34 так не получится, и буксировать нечем, и перевернется понтон при высадке танка, если берег топкий. Саперы стараются, себя не жалея. Течение быстрое – понтоны крепят на якорях. До рассвета, если получится перебросить КВ, фрицам останавливать их будет нечем. Нет у них тут развитой ПТО, по размокшим дорогам трудно быстро перебросить танки с узкими гусеницами, фаустпатронов еще нет, а наши уже научились взаимодействию танков и штурмовых групп. Не идеально, конечно, но все же… И учатся быстро, кто остается живым.

Эх, рискнул я все же. Вчера, еще при подготовке, рассказал и показал морпехам наши ПНВ и УКВ-рации с сигнатурами, сейчас же распорядился, своей властью, передать им несколько штук, исключительно командирам штурмовых групп. Результат отличный, судя по «прямому эфиру». Морпехи успешно зачищают берег слева от ГРЭС, до немецкого укрепрайона в Пыльной Мельнице, примерно там, где в конце века через Неву построят мост, и справа, уверенно продвигаясь к «пятачку». Оживающие огневые точки фрицев они умело давят огнем или забрасывают гранатами, а по серьезным целям или выдвижению организованных подразделений, обнаруженных в ночи, вызывают огонь тяжелых минометов. События развиваются стремительно, и все в нашу пользу. Разобралось ли в ней немецкое командование? Пока активного противодействия нет, не считая отдельных батарей или даже единичных орудий. И давить их пока что у наших артиллеристов, засекающих цели звукометрией, получается удачно.

Прибыли зенитки в дополнение к уже имеющимся. Прежде тут был пустой берег. Теперь же придется защищать переправу. Авианаводчик с рацией от истребителей прибыл тоже. Уже грузят зенитно-пулеметную роту, отправляют на ту сторону.

На том берегу разгорелся нешуточный бой. Морпехи, успешно продвигающиеся вправо, вдоль Невы, были встречены контратакой фрицев из Пятой горнострелковой, удерживающей «пятачок». Командиры штурмгрупп успели радировать, и минометы ударили на отсечение, не давая фрицам подводить резервы к месту боя. Больше помочь ничем не могли, опасаясь задеть своих. В ночи сходились врукопашную, стреляли в упор, дрались штыками, лопатками, ножами. Но сильнее был тот, у кого было больше ярости, желания победить. И, наверное, тот наш фильм, показанный морпехам, сыграл решающую роль. Горные стрелки тоже были вояки не из последних, не чета обычной пехоте. Но против морпехов, в эту ночь ставших берсеркерами, они выстоять не могли.

И наши с «пятачка», видя бой совсем рядом, вышли из окопов, ударили в спину фрицам. Это оказалось последней каплей – немцы побежали. Их догоняли, но не брали в плен. Свежему полку, переброшенному на тот берег, осталось лишь занять оборону. Берег напротив был наш – от будущего моста, на километр левее ГРЭС, до бывшего «пятачка», и в глубину до торфяных болот.

Успеют ли сегодня завершить переправу?

Пока фрицы не знают еще, что ГРЭС наша! Так как их узел связи достался нам вместе с командиром батальона, который эту «крепость» держал. И доложить наверх он не успел.

Сутки не спал. Но нельзя. Надо ситуацией воспользоваться – на все сто.

Вспомнить еще раз, что успел прочесть у Саныча. Какие у фрицев войска, где стоят, укрепления, коммуникации? Правда, там все относилось к началу «Искры», январь сорок третьего. Но не должно сильно отличаться, нет на то причин.

И допросить «в прямом эфире» пленных. Сюда везти их нельзя, а вдруг на ГРЭС снова из штаба фашистского позвонят?

Из книги Л. А. Говорова «На Ленинградском фронте» (Л., 1970)

Прорыв блокады Ленинграда – будущая операция «Искра» – был практически полностью подготовлен в ноябре 1942 года. Но природа внесла свои коррективы.

Немецко-фашистские захватчики не хотели уходить с ленинградской земли. Район Синявино – Мга – берег Невы, «бутылочное горло», отделяющее Ленинград от всей страны, было превращено ими в сплошной укрепленный район. На протяжении всего сорок второго года Красная Армия пыталась разорвать кольцо блокады. Легче было сделать это со стороны Волховского фронта. Там не требовалось преодолевать такую значительную водную преграду, какой являлась река Нева, проще было сосредоточить значительные силы, организовать снабжение. Но знал это и враг, потому там у него были самые сильные оборонительные рубежи, опирающиеся на Синявинские высоты, господствующие над плоской и открытой равниной.

Оттого новый план предусматривал нанесение главного удара оттуда, где нас меньше ждали – со стороны Ленинграда. Такие попытки тоже делались. Мы помним героизм защитников «Невского пятачка», где земля обильно полита нашей кровью. Но несмотря на неудачу, наш плацдарм на левом берегу сковал значительные силы немцев, что облегчало задачу. Нам предстояло наступать на достаточно широком фронте, через Неву, по льду.

В отличие от страшной зимы 41–42 года, следующая выдалась поздней и мягкой. В конце ноября, хотя ночью температура падала ниже нуля, до ледостава было еще неблизко. Возникшую оперативную паузу надо было использовать для лучшей подготовки наступления, сбора информации о противнике, тактических улучшениях позиций.

Левый берег Невы на том участке довольно высокий и крутой. Подъем на него техники был связан с большими трудностями. Ландшафт представлял собой прибрежную полосу, шириной от полукилометра до четырех километров, за которой лежали торфяные болота, не замерзающие даже зимой, – проход техники и значительного количества войск возможен был лишь в нескольких узких дефиле. Важнейшим опорным пунктом фашистов было здание 8-й ГРЭС, господствующее над местностью, окруженное земляными валами, соединенное узкоколейкой с железнодорожной линией возле Мги. К тому же это место было единственным, где берег был срыт и подходил для входа на него техники.

Общее положение на советско-германском фронте было уже в нашу пользу. Для операции нами были выделены силы, обеспечивающие двойное превосходство по числу дивизий – 20 против 10, семикратное по артиллерии, троекратное по авиации и десятикратное по танкам. Правда, значительную часть составляли легкие Т-60. Следует также отметить роль морской артиллерии (полигон и 101-я железнодорожная бригада), имеющую на вооружении пушки калибром от 130 до 406 мм, дальностью и точностью огня значительно превосходящие полевые артсистемы, что позволяло вести успешную контрбатарейную борьбу. Но особую благодарность пехоты заслужили новые 160-миллиметровые минометы, оказавшиеся очень удачным оружием. Немалое значение имело и то, что боеприпасы к ним производились в Ленинграде. Это позволяло «мин не жалеть». Именно тяжелые минометы массированным огнем сделали вдвое больше выстрелов, чем все остальные орудия калибром больше 100 мм, вместе взятые. Также с нашей стороны развертывание сил облегчалось наличием железной дороги, идущей параллельно берегу.

Непосредственным же толчком к проведению операции послужили два события. Еще в октябре в штаб Ленинградского фронта были переданы данные о противнике, точно и полно отражающие его численность, расположение, оборонительные рубежи и даже фамилии командиров частей, что интересно, из Москвы, а не от разведки фронта. Причем все бумаги с пометкой «заслуживает полного доверия». Рассказ о подвиге тех, кто сумел добыть эту информацию, еще ждет своего времени… Я же могу сказать, что эти сведения лишь иногда расходились с действительностью в мелочах. Именно они были положены в основу плана операции при ее разработке.

Также летом сорок второго в Советском Союзе принял боевое крещение подводный спецназ. В отличие от уже существовавших особых легководолазных отрядов, действующих, как правило, лишь против целей в воде – судов на якоре, причалов, мостов, – эти бойцы могли выходить на берег, где их не ждали, и выполнять практически все задачи разведывательно-диверсионных групп и войсковой разведки. Море или река были для них не преградой, а удобным путем проникновения во вражеский тыл. Боевой путь советского подводного спецназа начался с освобождения нашего Заполярья. Теперь настала очередь Ленинградского фронта. Причем эти новые приемы ведения боевых действий были пока малоизвестны фашистам, не выработавшим мер противодействия.

Операцию «Искра» иногда называют «спонтанной», «неожиданной», «импровизацией» даже в серьезных исторических трудах. Как командующий фронтом, заверяю, что никакая военная операция не может проходить без заранее и четко разработанного плана. Иначе она обречена на провал. Хотя некоторые интересные особенности, в других случаях не встречавшиеся, действительно имели место.

Следует учесть два обстоятельства. Первое: как я уже указал и повторяю, операция была практически полностью готова уже к ноябрю, хотя срок ее проведения ожидался минимум через месяц, с ледоставом. Второе: реальные возможности подводного спецназа тогда еще были неочевидны и лично мне, и командующим армиям, несмотря на его успешные действия в Заполярье. Поэтому при взгляде извне на развертывание событий возникает видимость импровизации, когда каждое последующее решение следует из сложившейся обстановки. А это не совсем так.

Было два «момента истины». Первый, когда было принято удачное решение провести «маневры», «генеральную репетицию», должную проверить работу штабов, взаимодействие сил, вскрыть недоработки хотя бы на этапе развертывания. Причем при обозначившемся успехе заготовка должна была немедленно «выстрелить» в реальность. То есть решение о развитии событий по одному из заготовленных планов действительно принималось «по обстановке». Но для реализации все было уже подготовлено, войска выведены на исходные, артиллерия на позициях, танки готовы к переправе, авиация на связи. Труднее всего было скрытно перебросить понтонно-мостовые парки. Были возражения, что при реальной операции позже противник окажется предупрежденным о наших действиях. Однако победила точка зрения, что возможность немедленно развить успех перевешивает этот риск, тем более что наши действия, без реальной переправы, могли также быть выданы за отвлекающие внимание от истинного места главного удара, на Волховском фронте.

Успешный захват пленных, без потерь, зато с большим уроном врагу, резко поднял доверие командования Ленинградского фронта к подводному спецназу. Но, повторяю: операция по захвату 8-й ГРЭС была уже спланирована, приказы отданы, войска и средства переправы готовы. Говоря языком шахмат, подготовка шла не по анализу текущей позиции, а с опережением на один ход. Например, именно в ночь на 23-е (а не на 24-е) на «Невский пятачок» были скрытно переброшены, воспользовавшись замешательством противника от применения огнесмеси, еще один батальон, а также дивизион 120-миллиметровых минометов с двойным боекомплектом. Это сыграло существенную роль в событиях следующих суток.

Также, именно утром 23-го был отдан приказ партизанам Ленинградской области резко усилить войну на вражеских коммуникациях. Причем уже в следующую ночь в помощь партизанам за линию фронта были переброшены многочисленные группы десантников-парашютистов. В отдельных случаях размером до роты. Интересно, что хотя на то не было прямого приказа, но как-то сама сложилась «специализация»: мины на рельсах чаще ставили партизаны, а десантники, лучше обученные, уничтожали охранные подразделения немцев. Забегая вперед, скажу, что эта тактика оказалась достаточно эффективной. В отдельные недели группа армий «Север» недополучала до тридцати процентов необходимых ей грузов, а 18-я армия Линдеманна лишалась снабжения полностью.

О захвате сильнейшего вражеского укрепления силами всего одного взвода бойцов-подводников, продержавшихся на том берегу до переправы 48-й морской бригады, все могли видеть в великолепном фильме Юрия Озерова «Разорванное кольцо». Я же, хотя не могу остаться в стороне от описания собственно боевых действий, все же хотел бы уделить особое внимание тому, что происходило в штабе. Нам знакома храбрость бойца в атаке, но принятие командующим ответственного решения требует не меньшего мужества. Ведь ошибка, весьма возможная из-за неточного знания обстановки, переоценки своих возможностей или недооценки противника, может повлечь страшные последствия, которые не сможет исправить никакой героизм.

Именно в тот момент, когда 48-я морская только высаживалась на левый берег, в штабе прозвучало:

– Действуем оборонительно или наступательно?

Оборонительно – оставаясь в рамках чисто тактической операции, захвата и удержания плацдарма, который должен облегчить будущую «Искру». То есть захватив здание ГРЭС, прибрежную полосу, на север до укрепрайона Пыльная Мельница, на юг до Арбузова, остановиться, закапываться в землю. Это было реально. «Синица в руках», если удастся перекрыть дефиле между болотами. А сейчас мы все уже поверили, что это удастся нашей артиллерии с правого берега, находящейся к тому же в пределах досягаемости. Сбросить нас в Неву немцам не удастся никак, если учесть, сколько они возились с первым «Невским пятачком».

Но пока оставался достижим и «журавль». Перебросить на плацдарм танки и развивать наступление на Мгу, Синявино – навстречу Волховскому фронту. Пока у немцев перед плацдармом явно недостаточно войск.

Причем вопрос был задан, когда реально этой альтернативы еще не было. На наведение понтонного моста требовалось еще несколько часов, которыми должно было воспользоваться для осуществления оборонительного плана. «Синица», при удаче, готова была превратиться в «журавля». Вслед за моряками на плацдарм пошли части 136-й дивизии, которые быстро включились в бой. Первая, оборонительная часть была завершена даже раньше срока. Не было еще полуночи, когда поступил доклад. Войска вышли на заданные позиции, враг оказался разбит. 170-я пехотная девизия понесла тяжелейшие потери, 5-я горнострелковая отброшена от «пятачка», плацдармы объединены. На севере так же: флангового удара и ночного боя в траншеях противник не выдержал и в беспорядке отошел. Наши преследовали, остановились, не доходя до ориентира «церковь», укрепляются. Причем противник, судя по всему, в обстановке не разобрался.

Спасибо флоту за катера-буксировщики. Хотя по штату в каждом понтонно-мостовом батальоне они должны быть, реально наша промышленность до войны не обеспечила. И вот, моряки выделили, тип «корабельный катер рабочий», с моторами от ЗиС-5, как раз по габаритам железнодорожной платформы. Без них бы мост и до утра не окончили. Правый берег Невы высокий, даже обрывистый. На единственном удобном месте, где спуск к воде, небольшой пляж, можно было одновременно собирать только один понтонно-мостовой комплект, а ширина реки требовала их не меньше трех. По нормативам, по четыре часа на каждый. Да еще темно. Сделали бы, но не раньше чем завтра к полудню.

Так додумались спускать понтоны, собирать попарно, получался паром, и буксировать к левому берегу. Причем попутно грузить танк Т-60. Саперы уже проверили – грунт там подходящий, танк с парома сходит нормально. А уже у того берега собирать понтоны в нитку, которую после развернут поперек. Выходило, что мост будет готов к четырем утра. Успеем перебросить танки КВ и Т-34. Легкие танки грузили даже на плоты, тут же сколачиваемые из бревен. Натянули поперек еще один трос, отправляя грузы «самолетом». Чтобы обеспечить войска на том берегу боеприпасами и продовольствием, даже на самый худший случай, если немцам удастся блокировать плацдарм, повторения судьбы первого «Невского пятачка» никто не хотел.

Еще, нам стало известно точное расположение позиций фашистской артиллерии, у Келколова. В километре от нее находился лагерь одного из полков 96-й пехотной дивизии – единственного резерва немцев, который могут быстро перебросить к месту прорыва. И наконец, еще в двух километрах был штаб 170-й дивизии. Причем противник, судя по всему, до конца не разобрался в обстановке, считал, что ГРЭС еще находится в его руках.

Работая на пределе сил, удалось переправить на плацдарм, в дополнение к морской бригаде, почти всю 136-ю дивизию генерал-майора Симоняка. За ней готова была идти 268-я. Прибыл еще один дивизион «катюш», дивизион 122-миллиметровых гаубиц, зенитно-артиллерийский полк.

Но нужны были танки. С левого берега докладывали: по насыпи железной дороги рельсы и шпалы немцы сняли на постройку блиндажей. Можно выйти на Келколово, а дальше на Мгу. Причем немцы этого удара не ждали.

Вот он, второй «момент истины». Когда надо окончательно решать, пока «журавль» не улетел. Как минимум – форсируем речку Мойку и захватываем позиции по ту сторону дефиле. И дотянемся до тяжелой немецкой артиллерии у Келколова, позиции их на карте. Все же не сорок первый. У немцев нет сейчас серьезных резервов. Когда они поймут, что происходит: быстро снять войска они могут лишь с восточного фаса. Тогда начнет и Волховский фронт.

Значит, решено – действуем наступательно?

Штаб 136-й стрелковой дивизии. Правый берег реки Нева. Ночь на 24 ноября 1942 года

Товарищи командиры! Слушай боевой приказ!

Командирам 136, 268 сд и 142 сбр к 04.00 переправить на плацдарм десантно-штурмовые батальоны. Командование этими тремя батальонами принимает капитан Гаврилов. Первый полк 136-й дивизии также находится в распоряжении капитана Гаврилова. 2-й полк указанной дивизии находится во взаимодействии со штурмовой группой, но выполняет самостоятельную задачу. Для усиления особой штурмовой группе выделяется 152-я тбр в составе… 2-й, 3-й батальон 35-й брмп и 1-й отдельный инженерно-саперный батальон.

Задача сводной группы: немедленно произвести разведку и обнаружить Н-ский полк 96-й дивизии, который, по сведениям разведки, находится в этом районе на отдыхе, и обеспечить корректировку огня артиллерии армии, нарушить телефонную связь между штабом 170-й дивизии, тяжёлым артполком противника и штабом 18-й армии. Всей группе и 2-му полку 136-й сд в 04.00 выдвинуться в район поселка номер 6, танки выдвигаются на исходные по мере переправы без задержки. Второй сп разворачивается слева и занимает исходные для штурма поселка номер 6. Задача: захватить поселок, расположенную слева от посёлка гаубичную батарею 170-й дивизии и оседлать шоссейную и железную дорогу в поселке. Усиление: 4 танка Т-60, 1 – Т-34 152-й тбр. Первый и второй батальоны первого полка разворачиваются вправо и занимают исходные для атаки в направлении расположения штаба -й дивизии. Оставшиеся силы выдвигаются далее и занимают исходные позиции в 300 метрах от поселка Келколово к 06.45. Начало арт– и авиаподготовки фронта в 07.00. В 07.00 третий батальон первого полка при поддержке 20 танков Т-60 атакует и захватывает артиллерийскую группу противника в Келколово. Штурмовая группа с первой, второй и третьей ротой 152 тбр начинает движение на исходную позицию в 150 метрах севернее пересечения железной дороги и шоссе Мга – Арбузово. Достигнув исходной точки, подаётся сигнал на перенос огня вглубь обороны УР Мга. Первая дшб 136-й сд наступает на левом фланге, усиление 10 т-60, 1-я рота ОИСБ. 1 бмп 142 сбр, 1 дшб, 2-я роты ОИСБ и 10 т-60 в центре, 1 дшб 268 сд, 3 рота ОИСБ и 1, 2 рота 152 тбр атакует станцию Мга и УР на правом фланге. Вторая бмп и взвод сапёров блокирует шоссе на Арбузово и станцию Ивановское. Выделить силы и средства и уничтожить дот в 400 метрах за пересечением фланкирующий железную дорогу на Кировск. Основная задача захватить УР Мга и станцию Мга и выйти на северную окраину Мги и берег реки Мги. Продержаться до подхода основных сил 86-й стрелковой дивизии.

Связь… Условные сигналы… Командующий фронтом Говоров.

Что? Неудобно капитану майорами командовать? Неудобно штаны через голову надевать. Ну а это поправимо. Как командующий фронтом имею право в исключительных случаях повышать через звание. Так что исполняйте приказ, подполковник Гаврилов. Надеюсь, все присутствующие командующему фронтом на слово поверят, пока?

Ну а как завершим, будут все бумаги. Или нет, если завалишь.

Вольно! Приступайте!

Старший лейтенант Смоленцев Юрий, «Брюс».

Левый берег реки Нева

Эх, ну почему я не Жуков Георгий Константинович? Глянул бы сразу на карту и изрек безошибочное решение.

Совещание импровизированное. Я, майор-морпех, еще майор, из 136-й дивизии, от генерала Симоняка. Сам он на правом фланге, сейчас будет… И правый берег на связи. Имеем: основная артиллерийская группировка немцев возле Кентолова завтра будут нас с землей мешать. Но сейчас есть шанс их накрыть, если продвинуться по насыпи или напрямик через болото. Но только пехом, без техники. А в двух километрах позади – целых два штаба: 170-й пехотной дивизии, полки которой мы только что побили, и тяжелого артиллерийского полка. Проблема, что ближе, вот здесь в лесу, стоит лагерем полк 96-й пехотной. Да, предположительно тут, на участке ограниченном. Насыпь, речка Мойка, узкоколейка на Синявино. А ближе, где после будет платформа Невдубстрой, у немцев перевалочная база – колея от Мги.

У нас же пока только пехота. Обещали, правда, срочно перебросить хотя бы легкие Т-60 61-й танковой бригады, на паромах. Только когда они будут, через час, два? А немцы опомнятся, разберутся в обстановке, сколько еще можно им голову дурить?

Что я распорядился «пираньям» с ПНВ и УКВ-рациями сопровождать морпехов, полностью себя оправдало, расширение плацдарма на север и на юг прошло быстро и с минимальными потерями. Но теперь они – и «пираньи», и морпехи, – нужные мне здесь были разбросаны по всему плацдарму, вернее, по его дальним границам, вблизи Арбузова на юге и у Пыльной Мельницы на севере. Выдергивать их оттуда, чтобы сдавали позиции подошедшей пехоте? А если немцы контратакуют? 268-я дивизия только начала разгружать свои передовые штурмовые батальоны на этом берегу. Сколько времени займет проползти по траншеям до Арбузова и назад?

А ведь еще головная боль – смена участков! А то пока батальоны морской бригады и 136-й дивизии перемешаны по всему фронту! А выдвинется еще и 268-я. Ну пусть Симоняк разбирается, я пока еще не генерал!

Короче, под рукой в немедленной готовности оказался один батальон моряков и один стрелковый. У немцев же полк с артиллерией. За нас, однако, было, что мы могли вызвать огонь с правого берега, как и «филинов» с напалмом. А также то, что артиллерия и пехота у немцев стояли даже не рядом, а где-то в километре друг от друга, разделенные к тому же насыпью железной дороги. И конечно же внезапность. И обещанные танки, пусть легкие, но при отсутствии у противника противотанковой обороны…

Но… Времени мало. А немцы уже стреляют. Судя по звуку, из-за болота. Отдельными орудиями, вслепую… Темно ведь, и корректировки у них нет, несколько групп наши уже уничтожили, обнаружив в ПНВ и подпустив поближе. Так ведь немцы тоже не дураки, вопрос зададут, а куда это корректировщики пропали? «Наши» фрицы, что в подвале ГРЭС сидят, уже трижды по телефону докладывали, «русские высадили мелкие подразделения слева и справа, ведется перестрелка». Очень нам помогло, что при захвате ГРЭС на ней стрельбы почти что и не было, а шум боя шел и севернее, и южнее, да и не очень интенсивный. Наши быстро зачистили траншеи. Настоящая драка шла у Мельницы и Арбузова, ну а обстрел нашей артиллерией и в прошлые ночи был. Вот только кончится эта лажа в самое ближайшее время. Тот же полк поднимут по тревоге, если уже не подняли, и начнется настоящий бой.

Нас трое – «акул». И шестеро «пираний». У всех рации. Хорошо хоть патроны к «винторезам» и ПБ экономить не надо. Позавчера мы получили первую партию, сделанную чуть ли не штучно, специально для нас. Гильзы латунные, а не привычные нам, стальные с лаком – но по пристрелке нормальные патроны…

Так что принимаю решение. Выдвинуться разведгруппой, в бой не вступать, найти противника, провести корректировку. Правый берег подтвердил: «катюши» готовы, а если нужно, то и морские 180-миллиметровые тоже. Вдевятером легко пройдем незамеченными, а если что, уйдем через болота, они промерзли достаточно. Обстановка похожа на Печенгу, точно так же фронта сплошного пока нет. Справимся.

А вы, когда танки подойдут, давайте за нами. Как за головным дозором.

Идем. Темно, хоть глаз выколи. Это если без ПНВ. Нам видно, а что у немцев нет, это их проблемы.

И не иначе Бог наше дело хранит. А христианский или бог войны Перун – без разницы. Сначала мы колонну фашистскую увидели вовремя – топают по насыпи строем, нам навстречу. Мы тихо-мирно отошли в болото, пропуская мимо, а затем связались с нашими по УКВ, предупредили. Нам ответили, что знают и ждут, поскольку орднунг, был звонок из немецкого штаба, что посылают на усиление. Вот и кончается секретность, сейчас начнется драка. И наддали ходу, чтоб до того успеть. Невдубстрой (простите, пока еще номерной поселок) обошли по болоту же. Хотя руки чесались поохотиться на тыловых, но живите, гансики, пока морпехи не подойдут.

Немецкий лагерь находился там, где мы и ожидали. Слева от насыпи, в том самом лесном треугольнике. Ну здесь мест удобных не так уж и много, не полезут же немчики в болото, ревматизм наживать. И, похоже, лагерь этот тоже когда-то был поселком торфозаготовителей. Что было нам на руку – капитальных подвалов и бетонных блиндажей там нет. Как мы нашли, обижаете! Фрицы хоть и светомаскировку блюли, но вблизи все же видно, и печки топят, дымом пахнет, пищей, и слышно хорошо. По их понятиям, тыл за рекой и нет партизан в прифронтовой полосе. Беспечные.

Нет, конечно, посты, патрули, секреты присутствовали. Так нам внутрь и не надо. Мы расположились метрах в шестистах. Какой эллипс рассеивания у «катюши»? Так, чтобы под него не попасть? И… на связь. Сначала наши, как положено, из гаубицы пристрелочной, сто двадцать два. Мы – поправку. Умеем… и дома учили, поскольку реально корректировка артогня – это довольно частая задача спецназа, и практика хорошая совсем недавно была, в Заполярье. Третий снаряд уже лег хорошо. Мы подтвердили. Фрицы забегали, конечно, но поздно.

Господи, помилуй! Читал в мемуарах кого-то из наших, близко видевших залп «катюши», – «весь воздух наполнен летящим раскаленным железом». Полное ощущение, что так и есть, немногим «Граду» уступит, ну так массированной работы «Градов» на таком расстоянии никто из живых и не видел, наверное. Каково было фрицам. Ей-богу, почти их жаль. Если нам, в канаве вдали лежа, и то впечатление, ну очень сильное!

Когда отгремело, там почти никто не шевелился. Смотрели через ПНВ, оценили число выживших в полсотни примерно, и то, многие точно ранены, контужены, обожжены. «Грады» бы, конечно, сработали лучше… слышал, что на Даманском после их работы даже трупов не находили, только земля, как сквозь сито просеянная, и в ней то осколок затвора попадется, то подметки клочок.

Радио от наших: скоро будем. А фрицы где, что к вам? В порядке. Без стрельбы?

После уже мы узнали, была там картина маслом. Втягиваются фашисты в «подкову», а на них со всех сторон стволы, пулеметы с валов и танки мимо здания ГРЭС. Успели все ж наши «шестидесятки» доставить, против пехоты достаточно. Нет, боевой батальон наверняка бы дернулся, они лишь после Сталинграда понятливыми стали, но это, как выяснилось, были тыловые – сборная солянка из ездовых, поваров, писарей и черт знает кого еще. Их собрали спешно и погнали затыкать прорыв. Ну что с вами делать? Хенде хох, оружие наземь, старший сюда (на телефоне посидит, надо ж доложиться, что все в порядке), а прочих на наш берег, обратными рейсами паромов, будете после Ленинград, вами же порушенный, восстанавливать, пока новый не встанет?

А вот каким местом немецкий комдив Сто семидесятой думал? Мог ведь не ездовых послать, а батальон из того же полка Девяносто шестой. Сор из избы выносить не захотел? А рядовые поплатились.

С рабочим поселком номер шесть – будущая платформа Невдубстрой – тоже вышло очень хорошо. Все ж недооценивал я предков. Сводная штурмовая группа его без выстрелов взяла… Ну почти. Передала пленных подошедшим сзади и рванула догонять моряков. Так это что, общее наступление выходит, а не рейд?

Наши подходят. Тю! Ротный наш, Валька Гаврилов, командир? Ну здравия желаю, тащ капитан! Не капитан, а подполковник. После расскажу, а сейчас доложить обстановку!

А как наши «танчики» артиллеристов фашистских гоняли? Конечно, гаубица калибром сто пятьдесят, это штука серьезная. Прямое попадание даже для Т-72 мало не показалось бы, а тем более для КВ. Но вот попробуйте эту тяжеленную дуру быстро развернуть и навести по очень маленькой и верткой цели? А ведь и морпехи не зевают. Ну и мы поучаствовали, снайперским огнем – прежде всего, по офицерам и тем, кто геройствовать пытался. Драпанули немцы в болото, а им навстречу… Это кто придумал, напрямик идти? А, проводник из местных, тропу знает. С ними двое «пираний», с левого фланга. Успели все ж морячки от Арбузова почти к началу спектакля. Короче, часть пушек в лом, остальные наши, вместе с боекомплектом и артиллеристами, у кого ума хватило вовремя руки поднять. Повезло, что их заметили.

Ну пошла пьянка… азарт! Среди моряков тоже артиллеристы нашлись, немецкие гаубицы развернули, фрицев припахали: покажите, как наводить, заряжать. Куда богатство все деть, даже взрывать жалко? Не только пушки, но и тягачи полугусеничные, приборы арт-разведки, прочее ценное барахло. Даже мастерская передвижная на шасси «Опеля», как кунг, нам в целости досталась!

Одну «шестидесятку» разнесло прямым попаданием – хоронить было некого. Еще три близкими разрывами повредило. А так потери небольшие. Хотя морпехам хватило для полного обозления. Я заметил, что если немцев и брали в плен, то исключительно пехоту.

А что-то пехоты у нас стало больше? Ох… Если фрицы сообразят и дефиле пристреляют… Мы же сейчас все тут вокруг на уши поставили, а штабы совсем рядом…

Дальше драка была уже настоящая. В охране штабов была зенитная рота, девять двадцатимиллиметровых автоматов и еще дот бетонный возле насыпи. Вот провозились, людей потеряли, наверное, столько же, как во всем деле до того. Дот подорвали, подобравшись вплотную, «вьетнамской кочергой», а после еще и еще. Чего гранат жалеть? Если уж ни «Рыси», ни «Шмеля» нет. Мы, как нормальные герои, рванули в обход и успели как раз вовремя, отработать ночными снайперами по группе каких-то важных немцев, очень спешивших покинуть опасное место. Был ли там генерал Сто семидесятой, не знаю…

А сзади гремели наши гаубицы – бывшие фашистские орудия. Стреляли куда-то в направлении Мги. По насыпи шли танки, и не легкие «шестидесятки», а КВ, успели, значит, наши с переправой? И спешила пехота, на юг, на Мгу. А мне больше всего хотелось уснуть, прямо сейчас. Небо на востоке уже светлело, начинался рассвет. Еще один день войны… сколько их осталось?

Из книги Л. А. Говорова «На Ленинградском фронте» (Л., 1970)

Воевать по-суворовски – не числом, а умением!

Необычайно удачная ночная «разведка боем», в ходе которой были нанесены тяжелые потери 96-й пехотной дивизии противника, уничтожена и частично захвачена одна из его артиллерийских группировок, а также разгромлен штаб 170-й пехотной дивизии, имела далеко идущие последствия.

Не только штабы, но и войска поверили в свою силу, в успех и пошли вперед. В результате вместо обороны на рубежах «сверх-пятачка» получилось встречное сражение на пространстве Келколово – Синявино – Мга.

Приняв решение наступать, мы уже не могли колебаться. К четырем часам утра переправа была готова. К рассвету 24 ноября на левом берегу уже находились, считая с переброшенным на лодках и паромах, начиная с ночи, три стрелковые дивизии – 86-я, 136-я, 268-я, три стрелковые бригады – 102-я, 142-я 48-я морская, три танковые бригады 61-я, 152-я, 220-я. Причем сводная штурмовая группа уже находилась в районе Келколово – поселок шесть, вместе с частью сил 61 и 152 тбр и двумя батальонами 48-й морской бригады, 86 сд и 220 тбр закончили переправу и частично уже находились на марше к рабочему поселку шесть, 45-я гвардейская дивизия переправлялась.

Нам благоприятствовали следующие обстоятельства:

– обнаруженное противником движение авангарда 102 сбр по направлению к Синявину было принято за подготовку нашего главного удара. В то же время угроза Мге явно была недооценена;

– в ночном бою у Келколово принимали участие только легкие танки 61-й бригады. В то же время переправа и выдвижение КВ и Т-34 прошли для противника незамеченными, никаких срочных мер по усилению ПТО им не было предпринято;

– даже в 10 часов утра противник еще считал 8-ю ГРЭС в своих руках. А наши войска – десантом, высаженным с паромов, выше и ниже. Соответственно наши действия первоначально были приняты за диверсионный рейд с последующим прорывом к своим или встречным ударом Волховского фронта. Размах нашей операции был полностью осознан немцами не раньше упомянутых десяти утра, когда бой за Мгу уже подходил к концу;

– в ночном бою, как выяснилось, были убиты командир и начальник штаба 170 пд. И в первые часы у немцев на мгинском участке не оказалось единоличного и ответственного командира. В этом свете решение атаковать Мгу еще в сумерках оказалось полностью оправданным;

– исключительно удачным было решение придать каждому танку отделение пехоты из штурмового батальона 136 сд. Пехота не только своевременно замечала угрозу, компенсируя плохую видимость из танка, но и успешно подавляла огнем расчеты орудий противника, включая 88-миллиметровые зенитки, а также не подпускала к танку гранатометчиков, в то же время огонь танка срывал попытки вражеской пехоты атаковать организованно и разбивал пулеметные точки противника. Фактически это тактика штурмовых групп, с включением в них бронетехники, показавшая высокую эффективность при действии в населенном пункте. Следует также отметить, что лучший результат дает тесное взаимодействие в «тройке» – три танка, три отделения; можно было предположить, что эта тактика также будет действенна на лесистой местности, с ограниченным обзором.

Во второй половине войны эта тактика станет обычной для Советской Армии. Однако в сорок втором штурм Мги был первым известным мне случаем ее применения.

Нам достались значительные запасы военного снаряжения, продовольствия, боеприпасов. Ценным трофеем были также четырнадцать 88-миллиметровых зениток, захваченных в исправности и тут же поставленных на прямую наводку на опасных направлениях ожидаемой немецкой контратаки.

Следует отметить также большую роль 61-й танковой бригады, игравшей роль «мобильного кулака». Легкие танки имели удовлетворительную подвижность и проходимость по торфяникам вне дорог, в условиях низкой температуры, в то же время их вооружение и броня были достаточны для действий против пехоты при отсутствии ПТО.

Немецкое командование сумело правильно оценить обстановку лишь к десяти-одиннадцати часам, когда Мга была уже практически наша, а 45 гв. д и 102 сбр при поддержке 220 тбр начали наступление в направлении Синявино.

Активные действия, предпринятые противником:

– атакой 5 гсд от Арбузово вдоль берега «отрезать» наш плацдарм, с последующим уничтожением в окружении наших высаженных войск. Это решение, правильное при первоначально оцененной обстановке (8-я ГРЭС у немцев, наш десант ниже по течению, ограниченными силами), совершенно не соответствовало действительности. 5 гсд понесла потери в ночном бою, у нас же на плацдарме была свежая 268 сд, с очень хорошей артиллерийской поддержкой с правого берега, есть переправа, а значит, возможность подкреплений. Все же утром 24-го в этом был определенный смысл, продолжение же атак 25-го и 26-го, безусловно, было ошибкой немцев, приведшей лишь к огромным потерям в 5 гсд, потерявшей в итоге возможность к любым наступательным действиям;

– 96 пд, без одного полка, выдвигалась к Келколову и Мге с запада, однако же 24-го, подойдя лишь к 14 часам, атаковать не стала, ограничившись разведкой наших позиций. Что также было ошибкой, так как в ночь на 25-е нами были захвачены и взорваны железнодорожные мосты через Мгу – направления от Ивановской и от Ульяновки. Дальнейшие события 25-го сводились к попыткам немцев форсировать реку Мгу, отбиваемым с большими для них потерями;

– с полудня начались авианалеты противника на переправу и плацдарм. Однако здесь нам благоприятствовало, что наши аэродромы находились ближе, наша авиация имела численный перевес. Также, в районе переправы с нашего берега и на 8-й ГРЭС уже были развернуты два зенитно-артиллерийских полка с орудиями 37–85 мм. В результате 24-го над плацдармом и переправой было сбито одиннадцать немецких самолетов. Наши потери – три истребителя. Переправа получила легкие повреждения, устраненные за полтора часа. 25-го погода была нелетная для немцев – низкая облачность;

– артиллерийская группировка противника в Михайловском действовала против наших войск в районе Келколово – Мга – поселок шесть лишь эпизодически, так как была занята отражением наступления Волховского фронта. В то же время и наши «прощупывающие» действия в направлении Михайловки не имели особого успеха. Следует, однако, учесть наличие у упомянутой группировки весьма ограниченного запаса снарядов, так как все склады боепитания для нее находились во Мге, что весьма облегчило задачу нашей Восьмой армии, наступавшей от Тортолова;

– на синявинском направлении противник оказывал 45 гд, 102 сбр, 220 тбр ожесточенное сопротивление, временами переходя в контратаки.

Синявино стало 24-го наиболее «жарким» местом. Причем на стороне немцев было общее численное превосходство, однако остатки 170 пд были практически выключены из дела, лишь удерживая УР по берегу Невы, у Пыльной Мельницы, запирающий наш плацдарм с севера, и город Шлиссельбург, а 227 пд не рисковала включаться в действие всеми силами, нанося полновесный удар, так как противостояла войскам Волховского фронта. Это подтверждает правило, что одна пассивная оборона никогда не может принести победу. При самом лучшем инженерном оборудовании местности, кроме войск, привязанных к УРам, необходимо иметь маневренный кулак, чего у противника в данном месте не было. Отчего его контратаки, временами весьма яростные, все же носили локальный характер.

Огромную помощь нашим войскам оказывала авиация. Причем эффективным оказалось еще одно новшество: включение в состав наземных частей командиров-авианаводчиков с радиостанциями. Это позволило организовать поддержку штурмовой авиацией непосредственно на поле боя. Вместе с тем, как было замечено, тактика явно требовала доработки, так как ориентиры были с воздуха трудноразличимы. Приходилось импровизировать, указывая расположение свое и противника ракетами или дымом.

В то же время в целом эффект от штурмовых авиаударов был, безусловно, положительный. Также 24-го впервые были применены против опорных пунктов противника напалмовые бомбы большой мощности – до 1000 килограммов, сбрасываемые с Ту-2 при пикировании. Горящая огнесмесь не только затекала в траншеи и блиндажи, но и давала большое количество удушающего дыма, эффективно выводившего из строя живую силу врага. Ночью на 25-е наши легкобомбардировочные полки продолжали обработку немецких позиций напалмом, что при относительно небольших потерях противника сильно его изматывало, не давая отдохнуть.

В ночь на 25-е перешел в наступление и Волховский фронт, также используя новые тактические приемы – короткая ночная артподготовка, обработка переднего края и ближнего тыла напалмом и вперед, ориентируясь до рассвета по этим кострам. Основной удар был из Гонтовой Липки по дефиле между болотами к рабочему поселку семь и далее к синявинским высотам, поскольку тяжелая артиллерия в Михайловском уже испытывала острый недостаток боеприпасов. Так как рп 7 не был одним из главных узлов обороны, то встреча передовых подразделений 327 сд – 2-я Ударная армия Волховского фронта и 45-я гвардейская дивизия произошла уже во второй половине дня 25-го, возле станции Подгорная, севернее Синявино.

Немецкое командование, поняв, что уже не успевает предотвратить прорыв блокады имеющимися силами, решает стянуть все «горячие» резервы в кулак и восстановить прежний статус-кво. 26-го начинается битва за Мгу. Однако у немцев уже не было ни времени, ни достаточных сил. Одновременно с основным наступлением силы Волховского фронта нанесли из района Погостья вспомогательный удар на Рябово – Любань. На том участке бои оказались очень тяжелыми для обеих сторон, но стратегический результат оказался достигнут. 21-я и 61-я пехотные дивизии, на которые рассчитывал Кюхнер, оказались намертво связанными в эти важнейшие дни, а они составляли треть его «валентных» резервов. Что до Любани, то немцы позже вынуждены были оставить ее, по итогам проигранного сражения. Таким образом, эти внешне малорезультативные атаки не были бесплодной мясорубкой. Они также внесли немаловажный вклад в победу.

Причем потери немцев были того же уровня, что и наши. Новейшие тяжелые танки «Тигр» не оправдали надежд, они вязли в болотах, показав отвратительную подвижность в лесисто-болотистой местности, и оказались уязвимы для бойцов «танкоистребительных» отрядов, подбиравшихся к ним вплотную, или артиллерийских засад, открывавших огонь внезапно, с близкого расстояния, в борт или корму. Сказалась также неудачная конструкция ходовой части с «шахматным» расположением катков, крайне затруднявшая эвакуацию поврежденного танка, а также слишком большой вес. При подрыве на мине катки перекашивало, и ходовую часть по борту заклинивало намертво, после чего танк надо было тащить волоком. В результате большая часть потерянных «Тигров» в этой операции приходилась на поврежденные или застрявшие, взорванные при невозможности вытащить. Их число в разы превысило собственно боевые потери.

К 27-му, когда накал боев за Мгу и Келколово достигает апогея, 55-я армия Ленинградского фонта у Колпино, пользуясь ослаблением на своем участке, в том числе и отсутствием артиллерии, – значительная часть немецкой артиллерийской группировки в Захожье была переброшена против Келколова – Мги – начинает наступление. Но не в направлении Мги, а на ключевую для немцев станцию Ульяновка. Чтобы понять, в чем важность этой позиции, достаточно взглянуть на карту. Все снабжение немецкой группировки в «горловине» шло через этот узел на Октябрьской железной дороге, от которого отходило ответвление на Мгу, едва ли не единственное, подавляющее большинство путей сообщения, и рельсовых, и грунтовых, было направлено радиально, к Ленинграду. А в крайне труднопроходимой местности, заросшей лесом, с обилием рек и болот, перехват единственной железной дороги при полном отсутствии грунтовых дорог, был равнозначен окружению.

Тем более что 18-я армия уже испытывала серьезные проблемы со снабжением. При ограниченном числе железных дорог, каждое «минное поле», выставленное партизанами, приводило к закупорке данной конкретной линии на сутки-двое. Охранные дивизии не справлялись, доходило до того, что немцам приходилось строить настоящие «полосы обороны» с траншеями и блиндажами вдоль значительных участков железных дорог, как, например, на перегоне Гатчина – Новолисино – Тосно, привлекая для этого боевые части с фронта. Мы также не забудем подвиг наших парашютистов-десантников, сумевших в ночь на 1 декабря перехватить на полчаса перегон Ульяновка-Мга, уничтожив охрану, чтобы поставить мины и разрушить пути. Группа погибла целиком, но немцы заплатили за это тем, что маневр их войск между важнейшими участками битвы оказался сорван в самый решающий момент.

Для операции «Искра» вообще характерно отличное взаимодействие партизан и десантников с фронтом. Большинство отрядов и групп имело радиосвязь с «Большой Землей», а также агентуру среди местного населения, в том числе и железнодорожников. В результате скопления эшелонов на станциях, неизбежные после закупорки перегонов, становились мишенью для наших авиаударов. Ситуацию усугубляли проблемы со снабжением, возникшие у немцев, заставлявшие тратить время и ресурсы на ремонт не только путевого, но и станционного хозяйства, отвлекало с фронта средства ПВО, прежде всего 88-миллиметровые зенитки, опасные для наших танков. В этом была огромная заслуга ленинградского Штаба партизанского движения, проведшего большую организаторскую работу, в результате которой большинство отрядов Ленинградской области управлялось из единого центра, получая плановые задания, совсем как производственные бригады одного треста, в четком взаимодействии с армией и ВВС.

Украина, партизанское соединение С. А. Ковпака

Это надо было до такого додуматься – на железной дороге минное поле! Причем поставленное впрок!

Как раньше было? А я, между прочим, у Сидор Артемьича с самого начала, и на железку ходил, эшелоны под откос еще в сорок первом пускал.

Выходила группа – нас, минеров, двое-трое, и отделение, или взвод поддержки. Из базового лагеря, который в лесу, не ближе чем километрах в двадцати – двадцати пяти от немецкого гарнизона… Ну и до железки примерно столько же. И если первые километров десять идти было легко, а иногда и ехали, если телега находилась, то под конец, буквально на брюхе! Подкрасться, место выбрать, и наблюдать еще, нет ли «секретов». Как часто патрули ходят или ездят на дрезине, где посты стоят? Если место подходит – на насыпь, двое с нами, остальные половина вправо, половина влево вдоль путей, патруль подойдет. Так ближе подпусти и бей, и не отходи, пока не закончим! Мину поставить, следы замаскировать – самое, между прочим, трудное… Патруль ведь тоже смотрит, заметит, вызовет саперов. И домой.

То есть день-два в один конец. Там, бывало, сутки. То есть пять дней на одну мину, один эшелон.

А если в рейде, то проблема. Лагеря нет, своих найти и догнать надо! Потому тогда мы, всем соединением переходя пути, просто разрушали их, метров на сто. Фрицам на полдня работы, тьфу!

Началось все, когда наш Сидор Артемьевич из Москвы вернулся. Он был на совещании всех партизанских командиров с самим товарищем Сталиным. Там еще были Сабуров, Федоров, Вершигора, Гудзенко, Емлютин, Дука… В общем, что ни человек, то имя. Нашему Сидор Артемьичу и товарищу Сабурову Звезды Героев вручили. А затем долго с ними беседовали, и сам товарищ Сталин, и Пономаренко – начальник Центрального Штаба партизан Украины, и генерал Рокоссовский, и другие ответственные товарищи. По делу беседовали, с умом, как воюют наши партизаны, чем фронт может им помочь, и чем мы должны помочь фронту. Тогда и решено было, и план разработан, чтобы нам и Сабурову уходить из брянских лесов. Тут партизан уже достаточно, а вот в западных областях их нет совсем, а ведь там наши, советские люди под фашистским ярмом страдают! А у нас ведь – сила! Каждый отряд – это считай, полнокровный батальон, а в соединении их четыре. Еще артиллерия есть, и даже танк у фашистов отбили, правда, он после утоп в болоте. У Сабурова тоже бойцов тысячи полторы в строю. По сути, мы как десант в тылу врага, только гораздо сильнее и подвижнее. Потому что, в отличие от парашютистов, тылы у нас есть, связь с населением. Чем мы и сильны. И разведка, и местность нам известны, и окружений не боимся, в лесах наших. А потому чувствуем себя куда увереннее. Много позже, в Предкарпатье, мне видеть довелось, как наши корпус кавалерийский в прорыв попытались ввести. Так он сунулся в тылы немецкие едва верст на полсотни и назад шарахнулся: боязно, а вдруг окружат?

И рассказал нам Сидор Артемьевич: в последний день уже, когда все, казалось, решено, вызывает их снова сам товарищ Сталин. И говорит, вдобавок к тому, что раньше, дескать, самая главная помощь партизан фронту – это если мы коммуникации немецкие прервем. И для того техника новая и тактика разработаны уже. Так что готовьтесь!

Странно только, что тогда ничего нам с собой не дали, из этого самого нового. Хотя самолеты загрузили… Одного тола целая тонна! Оружие еще, амуниция… Да и мелочи разные, тоже очень нужные! У нас в тылах немецких ведь как: в деревне мужикам газету «Правда» покажешь за относительно недавнее число, «Беломором» из свежей пачки угостишь – уже отношение совсем другое. Так вы и впрямь с Москвой связь имеете? И наше самоуважение поднимается. Ведь не какие-то махновцы мы, а полномочные представители законной советской власти!

А через месяц и до нас дошло. До нашего выхода в рейд успели. Самолет прилетел, а в нем груз этих «чертовых болванок». А по-ученому, мины системы МЗД-5. Есть в этой мине две хитрые штучки. Первая – кислотный замедлитель. Пока проволочку не разъест, мина ждет, хоть поезда над ней непрерывно ходят. Вторая же – кнопка неизвлекаемости. Именно кнопка на пружинке, прижатая грунтом, когда мина закопана, а вот если вражеский сапер попробует ее извлечь… Причем, что интересно, положение этой кнопки на деревянном корпусе, чтоб металлоискатель не брал, не задано! Вот так… Есть кнопка и крепеж к ней… сам сверли дыру в корпусе, ты один знаешь где. Так что даже я снимать МЗД, подготовленную не мной лично, побоялся бы!

И инструкторы… диверсанты. Такое началось! Ой, мама не горюй! Времени не так много было, и забот полно, по чужой ведь территории пойдем! Но это настолько важно было, что, как сказал Сидор Артемьич, даже выход можно на пару-тройку дней оттянуть. Что за пару дней сделать можно? А вот не скажите!

Сначала, конечно, занятия по устройству мины. Как в ней проводку монтировать, детонатор и замедлитель проверить, взрыватель установить, и чтобы при этом самому не взорваться. День на это, с утра до вечера. И на полигон. Да, нам самый настоящий полигон устроили, с учениями. В лесу, от нас километров за шесть, был заброшенный участок узкоколейки – лес по ней когда-то вывозили с вырубок. Так нас отправили туда, и роту в охрану, естественно. Там инструкторы заставляли нас, ветеранов, и еще добавочно набранных, поскольку минеров понадобится много, тренироваться мину закладывать! Мы-то, кто опытные, умели, конечно. Но даже нас впечатлило. Заложить мину под шпалу быстро, на время. Скрытно, чтоб после никаких следов. То же самое в темноте. И ночью же сделать тайно. В ста шагах от часового, чтобы он не заметил и не услышал ничего. А в завершение – работа группой, десять мин одновременно, засечка времени по последнему, скрытность по худшему, если хоть одну обнаружат. Три дня и три ночи – нас измотало вусмерть, что о новобранцах говорить?

И мины – снаряженные! Конечно, вместо тола имитация, равного веса и габаритов, и взрыватель в учебном виде, чтоб детонаторы не тратить, но если пшикнет в руках, ты условно убит. Выполнение задачи тебе не зачтут, снова давай! Даже я один раз так «подорваться» умудрился, а новички… Зато не завидую немецким саперам!

И Сабуров, как я знаю, хлопцам своим говорил то же самое. По всем отрядам, бригадам, соединениям, по крайней мере крупным, у кого связь с Москвой есть. Мы, кстати, официально, по бумагам считаемся воинской частью, полевая почта такая-то. Все мы числимся военнослужащими РККА, имеем утвержденные воинские звания, поставлены на казенное довольствие, как Сидор Артемьевич, вернувшись, нам объявил. Что опять же лишь прибавило и нам самоуважения, и в глазах населения авторитет. А значит, и приказы Центрального Штаба должны выполнять. И если Штаб указывает, главное сейчас взрывать поезда – будем взрывать. Причем нужен не один подвиг, а массовые диверсии, как на конвейере. Вот интересно, кто это там, в Москве, до такого додумался, какая умная голова?

Даже такая деталь учтена, как лапти надевать! Этаобувь, оказывается, оставляет совершенно невнятный след даже на мокром песке. А лыко вдобавок имеет запах, сбивающий собачий нюх. И еще есть нюансы. В общем, мнение мое – не кабинетный ученый все это изобрел, а тот, кто сам под откос эшелонов свалил не один десяток. И в инструкции прописал, черным по белому, делать так! Встретиться бы с автором, узнать. А может, он у того же Сабурова или Емлютина в отряде! И молчит… потому что секрет…

А тактика, повторяю, хорошая. Прочей партизанской работе почти не мешает и не отвлекает. Осенью, когда земля еще не промерзла, я сам забивал мину под шпалу за пятнадцать минут, ночью, в двухстах метрах от часового! Серия мин вдоль, ну, считайте. Тут все же время тратится, на выдвижение и доразведку. И часовых, если есть, приходится убирать. Зимой сложнее стало… но работаем!

Вот выходим мы на немецкую железку всем соединением или батальоном. И сразу за работу… десять, пятнадцать, даже двадцать групп ставят мины в полусотне-сотне метрах друг от друга! И на фрицев глубоко плевать, на батальон они малой силой не сунутся, а пока большую соберут, мы уже закончим. Из охраны на этом участке живых уже не осталось, кроме тех, кто убежал далеко и быстро. Вариант второй – выходим на железку не отделением, а целой ротой, внаглую выбиваем охрану, и так же пять, десять мин, конечно, на расстоянии друг от друга. Вариант третий, когда то же самое удалось сделать незаметно, ну никак не хватит у фрицев солдат, расставить их вокруг всех железных дорог.

Что это дает? Так замедлители у мин поставлены на разное время? А теперь представьте, каково фрицам, когда у них на каком-то участке через дни и даже недели вдруг начинают взрываться поезда. Особенно смешно, если фрицы, решив, что мы обосновались поблизости, начнут то место усиленно охранять. И лес вырубают, и часовых ставят через сто метров, и даже траншеи роют, и солдат сажают, как на передовой. А толку, если мины уже под рельсами? Зато если охраны прибавилось тут, значит, где-то ее убыло… Там, где мы сегодня минное поле ставим, которое завтра – послезавтра – через неделю станет убойным!

Снег? Это, конечно, мешает. Приходится подгадывать в метель, чтобы в рейде как раз железку и пересекать, или группой на нее выходить. Хотя если идти в открытую, с боем, то можно просто взрыхлить снег у путей на протяжении пары верст. Ищите! Ну зачем копаться – еловый лапник в руки и бегом, ну а если дрезину удалось найти на полустанке во время рейда, так вообще чудесно! А землю вынутую мы складываем на плащ-палатку или брезент, и в сторону, подальше. Так что если хотите обезвредить, разбирайте путь на несколько камэ и перекапывайте насыпь, только не забудьте гробами запастись для тех, кто будет этим заниматься. Поскольку снимать МЗД, поставленную не мной лично, как уже сказано, не взялся бы и я сам.

И что сейчас творится в немецком тылу, если повторяю, все партизанские соединения и отряды, имеющие связь с Большой Землей, получили эту задачу как приоритетную? Сказано четко, в рейде, пройдя по немецким тылам, важнее выставить на железке такие вот «минные поля», чем разгромить еще один немецкий гарнизон. Так как истребленная охранная рота – сотня тыловых инвалидов, значит, для фронта куда меньше, чем недоставленные военные грузы.

За неделю на нашем счету оказалось больше эшелонов, спущенных под откос, чем раньше за месяц! А ведь самолеты с Большой Земли привезли нам, кроме новых автоматов ППС, еще и еще эти МЗД, в огромном количестве. Изделие копеечное – ампула с кислотой, электродетонатор, провода с батарейкой, ящик деревянный – самим можно сколотить, десять кило тола. Они тол присылают, но можно и самим выплавлять, из старых боеприпасов. А у фрицев боеприпасов целый эшелон!

А еще – задержки движения. Представляю картину, которую можно будет наблюдать через год, по полотну саперы пешком, за ними эшелон, с их же скоростью! А потом если взорвался кто-то, всем стоять-бояться! Тогда вам, фашисты, быстрее и дешевле будет все грузы на машинах, а не по железке везти!

А вот как мы развернемся, когда снег сойдет![46]

Ночь на 25 ноября 1942 года. Мост через реку Мга.

Главстаршина Борисов, 48-я морская стрелковая бригада

Только добровольцы – шаг вперед. Так, Борисов, так, Леонов…

Ну я Борисов, Петр Алексеевич, из второго батальона. А вот Леонова не знаю, нет у нас такого. Но все ж хорошую песню поставил нам по своему маленькому радио старший лейтенант, командир флотского осназа. Вначале поставил задачу – мы слушали, к выходу готовились.

Мы ползём, к ромашкам припадая…

Какие ромашки в ноябре? Грязь, перемешанная с ледком, хотя снега настоящего еще нет. Ползём вдоль железнодорожного полотна к мосту через Мгу. Только добровольцы – шаг вперёд. А куда денешься, если этот мост не взорвать, завтра фрицы на нас массой навалятся и танки пустят. Ну а если взорвем… давай форсируй под нашими пулеметами! Ну а Мга, конечно, не Нева, но вброд не перейти, а в полной выкладке поплавай!

За собой и на спине тащим ящики с толом. Еще старший лейтенант дал мне особые очки – ночью видно, не как днем, конечно, но очень прилично, а снимешь, действительно, ни зги не видать. Предупредил, однако, что техника секретная, и за утерю по халатности – трибунал.

Еще у осназа видел винтовки с такими же всевидящими прицелами. Мне даже глянуть дали, вот из чего вас прикрывать будем. И штука такая на стволе… Ну про БраМит мы наслышаны, а я так даже видел, это то же самое, лишь сделано изящнее. Часовых снимать удобно, ночью… не надо подкрадываться с ножом.

Тут старший лейтенант усмехнулся и спросил, а много ли фрицев я так снял? Да кто ж считал – с десяток, наверное, я с сорок первого воюю, с самого начала. И полгода в разведке, за «языком» ходил не раз. Ну значит, нож держать умеешь? Пойдем, разомнемся – только давай лучше вот эту палочку возьми, а то поцарапаешься, этого не надо.

Ну что, нападай! Стоит ко мне боком, даже чуть спиной, шагах в трех, с пустыми руками. Если я немецкий часовой, вот что ты сделаешь? Ну это мне хорошо знакомо… ох, е!

Он полшага в сторону, вроде и не быстро, а плавно, как кошка. Я в пустоту проваливаюсь. Он мне руку в захват, «ножа» в ней уже нет, зато чувствую, как меня сначала в живот, затем под лопатку и, наконец, по яремной, моей же деревяшкой. Все – убит три раза.

И говорит – запомни, техника, всякие эти хитрые штучки умения не отменяют, а совсем наоборот. Если кто-то на себя понацепит и решит, что самый крутой, – впервые услышал, но смысл понятен, – ну, земля пухом будет, дурачку. Оттого вас и отобрали, не просто отчаянных, а кто опыт имеет по тылам врага.

Ведь на фронте два передних края. Теперь тихо! На нас взрывчатка, детонаторы. Если что, хоронить будет нечего. Хотя все лучше будет, чем если ранят и в плен. Фильм, что мы видели, – жуть просто: заводы по переработке человечины в кожу, мыло и колбасу! Я еще старшого того спросил, неужели правда? Так он на меня так посмотрел, что я сразу поверил. Будто для него этот фильм был чем-то обычным. И отвечает: да тут еще и половины всей правды нет. Вот только если всю ее ты узнаешь, что я видел, в дурку тебя свезут. Ты пойми, что мы, славяне, для фашистов все равно что животные. Ты вот свинью жалеешь, когда растишь, кормишь, а после – в котел? Ну а фрицы народ обстоятельный, у них орднунг – мало убить, еще и кожу содрать на абажуры и сапоги!

Я тут спрашиваю, так Гитлер Европу всю захватил, как же там живые люди еще остались? А старшой – Юрий его зовут, но свои к нему как-то по-странному обращаются – Брюс, никогда имени такого не слышал – мне и отвечает: так с англичанами, французами и прочими всякими бельгийцами у Адольфа война честная, даже в плену письма из дома и посылки Красного Креста получают. Поскольку англичане считаются тоже вроде как арийцы, не поделили только, кто главнее. Это лишь славяне для них – навоз.

А ведь осназовец – точно из этих. Я вот с гражданки в тридцать седьмом призывался, должен был в этом году домой, пять лет, а тут война. И все равно, вот разобьем фашиста, вернусь в Ленинград, на завод свой, мирным человеком стану. А есть и такие, для кого война – профессия. Даже не командиры кадровые, а еще рангом выше. Кто и в мирное время воюет в Испании или еще где. Знают уже, что своей смертью не умрут, за грань заглянув. Оттого и взгляд такой, и душа стальная. Это сколько и чего он видел такого, что даже в фильм не вставили, за зрителей побоялись?

И вот захотелось мне очень дожить, довоевать, до Германии дойти. А как дойдем, глянуть, у кого тут абажур из кожи висит? Чай, я не француз, чтобы это терпеть. А вот искоренить такое непотребство, это мы запросто. Ну не должно этого быть, такой пакости на земле! Да и у тех же англичан при случае спросить, а как вы с такими воевали по-честному, а не как подобает с бешеными псами?

Осназовцы сказали, что четыреста метров чистого пространства гарантируют, но мы же впереди, значит, двести. Ну-ка, старшина, не отставай! Со мной старшина первой статьи Сидоренко, отстаёт он всегда. Жрать хочется, даже сейчас. Как мы вчера на фашистском складе станционном тут, во Мге, шоколад французский оприходовали. Очень он вкусный после сухарей. Всю Европу ограбили, а нам лишь надежда на себя. Ничего… и за это спросим. Не впервой. Мне самую первую медаль, «За отвагу», в сороковом еще дали, за дот «Мильонный» у Маннергейма. Сейчас надо подорвать два дота и предмостник на железнодорожном мосту.

Хорошо, что снега нет. Вот только камни насыпи мешают – посыпятся, услышат! На ухо прилепили какую-то блямбу, слышу дыхание их старшого – ровное, даже не запыхался. Часовой ходит, вижу! Ста метров не будет. Падает вдруг на спину. Готов?

Команда: «Чисто! Вперёд!» Страшно, но приходится вставать и бежать к доту. Открываю заранее приготовленный ящик и аккуратно ставлю его у дымовой трубы дота. Жду, когда отработают хлопцы на предмостнике, затем так же не дыша опускаю два заряда по пять кило в каждый вентиляционный ход, на трубе печки креплю ниткой еще три кило и взрыватель с детонирующим шнуром и замедлителем. Немцы уже спят и почти не топят. Еще одну мину, секретную, на неизвлекаемость у самой амбразуры. Остальное укладываю возле входа и вниз по насыпи. Быстро! Обратно уже проверенным путём и без груза, просто в радость. Только пересекаем линию передних постов, раздаются три сильных взрыва и потом ещё два спустя доли секунды. Потом грохот обрушившегося моста. Всё! Сработали! И без потерь!

Из книги Г. фон Кюхлера «Записки солдата»

…Из-за ужасных русских дорог и бесчинства лесных бандитов 18-я армия по сути была как в окружении. Уже 27 ноября был отдан приказ об ограничении расхода боеприпасов, в огромных количествах поглощаемых боями у Мги и перед Любанью. На повторение Демянска рассчитывать не приходилось – практически вся свободная транспортная авиация рейха перебрасывалась под Сталинград.

Наступление русских на Ульяновку как на единственный транспортный узел, через который проходили все пути снабжения 18-й армии, казалось чрезвычайно опасным, несмотря на крайне ограниченное поначалу продвижение русской 55-й армии. Мы никак не могли его игнорировать и были вынуждены уже 28-го предпринять ответные действия, что серьезно ослабило наше наступление на Келколово и Мгу. А это было недопустимо. XXVI и XXVIII корпуса уже задыхались без снабжения. И если к последнему еще можно было попытаться, с огромными усилиями, проложить через леса и болота проезжую дорогу от Ульяновки к Погостью, как коридор у Демянска, то XXVI корпус, фактически отрезанный на берегу Ладожского озера, спасти можно лишь проведя деблокирующую операцию. А на это не хватало сил!

Я, как командующий ГА «Север», направил доклад в Берлин, где конкретно указал, если не будут срочно присланы подкрепления, наступит катастрофа.

Проклятый Сталинград! В прошлом году – лишняя дивизия, переброшенная из Крыма или Франции, с легкостью парировала бы любую угрозу. Теперь же нам пришлось обороняться, и русские это сразу почувствовали. С невероятным азиатским коварством русские создали парадоксальную ситуацию, когда при их наступлении нам пришлось нести тяжелые потери в атаках на их непрошибаемую оборону. Арбузово, Мга, Келколово стали кладбищем для сотен и тысяч германских солдат. Сейчас меня обвиняют, отчего я не приказал своей властью прекратить атаки в первом пункте, собрав все силы во втором. Взгляните на карту, где ближняя цель? Успешный прорыв вдоль течения Невы сразу отрезал весь русский плацдарм, приговаривая всю русскую группировку на левом берегу к полному уничтожению, в то время, как даже отбросив русских от Мги, пришлось бы после повернуть на север и снова прорывать русский фронт, соединившийся в Синявино, на наших бывших позициях!

Все было напрасно. Возле Арбузова пятая горнострелковая буквально легла костьми, сметенная ураганом огня с правого берега. Откуда у русских столько боеприпасов в осажденном городе? Мы, формально связанные железной дорогой с рейхом, не можем позволить себе такой роскоши. И положение с транспортом катастрофическое. Охранные части не справлялись. Лесные бандиты обнаглели настолько, что сами стали уничтожать целые взводы и роты, посланные на их поимку. Дошло до того, что нам приходилось оборудовать вдоль полотна железных дорог, в наиболее угрожаемых местах, настоящие укрепления, сплошную полосу обороны, как на фронте, и, конечно, выделять войска, которых уже не хватало.

Ранее мы могли полагаться на превосходство в управлении войсками. Но русские и тут нашли азиатский выход. Не пытаясь обогнать нас в этом, они массированно глушили эфир, что странно сказывалось на взаимодействии с люфтваффе. Отмечены случаи бомбежки своих войск. Причем русские не ограничивались простым глушением, а также расшифровкой пеленгацией. Неоднократно выходило так, что русские были в курсе наших планов. Также были случаи, когда наши замаскированные штабы или узлы связи подвергались внезапному обстрелу или налету штурмовиков. Еще русские широко практиковали на нашей волне отдачу ложных или передачу наших искаженных приказов. Смена шифров помогала слабо. Телефонные линии обрывали бандиты. Они же убивали связистов. Дошло до того, что приходилось наиболее важные депеши отправлять с посыльным на «Шторьхе» или под сильной охраной. При этом были случаи, когда связные самолеты подвергались обстрелу над нашей территорией! А выделить дивизию, чтобы прочесать все эти леса, истребив бандитов, в данное время не представлялось возможным.

Также в тех условиях оказалась неудачной сама «размерность» войск – меньшее число дивизий при большей их штатной численности, в сравнении с русскими, влекло необходимость их дробления при «затыкании дыр» (например, 223 пд, имея основные силы у Поречья, выделила два батальона в Ульяновку), и это использование отдельных полков и даже батальонов в составе не своих соединений, а неких сборных «групп», заведомо менее эффективных и трудно управляемых, было характерным для 18-й армии в этой битве, особенно на завершающем ее этапе.

Невероятно, но русские возле Ульяновки медленно, но верно продвигались вперед! И никаких массированных атак, тактика их теперь была похожа на ту, что применяли мы в конце той войны на Западном фронте. При этом у них явно не было недостатка в боеприпасах, как минимум для минометов, а каждую ночь на наши позиции лился огненный дождь, не давая спать, что сильно изматывало. Заменить же войска свежими было нельзя. Больше того, управляемость и маневр резервами германских войск стал здесь играть отрицательную роль! Я имею в виду случаи, когда переброска батальонов в зависимости от тактической ситуации между Ульяновкой и Мгой вела не только к перемешиванию дивизий и даже полков, но и к тому, что подразделения просто не успевали вмешаться ни тут, ни там, учитывая отвратительные дороги, налеты русской авиации, и диверсии бандитов.

29 ноября я послал в ОКХ второй доклад, если ГА «Север» немедленно не получит помощи или разрешения отвести войска из-под Демянска, чтобы перебросить к Ладоге, катастрофы не избежать! Четырнадцать дивизий бездействуют там, когда их товарищи истекают кровью, и я не имею права дать им приказ отступить без санкции свыше. Такой порядок введен фюрером в прошлую зиму, после неудачной кампании под Москвой. Сейчас мне вменяют в вину, что я не взял на себя ответственность, по древнему правилу – победителя не судят! Критики не видят, что о победе речь не идет, даже в самом удачном случае мы оттесняли бы русских на исходные рубежи, ценой отдачи Демянска – нашей великой пропагандистской победы прошлого года! Очевидно, что политические интересы потребовали бы найти или назначить и сурово покарать виновного, кем бы пожертвовал наш генералитет? Благодарю покорно… Отправиться вслед за Редером, не чувствуя за собой никакой вины, я совершенно не желал. Я сделал все, что зависело от меня, честно предупредил о последствиях. И если ОКХ не может срочно изыскать резервы, то пусть и вина лежит на нем!

Ответа я не получил. Все внимание нашего гениального фюрера было обращено на кризис под Сталинградом.

Тогда же, 29 ноября, в 18-й армии были впервые урезаны суточные расходы продовольствия. Одновременная диверсия бандитов на Варшавской в районе Толмачева и Витебской ветке в районе Чащи, наряду со взрывом эшелона с боеприпасами на станции Ульяновка от русского авианалета и исчерпанием наличных запасов после недели боев – все это вызвало по-настоящему серьезный кризис. Как сообщил Линдеманн, впервые в войсках отмечено заметное падение боевого духа и разговоры, что «будет, как на Волге».

30 ноября пришел приказ «сократить линию фронта», в общем здравый в сложившейся обстановке. Рабочий поселок номер 5 был все еще в наших руках, что давало какой-то шанс для 170 и 227 пд прорваться на юг, к Михайловскому. Но если 227 пд сумела отойти к пятому поселку без проблем, то 170 пд, должная отступить из Шлиссельбурга и укрепрайона Пыльная Мельница, подверглась внезапной атаке с участием танков КВ и практически распалась. После боев 24–25 ноября она имела значительный некомплект в людях и вооружении.

Наверное, самым верным было бы предоставить 170-ю дивизию судьбе и спасать что осталось, но арийский воин своих не бросает!

Наступление русских на Ульяновку прекратилось, выходит, они наконец выдохлись. В то же время главная полоса нашей обороны была во многом не затронута. Линдеманн не мог смотреть, как гибнут боевые товарищи, но он помнил о приказе фюрера, угрожавшем суровой карой, если блокада Петербурга будет прорвана русскими. Пока наши войска были у Ладоги, хотя бы видимость ее сохранялась. Лишь этим можно объяснить его приказ снять значительные силы из-под Ульяновки и перебросить их на Мгу, гарантировать прорыв.

Русские были в курсе. Шпионаж или радиоперехват… Мы не узнаем этого никогда. Но после того как войска завершили передислокацию, лесные бандиты взорвали железнодорожный путь, причем на этот раз не бежали в лес, а заняв оборону, держались до последнего, пока другая их часть разрушала путь дальше. Причем одновременно бандиты совершили многочисленные диверсии на других линиях. В результате чего Ульяновка оказалась отрезана, в течение суток усилить обороняющиеся войска было невозможно.

И тут же русские возобновили наступление с еще большей силой. Одновременно они устроили массированный авианалет на железнодорожный узел. Главную линию обороны буквально залили огненной смесью, не оставив в живых никого. Как и у Синявино, тяжелые русские танки подходили к амбразурам дотов и огнеметами выжигали гарнизон. Командир дивизии СС «Полицай» поставил в строй всех, кто мог держать оружие, из тыловых служб, но их самопожертвование было напрасным. Ульяновка была взята русскими, успевшими еще за сутки до подхода германских войск организовать там оборону. Снова, несмотря на их наступление, атаковать должны были мы!

На карте образовался «слоеный пирог». Остатки 170 и 227 пд между Синявинскими высотами и Ладогой – раз. Остатки 5 гсд, 223, 96 пд, 4-й дивизии СС «Полицай» и танкового батальона вместе с командиром 18-й армии Линдеманом на участке Ульяновка – Мга – два. Наконец, XXVIII корпус с перекрытой «Дорогой жизни» с севера, но теоритически имеющий шанс уйти через Новгородский железнодорожный узел – два с половиной. Спасти северную группировку уже невозможно в принципе, ей осталось лишь подороже продать свою жизнь, пока другие «полтора котла» всеми силами идут на прорыв. Шанс был – сначала. XXVIII корпус и группа Линдеманна встречными ударами выбивают русских из Мги, а затем, соединившись, пробиваются через Ульяновку. По крайней мере стоило попытаться.

Но 2 декабря ГА «Север» получил категорический приказ из Берлина: «Ни шагу назад!» Весь мир смотрит на нас. Солдаты Германии не отступают! Удерживать позиции любыми средствами! Подкреплений, однако, прислано не было, лишь несколько маршевых батальонов для пополнения текущих потерь в дивизию «Полицай».

Это решение, абсолютно правильное для северной группировки, было губительным для двух остальных. «Северные» сдались первыми, уже 2 декабря, когда ударили морозы до –15. Затем 7 декабря XXVIII корпус начал отступление через леса, без дорог, бросая технику, к Новгороду. Дошло меньше половины, обмороженных, потерявших все тяжелое вооружение. Линдеманн держался дольше всех, капитулировав лишь 24 декабря. Что, в свою очередь, подтолкнуло нашего безумного ефрейтора дать сталинградскому сидельцу жезл фельдмаршала, правда с «неожиданными» последствиями…

Из книги Л. А. Говорова «На Ленинградском фронте» (Л., 1970)

До сих пор неизвестно, как был принят план операции «Искра». Сейчас лишь военные историки знают, что самый первый вариант под этим названием не имел с реально осуществленным ничего общего. Это был простой удар по кратчайшему пути, вдоль берега Ладожского озера – самый короткий, но проходящий по предельно неудобной местности, простреливающейся с господствующих над нею Синявинских высот. Очень может быть, что и он увенчался бы успехом, гораздо более скромным, но оплаченным много большей нашей кровью.

Именно поэтому он был отвергнут Ставкой. Тогда был разработан второй вариант, отличающийся от него лишь нанесением «вспомогательного» удара в направлении Синявино, чтобы связать немецкие резервы, и второй такой же «вспомогательный» удар от Ивановской на Арбузово. План был возвращен из Москвы, с одной лишь доработкой. Удар от Ивановской должен был наноситься не на восток, а на юг, на Ульяновку, и произойти не в первый день операции, а в момент пика боев на «выступе».

Мы видим, что стало в итоге. «Вспомогательный» удар на Синявино неожиданно приобрел решающую роль, «главный» же удар через непроходимые приладожские торфяники не понадобился вовсе, а второй «вспомогательный» по сути решил исход битвы.

И несомненная заслуга штаба Ленинградского фронта – в умении своевременно увидеть изменение обстановки и воспользоваться этим.

Но до сего дня неизвестно, кто был автором того последнего штриха, который превратил малоудачный план в шедевр военного искусства.

Сталинград. Штаб Шестой армии

Оберст Вагнер? Вы арестованы, сдайте оружие!

Вы признаете, что в период с восемнадцатого октября по десятое ноября отсутствовали на своем посту, находясь в отпуске, в Кенигсберге?

Когда и при каких обстоятельствах вы были завербованы русской разведкой?

Молчать! Если непонятно, объясню. Вам известно, что в результате авиаударов русских двадцатого и два-дцать первого армия лишилась больше половины всех запасов горючего? Причем, что примечательно, бомбежке подверглись не только склады, но и ничем не примечательные места, по карте здесь и здесь. Еще любопытнее, что там должны были быть склады, но решение об их размещении было отменено, как раз в период вашего отсутствия. И еще интереснее, что склады, перемещенные в это же время, уцелели все.

То есть передать русским такие сведения, считая их правильными, могли лишь вы.

Не думаю, что вы настолько халатно отнеслись к своим обязанностям. Надо полагать, ваш связник находится там, в рейхе? И вы, узнав о передислокации объектов, просто побоялись лишний раз выходить на связь?

Повторяю вопрос: когда, где и кто вас завербовал?[47]

Генерал Паулюс. Штаб Шестой армии, Сталинград

Положение начинает внушать некоторое беспокойство. Если в первые дни все казалось лишь небольшим и досадным недоразумением, небольшой временной задержкой, ведь наша Шестая армия, закаленная в боях, без всякого сомнения, сможет выстоять несколько дней, пока подойдет помощь, то теперь ясно, что мы столкнулись с серьезными проблемами.

Русские авиаудары двадцатого и двадцать первого числа, по уточненным данным, стоили нам почти шестидесяти процентов всех запасов горючего, пятнадцати – боеприпасов, и чуть меньше десяти – продовольствия. В результате мы, сохранив по-прежнему высокую боеспособность и боевой дух, не можем позволить себе сколько-нибудь масштабного маневра. Также это потенциально может обострить продовольственный вопрос. Ведь если раньше мы могли рассчитывать при нехватке пустить в котел обозных лошадей, то теперь это означало бы полный паралич транспорта даже для текущих нужд. И все равно лошадей придется забить, когда закончится сено. А что будет, если нам еще не успеют оказать помощь, не хочется и думать!

Сегодня впервые ставился вопрос об урезке суточных рационов. Решили его пока не снижать во избежание падения морального духа.

Фюрер лично дал слово, что нас будут снабжать по воздуху, пока не пробьют коридор. Так что надеюсь, все проблемы будут решены через несколько дней. Плохо лишь то, что мы не сможем поддержать наших товарищей ударом изнутри. Часть наших танков уже закопана в землю, как неподвижные огневые точки. У большинства оставлен лишь неприкосновенный запас горючего, одна заправка на случай парирования прорыва фронта.

Подумать только, что все эти проблемы армия испытывает из-за одного предателя, мерзавца, сдавшего русским расположение наших складов! Предателя, так и не признавшего своей вины. Только прямой приказ удержал нас от немедленного расстрела этого отщепенца арийской расы. Он должен быть отправлен в Берлин первым же самолетом, где вся эта зараза предательства, тайная организация, русская резидентура будет выкорчевана с корнем. В подвале на Принц-Альбрехтштрассе ему, без сомнения, развяжут язык!

Ведь наверняка он продал русским и другие наши секреты. Отчего русское наступление развивалось так стремительно, что не объясняют даже низкие боевые качества румын, которым мы доверили оборонять нашу спину! Вместо того чтобы лечь костьми во благо общей победы – уж простите, на войне иногда убивают! – эти мерзавцы просто разбежались при первой же угрозе! Впрочем, что можно сказать про трусов, которым даже русские мыши – опасный враг? Между нашими солдатами и румынами уже были стычки, завершившиеся пока что лишь рукопашной. Когда мы будем изымать у них коней для нашего котла, дойдет до стрельбы?

Пока, повторяю, нет нужды уменьшать выдачу продуктов. Солдаты на передовой даже довольны, что нет нужды идти в атаку, и пока не подвезут снабжение, можно отдохнуть в теплом блиндаже.

Но если через несколько дней мы не получим обещанную помощь, тогда все станет по-настоящему серьезным.

Смелкова Анна. Северодвинск

– Ну что ж, чем вы можете быть полезны нашему общему делу, товарищ младший лейтенант госбезопасности?

А что мне ответить? Что я к флоту раньше никакого отношения не имела? И море лишь с пароходика рейсом на Петергоф видела? Разве что отец в Риге мастером был, на Мюльнграбенской верфи, которая еще при царе эсминцы строила? Оттуда он маму мою увез в Питер. Так я и про партизан и подполье лишь в книжках читала, еще полтора года назад.

– Товарищ Кириллов вас рекомендует. Но мне надо знать, что вы умеете. Чтобы знать, что можно с вас спросить, а что с отдавшего вам приказ, неисполненный из-за вашей необученности.

А в самом деле, что я умею? До июня сорок первого – ничего особенного. Отец, хоть и большевик со стажем, но не по линии партийной, а начальник участка на Балтийском заводе. Мама при царе в прислугах ходила у барыни, последние годы в школе учительствовала, немецкий язык. Ну и я, как водится, «Будь готов к труду и обороне». Стрелять метко у меня очень хорошо получалось, что из винтовки, что из нагана, нормативы все сдала. Даже с парашютом, еще до войны, пару раз прыгнуть удалось. Школу закончила в тридцать девятом без медали, но только на «отлично» и «хорошо». Комсомол? А как иначе? После учиться хотелось. Жили мы на Петроградке, улица Плуталова, а в доме соседнем – сам Перельман! Сколько я в его «Дом занимательной науки» ходила. У нас там целый кружок был, кому интересно, школьники и даже студенты! Яков Исидорович нас дома принимал, рассказывал и показывал много. Кто книги его читал, тот поймет, насколько интересно это было.

Например, как приемник детекторный работает? Что, вы собрать его не умеете? Я в четырнадцать лет первый свой сделала. У нас во дворе почти у каждого мальчишки был. Просто ведь совсем!

В университет хотела на матмех поступить или физмат. А вышел – иняз. И мнение общее, что не для девушек это. Хотя летать, как Гризодубова, тоже раньше невозможным казалось. Я ведь и немецкий учила, потому что большинство книг научных и технических на нем, а не из-за Гёте и Гейне. Кто-то может и хотел их в подлиннике прочесть, ну а я – «Диалектику природы» Энгельса. Дал ее мне, на русском, конечно, Яков Исидорович. И там так все объясняется: основы мира с самых простых вещей!

Но в том-то и дело, что перевод. У каждого слова значений много и синонимов… а тут оттенки свои. И в итоге смысл может меняться, не на противоположный, но какие-то детали пропадут. Вот мне и захотелось… Тем более, по математике я подготовиться не успела, а на немецком говорила почти свободно, от мамы научилась, у нее ведь при царе барыня немкой рижской была и маму держала скорее в компаньонках, чем в прислуге. Хорошая была дама, хоть и из благородных. Только сказать об этом нельзя сейчас никому. Два курса отучилась, все было как у всех. И вот – война!

Дядя Саша, товарищ Кириллов, с моим отцом знаком давно был. Я с малых лет помню, как он к нам заходил. То чаще, то реже. Даже когда вдали служил, если в Ленинград приезжал, так в гости непременно. Папа рассказывал, что дядя Саша однажды даже ему предлагал в ГПУ работать, тогда еще не НКВД, так папа ответил, нет, кому-то шпионов и оппозицию ловить, а кому-то и корабли строить. Мне это по душе, а насильно мил не будешь. Дядя Саша понял – в друзьях с папой остался. И даже помог в тридцать восьмом, когда у папы неприятности были.

В военкомат тогда всей группой пошли. Кого-то завернули как негодного по здоровью. Ну а мне, и еще двенадцати, направление дали, в дивизию народного ополчения. Домой забежала попрощаться, и дядя Саша там. Ополчение? В другом месте послужишь! Да ты пойми, дуреха, ты на большее способна, чем войсковым радистом или санинструктором, и неизвестно еще, где труднее будет. Бумаги давай, с военкоматом я сам решу. И добавил под нос: «Отца твоего не сумел уговорить, талант в землю, так может, с тобой выйдет».

Так вот и пошло…

Школа. Учили по шестнадцать часов в сутки. Деревенским проще было, те хоть лес знают. Ну а у меня лишь летом дача за Вырицей. Зато стреляла я если не лучше всех, то в первой десятке точно. Радиодело, немецкий – тоже легко. А вот что-то заметить, оценить, выводы сделать – это, наверное, от общения с Яковом Исидоровичем, который учил, что даже в простых вещах можно неожиданную сторону найти и всегда вопросы задавать, зачем и откуда?

Это заметили. И готовить стали. Уже не просто «поди увидь взорви убей». Как «Таню» – Зою Космодемьянскую. Подругами мы не были, группы разные, но виделись, говорили. Их отряд тогда в подмосковные леса бросили, а меня в Белоруссию. Шестеро нас было, в том числе девушек двое – им незамеченными пройти легче. Парней призывного возраста фашисты сразу хватали. Контакт был… В том-то и дело, что не было его, считай. У лейтенанта Морозова, в нашей Школе служившего инструктором, двоюродная сестра в Минске осталась. И он клялся, что Наташа – наш советский человек! Вот и надо было мне ее найти. Война, сколько людей потерявшихся к родне спешат прибиться… А дальше – по обстановке. Уж очень надо было нам знать, что там делается: и сведения, и с партизанами связь. Ребята в лесу остались, а мы пошли. Мариша на связи должна была быть, если мне зацепиться удастся.

Нет, не предавала! И с немцами не спала! Да, это связано – зацепиться в управе удалось, не так много людей советских готовы были на службу к фашистам, но как выдвинуться, чтоб заметили, чтоб знать больше? Если не через постель, то талантом, усердием, организаторскими успехами! Играла такую мышку зачуханную, синий чулок, которая за пайку, за кусок лишний гору насквозь пророет, но мужчинам абсолютно неинтересную. Ну а начальники везде одинаковы, рады черную работу на кого-то спихнуть. А анализируя данные по жилью, продовольствию для квартирующих и проходящих войск, можно кое-какие выводы сделать!

Первые недели было погано. Что на фашистов работаю, а нашим никакой пользы еще не принесла. Больше всего обрадовалась, когда наши ворота кто-то дегтем ночью облил: есть, значит, в Минске советские люди! Как мы с Маришей и Наташей этих в следующую ночь выслеживали – пацаны оказались, семнадцати лет! В общем, они стали первыми в организации. А дальше – все записано, как было! До самого конца.

Товарищ адмирал, Михаил Петрович, ну не могла я иначе! Зимой дело было. На улице соседней пьяные фашисты детей расстреляли, с горки катавшихся, просто так! И там – я увидела будто, сейчас этот гусь фашистский уходит, парабеллум сует за пояс, и щенок его тоже, а десяток трупиков на улице! Как будто под руку кто-то меня толкнул… Он струсил… Мы, подполье, тогда уже репутацию имели! Ну не могу я так, как Мата Хари… Не могу вот так мимо пройти, улыбаясь! Вот так все и вышло…

Меня ругали очень за тот взрыв. Что из-за него гестапо взбесилось. Мне тогда хотелось лишь дверью хлопнуть посильнее. Уже не играя, не притворяясь, не от мышки серой, которую они знали, а от себя. В том кафе по вечерам одни офицеры собирались. Заряд в сумке моей с секретом был, если бы меня схватили, нужно было успеть за веревочку дернуть, на палец намотанную, чтобы сразу рвануло.

Что в отряде было – все верно записано. Тридцать два точно, еще двадцать один не в счет, может ранены только. Я считала – или кому в голову целила, или когда после сама проверяла. Да и добивать приходилось. Это ведь не люди, а фашисты.

Чем больше их сдохнет, тем лучше для нас! Было позже, в лесу хлопец из второго взвода, Михась, ко мне полез, а как я отказала, шлюхой немецкой назвал. Я ему по лбу рукояткой ТТ. Так командир, товарищ Вихорев, сказал: у «товарища Татьяны» убитых немчиков тридцать, а у тебя трое, и то один полицай, так что марш в хозчасть – три наряда, пока шишка на башке не заживет.

А затем меня вывезли. Сказали, для предания суду трибунала. За срыв работы и разгром организации. И бежать успели не все, и по новой подполье пришлось создавать. Неделя не в тюрьме, не на гауптвахте, а «под домашним арестом». А дом в Ленинграде, на Плуталова, бомбой разрушен. И родители умерли, еще зимой. Койка в казарме и вещмешок – вот и все, что осталось. Ждала – что на фронт, к чему еще могут приговорить?

Но не было трибунала. А в самолет меня, под конвоем сержанта ГБ. В Архангельске дядя Саша… Ой, товарищ комиссар ГБ Кириллов встретил. И сказал:

– Спас я тебя от суда ради нового задания, важного очень. Но если и его провалишь, то не взыщи. Уровень «ОГВ», да, сам товарищ Берия дал «добро», дело на контроле, так что за разглашение, уже не фронт, а расстрел. Тебе также присвоено звание младший лейтенант ГБ, но это просто затем, чтобы к такой секретности тебя допустить…

Странно ведь. Я в Школе обучалась, присягу принимала, а формально мы штатскими остались, без званий.

– Держи документы, денежное довольствие. Час тебе, чтоб в порядок себя привести, и за мной – слушай и смотри. Вот и все.

– Так что нужно делать, товарищ контр-адмирал?

Контр-адмирал Лазарев Михаил Петрович

Ну «жандарм», ну жук! И что мне теперь с этой девочкой делать?

Если и роль играет, то очень хорошо. Не переигрывает, не недоигрывает – в самую меру. Значит, примем, пока в отсутствие доказательств обратного, что ее история – правда.

Тем более что я ведь что-то слышал! В той, прошлой жизни. Год семьдесят девятый. Я совсем пацан, третий класс. Мы к девятому мая представление готовим. Там еще стишок был, как фашисты детей наших расстреляли, с горки катающихся в Новый год. «Один сказал: “Вот посмотри, Альфред! Как веселятся русские щенята”. Второй лишь пьяно промычал в ответ и стал стрелять в детей из автомата…»

И про «товарища Татьяну» я тоже читал, подростком еще. Помню смутно, но была такая, «беспровальная разведчица», именно в Белоруссии, в Минске. И случай с рацией, вынесенной из гестапо, именно с ней, точно. Погибла она в сорок четвертом, трех недель не дожив до освобождения.

А ведь «жандарму» я про эти свои воспоминания не рассказывал! Выходит, встретился мне реальный персонаж? Которую тоже, помнится, сделали Героем посмертно, как Зою? Или все же там другая была? Хотя по характеру, психологии на эту очень похожа!

Ну а дальше дело техники. Лучшая случайность, это которую мы сами организуем. Добрый «дядя Саша» услышал, примчался на помощь… Как же! Я скорее в спецпометку в личном деле поверю – «такого-то известить». Да и при всем уважении к «жандарму», не думаю, что в его круге знакомств не было других кандидатур!

Что он хочет, ясно. Как в СССР: «не женат, за границу не пустим». Попросту якорь чтобы был, здесь держащий. Нет, я ничего против не имею. Мнение мое, что у нормального мужика дом должен быть обязательно и чтобы кто-то там ждал! Ну и про детей-внуков я сказал уже… Это, пока молодой, приятно с красивой феминой радоваться жизни, вкушая удовольствия. Ну а после – одинокими оставаться, не нужными никому?

Так она же девчонка совсем! В бумагах – двадцать второй год рождения, ей же двадцать всего! А это, знаете, серьезно. Друг у отца моего был, в Ленинграде… Также любовь поначалу, плевать, что ему сорок четыре, ей двадцать один! Все как у людей. Дом полная чаша, мужик работящий, сын родился, даже в девяностые было еще ничего. А кончилось чем? Ему шестьдесят, ей тридцать семь, он дед уже. Она же в самый цвет вошла. Дальше объяснять или не надо? Как в песне: «Когда разлюбишь ты меня, я очень быстро постарею», бутылка еще, что не нужен никому, и сына убили в Чечне. Сгорел мужик за год – при мундире и орденах хоронили, как положено отставному инженер-капитану первого ранга, друзья были, и отец мой, и я – а жена бывшая в Египте, с новым хахалем. Так и здесь – ей двадцать, мне сорок два. Другого встретит, молодого и красивого… Мне что, его на дуэль? Так новый появится… А делить с кем-то и делать вид не смогу!

Ладно, лирика это. Чем же мне ее нагрузить? Ну нет такой должности «просто хороший человек» – обязанности по штатному расписанию положены каждому, иначе непорядок. А если их нет – значит, надо придумать.

– Значит, так, Аня. Первое: общаемся без званий, по крайней мере в неофициальной обстановке. Второе: Александр Михайлович, в общем, верно рассказал, что мы должны делать…

Даю вводную: к нашему кораблю, тайне «Особой Государственной Важности» Советского Союза, проявляют большой интерес как немцы, так и разведки наших заклятых друзей. Причем со вторыми едва ли не сложнее. Если с Абвером просто – разоблачить и арестовать, то что с союзниками делать?

Им известно, к сожалению, о существовании «очень большой подводной лодки». Еще хуже, что они догадываются о роли, которую наш корабль и его экипаж сыграли в разгроме немцев в Заполярье и уничтожении их флота. А значит, они предпримут все усилия, чтобы получить подлинную информацию. А этого допустить нельзя… ни в коем случае.

Следовательно, надо ожидать чужую возню вокруг корабля, завода и экипажа. Я имею в виду не команду, а береговую воинскую часть. Да, ту самую, где волей командования вам придется служить. Полагаю, что вероятный противник будет крутиться около, заводить знакомства, собирать слухи и, конечно, проявлять особый интерес к самым незначительным бумажкам. Нам же следует это пресекать, причем еще на ранней стадии. Как для начала знать все обо всех, кто допущен. И сразу замечать непонятки. Ну как в романе детективном, про Эркюля Пуаро. Тьфу, в этом времени детективы иностранные читали или нет? «Сыщик заметил, что от некрасивой женщины пахло очень дорогими духами. Следовательно, у нее есть любовник, которого она содержит. Значит, она могла взять деньги из сейфа, ну а когда обнаружилось… подсыпать яд». Примерно так. В то же время самый лучший способ скрыть тайну, если даже она утекла к противнику, это разбавить ее огромным количеством лжи, «дымовой завесой». Так что очень возможно, что придется распространять ложные слухи или выбросить в корзинку какой-нибудь якобы секретный документ.

Что будет конкретно на вас? Ну вы же моя секретарша – адъютантом назвать как-то неудобно! Да и для дела вредно. Лучше вам забыть про «лейтенанта ГБ». Для всех вы должны быть – не более чем старшиной первой статьи береговой службы ВМФ. Или вообще гражданской вольнонаемной?

Роль… ну тут на ваше усмотрение. Серая мышка, делающая свою работу, или, уж простите, Аня, это не к вам, а к вашей «маске», обывательница с куриными мозгами, важной от вхожести к Самому, то есть ко мне. Вторая роль просто удобнее для исходящих сплетен; что-то увидеть или услышать, и по большому секрету сообщить.

Можете, для дела, делать другим намеки, что вы со мной… Я эти слухи опровергать не буду.

Подчиняться будете только мне. И приказания получать только от меня, хотя по части контрразведки это все от Кириллова будет исходить, без вариантов. Но вот Анечку, чтобы он только через меня напрягал. Если она – моя подчиненная.

– Есть вопросы?

– Товарищ контр-адмирал. Ой, Михаил Петрович! А как там, в будущем? Построили коммунизм?

Генерал Паулюс. Штаб Шестой армии. Сталинград.

27 ноября 1942 года

Положение начинает внушать серьезное беспокойство. Как показали расчеты, армии требуется минимум полторы тысячи тонн снабжения в сутки. Минимум. Каждые сутки. Боеприпасы, продовольствие, топливо – тысяча пятьсот тонн! Реально же за два дня, с двадцать пятого, когда к нам прилетели первые «юнкерсы» с грузом, доставлено девяносто восемь тонн! И как заявляют представители люфтваффе, они делают все возможное. Но из сорока семи «Ю-52», привлеченных к перевозкам с двадцать пятого, двадцать два самолета уже сбито русскими в первые сутки. Плюс за эти, еще не оконченные, с неподведенным итогом, минимум девять! Такие потери вызывают ужас даже у ветеранов «демянского моста», а ведь активность русских в воздухе нарастает. И «мессершмитты» в Гумраке прикованы к земле острой нехваткой бензина.

Топливо, будь оно проклято! Кажется, у русских есть выражение, какой-то там кафтан… Отрежь здесь, не хватит там. Уже пришлось закопать в землю, превратив в огневые точки, танки 22-й дивизии – старые машины, чешского образца. И сегодня впервые были урезаны рационы выдачи продовольствия. До голода далеко, но сам факт весьма прискорбный.

И эти чертовы румыны! Естественно, что весь привезенный провиант шел в первую очередь немецким частям. Но одного слуха, что скоро будут отбирать в котел ездовых коней, было достаточно, чтобы эти проклятые мамалыжники стали резать своих животных, «пока не забрали». Нескольких паникеров расстреляли перед строем, но часть транспорта и будущего мяса была потеряна безвозвратно. И все происшедшее отнюдь не добавило боевого товарищества в наших войсках. Румын открыто называют «недоарийцами» и трусами, виновными во всех наших теперешних бедах. Участились драки между солдатами. Порой едва не доходит до стрельбы. Полевой жандармерии с трудом удается поддерживать порядок. Не доверяя стойкости румын, нам приходится держать свои части во второй линии позади их позиций с приказом открывать по ним огонь, если «союзники» опять побегут. Практически от них никакой пользы – лишь несколько десятков тысяч лишних ртов!

А еще у нас нет теплого обмундирования. Как показала прошлая зима, шинели и сапоги плохо спасают от русских морозов. И нет населения, у которого можно эту теплую одежду отобрать. Нет леса, чтобы найти дрова. Что будет, если декабрь здесь окажется столь же холодным, как прошлый. Мне страшно представить!

Главное же событие, о котором знают немногие. Сегодня пройдена «точка невозврата». Если до того наша Шестая армия могла прорваться на запад, то с сегодняшнего дня это исключено. Даже если будет приказ, нам не хватит ни горючего, ни боеприпасов. И положение может быть восстановлено, только если мы получим по «воздушному мосту» помимо текущих полутора тысяч тонн в сутки еще и недопоставленное нам за эти четыре дня, плюс сожженное русскими авианалетами двадцатого – двадцать первого. Но в это верится слабо, с учетом «успехов» наших летунов в эти первые дни.

Нам остается лишь сидеть и ждать, когда нас выручат. И верить, что фюрер и Германия не бросит своих верных солдат. Что нам еще остается, кроме веры? В этой морозной степи, на краю цивилизации, в окружении диких русских варваров?

Читал сегодня листовку, сброшенную русскими с самолета. На хорошем немецком языке нам язвительно рекомендуется вспомнить, чем кончил Наполеон. Что стало в этих русских снегах с его великой и непобедимой армией, до того покорившей всю Европу, растоптавшей Пруссию и взявшей Берлин.

От Советского Информбюро. 27 ноября 1942 года

В ПОСЛЕДНИЙ ЧАС

НОВЫЙ УДАР ПО ПРОТИВНИКУ

НАЧАЛОСЬ НАСТУПЛЕНИЕ НАШИХ ВОЙСК

НА ЦЕНТРАЛЬНОМ ФРОНТЕ

На днях наши войска перешли в наступление в районе восточнее города ВЕЛИКИЕ ЛУКИ и в районе западнее города РЖЕВ. Преодолевая упорное сопротивление противника, наши войска прорвали сильно укреплённую оборонительную полосу противника.

В районе города ВЕЛИКИЕ ЛУКИ фронт немцев прорван протяжением 30 км.

В районе западнее города РЖЕВ фронт противника прорван в трёх местах: в одном месте протяжением 20 км, на другом участке протяжением 17 км и на третьем участке протяжением до 10 км. На всех указанных направлениях наши войска продвинулись в глубину от 12 до 30 км. Нашими войсками прерваны железные дороги ВЕЛИКИЕ ЛУКИ – НЕВЕЛЬ, ВЕЛИКИЕ ЛУКИ – НОВОСОКОЛЬНИКИ, а также железная дорога РЖЕВ – ВЯЗЬМА.

Из книги Э. Рауса «Ледяной ад Восточного фронта (воспоминания командира Шестой танковой)»

Из проклятой русской зимы снова в проклятую русскую зиму!

Тогда, под Москвой, был ужас. Мы едва унесли ноги, теряя людей. Помню толпы солдат, бредущих по колено в снегу, замотанных в тряпье, без оружия. Они шли мимо трупов своих товарищей, до которых никому не было дела. Казалось, повторяется кошмар разгрома Наполеона – весь фронт сейчас рухнет и неудержимо покатится назад. Под городом Клин мы потеряли последние танки и воевали, как пехота. Необученные, несли еще большие потери. Водители и наводчики, прошедшие с победой Францию, навеки оставались в этих проклятых снегах!

Танков было не жаль. Тогда мы воевали на чешских Lt-35 – единственная дивизия в вермахте, оснащенная этими машинами. У чешских жестянок в русские морозы замерзало управление, не заводился мотор, гусеницы вязли в грязи при осеннем марше по тому, что русские называют дорогами! А пушка оказалась откровенно слабой против этих КВ и Т-34. Того комплекта техники, что мы взяли в Чехословакии, хватило, чтобы пройти Польшу и Францию с минимумом потерь. В России дивизия растаяла за полгода.

Ефрейтор, вообразивший себя полководцем, снова не послушал военных профессионалов! Едва удалось избежать катастрофы! То, что осталось от нашей дивизии, было выведено во Францию, на пополнение и отдых. Французы похожи на трясущихся жирных кроликов – прекрасный и цивилизованный европейский народ, от которого победителям не следует ждать неприятностей. С ними можно иметь дело. Слышал, что там есть какие-то «макизары», стреляющие из-за угла, но за все время я лично видел только один такой случай, и то пойманные бандиты оказались бежавшими русскими пленными.

Эти русские – европейцу никогда их не понять! Франция после Дюнкерка была в таком же положении, что и Россия осенью сорок первого. Французы поспешили сдаться, не навлекая на себя дальнейших ужасов войны. Русские же, как скифы, продолжают драться с дьявольским упорством. И мы несем потери, а ведь в наших глазах жизнь одного культурного арийца тогда была ценнее жизни тысячи славян!

Слушали речь фюрера. Что русские не заслуживают даже колонизации. Жить в новой Всеевропейской Империи под властью Германии, где от Нормандии до Урала будут чистенькие и аккуратные города, фермы, заводы, дороги, даже на положении унтерменшей, арбайтеров, – это великая честь, которой достойны не все. А русские из-за своего упрямства будут примером для других народов, как рейх поступает с непокорными. Нам не нужны рабы, готовые при первом случае воткнуть вам нож в спину… И русских не будет вообще! Мы загоним их в ужасную Сибирь, за Полярный круг, чтобы они все вымерли там, как индейцы в Америке. Ради спокойствия в Империи, чтобы наша тевтонская ярость и тысячелетия спустя вызывала у низших народов ужас, как помним мы сегодня страшных гуннов, наших предков!

Мы слушали и кричали «хайль»! В отличие от сидящих в Берлине, те, кто сталкивался с русскими в бою, никогда после не называл их унтерменшами. Но в одном мы были с ним согласны – эту войну пора завершать нашей победой. Если бы русские хоть чуть уважали своих противников, они бы капитулировали по-цивилизованному, не доставляя нам неудобств. Кто ответит за то, что солдаты Германии уже второй год оторваны от своих семей? Нам обещали, что мы вернемся домой к Рождеству.

Неприятности начались, едва мы только пересекли границу этой проклятой богом России. Сначала мы узнали, что русские вдруг перешли в наступление, окружив всю Шестую армию, и вместо усиления мы идем на выручку – никто из нас не сомневался в победе, но к Рождеству домой мы теперь точно не попадем! Затем, возле станции Ровно, один из эшелонов был взорван лесными бандитами. Среди солдат были убитые и раненые, часть техники получила повреждения, требующие серьезного ремонта. Чтобы избежать подобных инцидентов, поезда едва ползли, долго стояли на станциях, пока на каждом перегоне саперы тщательно осматривали путь впереди. Однако возле Чернигова полетел под откос еще один эшелон… Снова убитые, раненые, технику в ремонт. Потери были невелики, но сильно добавили нервозности к отсутствию привычного комфорта. Мы с тоской вспоминали Францию – солнце, виноградники, красивые женщины – и никакой войны.

Согласно новому приказу, дивизия должна была сосредоточиться в Абганерово и ждать дальнейших распоряжений от командования новосформированной группы армий «Дон». Однако на станции Котельниково, отстоящей от конечного пункта на сотню километров, нас ждал неприятный сюрприз. Передовой эшелон подошел туда почти одновременно с попыткой штурма станции отрядом русских казаков! Эта атака была легко отбита, но стало ясно, что дальше двигаться по железной дороге нельзя.

Вокруг заснеженная степь, пересеченная оврагами и мелкими речками. Железная дорога шла с юго-запада на северо-восток по насыпи, весьма затруднявшей разгрузку техники вне станций. В том же направлении рядом протянулась грунтовая дорога, проходимая для колесного транспорта, а по степи, по бездорожью, двигаться было затруднительно. В Котельниково был мост через реку Аксай, и гарнизон, состоящий из румынской пехотной роты. Ближайшей перед Котельниковым хорошо оборудованной станцией, где можно провести выгрузку и развертывание войск, была Красноармейское, в ста пятидесяти километрах. Существовали еще станционные пункты, фактически разъезды, где сгружать с платформ технику было бы затруднительно. И последний из них, Семичное, находился перед Котельниково всего в двадцати километрах.

В ночь на 28 ноября пришло сообщение, что русские диверсанты-парашютисты взорвали на железной дороге мост через реку Сал в момент прохождения по нему нашего эшелона. Еще одна танковая рота – двенадцать машин полетели в реку или под откос вместе с платформами. Что теперь с ними делать? Лишь пять остались на путях.

Восстановить движение в разумные сроки не представлялось возможным, было решено выгружаться в Красноармейском. Одновременно с Котельниково была потеряна связь. Находящийся там наш авангард, хоть и отрезанный, был достаточно силен. Он включал в себя разведбатальон, одну танковую роту второго батальона 11-го танкового полка – семнадцать танков, артиллерийский дивизион легких гаубиц. Так что ситуация не вызывала опасений.

В одиннадцать часов утра 28 ноября последовал налет русских бомбардировщиков на Красноармейское. Урон был значительным – семнадцать танков потеряно безвозвратно. Взорванный эшелон с боеприпасами, ощутимые потери среди личного состава. Это вынудило отдать приказ немедленно выводить подразделения со станции и приступать к маршу по мере разгрузки. Таким образом, выходило, что дивизия при встрече с противником должна была вступать в бой по частям. Это казалось тогда не принципиальным, так как местом сосредоточения дивизии было названо Котельниково – и задача сводилась лишь к маршу и сбору.

Погода была пасмурной, низкая облачность. Что, однако, не мешало налетам русских штурмовиков, избравших главной целью не танки, а транспорт мотопехоты и тыловых подразделений. Эта тактика оказалась достаточно эффективной. До темноты было потеряно свыше тридцати единиц автотранспорта, в том числе одиннадцать – с грузом горючего. Хотя боевые машины не пострадали, это было очень неприятно. Сто пятьдесят километров марш до Котельникова, и еще сто до Абганерова, ведь приказ не был отменен. И пройти их в отрыве от баз снабжения, без обоза, без запаса горючего, снарядов, провианта – нельзя! А имеющаяся самоходная зенитная рота – девять двадцатимиллиметровых автоматов на шасси «единички» – не могла прикрыть огнем слишком растянувшийся походный порядок!

Неприятности продолжились и ночью. С наступлением темноты я приказал остановиться на дозаправку. Процедура была отработана, по уставу: взвод танков – пять «троек» или четыре «четверки» – обслуживался одним грузовиком-заправщиком. И тут, когда машины стояли, собравшись в компактные группы, появились «швейные машинки» – У-2. Практически невидимые в ночи, с очень тихими моторами, они появлялись буквально над кабинами машин, сверху различая цели, на снегу, в свете фар и фонарей. Зенитчики не успевали наводить, а русскому пилоту достаточно было лишь пронестись над танками, стоящими вокруг заправщика, успев при этом сбросить бомбы, самые мелкие, но для бочек с бензином хватало. Мы потеряли еще четыре заправщика, восемнадцать сгоревших танков и штурмовых орудий, и больше сотни людей убитыми, ранеными, обожженными – до того, как рассредоточились по степи в полной темноте. Продолжать пришлось, заправляя каждый танк или бронетранспортер поодиночке. И мы потеряли еще шесть заправщиков, три танка и три транспортера. Правда, и один русский биплан удалось сбить, экипаж погиб. Их счастье. Обозленные солдаты растерзали бы их или бросили живьем под танк.

Наконец удалось установить связь с Котельниково. Говорил гауптман Бауэр, командир роты разведбатальона. По его словам, нападение казаков отбито, но они крутятся в степи мелкими группами и обстреливают наши позиции из минометов. Командир батальона майор Фихте тяжело ранен, однако потери незначительные. Котельниково наше, и мы уверенно обороняем позиции. Настроение бодрое – ждем вас!

Дивизия шла в предбоевом порядке – несколькими колоннами. Позади роты или двух-трех взводов танков грузовики с пехотой, артиллерией на крюке или тыловым имуществом. В передовых отрядах и на флангах позади танков бронепехота на полугусеничных. Однако большинство колесного транспорта дивизии не могло избежать соблазна идти по дороге, где двигаться было легче.

Несколько раз встречались речки, текущие на север, к Дону, – узкие, но с крутыми берегами, технике не пройти. На дороге через них были перекинуты мостики, что заставляло всякий раз перестраиваться и проходить колоннами «в нитку». В одном месте дорога шла вдоль откоса, после моста. Как оказалось, там был русскими установлен дьявольский по своей изощренности минный фугас, достаточно мощные заряды располагались вдоль дороги, соединенные детонирующим шнуром. Когда русские успели это оборудовать? Неужели они нас ждали, и все происходящее – лишь часть их плана, где предусмотрено все? Взрыв был страшен. Вся проходящая мимо колонна, два танковых взвода – десять «троек» и рота на полугусеничных бронетранспортерах были полностью уничтожены. Много времени ушло, чтобы расчистить путь, растащив месиво из железа и крови. Теперь мы едва ползли сквозь ночь со скоростью черепахи, надеясь, что саперы, идущие в голове, не пропустят новый «сюрприз».

Я так долго описываю все это, чтобы сказать: дивизия еще не вступила в бой, не видела ни одного русского, а уже понесла заметные потери, как после проигранного боя. Вместо ста пятидесяти танков в колоннах шло меньше сотни. Правда, еще семнадцать ждали нас в Котельниково. Люди устали. Отчего мы не встали на ночлег? Во-первых, нам казалось, уже близко Котельниково, где можно отдохнуть под крышами. Во-вторых, сколько топлива сожгут моторы, работая на холостом ходу? Иначе, это мы хорошо помнили по прошлой зиме, на морозе машины будет не завести, да и люди замерзнут. Дров в степи нет! И в-третьих, днем над нами появится русская авиация, не У-2, а штурмовики.

Колонна снова остановилась. Поперек дороги стоял обгоревший бронетранспортер, рядом лежали наши, германские солдаты, зарубленные шашками. Тела лежали кучей. Было похоже, что людей согнали в одно место, уже безоружных, и убили. В снег был воткнут шест с листом фанеры, на котором было что-то написано, как дорожный указатель. Командир головной роты гауптман Шмидт приказал перевести, разыскали солдата, знающего русский.

НЕ ХОДИТЕ В РОССИЮ, УРОДЫ, ЖИВЫМИ НЕ ВЕРНЕТЕСЬ, СДОХНЕТЕ ВСЕ.

Шмидт хотел лично выдернуть шест и бросить под гусеницы танка. Произошел взрыв, гауптмана и двух солдат убило, еще пятеро были ранены. Еще одно азиатское коварство!

Снова пропала радиосвязь. На всем стандартном диапазоне танковых раций были непонятные помехи. Но все же не верилось, что орда «казаков», сколь велика бы она ни была, может быть опасной для первоклассной танковой дивизии. Мы ждали, что войдем сейчас в Котельниково, отдохнем, дозаправимся, а утром, развернувшись в боевой порядок, легко истребим любое число русских. Мы были уверены в себе. Мы выиграем, если воевать придется с их солдатами, а не «генералом Морозом», пространствами и бездорожьем. Когда до Котельниково оставалось километра три, наконец пришло сообщение от Бауэра: «Видим вас, все в порядке, ждем».

И снова помехи.

Мы поверили, потому что очень хотели верить. Был четвертый час ночи, и водители смертельно устали, проведя за рычагами шестнадцать часов. Помня о возможном нападении мелких групп «казаков» или русских диверсантов, мы двигались в более плотном порядке, колонны сблизились. Теперь наш строй напоминал древний рыцарский «клин», в голове, чуть влево, чуть вправо, по бокам – колонны танков с мотопехотой, внутри клина прочий транспорт, также отдельными колоннами; как положено, вперед выслали дозоры, легкие танки и мотоциклисты. Мы уже видели дома села Котельниково, совсем близко.

И тут на нас обрушился шквал огня. Стреляли русские «катюши», и гаубицы, и противотанковые пушки. Очевидно, дорога была русскими заранее пристреляна, что позволяло им вести меткий огонь в темноте. А затем все осветилось пламенем горящих танков и машин. Нас расстреливали с трех сторон, а мы даже не могли отвечать. И если танки и бронетранспортеры еще могли рассредоточиться, то грузовики едва двигались без дороги, вязли в снегу. Кроме того, перед окраиной села были установлены минные поля. На них попали головные танки, пытавшиеся отчаянным броском добраться до русских батарей.

Я после узнал, что так было и с авангардом. Станцию накрыли огнем полка «катюш» и гаубичным дивизионом, не жалея снарядов, затем атака русских танков покончила с теми, кто уцелел. Ну а одиночек и мелкие группы, пытавшихся уйти в степь, догоняли и рубили казаки. То же самое теперь ждало и нас.

И не было радиосвязи! Невозможно было управлять боем. Я видел, как на левом фланге наша танковая рота пыталась атаковать. По полю, подсвеченному сзади огнем горящих машин, ее расстреляли как на учениях. Большинство же нас пытались лишь выбраться из этой мясорубки, но повсюду натыкались на огонь. Почти шестнадцать тысяч солдат и офицеров без связи и управления превратились в толпу, разбегающуюся в степь от застрявших на дороге машин. Триста наших орудий оставались в походном порядке. Куда их разворачивать, куда стрелять? А снаряды русских гаубиц залпами били по полю, разбрасывая обломки машин. У всех одно желание – бросить все и бежать, пока не накрыло!

Затем появились русские танки, охватывая фланги. Судя по их действиям, радио у них работало нормально. Две свежие русские танковые бригады, почти сто машин, в том числе двадцать тяжелых КВ, смяли и проутюжили все, что осталось от наших колонн. Танки стреляли туда, где видели хоть какой-то очажок организованного сопротивления, окончательно превратив дивизию в неуправляемую толпу бегущих в панике людей. После чего русские танки, сопровождаемые конными казаками и аэросанями с пулеметами, прочесали степь и ушли к Красноармейскому, встретить отставшие тылы нашей дивизии – тех, кто сейчас спешил к Котельникову, не зная, что происходит. Мне рассказывали, что там был ад – когда колонна в десяток грузовиков с имуществом и пехотой вдруг оказывается перед танками. Им нечем отбиваться. А бегущих гнали и рубили казаки.

Эти казаки были всюду, как саранча. От них невозможно было укрыться. Я видел, как они сгоняли наших солдат и офицеров к дороге, а тех, кто пытался сопротивляться или бежать, рубили саблями на месте. Это была картина гибели от диких варваров последнего легиона павшего Рима. Мне, как цивилизованному европейцу, казалась недопустимой сама мысль быть зарубленным в степи полуграмотным грязным дикарем, чтоб после мой труп бросили в овраг, словно падаль. И я поднял руки.

Меня подвели к их командиру. Это был уже пожилой человек, с окладистой бородой. После я узнал, что он воюет с Германией уже вторую войну. А все сыновья его – офицеры сталинской армии. Он посмотрел на меня и сказал что-то с усмешкой про сверхчеловеков. После чего приказал перевести, чтобы я понял.

Те, кто прочтет это, должны знать. Русские – это очень сильный, умный, опаснейший враг. Считать их тупыми дикарями – грубая недооценка противника. Она легко может стоить вам жизни. А успешно воевать на их земле, тем более зимой, умеют лишь они.

Это говорю вам я, бывший в строю тридцать три года, прошедший через две мировые войны, причем обе – против русских.

Слова их генерала были:

– Вас предупреждали. НЕ ХОДИТЕ В РОССИЮ – ЖИВЫМИ НЕ ВЕРНЕТЕСЬ. Разве только пленными, юберменьши хреновы. Это вам не Европа.

Тулон, Франция. 27 ноября 1942 года

Еще 11 ноября Гитлер отдал приказ приступить к плану «Аттила» – захвату территории так называемой «Франции Виши».

Поскольку формально условия перемирия были нарушены немцами, французский флот имел законное право вступить в бой, присоединиться к англо-американцам. Это было реально, так как люфтваффе могло «дотянуться» до Тулона лишь начиная с 25–26 ноября. Эскадра находилась в шестичасовой готовности к выходу, но ни у адмиралов Виши, ни у офицеров и матросов, совершенно не было желания сражаться. Рассматривались лишь варианты интернирования в Испании или перехода в Дакар. Выбрано было решение оставаться на месте, ждать развития событий и «более точной информации о намерениях немцев», а в крайнем случае затопить корабли.

27 ноября немецкие войска вошли в Тулон. Солдаты уже ломали ворота военно-морской базы, а вишистские адмиралы все еще надеялись, что это самодеятельность слишком ретивых командиров. Начальник Тулонского военно-морского округа адмирал Марки был захвачен в постели, не успев отдать никаких приказов. Все решения пришлось самостоятельно принимать командирам кораблей.

Командир крейсера «Алжир», капитан первого ранга Мальгузу, был обескуражен. В соответствии с планом, подписанным еще адмиралом Лакруа – командиром эскадры Открытого моря, флагманом которой был «Алжир», корабль был полностью подготовлен к взрыву. Противотанковые мины и заряды взрывчатки были заложены в каждый из котлов, под турбинами, между шестернями редукторов, в стволы восьмидюймовых орудий главного калибра, особое внимание уделялось приборам – радиолокатору и аппаратуре центрального поста артиллерийской наводки. Все люки в водонепроницаемых переборках были открыты. При отдаче приказа на уничтожение крейсера ушло бы несколько минут[48].

Но неделю назад адмирал Лакруа был заменен до того никому не ведомым адмиралом Дюпеном, который прозябал на незаметной тыловой должности, но зато являлся активным карлистом[49]. Без всяких объяснений были заменены также командиры почти половины кораблей. Командиру «Алжира» это не нравилось, но приказ сверху надо было исполнять.

Еще беспокойство вызывали «эльзасцы». Большая группа матросов, унтер-офицеров и младших офицеров прибыла на базу десять дней назад и предписанием штаба была расписана по кораблям. Было сказано, что это якобы люди из состава Атлантичесой эскадры, желающие продолжить службу во флоте Франции. Неофициально же ходили слухи, что это агенты Второго Бюро – французской военной разведки. Мальгузу склонялся к мысли, что верно последнее – «пополнение» вело себя явно не как новобранцы, они проявляли явный интерес к жизненно важным местам корабля, его реальной боеспособности, лезли во все дыры, держались с офицерами крейсера совершенно не как подобает нижним чинам и даже имели припрятанное оружие. Получив «сигнал» о том, Мальгузу встревожился, но как дисциплинированный офицер известил штаб до того, как принять свои меры. Он получил в ответ грубый окрик – приказ не вмешиваться, ничего не делать, не замечать. Дело явно пахло «политикой», и капитан здраво рассудил, лучше в него не лезть, тем более что корабельную службу «эльзасцы» несли без нареканий.

Вчера пришел приказ Дюпена – отменить всю подготовку к взрыву, заряды изъять и сдать на берег, «и помнить, что вы, капитан, отвечаете перед Францией за сохранность вверенного вам корабля»! Это казалось странным, помня, насколько единодушны были в этом все адмиралы две недели назад. Но в подлинности приказа не было сомнений, а значит, следовало выполнять!

В пять часов десять минут раздался сигнал тревоги. Пришло известие: немцы заняли форт Ламарг. Еще через пять минут над рейдом повисли осветительные бомбы, сброшенные самолетами люфтваффе. Мальгузу стоял на мостике «Алжира» в терзаниях: что ему делать? Готовиться выйти в море? Затапливать корабль? На борту находилось около шестисот матросов и офицеров – почти весь штатный экипаж[50].

В пять тридцать ожила радиостанция штаба. Говорил адмирал Дюпен. Слышно было плохо, но главное удалось разобрать.

– …как лицо, ответственное перед Францией за жизнь тысяч ее сынов …непростое решение …немцы требуют сдачи флота, угрожая при затоплении кораблей расстрелять всех виновных …принято решение подчиниться силе …да здравствует Франция и Петен …труд, семья, отечество! Повторяю: категорически приказываю НЕ ВЗРЫВАТЬ И НЕ ТОПИТЬ флот!

– Это измена! – сказал лейтенант Колен. – Наш адмирал говорит с немецким пистолетом у виска! Господин капитан первого ранга, отдайте приказ: открыть кингстоны!

Раздался выстрел. Колен упал. «Эльзасец» – вахтенный держал в руках парабеллум.

– Вы слышали приказ своего адмирала, капитан. Исполняйте.

– Вы не француз, – понял вдруг Мальгузу. – Вы немец! Ваш акцент…

– Так точно, – усмехнулся тот. – Позвольте представиться: корветтен-капитан Вильке. Однако приказ вам отдал ваш непосредственный начальник, я лишь слежу за его исполнением. Вы хотите жить, капитан первого ранга? Адрес вашей семьи ведь тоже нам известен.

На мостике появились еще двое «эльзасцев», вооруженные автоматами, немецкими МР-40. Внизу, на палубе, послышался выстрел, еще один, протрещала автоматная очередь.

– Будьте благоразумны! – продолжал Вильке. – Это ведь правда. Если корабль утонет или взорвется, все спасшиеся члены ВАШЕЙ команды будут расстреляны. А семьи всех офицеров отправятся в концлагерь. Не дай бог, кто-то бросит гранату в артпогреб – взлетим все. Мы-то умрем за фюрера, а вы, капитан, за старого маразматика Петена! Или желаете служить франко-германскому союзу, возможно, даже в том же чине?

На берегу появились немецкие танки. Следом бежали солдаты в фельдграу. Мальгузу увидел, как вахтенный у трапа «Алжира», «эльзасец», призывно закричал им, замахал рукой. Сейчас немцы ворвутся на борт и сопротивление бесполезно.

– Будьте вы прокляты, – пробормотал Мальгузу. – Чего вы хотите?

– Прежде всего отдайте по кораблю приказ не оказывать сопротивления и ничего не портить, не ломать, – приказал Вильке. – Ну а после об остальном поговорим.

Через два дня. Берлин

– Итак, герр рейхсфюрер, операция «Шарлемань» прошла успешно. Практически весь тулонский флот в наших руках. Затоплены лишь три старых корабля, которым мы не сумели уделить должного внимания – лидер «Пантера», эсминцы «Ле Марс», «Ле Палм», а также пять подводных лодок. Герр рейхсфюрер, у нас было слишком мало людей, чтобы взять под контроль все! Впрочем, корабли постройки 1924 года имели бы для нас весьма малую ценность. Ну а подлодки у французов, в сравнении с нашими, просто дрянь. Зато все корабли, отмеченные в списке как «особо ценные», не пострадали совершенно. Линкоры «Дюнкерк», «Страсбург», тяжелый крейсер «Алжир», легкие крейсера «Гаррисольер», «Марсельеза», «Жан де Винн», лидеры «Могадор», «Волта», «Индомитайбл», восемь новейших эсминцев «Ле Харди». На прочих же кораблях были отдельные инциденты, приведшие к порче оборудования, и даже затоплениям и пожарам. Но ничего серьезного. Хотя тяжелый крейсер «Кольбер», лидеры «Вулверин», «Волтур» потребуют ремонта.

– Что ж, я вами доволен, Отто! Сооружения военно-морской базы?

– На девяносто процентов. Кое-что лягушатники успели испортить. Тут армейцы оказались на высоте. В целом же Тулон может обеспечить базирование и нормальную боевую работу эскадры.

– Экипажи? Корабли без команд – это просто металлолом.

– Если не считать активных саботажников и смутьянов, которых мы расстреляли, то все прочие заявили о добровольном желании вступить в Ваффенмарине СС. Правда, после того, как мы распустили слухи, что несогласившиеся и их семьи будут заключены в концлагерь. Так что все корабли из «особого списка» полностью укомплектованы командой и за короткое время могут быть доведены до боеспособного состояния.

– Браво, Отто! Осталось только убедить фюрера отменить свой приказ о запрете принимать французов-военнослужащих даже добровольцами СС.

История одного корабля – ретроспектива

У этого корабля была долгая жизнь. Завершенная не в бою, а «естественной смертью» на разделочной верфи, через тридцать с лишним лет после постройки. Этим он не отличался бы от других своих собратьев, которые строились для боя, но так и не воевали. Что ж, оберегать покой своего Отечества – тоже работа, незаметная, но нужная, «fleet in being», это когда вероятный противник начинает задумываться, нападать сейчас или подождать пару лет, пока у нас появится противовес этой угрозе?

Он проектировался как лучший в своем классе. И даже, возможно, был им какое-то время по чисто «бумажным» характеристикам. Дать же оценку «по-боевому» жизнь не дала. Потому что цифры в справочнике – это хорошо, даже великолепно, но в какой мере и с какой гарантией можно обеспечить их в реальной боевой обстановке? Но жизнь зло посмеялась, при этом проведя корабль через Большую Войну. Сохранив ему жизнь, но дав такую репутацию, что… Впрочем, обо всем по порядку.

Итак, крейсер «Алжир». Вступил в строй в тридцать четвертом. Считался, а возможно, и был, лучшим тяжелым крейсером в европейских водах, превосходя и немецкие «хипперы», и британские «лондоны». Обошелся французской казне в круглую сумму, но ничем не помог отечеству, ни когда немецкие сапоги гремели по парижским бульварам, ни через два года, когда захватчики вошли и взяли, ошвартованным у стенки, весь французский флот – четвертый флот мира.

Что за имя – «Алжир»? Вот «Дюнкерк» – славная победа немецкого оружия в сороковом, «Страсбург» – теперь немецкий город, взятый с боем. А это что такое?

Так «Алжир» стал «Аахеном». Через год, захваченный в Генуе, также без единого выстрела, стоящим в доке, он стал «Неаполем». Так же, почти без стрельбы, по крайней мере из корабельных орудий, отбитый немцами и переданный под руку марионеточной Туринской республики Северной Италии, он стал «Вероной». Захваченный после капитуляции англичанами, он стал «Атлантис». Правь, Британия, морями… Возвращать корабль возможному конкуренту британцы категорически не хотели. Тем более что после все мировые игроки, среди прочего, решали вопрос – французы, по факту, были союзником Гитлера или нет? В этой катавасии на корабль наложили руку американцы, заинтересованные видеть во Франции и английский, и германский противовес. При чем тут это? Ну так господа из-за океана хотя и любят делать добрые дела, но обставляют это так, что вы окажетесь должны им по уши и будете расплачиваться еще лет сто, только по процентам. Французы, конечно, и хотели бы вернуть «Алжир», не только гордость своего флота, но и теперь, самый сильный его корабль, поскольку ни «Дюнкерк», ни «Страсбург», ни «Ришелье» войну не пережили. Что-то утопло, на остальное наложила лапу алчная Британия – и отдавать не собиралась. Но США обставило возвращение корабля такими условиями, которые французы отчего-то посчитали за нарушение суверенитета, поэтому торг затянулся. Наконец уступки были сделаны, и крейсер торжественно вернулся под флаг бывшего отечества, чтобы в тот же год быть посланным на край света, в китайские моря.

Ему везло… или нет? Первый раз он был на грани гибели в Тулоне. Затем в Средиземном море его обстрелял пролетавший мимо «харрикейн». Все бы ничего, но одна из пуль влетела в открытую дверь башни главного калибра и подожгла пороховой заряд. И «Алжир» – «Аахен» имел все шансы стать единственным тяжелым крейсером, потопленным из пулемета, но судьба ему улыбнулась, пожар потушили. Затем был переход на Мальту, когда идущий впереди флагманский «Дюпле» взлетел на воздух от немецкой планирующей бомбы. Затем, уже после войны в Европе, был «шанхайский инцидент»…

Конечно же, Франция не могла не вмешаться в Китайскую войну 1947–1953 годов. Ведь красные северокитайцы распространяли заразу коммунизма в Индокитай, помогая людьми и оружием партизанам «дядюшки Хо» – деление на север и юг было чисто условным, на юге Китая было множество партизанских зон, а на севере оставались отдельные «белые» плацдармы, почти у самых границ Маньчжурской и Монгольской ССР. «Убивать азиатов руками других азиатов», но «Алжир» и тут умудрился возле Шанхая получить три торпеды с северокитайской подводной лодки «Цзи-юань».

История этого инцидента также окутана мраком. Военно-морские специалисты не могут поверить, как это Северный Китай, всего за два месяца до того получивший от СССР три подводные лодки – бывшие немецкие, тип VII, U-1204, U-1207, U-1208, – сумел подготовить для них экипажи и выпустить в боевой поход? В то же время известно, что примерно в это время советские атомарины А-2 и А-4 (тип «Акула»), исчезнув с Севера, позже обнаружились во Владивостоке, причем командир А-2, тогда еще капитан первого ранга Видяев, был награжден орденом Боевого Красного Знамени. СССР однако хранил молчание…

Крейсер был построен на совесть, имея ПТЗ – противоторпедную защиту – на уровне, достойном иного линкора, – и потому не затонул. А сумел дотянуть до прибрежной отмели, где спустил флаг. Причем китайцы, с помощью подошедшей из Порт-Артура русской эскадры, сумели оперативно поднять корабль, уже под своим флагом, под которым бывший «Алжир» до конца боевых действий стоял в гавани русского Порт-Артура, хотя русские неизменно отвечали, что это китайская собственность, лишь сданная на временное хранение.

Что до экипажа, то ему пришлось хлебнуть ужасы китайского плена. Причем СССР в ответ на все просьбы повлиять и поспособствовать предложил выкупить корабль назад. Советскому флоту он неинтересен, своих кораблей хватает, а вот вы заплатите нам стоимость работ по спасению, плюс за кормежку пленных. По политическим причинам отказаться от этого предложения Франция не могла, деньги были уплачены…

После чего крейсер, которому было возвращено его прежнее имя, ничем себя не проявил, кроме того, что неизменно возглавлял в Тулоне морские парады до сдачи на слом в шестьдесят восьмом. «Алжир» стал в военно-морской истории кораблем, рекордное число раз менявшим флаг в течение великой войны, однако почти ни разу не выстрелив. Был только один эпизод – обстрел итальянского побережья в сороковом. Сколько флагов он нес? А считайте. Французский, Виши – сами французы подчеркивают, что это РАЗНЫЕ государства, вместо «свобода, равенство, братство» – «труд, семья, отечество»; немецкий, итальянский, снова немецкий, английский, американский, французский, китайский и в последний раз французский… Без выстрела переходил к сильнейшему. Трижды разорив отечество на большие суммы, считая американо-французский договор 1947 года, сам никакой пользы ему не принес.

Интерес представляет также его именование. Примечательно, что во всех этих приключениях, как это ни невероятно звучит, костяк команды оставался неизменным. Ну подумаешь, служили под родным флагом, перешли под немцев, под итальянцев, под англичан. Лишь бы платили. Но как они сами называли свой корабль? Одним именем. Не «Алжиром».

Будь таким, как он, – говорили в кригсмарине, простите, ваффенмарине, – указывая на картину «Подвиг гефайтера Вилката», написанную одним из лучших художников рейха. Белокурый ариец с окровавленным лицом на накренившейся палубе, окутанной дымом. Его держат за руки двое звероподобных русских монголоидного вида, а третий заносит над героем винтовку с примкнутым ножевым штыком. Подвиг безвестного гефайтера, оставшегося верным долгу и присяге, несмотря на зверские пытки. Репродукция этой картины висела в кают-компании «Алжира». А кригс-комиссар проявил особое старание в восхвалении этого подвига юного героя, что нашло неожиданный отклик среди команды[51].

«Алжир» – запрещено. «Аахен» – вообще оскорбление. В германском флоте названия городов обычно носили крейсера легкие, а классу «тяжелые, броненосные, линейные крейсера» полагались имена знаменитых полководцев, адмиралов, королей и прочих героев. В то же время этот Вилкат – вроде как и герой, и все ж не немец, а литовец и простой гефайтер, отчего нет? Тем более что в немецком флоте была традиция для некоторых кораблей иметь еще и имена «неофициальные». Так, все эсминцы-«нарвики» официально имели лишь цифровые названия, начиная с Z-22. Однако же негласно носили имена моряков-героев «норвежской» кампании 1940 года…

Так вот и вышло, что имя «Вилкат» для данного корабля в разговоре употреблялось повсеместно – и даже в бумагах иногда. Что вкупе с репутацией этого злосчастного корабля привело к неожиданному лингвистическому результату. Первым был кто-то из депутатов французского парламента, на утверждении Морской программы 1948 года, крикнувший: «Вы тут нам “вилкатов” не постройте вместо боевых единиц флота». Слово быстро распространилось, обозначая что-то амбициозное, затратное, но с нулевым полезным результатом – первоначально в военно-морской сфере, затем во всех остальных, став некоторым синонимом слова «дармоед». Известно, что и Сталин в 1951 году, слушая своих адмиралов, произнес: «Ну смотрите, только чтобы “вилкаты” вместо кораблей не вышли». После чего и в советском ВПК часто при начале испытаний стали говорить: «Ну за то, чтобы в этот раз вилката не было», или при завершении: «Ну что, успех или вилкат?»

Еще в Германии, где-то с конца восьмидесятых, «вилкатами» стали называть лжегастарбайтеров, не желающих работать из-за своей мнимой исключительности, зато исправно получающих все пенсии и пособия. В СССР это значение данного слова неизвестно, поскольку наличествует более привычное «тунеядец».

Позже. Где-то в Швейцарии

– …сэр, повторяю еще раз. Несмотря на некоторое недоразумение, имеющее быть между нашими державами, у нас есть общий интерес. Вам не кажется, то, что появилось у русских на Севере, чересчур смещает равновесие на мировых весах? В том числе и по морской мощи? И разве Британия не заинтересована, чтобы мы сделали эту работу, которая будет вашей головной болью при самом пессимистическом исходе войны. И нашей взаимной при оптимистическом.

– Ну так ловите это что-то сами. Мы-то здесь при чем, достойный герр?

– Сэр, вы отлично понимаете, что я от вас хочу. Так получилось, что Британия лидирует в области противолодочной обороны и средств обнаружения подлодок. А у нас, к сожалению, почти уже не осталось флота на северном ТВД.

– Герр, позволю вам заметить, что вы наглец. Предлагаете нам напасть на нашего союзника, уничтожив в море его корабль?

– В море, сэр, всякое может случиться… А если русские уже ведут с вами свою игру? Что мешает вам ответить им взаимностью?

– Один лишь вопрос, герр. В начале ноября… сообщали ли ваши субмарины о победе над нашей подводной лодкой?

– Нет, ни один из наших U-ботов об этом не докладывал. А что, и у вас есть потери от русского «дружественного огня»?

– Ну и что вы предлагаете?

– Максимум, мы хотели бы получить от вас несколько новейших противолодочных кораблей с хорошей гидроакустикой.

– Это неслыханно!

– А чем мы хуже Турции, которой вы в этом году продали эсминцы и подлодки?

– Слишком многие у нас этого не поймут. И категорически не одобрят.

– Ну если вы уже обсуждаете это, значит, лично вы…

– А это к делу не относится! Как вы это представляете: продажу наших кораблей вам?

– Зачем нам? Нейтральному государству. Какому… дело техники.

– Нет. Если выплывет…

– Ну тогда минимум. Не мешать проходу наших французских трофеев на Север.

– Чтобы вы по пути поразбойничали на наших коммуникациях в Атлантике? Какие у нас гарантии?

– А какие у нас гарантии, что вы по пути не передумаете и не потопите наши лоханки?

– Пат. Простите, но выхода я не вижу.

– Допустим, на Север пойдут не все. Ну что там делать «Дюнкерку»? Или даже крейсерам. А вот эсминцы могут быть очень полезны. И в то же время не опасны для ваших конвоев. В конце концов просто откройте нам «окно». Когда охотиться просто не на кого. А у эсминцев не так много топлива, чтобы рыскать по океану.

– Какой наш интерес?

– Я же сказал: мы поставим русских на место!

– После чего ваши эсминцы останутся в Норвегии.

– А так они на Средиземном море. Какая территория представляет для Британии больший интерес? Впрочем, успокойтесь. Если эта русская лодка так опасна, то я думаю, эсминцев останется существенно меньше. Тем более что на них французские команды.

– А какая разница? Лишь то, что вам их не жалко?

– Пхе, сэр, вот не верю, что вы не знакомы с обстановкой во Франции. Когда французы, в душе патриоты, искренне ненавидевшие нас как захватчиков, охотно записывались добровольцами в легионы СС на Восточный фронт. Это все же наши, европейские свары, а русские – это азиаты, чуждые и враждебные всем. Потому французские морячки будут охотно сражаться с русскими, но мы не рискнем выпускать их против вас. Хотя французы тоже помнят «Катапульту».

– Я доложу ваши слова своему командованию.

– А я своему. Всего хорошего, сэр, и жду вашего ответа.

Ретроспектива. Танковый полигон в Подмосковье (где-то месяцем раньше)

– Ви пока отлично справляетесь с заданием, товарищ Малышев. И за такое короткое время.

– Товарищ Сталин, нам очень помог задел, оставшийся от Т-34М. Торсионную подвеску взяли от КВ-1с, переделав на катки большого диаметра. Трудность доставила лишь коробка передач, абсолютно новая для поперечного расположения двигателя, но мы сделали. Ну а «гитара» по сути та же, что была еще на БТ – только большего размера.

– Вот только башня пока осталась старая. А хотэлось бы…

– Товарищ Сталин, нам не был предоставлен образец восьмидесятипятимиллиметровой пушки! А значит, абсолютно неясно, какие посадочные места, крепления, приводы наведения, да просто размер казенника! Делать же просто, более широкий погон не дало бы никаких плюсов, зато потребовало бы лишнего времени. Потому в качестве исключительно временного решения было принято пока использовать стандартную башню с Ф-34.

– Врэмэнно, врэмэнно. Говорят, нет ничего более постоянного, чем времэнное! Сам танк Т-34, если помните, был как «времэнный», до постановки на конвейер Т-34М. Который, впрочем, должен был включить многие технические новшества этой вот машины. По корпусу и ходовой все сделали?

– Так точно, товарищ Сталин! Топливные баки перенесены в моторный отсек, из надгусеничных полок, отделены от экипажа броневой переборкой. Боевое отделение заметно просторнее, находится в центре корпуса – меньше качает. Лобовой лист мехвода монолитный, толщиной сто миллиметров, как на КВ, под наклоном в шестьдесят, расчеты показывают, что должен держать немецкий «восемь-восемь» с полукилометра.

– А смысл, если башня нэ дэржит? А по статистике почти шэстьдэсят процентов попаданий приходится в башню, а не в корпус. Такое понятие, как «экран местности», вам знакомо? Что по башне «нового типа»?

– Стараемся, товарищ Сталин, но трудности… Цельнолитая полусфера с бортами большой толщины… Как только будет пушка восемьдесят пять, успеем.

– А вы постарайтесь успеть. Вы понимаете, что это значит – толщина брони в сто двадцать, сто пятьдесят, двести миллиметров? Как вам танкисты благодарны будут? Ладно, будем считать, с первым этапом задания вы справились. А скажите, к какому классу будэт принадлежать этот танк?

– По массе – средний, товарищ Сталин! А по броневой защите и некоторым элементам конструкции – тяжелый.

– Однако, насколько я помню, такого класса – «полутяж» – у танков нет. Каким вы видите место этой машины в системе советского бронетанкового вооружения?

– Ну судя по техзаданию, это будет массовый средний танк, на смену Т-34. Хотя по характеристикам… Выходит, что старая классификация танков по весу уходит в прошлое. Тяжелые и средние сливаются в один класс, ну а легкие останутся лишь как база для САУ или, например, плавающие…

– Один класс? Это будет, но нескоро. Вы ведь хорошо ознакомились с переданными материалами по новым немецким танкам? С «Тигром» все ясно, тем более вы его руками трогали, разбирали, ну а другой их звэрь, «Пантера»?

– По замыслу, средний танк в замену «четверки», а по сути, по весу, по стоимости тяжелый. А значит, никак не могущий быть массовым. И вооружен для своего веса явно слабо, то есть на роль тяжелого танка качественного усиления тоже не годится, это место у немцев прочно занято «Тигром». Ошиблись тут немцы, по-крупному, сделали такого же «полутяжа»… ни то, ни се.

– Нет, товарищ Малышев, это ни в коей мере ни в укор ни вам, ни этой машине. А всего лишь чтобы вы поняли. КВ был хорошим танком, когда-то, но сейчас и пушка, и броня у него по сути такие же, как у Т-34.

– Знаю, что броня чуть толще, так немецкие пушки все равно пробивают. А вес и цена – больше. Так зачем он нужен тогда?..

КВ-1с еще в большей степени. Облегчили, но он все равно тяжелее и дороже.

– Вы правы, товарищ Малышев, будут когда-то «единые» танки, но лет через двадцать. А пока тяжелый танк на поле боя нужен. Вот только пушка у него должна быть мощнее, и броня непробиваемой, ну а что вес и цена, так немного их и потребуется в сравнении с массовым танком… Вот только проекта такого танка – у нас пока нет. Разве что в очень отдаленном заделе. А завод у вас огромный – Танкоград. Вот чем руководствовалось правительство, поручая вам временно перейти на выпуск средних танков. Средних, но не Т-34. Поскольку «тридцатьчетверка» тоже немного устарела. Трансмиссия, подвеска, а главное – броня. Нет сейчас на фронте пушек калибра тридцать семь. Значит – настало время и ее заменить… Чем? Т-43, что мы смотрели, хорош. Главное, что уже может идти в производство. Заводские испытания прошел, шэстьдэсят процентов его деталей от Т-34, что огромный плюс. Но вот резервов для модернизации не имеет, а это громадный минус. Какие у него по большому счету преимущества перед Т-34 – только чуть более толстая лобовая броня, которая все равно не защищает от новых немецких пушек?.. Вот Т-44, в отличие от Т-43, имеет большую перспективу. Из-за более прогрессивной компоновки, с поперечным расположением мотора. И может в дальнейшем нести пушку, не только восемьдесят пять, но даже сто миллиметров! Так что выгоднее нам, товарищ Малышев, два раза переходить на новую продукцию или один раз, чуть подождав? Пока на фронте и Т-34 справляются – до весны следующего, сорок третьего года. И где, в итоге, мы получим больший выпуск по количеству, больший процент выполнения плана?.. А ведь план – это свято. Не допустить снижения количества танков – на фронт! Вот почему серийные заводы – Нижний Тагил, Сормово, Омск – экспериментами заниматься не должны! А вот вы, вроде как внеплановые, сумеете. Тем более у вас опыт работы есть, и с торсионами, и с толстой броней. Вот почему вторая часть вашей задачи: довести изделие до совершенства, пушка восемьдесят пять, чтоб «кошек» била, башня-полусфера, и по мелочи, что я вам в задании указал. Ну а третья часть: отработать технологию. Добиться, чтобы эти машины были по стоимости и трудозатратам, как Т-34. И передать технологию тем, кому серию гнать. С учетом будущей модернизации. Оборудования не хватает, уже заказано, из Америки к вам плывет. Еще что-то надо – составьте заявку, не стесняйтесь, закупим… Готовьте этот танк к массовому производству. Под маркой… Ну пусть будет, Т-44-76. Когда сделаете все по полной, будет просто Т-44. Я, народ и партия очень надеются, что к лету следующего года успеете. Пушки, правда, пока еще нет. Это я с товарищей Грабина с Петровым спрошу, что тянут. Но «времэнно» выпускаемым Т-34, пока этот красавец испытания проходит. Вижу, все замечания вы учли. Это хорошо. Коробка передач пятискоростная, воздухоочиститель «Мультициклон», командирская башенка. Фронт будет очень рад. Дальше у нас что?

– Самоходные установки на базе Т-34. Та, что слева, с гаубицей сто двадцать два, крепление в рамке. Первый образец был на тумбе, так спешили, что вместе с «родным» лафетом в танк запихнули. В середине – с зенитной пушкой восемьдесят пять, истребитель танков, когда получим танковую этого калибра, поставим взамен. Справа – со 122-миллиметровой пушкой Д-25, сделана на основе корпусной А-19. Для усиления танковых частей при прорыве сильно укрепленных полос обороны.

– А вот может ли она с хода стрелять?

– Нет, товарищ Сталин, только с места. Трансмиссия не держит. И так уже поставили дульный тормоз, чтобы снизить отдачу. Еще затвор клиновый, а не поршневой, для увеличения скорострельности. Большего выжать никак не удалось. А с хода, если только на шасси КВ поставить. Но в техзадании было категорически указано – на базе Т-34.

– Посмотри. Дальше?

– Объект «ОСА-57», он же под шифром, хм… «барбос». Поскольку противотанковой 57 миллиметров нам не дали, поставили обычную ЗиС-3. Ходовая от Т-60, наклонный лобовой лист, толщиной сорок пять, как на Т-34. Из плюсов, что легкая, подвижная, силуэт очень низкий, если щитки откинуть. И таких на освободившихся мощностях от выпуска Т-60 можно делать много и дешево, но это уже не нам, а товарищам с ГАЗа решать, мы готовы им передать всю техдокументацию и оснастку. Из минусов – что защита слабая, фактически лишь от пуль и осколков, а сверху открыта совсем.

– Расходный материал для истребительно-противотанковых. Но если Грабин сумел сделать ЗиС-2 и ЗиС-3 на одном лафете, здесь допустима постановка 57 миллиметров вместо 76? Без изменений конструкции, а лучше даже не в заводских условиях?

– Так точно, товарищ Сталин. Хотя стрельбой 57-миллиметровки мы не проверяли – только ЗиС-3.

– Принимается. Дальше что?

– Она же в плавающем варианте. Тут все просто – по сообщенному нам техзаданию сделать стыкуемые спереди и сзади понтоны «японского» образца. Носовой понтон состоит, в свою очередь, из двух половинок, соединенных по оси машины. Это дало еще и место для ствола пушки. При выходе на берег понтоны сбрасываются без выхода экипажа из машины. Добавлен лишь винт в колодце, с отбором мощности, и откидная труба-воздухозабор.

– Так…

Сталин вспоминал описание японского танка «Ка-ми», послужившего «прототипом», – лучшего в своем классе в эту войну. Конструкция которого, в частности, позволяла доставлять его на палубе подлодки при погружении на не слишком большую глубину.

– А как у нее с мореходностью? С водонепроницаемостью? Если, допустим, под воду погрузить?

– Не проверяли пока… Реку переплывает хорошо. А в море, на волне…

– Отправьте, проверьте. Дальше что?

– Самоходная установка СУ-76. С движками последовательно, согласно техзаданию. С ней все просто. ходовая от Т-70, бронированная рубка с ЗиС-3. В отличие от первого варианта, где двигатели параллельно, на этот раз все работает нормально.

– Нормально, нормально. Дожили… товарищ Сталин должен сам конструкторам указывать, что им нужно переделать, чтобы заработало. Это я к тому, чтоб не обижались, что товарищ Сталин хорошие машины зарубил, Т-43 и КВ-13. Вот что-то мне говорит, что «сорок четвертый» намного удачнее и перспективнее «сорок третьего» будет. Вспомните еще после мои слова.

– Но из КВ-13 мог бы выйти хороший танк.

– Мог бы, года через два. И уж точно не средний, а тяжелый. А воевать нам нужно сейчас. Когда закончим, озадачу, чем вам послезавтра придется заниматься, когда Т-44 уже в массовую серию. А пока, повторю: зачем нам тяжелый танк, который средний ни в чем не превосходит, кроме цены? Дальше у нас что?

– Объект «Тюльпан», тяжелый самоходный миномет. Сделали пока малую серию, тридцать шесть единиц, что составляет три полных дивизиона. Предполагаются войсковые испытания, на Ленинградском или Сталинградском фронте.

После показа Малышеву под роспись передадут папку с надписью на ней рукой Сталина: «Танк Победы. Задание на послезавтра». Внутри будут материалы: описание, схемы, чертежи по танку, в знакомой нам истории носившему имя ИС-3.

Полигон под Рязанью

Ты выпей, легче будет. Тварей, конечно жалко, не фашисты ведь! Но лучше уж овцы, козы, собаки, чем души человеческие.

Когда тут начиналось все, еще недавно, в сентябре, даже красиво все было. В самом деле. Поставят что-то посреди поля и взорвут – облако вокруг, цветное! А спецы ученые, которые над нами, смотрят, записывают и даже кино снимают, размер его, форму, как быстро рассеивается, в тихую погоду, в ветер, когда холодно или теплее, сухо или мокро – метеоусловия различные, по-ученому говоря. И взрыв совсем слабый был… Пшикнет только! И облако над землей стелется, во все низины заползает.

Затем начали бомбы сбрасывать и снаряды пулять. И тоже смотрели. А что будет, если два, три рядом разных цветов, вот зрелище!.. Смешаются или нет? И тоже не взрыв, а пшик, слабый совсем, нестрашный. На празднике, в честь Победы будущей, красиво, наверное, станет, если дымы такие разноцветные. Особенно если придумать, чтобы они наверх поднимались, как настоящие облака.

А вот после взрывы пошли уже… Иногда так долбает, даже издали страшно смотреть. Сначала тоже заряды были установленные, но как-то очень быстро на стрельбу и бомбежку перешли. Сила различается очень заметно, так, наверное, разные калибры стреляли. Сначала просто в поле, без мишени. А после по тому, что мы построили. Не мы одни, тут еще две саперные роты были. Теперь подновлять и нас хватает.

Траншеи, блиндажи, дзоты. Даже бетонных дотов пара. Пушки, танки в окопах и просто стоят. И повсюду, ну там, где по жизни фрицы бы сидели, живность перед делом привязываем, даже в танки внутри там собак сажали. Вот только кошек ротный наш запретил. Ну сдвиг у него на этом, что кошка – это дома символ. А может, и правильно, хоть этот грех на душу не брать.

Ну и вот так, как ты видел. Взрывы… И спецы идут смотреть. И мы с ними… Завал же разобрать надо? Эти штуки, если рядом рванут, дзот буквально в труху, а нам после по новой строить. Хотя странно. Даже чуть поодаль, где вроде не задело уже, живность мертвая, причем на тушках тоже не заметно ничего. Как и в танке – цел совсем, а внутри собаки мертвые, на местах экипажа. Причем, что обидно, даже баранинкой не разжиться – туши все у нас забирают и увозят куда-то, изучать, что ли? Да нет, не бойся, тут все, и спецы, и начальство, без противогазов ходят, не видел ни разу, чтоб с ними, значит, отравы никакой нет.

Причем чем дальше, тем больше. Каждый день взрывают, а теперь даже по нескольку раз. А нам – восстанавливай. Ну все лучше, чем на передовой, хоть на голову не падает ничего. А дело для фронта, для победы делаем важное – сам слышал, как главный из спецов нашему ротному говорил. Довольный, что выходит все как надо. «Тополиный пух, смесь номер девять», а один раз проболтался, видно, что-то про оксид этилена. Но т-с-с… я тебе этого не говорил, тут меньше знаешь, спокойнее спишь, а особисты вон, рядом!

А тварей все же жалко, сколько их мы загубили. Моя воля, так я вместо собак фашистов пленных бы привязывал! Эй, ты тут гуманизм не разводи. Знаешь, как они с нашими? А про ихний «план Ост» читал? Родители у меня на Полтавщине остались… Как там они сейчас? Так что, будь я генералом, приказал бы фрицев пленных туда… и пока они все не кончатся, чем паек на них тратить, задаром кормить!

Ну вот, зовут. Значит, сегодня еще раз будет. А нам успеть сейчас порушенное восстановить[52].

Красноармеец Степанюк Алексей Сидорович. Сталинград.

30 ноября 1942 года

Артиллеристы, Сталин дал приказ!

Нет, мы не артиллеристы, мы – пехота. А поработать сегодня пришлось – грузчиками. Ну совсем как до войны на волжской пристани ящики таскали!

Минометы эти новые, калибр сто шестьдесят, мы уже видали. Очень хорошая вещь, весит как дивизионная пушка, ЗиС-3, вдвоем катить можно по ровному месту, а снаряд как у гаубицы. И места занимают мало, везде встанут, и звук выстрела у них тише, значит, фрицам труднее засечь.

Но – это! Въезжает в балку, ну вы представьте танк тридцатьчетверку, у которой вместо башни приделали наверх здоровенную трубу с плитой сзади! Въехали таких четыре штуки, остановились, трубы сначала назад откинулись, плитами в землю уперлись, а затем переломились у основания, как охотничье ружье. Артиллеристы там уже, на танке верхом – стрелу крановую раздвинули, установили на борту, и оттуда, где у танка башня должна быть, мину подают огромную, размером с осетра! Как в ствол загнали, он сразу наверх поехал, встал почти вертикально… и бабах!

Отстрелялись по десятку выстрелов, быстро свернулись, уехали.

А фрицы не отвечают. И со снарядами у них негусто уже, в котле… И засечь миномет, из оврага стреляющий, трудно. Вот наши и обнаглели, зачем после каждого удара позицию менять, если пристрелялись уже?

После полудня едут снова. Те же самые, и еще зисов-трехтонок штук восемь. Тут ротный наш подбегает, всем подъем, кончай кемарить, приказ минометчикам помочь. Пошли, раз приказано. И любопытно было эти штуки вблизи посмотреть.

Да уж, работенка! Сначала они тем отстрелялись, что внутри, под броней. Ну а после зисы в укрытие, это правильно, не дай бог обстрел! Один подъезжает, мы борт откидываем, ящики на землю, вшестером взяли и к «тюльпанам». Это название такое, самоходный миномет «тюльпан», калибром двести сорок. Они стреляют, а нам успевай лишь таскать, целой ротой, все восемь машин так и перекидали. Устали, ох!

Ну это ничего. Мы-то утомились лишь, а вот фрицам сколько на головы прилетело? Если каждая мина по полтора центнера почти, сто сорок кило? А значит, нам легче будет, если завтра в атаку идти.

Выходили на берег «тюльпаны», на приволжский берег на крутой!

От Советского Информбюро. 5 декабря 1942 года

Наши войска продолжали вести наступательные бои в районе Сталинграда, Мги, Великих Лук, Демянска.

Западнее Демянска части гвардейской Печенгской дивизии при мошной артиллерийской и авиационной поддержке замкнули кольцо окружения вокруг немецкой группировки. За три дня упорных боев уничтожено 5 немецких танков, 7 бронемашин, 9 орудий и 12 миномётов. Захвачены трофеи: 24 орудия, 10 миномётов, 164 пулемёта, около 900 винтовок и автоматов, свыше 60 автомашин, 8 радиостанций, 9 складов и около миллиона патронов. Противник потерял убитыми и ранеными несколько тысяч солдат и офицеров. На внешнем фронте окружения наши подразделения отразили контратаку противника и уничтожили до двух рот немецкой пехоты.

В этих боях велика помощь фронту со стороны наших партизан. Так, только один партизанский отряд, действующий в Ленинградской области, пустил под откос 3 железнодорожных эшелона противника. Разбито 3 паровоза, 30 вагонов, 15 платформ, из них 6 платформ, на которых находились орудия. Во время крушений убито 140 немецких солдат и офицеров. Также партизаны этого отряда за тот же период в бою с охранными немецкими частями истребили до 200 гитлеровцев и захватили их оружие.

Красноармеец Степанюк Алексей Сидорович.

Сталинград

Ну вот, снова «осетров» таскаем!

Как с утра началось: полк наш, во втором эшелоне. И снова покемарить не дали. Не заняты пока, минометчикам помочь. «Осетры» – это мины калибра двести сорок. Только на этот раз не «тюльпаны» были, а обычные, на колесах, ну как знакомый уже сто шестьдесят, лишь больше.

Положено – огневые позиции и склады с боеприпасом друг от друга поодаль. Вот мы и таскаем как проклятые, всем батальоном. В склоне балки погреб вырыт, там и сложено. Вшестером взяли, понесли, а минометов этих там двенадцать штук стояло, целый дивизион. И сто шестьдесят, чуть в стороне, но там без нас справлялись.

Так весь погреб и перекидали! Затем еще подвезли. Мы прямо с грузовиков, и до огневых. Умаялись, руки все оттянули.

А как полдень, нас вперед двинули. Вперед первый батальон, штурмовой, за ним второй и наш, третий. Но по нам даже не стреляли, почти. Мы тех лишь сменили, кто рубежи брал. И глянули заодно, как стреляли, и куда. Ну ваще… Мы руки отмотали, а фрицев там в клочья… «Осетр» весом сто сорок кило падает почти отвесно, и любой блиндаж, дзот, свод подвальный, пробивает насквозь. А затем выворачивает наружу то, что внутри было. А после ребята из штурмового рассказывали, там еще КВ огнеметные шли, вместе со штурмгруппами, и хорошо поджаривали, что там еще осталось. Ну а артиллерия с правого берега и минометы сто шестьдесят еще и на отсечение работали, чтобы помощь фрицам с других участков не подошла.

Видел и фрицев пленных. Не впечатлили – грязные, вшивые, замотаны поверх мундиров и шинелей в какое-то тряпье, на нищих попрошаек похожи. Политрук говорил, они там уже крыс и ворон едят. Про крыс не знаю, но вот ворон полуощипанных мы в блиндаже их нашли, не успели приготовить, значит. Тьфу, шаромыжники!

В общем, на пару верст мы фрицев от Волги отогнали. Правда, в развалинах еще постреливали иногда, говорят, в канализации фрицы укрылись. Патрули высылать пришлось.

А вечером смех был! Обед нам уже в сумерках привезли. И к кухне не только наши в очередь, но и кто-то из ребят с первого батальона, «штурмовиков». Правило такое было, неписаное, что им добавку, это святое, даже с чужой кухни, они же первыми в огонь идут, за всех. А они не в ватниках, как мы, а еще и в белых масккостюмах поверх, и еще сбруя разгрузочная надета, а у некоторых так вообще, стальные противоосколочные нагрудники, это по уставу лишь «бронегрызам» положено, саперно-штурмовым, но и полковые штурмгруппы иногда этим разживались.

Темно, коптилка лишь горит. Подходит к кухне один такой, в белом, очередь отстояв, между прочим. И тут повар наш, Данилыч, вдруг почуял, что пахнет от него не так, как от наших. Спросил, ты откуда. Тот буркнул лишь что-то под нос и котелок протягивает. И тут те, кто рядом были, заметили, у него автомат на плече висит, не ППС, а немецкий! Это, положим, тоже еще ничего – у штурмовиков и трофейное быть могло вполне. Но подозрительно все же. А ну обзовись, фамилия, из какой роты и взвода? Молчит. Ну скрутили, глянули, под масккостюмом мундир фрицевский, да еще со знаками унтера. Ну это и так было ясно – «Памятку бойца» все заучили. Что у них МР-40 лишь унтерам и фельдфебелям положены, по крайней мере если обычная пехота, а не СС и не панцергренадеры. Так что в атакующей цепи увидишь такого, сразу на прицел бери, не ошибешься! Этот, впрочем, за автомат схватиться даже не пытался. Дали ему в морду пару раз за наглость, повели, а он стал вырываться и что-то кричать. Чего надо? Нашелся в первом взводе знаток по-ихнему, говорит, жрать просит, три дня не ел ничего. Врет, конечно. Унтер – все же не рядовой, явно на жалость берет! Посмеялись, налили миску, держи, с нас не убудет. А после, как положено, в разведотдел.

А после те, кто к берегу ходили и в патрули, и тылы с берега подтягивать, рассказали: там сейчас дорогу железную чинят спешно. Это что ж выходит, вокзал наш, линия на север, а теперь выходит, и южная, на Сальск, тоже наша вся? А за Сальском – Ростов! Вот зачем, значит, наступление сегодня было.

А минометы двести сорок – это вещь страшная! Особенно при штурме населенного пункта.

Контр-адмирал Лазарев Михаил Петрович.

Северодвинск

– Товарищ контр-адмирал. Ой, Михаил Петрович! А как там, в будущем? Построили коммунизм?

Да-а, никакой не «младший лейтенант ГБ», которой четко разъяснили, о чем можно спрашивать, о чем нельзя. А просто комсомолочка-спортсменка-парашютистка и что там еще, которая смотрит на меня восторженным взглядом, как на пришельца из коммунистического будущего типа ефремовской «Андромеды». И что ответить ей? Проели потомки мечту, за которую вы здесь жизни своей не жалели? За которую тебя, «товарищ Татьяна», в моей истории немцы убьют, в сорок четвертом? И не родятся твои дети, которым при коммунизме жить, как ты мечтаешь?

Так что сказал я ей тогда, я родился в СССР, великом и могучем, в семидесятом году. И присягу принимал: «Служу Советскому Союзу», а не «всему коммунистическому человечеству». Но после, уже в последние мои годы, там не все пошло как хотелось бы, затем мы и здесь, чтобы теперь без ошибки. Больше сказать не могу, уж прости – поскольку сам товарищ Сталин запретил без его дозволения.

Про товарища Сталина – подействовало. Вопросов больше не задавала. Но решила, что если заслужит доверие, то будет ей открыто больше, а может, и самой доверят взглянуть на победивший коммунизм, если там машину времени изобрели. Мне даже страшно представить, а что будет, когда узнает, что нет там коммунизма никакого. Ну если только за кремлевской стеной, как при Брежневе, так и в двухтысячных?

Так что пусть лучше ничего и не узнает. Как правители родину продают, как бизнес-центры вместо заводов и гей-парады вместо парадов победы, как из русских людей второго сорта делают и в бывших республиках братских, и в своей же стране. Если не будет здесь этого, уж мы постараемся, хотя бы затем, чтобы такие, как ты, веру сохранили на всю жизнь, что завтра будет лучше, чем вчера. Мечтай, что покажем мы тебе когда-нибудь будущее светлое, возьмем туда с собой.

– Чаю вам, Михаил Петрович?

Да еще взяла на себя уборку моей холостяцкой квартиры, благо в смежной стене дверь. А кабинет мой береговой от жилья перейти через дорогу.

Все мы теперь обитаем на берегу. «Воронеж» наконец в док поставили. Подробно описывать процедуру не буду, во избежание судьбы чеховского персонажа, который на застолье орал: «…марсовые по вантам». Скажу лишь, что если вы считаете, стоять на мостике во время этого процесса, лишь для парада, ошибаетесь по-крупному. Реактор заглушен, работаем насосами на охлаждение, так что идем на гребных электромоторах от дизель-генераторов. Когда приняли концы от доковых лебедок, моторам можно дать «стоп», но не ДГ, от них же теперь вся энергосистема! Наконец, когда вошли уже в док, ворота закрыли, осушаем – в темпе подавать на борт кабели электропитания и воду для дизелей, пока уровень в бассейне не опустился ниже приемных патрубков системы охлаждения ДГ. Иначе придется разряжать аккумуляторы, работая обратимыми преобразователями, а у тех, кстати, тоже водяное охлаждение! А заряжать АБ в доке – тот еще гемор, нормально оборудование не запустить – проблемы с охлаждением.

И таких мелочей полным-полно. Конечно, это во многом забота меха, но и командир не должен щелкать клювом.

В общем, поставили. Вахта на лодке все равно несется по БЧ-5, для охлаждения реактора, остаточное тепловыделение долго еще будет, говорил уже. Ну а прочим – арбайтен по-стахановски! Поскольку кроме регламентных работ, а с оборудованием предков. Это тоже проблема! Приходится по сути разбирать корабль на части. И желательно, чтобы после можно было правильно собрать.

Интересно, что НКВД будет делать с таким количеством секретоносителей? Ведь предки всерьез решили составить по возможности полное техническое описание, что такое «атомный подводный крейсер проекта 949А». Вскрывается все, что можно вскрыть, фотографируется, зарисовывается, составляются схемы и чертежи, надо полагать, с последующим поиском или разработкой аналогов. Ход регламентных работ, кстати, документируется тоже, самым подробным образом, даже на кинокамеру снимают. Ладно, рабочие с завода, им много знать не надо, «подай, принеси», но и то, смотря и слушая, могут о чем-то догадаться. Так ведь и ИТР на борту выше крыши и во все углы нос суют! Только в реакторный отсек им вход закрыт, да еще к радиоэлектронной аппаратуре. Так до реакторов скоро наши гении научные доберутся, у Курчатова с Доллежалем здесь команда своя…

– Не беспокойтесь, Михаил Петрович, это уже наши проблемы, – заверил Кириллов. – Люди все проверенные. Старшие курсы ленинградской корабелки, причем исключительно фронтовики, себя отлично показавшие. По всем фронтам искали, из частей с передовой отзывали. Корабелы, механики, оружейники. Прошли инструктаж, все подписки, допуски… и до конца войны из Молотовска никуда! Главной Тайны, однако, они не знают… просто сказано им: делать, молчать и ничему не удивляться.

В общем, завертелось. Серега Сирый на лодке так и ночует часто. Петрович тоже разрывается. Ну а у меня, Саныча и Григорьича появилось неожиданно новое дело.

Для начала пишу талмуд для Кузнецова. В двух томах. Первый – это история мирового военного кораблестроения в свете войн и конфликтов второй половины двадцатого века. И второй – что-то вроде военно-морской «тактики в боевых примерах» за тот же период. И если материала для первого предостаточно, то вот со вторым приходится вертеться. Учения, маневры все же не война. Если вспомнить, сколько всяких «перспективных» теорий было выброшено на свалку с началом реальных боевых действий. А где у нас флот воевал: Ближний Восток, Индо-Пакистанский, ну и Фолкленды. Долбеж берега всеми калибрами крылатых ракет не считаю, это примерно как в начале века двадцатого «политика канонерок» – подгребли к берегам какой-то Панамы или Гватемалы, высадили полк морпехов, дали пару бортовых залпов по президентскому дворцу – звериный оскал империализма. Вот только военно-морское искусство тут при чем?

Ради этого у меня в кабинете был поставлен комп. Со всей информацией, из Санычевых материалов. И сам Сан Саныч в помощь. Так что, если нет срочной текучки – пишу, как классики марксизма. Хорошо хоть не надо опасаться утечки инфы по сети, потому как сети нет. Весь обмен информацией с другими компами исключительно на флэшках, передаваемых особой секретной почтой. А внизу круглосуточно дежурят энкавэдэшные волкодавы. Поскольку слухи и болтовня, это одно дело, но если шпион, хоть фрицев, хоть союзников, увидит или, не дай бог, украдет компьютер… Вот это и в самом деле будет очень толстая полярная лисица!

Григорьич сначала героически делил комп со мной. Затем вытребовал себе ноут, по личному распоряжению Берии. И чтобы не отгораживать еще одно помещение и выделять под него особую охрану, расположился здесь же. В помощь себе у Сан Саныча отобрал Диму Мамаева, благо штурмана все равно сейчас сидели без дела. После того, как завершили передачу в наркомат ВМФ полного комплекта карт Мирового океана – величайшая ценность даже в наши времена, тем более в те, и дело было не такое простое, карты-то у нас в электронном виде, а как на бумагу все сбросить? И учесть по крайней мере известные нам отклонения, которых немало. Кто сомневается, найдите карту хоть Ладожского озера времен войны и сравните с концом двадцатого века, целый ряд мысов и островков у берега просто исчезли. Однако сделали. Кузнецов даже ходатайствовал, чтоб и за это наших отдельно наградить, так что ждем.

Но сейчас Дима и Григорьич занимались адаптацией к этому времени фильмов и книг. Естественно, с предварительной «цензурой» с самого верха. Первой ласточкой, после «Обыкновенного фашизма», который все же очень сильно изменили, перекомпоновали, переозвучили, была «Брестская крепость» – которую предполагалось выпустить на экраны почти в исходном виде, убрав, естественно, титры. Проблема была, как объяснить публике актерский состав. Потому и был выбрана «крепость», где не было ярких звезд. Был подвиг народа – снимались войска резервных дивизий, бойцы и командиры играли по сути сами себя. Экспериментальная военная киностудия, цветная пленка и аппаратура для исключительно военных нужд, но решили вот, ради поднятия боевого духа. Подойдет вам в году сорок втором такое объяснение?

Если все пойдет гладко, то номером вторым должно быть «Белое солнце пустыни». Которое, как мне рассказал Григорьич, летавший в Москву и удостоенный там особой личной беседы, очень понравилось Сталину. Причем Вождь сомневался – выпускать переснятый с нашего экрана или по дословному сценарию озадачить Мосфильм, эвакуированный в Ташкент, как раз в те места? И вроде даже колебался, не оставить ли Верещагина живым? Решение будет приниматься по итогам просмотра «Брестской крепости». Так что, подождем.

А вот с «Иван Васильевич меняет профессию» мнение Сталина было однозначно – сценарий адаптировать, переснять! Что бы там ни говорили про его отношение к Булгакову, рассказ которого был «прототипом», – фильм Вождю также понравился очень. Правда, с категорическим условием, выйти в широкий показ после «Ивана Грозного» Эйзенштейна. Чтоб не воспринимали великого государя Московского как еще одно воплощение управдома Бунши. Вот после уже можно, как слово шута после королевского.

Из книг его внимание привлекло «Лезвие бритвы» Ефремова. Особенно в части теории, что этика и эстетика – подсознательное восприятие наиболее целесообразного для общества, забитое в память опытом тысяч предшествующих поколений. Отлично сочетается с советским мировоззрением, берем на вооружение! Книгу издавать пока рано, уж очень там послевоенные реалии в сюжете заметны, а вот это… Так что не удивлюсь, если из-под пера Вождя в этом мире выйдут не «Вопросы языкознания», а «О социалистической этике и эстетике». Ну и хорошо, правильная получится книга!

Над чем Григорьич с Димой сейчас бьются? Вот не поверите – над Толкиеном! А еще над «Индианой Джонсом»!

Нет, не самодеятельность. А тоже логика есть. Если переходить в идеологическое наступление на чужом поле. Пока публика на Западе относится к нам дружески. Кто помнит сейчас фильм американский времен войны, «Миссия в Москву»? Так ведь забыт он, как началась «холодная война» и у нас, и у них!

Вот почему – Толкиен и Индиана. Да, можно было и наши книги и фильмы продвигать. Так забудут ведь быстро! А вот если на ИХ материале, и не добротная однодневка, а подлинно ВЕЛИКОЕ произведение, шедевр, от русских? Что-то мне кажется, что его на полку задвинуть будет куда труднее!

Тем более что в этой истории Толкиен своего «Сильмариллиона» уже опубликовал. Причем была эта книга критиками освистана, а публикой не замечена. Время не то, про эльфов читать. Не скажите – просто мнение мое личное, я «Властелина Колец» еще в курсантские годы проглотил, а этот «шедевр» Профессора так и не осилил. Язык тяжелый, сюжет рыхлый, не роман это по сути, а клубок невнятных историй, для фона к чему-то великолепен, а как самостоятельное произведение – нет. Зато теперь никто не задаст вопросов, откуда это в России кто-то такие имена знает, как Гэндальф и Галадриэль.

Было в нашем мире, и тут, наверное, тоже, когда писатель Лев Успенский, воюя на Ленфронте, послал письмо в Англию. И получил ответ: «Братски ваш, Герберт Уэллс». История известная. А теперь представьте, что будет, когда Толкиен из России получит «фанфик» к своему творению и именно шедевр, Великую Книгу, тома на три. Ну вы поняли, о чем я… Естественно, не в подарок. Книга уже будет издана, запатентована, что там еще полагается по авторскому праву. Но вот если Профессор согласится написать предисловие…

Откуда сие взялось? Творческий процесс ведь – дело темное. Про таблицу Менделеева, также пришедшую к нему во сне, все знают. Или еще случай реальный – вот застревает в памяти всякое, как в сите – как репортер нью-йоркской газеты подробно увидел во сне взрыв вулкана Кракатау на другом конце Земли. Еще Ричард Бах, который «Чайку Ливингстон» будто под диктовку записал, по собственному его признанию. Так что принимайте, уважаемый Профессор, версию: командир РККА или РККФ, раненный, возможно, в голову, в госпитале, скорее флотский, если английский знает… Попала ему ваша публикация, бог весть как, и озарило вдруг, лишь записывать успевай! А продолжение написать не может, как Бах свою «Чайку» продлить тоже не мог. Вы отрицаете Божественное Вмешательство, Профессор Толкиен? Нам нечего добавить, все так и было. Опровергните!

Ну и естественно, книгу мы слегка изменили. Например, Знак Темного Властелина – черный крест с загнутыми концами. Утверждения о «высшей расе орков», которая должна править миром, повелевая всеми прочими. Приветствие слуг Саурона – правую руку вверх и вперед, с криком ха-а! Перчатки из кожи убитых врагов. И еще по мелочи. Именно по мелочи, ненавязчиво так.

Но главное, в нашей версии Саруман. И нуменорцы.

– И слушайте, Гэндальф, мой старый друг и помощник! – сказал Саруман, подходя ближе и говоря теперь более мягким голосом. – Я говорю мы, ибо так и будет, если вы присоединитесь ко мне. Прежде вы видели одну лишь сторону, настала пора для вас увидеть все. Власть – это равновесие. Небо и земля, левое и правое, свет и тьма. И лишь управляя двумя началами можно проложить курс, добиться того, чего желаешь. Нам невыгодна победы Тьмы – но нам неугодна также и окончательная победа Людей Средьземелья. Ведь тогда – зачем нужны будем мы, Орден Белых? И сами люди, отринув наше мудрое и незаметное управление, погрязнут в дикости и войнах, и погибнет мир.

Нуменорцы ушли за океан, на благословенный Запад, оставив тут нас. Ты так и не понял этого, Гэндальф Серый. Думал, мы просто идеалисты, жаждущие облагодетельствовать людей, спасая их от Тьмы? Да, есть и такие, ты тому пример, но не они определяют политику Ордена.

Наша Власть стремится сделать так, чтобы этот мир не погиб. Чем мы тогда будем править? Вот почему мы не отдадим его Саурону, но мы не намерены также делить власть с людьми, они не доросли еще до этого, у них нет нашей мудрости, нашего опыта, наших лет.

Высшее искусство в политике, когда не ты, а другие проливают кровь за твои интересы. Нам, Белому Ордену, надо копить силы, но не ввязываться в бой, обещать свою помощь, но не давать ее реально. Пусть Свет и Тьма истребляют друг друга – мы будет смотреть и ждать А когда одна из сторон, все равно какая, запросит пощады, признает свое поражение, мы нападем на ослабленного победителя, восстановив равновесие. И будем при этом самой большой силой, а значит, и Властью, и Порядком.

Вот отчего нам хотелось бы, чтобы в итоге победила Тьма, но как можно более дорогой ценой. Потому что после выступить в роли защитника Света как-то привлекательнее. Если же будет побеждать Свет, нам придется после найти предлог или, даже проще, посеять раздор между расами, между эльфами, людьми, гномами, хоть за дележ Власти и Богатства, доставшихся от Тьмы. И прийти миротворцами, основой Порядка, когда утихнет новая война.

И в обоих случаях твоя склонность к одной из сторон будет мешать нашему делу. Ценя твои прошлые заслуги, я обращаюсь к тебе, готов ли ты стать нашим полноправным братом? Белый цвет – это не свет, а чистый лист, на нем можно написать все, в зависимости от текущего момента. Это – грань между Светом и Тьмой. Они – не Добро и Зло, а явления одного порядка. И истинно Белый должен владеть ими вместе, когда это нужно для дела.

Вот такой у нас будет Саруман. Узнаваемая фигура?

Надеюсь, что в этой реальности, наша книга соберет фанатов не меньше. И как они отнесутся к решению своих «саруманов» заключить союз с фрицами против нас, если таковое последует?

Ну а «Индиана»? Начнем с того, что сценарий фильма, авантюрно-приключенческий роман с действием «не у нас», вполне мог быть написан в СССР, правда, скорее не в тридцатые, а двадцатые. Вспомните Беляева, «Человек-амфибия» или «Остров погибших кораблей». Также, кто помнит, что наше кино в те же двадцатые было образцом для Голливуда, именно в умении постановки, монтажа, выражавшем что-то сверх того, что в кадре. Мог ли случиться новый прорыв советского кино на этом фронте? Отчего нет?

Единственное серьезное препятствие: по губам будет видно, что персонажи говорят по-английски. Хотя в настоящем, профессиональном дубляже реплики подбираются так, чтобы не сильно расходились, но спец все равно заметит. Может, сцены крупного плана переснять и вмонтировать?

Зато представьте, как в США будут крутить русский фильм про то, как герой-археолог из Индианы, настоящий американский парень, бьет фашистов! Ведь в мировую киноисторию войдет, как какие-нибудь «Унесенные ветром». А если будут кассовые сборы – значит, не задвинут и не забудут даже после нового «Фултона». И как простые американцы будут относиться к России?

В общем, работа идет… Что выйдет в результате?

Капитан первого ранга Сирый Сергей Николаевич, командир БЧ-5 АПЛ «Воронеж»

Голова гудит, хочется спать, точнее не так – спишь уже на ходу. Хорошо, что завтра выходной, может, отосплюсь за неделю. И хорошо, что есть сопровождающие, молчаливые ребята, работа которых доставит мою тушку из точки А в точку Б. Это докование самое трудное, что с нами случилось в этом времени.

Поставили лодку в док. Кто-то думал, отдохнем. Это в походе все в напряжении, на контроле. А возле пирса и в доке уже можно на берег пойти и расслабиться.

Щас! Собрание комсостава по текущим задачам. Присутствовали все наши, и не только командиры БЧ, но и многие дивизионные, особенно по моей БЧ-5. А также контр-адмирал Зозуля. Ему звание одновременно с нашим Михал Петровичем дали, за Киркенес. Еще был «жандарм» Кириллов, «партизанка Аня» за секретаршу и все товарищи ученые, будущие светила и творцы Атоммаша.

И начали нас вводить в ситуацию. А она интересная.

Единственная в мире пока АТОМНАЯ подводная лодка.

Единственная в мире пока ракетная подводная лодка. Хотя и ракетных кораблей еще нет.

То есть никто из немцев для нас не противник. И если придет, как в нашей истории, через месяц линкор «Шарнхорст» – у нас забота будет одна: как эту жирную овечку в море найти и скушать.

Французы с ним придут? Значит, стадо овечек.

Но это пока. Как заметил командир: у немцев новые разработки есть. Подлодки с турбинами Вальтера и самонаводящиеся торпеды, правда, лишь по горизонту.

Мне тут как командиру БЧ-5 стало немного смешно. Отчего ведь все эти лодки с альтернативными движками после войны нигде не пошли. Конец двадцатого века, топливные элементы, двигатель Стирлинга – это технологии совсем другие и сейчас недостижимые? Атомарины уже появились? Так ведь малых и средних лодок для внутренних морей никто ведь не отменял. Отчего их строили с теми же дизель-генераторами? Да именно потому, что очень уж неудачные попытки были. Я вам рассказывал уже про нашу серию: проект А615, по прозвищу «зажигалки»? Уж если фрицы на эсминцах с высоконапорными котлами мудохаются… Ой, мама, что же у них с этими крематориями плавучими будет, если строить массово, да в руки не многоопытной заводской команды, а матросов срочной службы?

Но командиру виднее. И правильно он говорит, чтобы экипаж не расслаблялся. Короче, надо скорее готовить лодку к новому походу. Поскольку, пока мы тут и в строю – Север наш, господство на море, приди сюда хоть все четыре «Айовы» и пара американских авианосцев со всей мелочью. Наши здесь это отлично понимают, и флотские, и сам товарищ Сталин. Вот почему нас и держат в боевом составе, а не разбирают погаечно для изучения.

В наше время все было не то чтобы просто, но отработано, как по накатанной колее. Есть утвержденный документ для каждой боевой части и службы: «План-график ППО и ППР ТС (планово-предупредительных осмотров и планово-предупредительных ремонтов технических средств)», где, помимо того, что, как и когда проводить, приведен перечень необходимых запчастей и расходных материалов. Представляешь дефектную ведомость, если что из строя вышло… и понеслось. А здесь, где на берегу нет ничего – ни опыта, ни спецов, ни оборудования… Что делать? Если тут атомных подводных лодок в глаза не видали и не увидят еще лет десять?

Короче, что надо сделать за время докования помимо регламентного ремонта? Это помимо моих обыденных забот, а их, поверьте, немало – пополнение топливом, откачка грязной воды и масла, восстановление ЗиП по возможности, планирование ППО и ППР в данных условиях, да мало ли что. Хорошо хоть заводские успели подготовиться, чем мы все тут занимались, когда готовились еще в док? Ведь это в 2012-м все было отлажено: и оборудование, и оснастка, и инструменты соответствующие по диагностике, резке и сварке и многое чего еще на заводе было. Вот мы, еще когда план работ составлялся, список и приготовили. Какая оснастка нужна. А местные уже думали, что есть, а что придется чем-то заменять.

И все равно ремонтников с опытом работы с АПЛ тут нет и быть не может. Значит, работать придется нам, экипажу, хотя бы на первом этапе. И обучать заводских, иначе будет полный завал. План: пожалуйста, и не предварительные наброски, а конкретно что, как, кто ответственный. Персонал готовить – это практически еще один экипаж! Правда, не из моряков, а инженеров. Для ознакомления с работой «передовой» советской техники. Тут «жандарм» с улыбкой заметил, что если не будет подготовлена замена, то вам даже свадебку не сыграть и не заболеть.

Даже с погрузкой-разгрузкой проблемы. Есть краны у пирсов, но пока они все работают на разгрузке конвоев, не хватает места в Архангельске, часть в Молотовске разгружают. Новые делать, специально под нас – так требования озвучить, что нужно, и лучше с заделом на будущее. Ладно, нам хоть «виселица» на причале – спецкран для погрузки баллистических ракет – не нужна. Наш боеприпас можно и плавкраном грузить и выгружать, но все равно дополнительная оснастка требуется. Так ведь и ее у предков нет!

Тем более, как нас обрадовали, создание нового вооружения на основе наших образцов, которые переданы, уже ведется, и можно ждать, что опытную партию торпед мы получим очень скоро. Оказывается, были здесь такие работы еще в тридцать девятом, на основе парогазовой 53-39, но у нее шум глушил акустику наведения. А теперь тут срочно что-то удобоваримое из электроторпеды ЭТ-80, плюс схемотехника и чертежи немецкого «Цаункенига», плюс элементная база нового разлива, пока в основном радиолампы, но стержневые, принципиально иного типа, и керамика небьющаяся, а не стекло, плюс опыт и советы наших «регионовцев», и конечно же, вся та информация, что на наших компах нашлась. Бесспорно, эти торпеды будут все ж сильно уступать нашим фирменным, из 2012 года. Так ведь это еще первый шаг! И мы будем первыми их испытывать, а после уже все лодки СФ, а может, и других флотов. Кто будет учить наших предков работе с новым оборудованием? «Второй экипаж», но если он справляться не будет, тогда придется заниматься нам.

– …И последнее, это уже относится к самим командирам БЧ, – завершил свое выступление Зозуля. – Надо подготовить доклады, с которыми выступить перед командирами других подводных лодок, сейчас пока обсуждается идея «Центра обмена опытом». Те знания, что есть у вас, необходимо передать командирам подводных лодок и БЧ. Ваш опыт, несколько… специфичен, и не все, что вы подготовите, можно сообщить. Привлечем подводников, которые посвящены в вашу тайну, и они уже подскажут, что можно говорить, а что не стоит.

Следующие пару дней прошли спокойно, да сейчас, кажется, что спокойно и тихо. Разбирали часть оборудования вместе с инженерами, техниками, потом сборка всего и необходимое тестирование. Параллельно с этим шло обсуждение, что подготовить, что изготовить, почти у каждого нашлось что сказать, что предложить, часто запросы перекрывались. Список всего абсолютно необходимого рос быстро. Но затем пришло отрезвление, вместе с направленными к нам местными инженерами – специалистами по тому, что можно сделать в этих условиях. И список начал таять, сначала сильно, а потом не очень. И эти простыни с объяснениями, для чего эти детали нужны и как их сделать, с замечаниями инженеров были переданы командиру.

А потом навалилась учеба, днем учили пришедших инженеров, докторов. Причем пришлось рассказывать не просто как это работает, с этим справлялись матросы, техники. Но вот с вопросами, которые задавали ученики, было труднее, тут начинал вспоминать и свой курс училища, и учебный центр, и что тебе объясняли битые опытом зубры, «этого в учебнике нет», впрочем, сейчас никаких учебников еще нет. На некоторые вопросы ответ получался один, указывал на плакат, сделанный кем-то из матросов, в рамочке под стеклом была на белом фоне выведана аккуратно надпись «ОГВ». Такие плакаты кочевали из одного отсека в другой, их начальство как баловство запрещало. И плакат исчезал из одного отсека и появлялся в другом.

А по вечерам в аудиториях политехнического техникума собирались командиры и подводники с других лодок, находящихся в Северодвинске, – таковых было пять, кроме все той же Щ-422, на заводе стояли в ремонте различной сложности К-2, К-3, С-101, Щ-402, и надо было рассказать, с чем могут столкнуться подводные лодки, какие аварии, как их устранять, как тренировать команду. И надо было заранее подготовить материалы, согласовать их и уже с бумажкой с грифом для «ДСП» идти читать доклад, там и я сам выступал, и накапливал материал, что представляли командиры других подводных лодок, обмен информацией шел в обе стороны. Их реальный опыт – ситуации, на которых нас учили сорок лет спустя.

Самыми трудоемкими были тактические игры, на которых обыгрывались возможные ситуации и действия подводной лодки. Обучались взаимодействовать как лодки между собой, так и с надводными кораблями. Играли почти всерьез, на планшетах наносили обстановку, смоделированную на основе командирских решений всех играющих сторон. Причем, естественно, каждый игрок видел сторону лишь свою.

Воскресенье – единственный день, когда еще можно было отдохнуть. Но и тут часто находилась работа. Вот и сейчас я иду из класса домой, в квартирку, выделенную для проживания, где завалюсь спать и буду думать о том, чтобы скорее в море. И та нагрузка в море уже не кажется такой тяжелой. Но, чем больше сделаем во время этого докования, тем легче будет следующее.

Обещали за несколько дней до выхода из дока дать неделю для отдыха.

И, слава богу, что хоть с атомными делами научные светила от меня отстали, вытянув из меня все, что показалось им важным.

Стадион Чикагского университета.

12 декабря 1942 года

Под западными трибунами спортивного стадиона Чикагского университета имелся просторный закрытый теннисный корт – его и отдали Энрико Ферми под установку.

Реактор, который должен был войти в историю как самый первый, представлял собой громоздкое сооружение в несколько метров высоты, сложенное из графитовых кирпичей, брикетов урана и медных стержней, покрытых кадмием. Большинство «строительных материалов» изготавливалось непосредственно на месте, в соседних помещениях. Порошкообразный оксид урана прессовался в брикеты на гидравлическом прессе. Графитовые блоки выпиливались с помощью обычных деревообрабатывающих станков. Ученые внешне ничем не отличались от шахтеров.

В знакомой нам истории центральные блоки состояли из чистого, металлического урана, в малом количестве. По краям же был уложен оксид урана. В этой реальности, стараниями Судоплатова, было несколько не так. Еще в октябре в университете Айовы, где химик Ф. Х. Спеддинг и его группа разрабатывали процесс восстановления урана магнием, случился пожар, причем погибла вся группа, и сгорело пол-университета. Следствие определило причину – нарушение техники безопасности при работе с горючими, легко воспламеняющимися веществами. Оттого очень много ждали от альтернативного, «плутониевого» пути.

После укладки каждого слоя кирпичей поглощающие стержни осторожно извлекались, и проводились измерения. Но в отличие от той реальности, нынешняя стала необъяснимо меняться. Причиной стало то, что некто в команде Ферми знал, как пройдет эксперимент.

Пришлось уложить на десять слоев больше запланированных. Только тогда измерительная аппаратура показала, что при извлечении управляющих стержней в реакторе сможет развиться самоподдерживающаяся ядерная реакция.

Последние испытания начались с утра 12 декабря. Ферми, окруженный помощниками и гостями, командовал со специально выстроенного балкона запуском цепной реакции. Выдвижением регулирующего кадмиевого стержня занимался Вейл. Другой, аварийный, кадмиевый стержень был поднят над самым колодцем в толще графита, и около него с топором в руках стоял Хиллбери: ему было поручено обрубить канат, державший толстый стержень, если понадобится срочно оборвать реакцию, но автоматический спуск не сработает. Группа молодых ученых, дежурившая в стороне с ведрами жидких солей кадмия, представляла последнюю линию спасения. Они должны были влить в реактор содержимое своих ведер, если откажут все остальные меры безопасности.

Среди наблюдателей находились и инженеры компании, проектировавшей плутониевый завод в Хэнфорде; если испытание окончится неудачей, проект превратится в кучу бесполезной бумаги.

Ферми приказал удалить все кадмиевые стержни, кроме центрального. Одновременно он давал объяснения гостям, не отрывавшим глаз от щитов, где самописцы вычерчивали кривые интенсивности реакции:

– Как видите, цепной реакции еще нет. Но вот мы поднимаем на несколько футов последний кадмиевый стержень. Кривая идет выше, счетчики щелкают громче. Но это еще не цепная реакция. Мы не торопимся. Если нейтронов станет освобождаться слишком много, все мы взлетим на воздух. Но не бойтесь, по расчету – взрыв исключен.

Неизвестно, все ли гости и физики верили в надежность математических расчетов, но все заволновались, когда Ферми сказал, что подъем последнего стержня породит цепную реакцию. Теперь смотрели уже не на приборы, а на Ферми. Настал торжественный миг, Энрико вытащил последний стержень.

И тут сработала система аварийной защиты, оказавшаяся установленной, как показалось сначала физикам, на слишком низкий уровень.

– Ничего страшного, сейчас повторим, – Ферми улыбнулся, установка была приведена в исходное состояние, защита отрегулирована и эксперимент начался вновь.

Энрико снова вытащил последний стержень.

Реакция началась, но внезапно счетчики защелкали громче. Один из ассистентов, которому было поручено следить за температурой установки, с тревогой произнес:

– Неконтролируемо поднимается температура в активной зоне.

Проклятый стержень не хотел вставать на место.

– Аварийная защита!

Стержни аварийной защиты вошли на место, но щелкание счетчиков продолжалось.

– Температура не снижается!

От конструкции стало ощутимо попахивать горелым деревом.

И тут Ферми допустил ошибку, едва не стоившую ему жизни: «Хиллбери!»

Только ждавший этой команды ученый махнул топором:

– Парни! Лейте! И быстро все отсюда. Кадмий – это яд!

Генерала, прибывшего через два дня, мало интересовала атомная энергия. Ему нужна была атомная бомба. Одним из разрабатываемых вариантов был обнаруженный учеными плутоний. Генерал хотел твердо знать о возможности его производства и сколько плутония нужно на одну атомную бомбу.

– Вы говорите, что у вас почти все получилось, но не хватило определенной степени точности.

– Да, генерал, нам нужны более чистые материалы и более точная аппаратура. К сожалению, критическая масса в установке превысила расчетную.

– А что значит у вас, ученых, определенная степень точности? У нас, у военных, ошибка в десять процентов – много. Не хотите ли вы сказать, джентльмены, что допускаете неточность в двадцать пять – тридцать процентов?

В разговор вступил Сциллард. У этого человека «жилка уважения» к высоким военным чинам была не очень развита.

– Наша оценка верна с точностью до двух порядков, генерал.

Гровс высоко поднял брови:

– Два порядка? Как это надо понимать?

– Один порядок – десять раз, два порядка – сто раз, – хладнокровно разъяснил Сциллард.

Генералу показалось, что его вышучивают. Но он сдержался.

– Физика, кажется, называется точной наукой?

– Тоже верно. Физика – точная наука.

– А физические расчеты не точны?

– А физические расчеты не точны.

– Иначе говоря, вы мне предлагаете строить реакторы по производству плутония, существующие только в теории. И это после провала уже второго эксперимента. Вы не находите, что в мире еще не существовало такого идиотского планирования?

Диверсию не заподозрил никто. Чтобы ее осуществить, надо было представлять атомные процессы лучше, чем ученые «Манхэттена». То есть иметь у себя более продвинутую атомную программу. А это представлялось абсолютно невероятным.

Кто сейчас в мире мог заниматься атомом? Британцы? Но они еще с сорокового года передавали в США бесплатно, без всяких условий все свои военно-технические разработки, включая информацию и даже специалистов по своему ядерному проекту. А осенью сорок второго, в разгар битвы за Атлантику, находились в таком положении, что, казалось бы, сама мысль чем-то не угодить дяде Сэму должна казаться им ересью.

Германия? Все помнили, что именно рейх был первой державой, начавшей работы в этой области еще до войны, летом тридцать девятого. Как доносила разведка, немцы делали ставку на тяжелую воду, а не на графит. Но также было известно, что в Германии есть сразу три атомные команды: военные, ученые во главе с Гейзенбергом, и совершенно уж неожиданно собравшиеся «непризнанные гении» под эгидой Министерства почты. Столь странный выбор понятен, если учесть, что по этому ведомству в рейхе проходила радиоэлектроника, а потому имелась достаточная научно-производственная база. Так, может быть, одна из команд обратила внимание на графитовый реактор и добилась неожиданного успеха?

Прочих участников в расчет не брали. Достоверно было известно, что у русских никаких работ не велось еще летом сорок первого, и трудно было поверить, что страна, прилагающая в войне все усилия, может позволить себе идти на столь большие траты, да еще добиться значительных успехов за короткое время. Возможности Японии, по промышленному и научному потенциалу уступающей любой европейской державе, даже Италии, вызывали лишь усмешку. Страна, вкладывающая все ресурсы в третий военный флот мира, просто не потянула бы многомиллиардных затрат. В Италии, по утверждению маэстро Ферми, не осталось никого, кто мог бы поднять такой проект и также остро не хватало ресурсов. Об оккупированной Франции можно было вообще не говорить, как и об игроках «второй линии»: Швеции, Швейцарии, Испании.

Так значит, не диверсия, а неизвестный физический процесс?

В канун Рождества в Вашингтоне в автомобильной катастрофе погиб сенатор Трумэн. Поскольку он был совсем уж незначительной политической величиной, никому не мешавшей, то это происшествие прошло почти незамеченным. Характерная деталь: в знакомой нам реальности о «Манхэттене» ему было сообщено лишь после смерти Рузвельта, уже в сорок пятом. Как показало следствие, сенатор был в изрядном подпитии и сел за руль – со всяким бывает, не повезло.

А вот злодейское убийство коммандера Риковера вызвало много шума, особенно в военно-морских кругах. Сорокадвухлетний офицер Корабельного Бюро успел своей принципиальностью нажить множество врагов среди подрядчиков, да и чего греха таить, среди вашингтонских бюрократов. Ну а там, где крутятся и распределяются очень большие деньги, правит закон джунглей, и это еще мягко сказано! Так что полиция сбилась с ног, отрабатывая версии. И не вина полисменов и контрразведки, что они не могли знать истины. А ведь именно Риковера в другой истории заслуженно назовут «отцом американского атомного флота», с учетом того, что сделал, отстоял, буквально вытянул на себе лично он, родившийся когда-то в Российской империи, в еврейской семье, эмигрировавшей в Америку перед той, прошлой Великой Войной и достигший многого исключительно своим трудом, талантом и упорством.

Чтобы оценить, что он сделал – еще в начале пятидесятых атомный реактор мощностью в тысячу киловатт – тысяча триста «лошадок», мощность электродвигателей большой подводной лодки времен войны, типа нашей К или немецкой XXI, занимал площадь в половину городского квартала. И не было никаких методов проектирования реакторов. Не было инженерных данных по поведению металлов в воде под воздействием одновременно высоких температур, давления и радиации. Не было паропроизводящих ядерных установок. Вообще никто не делал паротурбинных установок для того диапазона температур и давлений в конденсаторе, который характерен для подводной лодки. А ряд компонентов высокотемпературного реактора требовали таких экзотических материалов, как гафний и цирконий, а технологии их получения тоже не существовало! В нашей версии истории эту бесценную информацию, если не всю, то очень многое, принес советским ученым экипаж «Воронежа». А что было делать американцам?

Вы полагаете, этим в иной истории занимался частный бизнес? Три ха-ха! Это с каких пор честный… тьфу, частный… бизнесмен будет вкладывать свои кровные неизвестно во что? Нет, ну если правительство ему пообещает заплатить… А с какой стати казне платить за то, что, очень может быть, окажется пустышкой? Вы готовы рискнуть своей репутацией, кэптен Риковер? Готовы поручиться, что, во-первых, это необходимо, во-вторых, это реально заработает? Понимаете, что если вы ошибетесь, вас, конечно, не расстреляют и не посадят, мы же не тиран Сталин, но вышибут со службы без пенсии и мундира? И тогда вам останется лишь застрелиться самому, оставшись без средств к существованию. Нет, конечно, очень многие офицеры Бюро, уходя в отставку, быстро находят теплые места в корпорациях, но только не вы, кэптен Риковер. Ведь среди бизнесменов в вашей сфере, наверное, не осталось никого, кому вы в свое время не отдавили ноги, выхватив изо рта жирный кусок? Вы убеждены в своей правоте? Верите собственной инженерной интуиции и расчетам? Что ж, поверим и мы… но помните, если вы все же окажетесь не правы…

И ты сумел пройти этот путь сам, напрягая и приводя в движение многих, ставя задачи, выбивая финансирование. Уже в 1954-м был готов мощный реактор, умещающийся в корпус подводной лодки «Наутилус», диаметром всего восемь метров! Ты будешь на своем посту, по сути командиром БЧ-5 всего американского атомного флота, до 1982 года. И умрешь, в иной истории, полным адмиралом, кавалером всех мыслимых наград, в 1986-м.

Так что спи спокойно, Хайман Джордж Риковер. Ты действительно был Великим Адмиралом. Вернее, стал бы им. И страна, где среди власти много таких, как ты, действительно, могла бы править миром. Таких, как ты… А не сторонников толерастии, биржевых воров и надувателей пузырей. Но как говорят у вас, в Америке – ничего личного, это ведь просто бизнес.

Убийц так и не нашли. Хотя крови корпорациям испортили немало, раскрыв заодно с полдесятка громких коррупционных дел.

Судоплатов по возвращении получил Звезду Героя. Но эта новость так и осталась в Америке неизвестной по понятным причинам.

Он помнил приказ товарища Сталина. После Победы обязательно должны найтись немецкие документы, однозначно указывающие на операцию Абвера или СД, а все, кто мог бы в Германии их опровергнуть, должны быть мертвы. Только тогда «Полынь» будет завершена и забыта. И никто из вас никогда не расскажет о ней.

Москва, Кремль

Дорогой товарищ Сталин. Считаю своим долгом сообщить вам, что я не верю в успех предстоящего наступления. У нас недостаточно сил и средств для него. Я убежден, что мы не сможем прорвать немецкую оборону и выполнить поставленную задачу. Что вся эта операция может закончиться катастрофой, что такая катастрофа вызовет неисчислимые последствия, принесет нам потери, вредно отразится на положении страны, и немцы после этого будут не только на Волге, но и за Волгой.

Генерал-майор Вольский В. Т., командир 4-го механизированного корпуса[53].

– Доброе утро, товарищ Сталин! – молодцевато щелкнул каблуками генерал-полковник.

– И вам тоже доброе, товарищ Василевский, – ответил ему хозяин кабинета. – Вы проходите, присаживайтесь…

– Есть! – коротко выдохнул генерал и сел на предложенный ему стул.

– Так вот, товарищ Василевский, – продолжил Сталин. – У меня к вам небольшая просьба. Не могли бы ознакомиться с одним письмом… – и протянул ему пару листков необычно белой бумаги.

Генерал на некоторое время полностью погрузился в чтение и даже по его окончании не сразу начал говорить, явно стараясь потянуть время.

– Что я могу сказать, товарищ Сталин? – его собеседник неторопливо и тщательно старался подобрать нужные слова. – Не ожидал такого от генерал-майора Вольского.

– А чего вы ожидали?

– Ну-у, может быть, беспокойства за вверенный участок фронта или вопросов по полноценности МТО, но такой вот откровенной паники…

– Не ждали! – не спросил, а подтвердил Сталин.

– Да, не ожидал! Но он же советский человек и, несмотря на все наши неудачи, не может не стремиться приблизить Победу.

А тут…

– Полное неверие в нее? – уточнил Сталин.

– Нет, не сказал бы, что ПОЛНОЕ неверие, но вот с положением под Сталинградом – он хочет выдать желаемое за действительное…

– А желает он поражения Красной Армии, не так ли? – вкрадчиво уточнил самый главный человек в стране.

– Нет, не поражения, а… скажем так – неучастия в нем!

– А какая тут разница? – с удивлением спросил Сталин.

– Может, и небольшая, но она в том, что он не «изменник Родины», а просто перестал верить в успешность наших действий. Поэтому наилучшим выходом из ситуации была бы отправка Василия Тимофеевича в тыл, для небольшого отдыха. Но, к сожалению, он возглавляет мехкорпус, который является главной ударной силой нашего прорыва на Сталинградском фронте. И его замена в такой ответственный период может в конечном счете снизить общую боеготовность этого ключевого подразделения. Поэтому…

– Лютше сам товарыш Сталын прочыстыт ему мазги, не так ли? – намеренно утрировав кавказский акцент, с некоторой иронией закончил генералиссимус фразу.

– Не уверен, товарищ Сталин. Лучше было бы…

– По-дружески, за рюмкой «чая»…

– Ну тут уж как получится. Может, и с французским коньяком, трофейным, разумеется, если повезет. Главное, чтобы он сам решил, стоит ли ему оставаться на посту или лучше передохнуть. И… можно вас попросить, товарищ Сталин?

– О чём, товарищ Василевский?

– Могу ли я взглянуть на оригинал письма? А то меня как-то смущает, что явную и весьма качественную фотокопию смогли отпечатать на простой бумаге, причем такой, какой я никогда еще не видел.

– Хм-м-м? – Сталин замер и на несколько секунд окутался клубами дыма, извергаемого из его трубки. Василевский молча ждал.

– Хорошо, товарищ Василевский. Тогда я хочу задать вам один вопрос…

– Слушаю, товарищ Сталин!

– Сколько времени еще вы можете пробыть здесь, в Москве, без ущерба для дела: день, два или три?

– Все зависит от того, чем мне предстоит заниматься, – осторожно ответил генерал.

– Берите по максимуму, – сразу уточнил Сталин.

Василевский немного задумался и сказал:

– Двое суток.

– Хорошо, товарищ Василевский. Тогда я вас хочу предупредить, что сведения, которые вы хотите узнать, относятся к категории «ОГВ» со всеми вытекающими…

Генерал невольно сглотнул, но ответил решительно:

– Я и так забит такими до отказа, товарищ Сталин, но для лучшего исполнения своих обязанностей считаю НЕОБХОДИМЫМ с ними ознакомиться!

– Даже если они перевернут все, что вы до сих пор знали? – уточнил Хозяин.

– Даже и тогда! – несколько помедлив, сказал генерал.

– Хорошо, – бросил Сталин и подошел к телефону.

Вошел лейтенант НКВД, держа в руках что-то похожее на большую папку, планшет или маленький чемоданчик. Странным было еще то, что от этого предмета отходил электрический провод с вилкой. Сталин кивнул, лейтенант поставил «планшет» на стол, подключил шнур, откинул крышку, что-то сделал внутри.

– Покажите товарищу Василевскому. Пока только экстракт, кратко. И я посмотрю. Вы, товарищ Василевский, надеюсь хорошо помните все события на Сталинградском фронте, начиная с августа месяца? Увидите различия?

На крышке прибора была карта – цветная, светящаяся изнутри! Дата в верхнем правом углу – положение на 23 августа 1942 года. И вдруг значки на карте пришли в движение! Синие, красные стрелки – направление ударов. Иногда карта сменялась на короткое время кадрами кинофильма или текстом. В последнем случае все замирало до тех пор, пока лейтенант не нажимал на клавишу.

И обстановка разительно отличалась от знакомой Василевскому! Там немцы сумели ворваться в город, и зенитчицы 1077-го полка, успешно задержавшие их, погибли все. Тракторный завод, где даже под снарядами продолжался ремонт танков, там стал полем боя. Наши войска были прижаты к берегу на трех крошечных плацдармах. Наши атаки с севера отбивались немцами – и последняя тоже, 26 октября. Когда, как Василевский хорошо помнил, фашистов отбросили от северной части Сталинграда, объединившись с городским плацдармом. Бои в городе тоже шли по-другому. Немцы не были оттеснены от Волги. И группировка противника была заметно меньшего размера!

Вот и «Уран». 19 ноября, дата та же самая. Но диспозиция сильно отличается: на флангах меньше румын и больше немецких дивизий. Письмо Вольского, то самое. Причем, как ни грустно, имеющее оправдание – танкисты Четвертого мехкорпуса в большинстве и пороха не нюхали, не имели опыта. Василевский вынужден был признать, что отчасти Вольский был прав: бросить такой корпус против подготовленной немецкой обороны – и не вышло бы ничего хорошего. Помогло то, что воевать Вольскому пришлось с румынами. Ну а после он уже почувствовал вкус победы. Операция по окружению прошла по знакомому плану, вот только со сдвигом на день, ну да немцы оказывали куда большее сопротивление, чем румыны. А корпус Вольского проявил себя очень даже хорошо!

Бой у Котельниково. Вместо уничтожения немецкой Шестой танковой дивизии разгром нашего Четвертого кавкорпуса? И продвижение немцев с румынами за реку Аксай? Это при том – генерал-полковник это точно знал, что после истребления немецкой дивизии оборона Четвертой румынской армии просто распалась. Румыны бежали, бросая технику и обозы. И кавкорпус не знал, куда девать пленных. Переловить всех было решительно невозможно, но то, что Четвертая армия румын перестала существовать как организованная сила, – абсолютно достоверно!

Стоп! Изображение замерло. На дате 5 декабря, сегодняшнее число.

– Это не фантазия, не сказка, товарищ Василевский. Все это произошло… в ином времени. Этот прибор был сделан в 2010 году. И показывает нам то, что случилось у наших потомков. Их история полностью совпадала с нашей до лета этого года. И изменения произошли исключительно оттого, что мы были предупреждены и сумели что-то улучшить. А вот что будет дальше? Потомки высказали интересную гипотезу, что время, как река, разветвляется, становится параллельным. А значит, история нашего мира еще не написана. Но мы знаем, с некоторой точностью, что должно произойти: планы, закономерности, намерения сторон остались те же. Хотите взглянуть, что было дальше в том мире?

– Мы выиграем эту войну, товарищ Сталин?

– Да, товарищ Василевский. Мы возьмем Берлин в мае сорок пятого. Если пожелаете, можете после взглянуть на кинохронику. Однако эта война будет стоить нам двадцать шесть миллионов жизней. Потому сейчас наша цель не только победить, но победить с меньшими потерями и желательно быстрее. Думать не только о войне, но и о том, что будет после. Но это пока вас не касается, товарищ Василевский. Пока в курсе, кроме меня, был лишь Борис Михайлович. К сожалению, здоровье не позволяет ему полностью взять на себя военную сторону дела, включая руководство операциями непосредственно на фронте. Прошу вас ему помочь. Желаете взглянуть, с какими трудностями мы столкнемся через неделю и к чему это приведет?

– Один только вопрос, товарищ Сталин, можно? Письмо Вольского – оно из нашей истории или из той?

– Из той. Поскольку в нашей товарищ Вольский никакого письма не писал. Потому и было ему дозволено остаться на своем посту, также и с учетом, что и там он показал себя очень неплохо. Не написал он оттого, что у нас успели дать его корпусу гораздо большее время на боевую подготовку. Что подтверждает ваши слова про него… Продолжение. Контрудар Гота – 12 декабря, через неделю! Правда, из двух танковых дивизий, 6 и 23 тд, у немцев осталась лишь одна. 23 тд идет с Кавказа своим ходом, и, надо полагать, успела потратить моторесурс. И еще три дивизии у фрицев в 48-м армейском корпусе, и одна из них танковая, 11 тд. Все висело на грани – немцы прорвались больше чем наполовину, окруженцы Паулюса уже слышали канонаду совсем близкого спасения. Причем немцы наносили два удара – главный, из Котельниково, 56-й армейский корпус, те самые 6 и 23 тд, плюс румыны. И вспомогательный, от Нижнечирской, который был принят нами ошибочно за главный. Принят обоснованно – расстояние до окруженных там было всего сорок километров. Однако и наши думали так же, ждали там и готовились. Оттого Манштейн и Гот выбрали более долгий, но легкий путь. Но возле Верхнеекумской, на реке Мышкове, немцев встретили сначала огнеметная танковая бригада, а затем успевший подойти и развернуться Четвертый мехкорпус Вольского. И танковые дивизии Гота были измотаны в маневренном бою, а наши перешли в наступление на фланге, разгромив итальянскую армию и угрожая Готу окружением, а за спиной корпуса Вольского уже развертывалась Вторая гвардейская армия. И немцы отступили.

– Товарищ Сталин! Обращаю ваше внимание на кардинальное отличие! Считаю удар немцев из Котельниково невозможным. Так как у них нет сейчас Шестой танковой дивизии, а также боеспособных румынских соединений. И это при гораздо лучшем нашем положении у Котельниково. Более вероятно, что теперь немцы сделают ставку именно на Нижнечирский, где развернут их 48-й корпус, в много лучшем состоянии. У них еще остались три танковые дивизии – 11, 23 и 17-я, хотя последняя подойдет позже. Хорошо, что все они уступают разбитой Шестой. Семнадцатая – самая слабая, всего 54 танка и две тысячи солдат мотопехоты. Двадцать третья и Одиннадцатая выводятся с фронта, с Кавказа и из-под Ржева соответственно, а значит, потрепаны, имеют некомплект. У немцев просто не хватит сил на два кулака, но один они собрать могут, и довольно сильный.

– И что вы предлагаете, товарищ Василевский?

– Для начала я хотел бы узнать, какой план действий нами уже принят? Какие приказы уже отданы в войска, какие действия и каких соединений намечаются? Потому что если за основу было взято вот это, что было в ином времени…

Тут только Василевский осознал, что поверил и принял. Что потомки каким-то образом сумели вмешаться и предупредить. Что это не абстрактная командно-штабная игра, как по привычке действовал он в первую минуту. И не было времени удивляться и задавать вопрос «как?». Надо было принимать решение, от которого зависело многое.

– …если за основу были взяты события, случившиеся там, то сейчас мы рискуем проиграть. В определенной степени нам придется играть с чистого листа. Хотя мы знаем состав сил немцев, их численность и боеготовность, а также приблизительное развертывание. Но мы должны быть готовы, что немецкий удар будет нанесен не там, где мы ожидаем.

– Да, вы, пожалуй, правы, товарищ Василевский. Мы с Борисом Михайловичем надеялись, что у Котельниково удастся лишь задержать и сильно потрепать Шестую танковую. Полный ее разгром и пленение командира считался самым идеальным, а значит, труднодостижимым вариантом. Теперь же выходит, что весь рисунок операции меняется… Я говорю прежде всего о «Большом Сатурне». Планировалось сначала отразить деблокирующий удар, перемолов подвижные соединения немцев, и лишь после развивать наступление на Ростов, уже не опасаясь маневренного сражения с непредсказуемым исходом.

– Я могу поработать вместе с Борисом Михайловичем? Составить новый план, осуществление которого буду обеспечивать?

– Конечно, товарищ Василевский.

– И еще… Мне потребуется вся информация. Я имею в виду чисто военную сторону. Какие еще рекомендации могли бы дать нам потомки? Чтобы применить – здесь и сейчас.

– Это будет труднее, товарищ Василевский. Дали-то они нам много, но чтобы прямо сейчас… Новая тактика – опыт победы в этой войне, в соответствии с которым мы уже обучаем войска. Новые системы вооружения – производство большинства из которых в массовом порядке развернется к лету следующего года. Знания о людях, кто как себя проявит. Аналогично для противника – его тактика, техника, сильные и слабые стороны, по опыту всей войны. По всему этому, думаю, Борис Михайлович успеет вас просветить. Могу посоветовать вам… Глядя на потомков, мы стали большее внимание уделять радиоразведке и радиопротиводействию. Если учесть, что управлять подвижными соединениями в маневренных действиях без радио невозможно, то для нас открывается обширное поле деятельности. По опыту Ленинградского фронта, где мы очень успешно вели не только препятствование связи противника, но и, неоднократно, прямую дезорганизацию его действий, отдавая ложные приказы его же частям. А также пеленгацию, установление местонахождения его штабов, узлов связи, подвижных частей, ведущих радиообмен. Такие приборы наших потомков, как этот, хранилища и обработчики информации – «компьютеры», умеют также быстро взламывать немецкие шифры. На Ленинградском фронте созданы специальные подразделения, роты радиовойны, решающие все эти задачи. Сейчас там все идет хорошо, и я полагаю, ленинградцы могут поделиться с вами.

– Это будет просто великолепно, товарищ Сталин. Еще вопрос. Мы ведь не откажемся от «Большого Сатурна»? Если мы знаем, чем завершится попытка деблокады Паулюса, с высокой степенью достоверности…

– Как это соотносится с тем, что вы только что сказали? С чистого листа?

– Сумели там, сумеем и здесь. К тому же при лучшем раскладе. Дело лишь техники, найти правильный путь. Когда мы точно знаем, что он есть.

– В мире потомков «Большой Сатурн» был отменен 13 декабря. Когда Гот имел абсолютно реальные шансы прорваться. Теперь же… Как вы думаете, товарищ Василевский, что товарищ Берия сейчас делает на Кавказе?.. Молчите? Так я отвечу. Поскольку вы не прочли еще, что было у потомков дальше. После «Малого Сатурна» мы вернемся к идее удара на Ростов, чтобы отрезать всю немецкую группу «Юг». Но время будет упущено. Наши войска, наступающие с севера, будут уже обескровлены. Немцы успеют перебросить резервы, но главное, начав отход с Кавказа, они сумеют проделать это почти беспрепятственно., поскольку товарищ Тюленев своим фронтом по сути не управлял и вместо энергичного преследования отходящего противника, чтобы отход превратился в бегство, у него вышло лишь неторопливое выдвижение вслед, с занятием освободившейся территории. Прочтите, вот тут:

«..наступление Северной группы войск (ЗакФр) проходило недостаточно организованно, с неполным напряжением сил, развивалось медленно. Штабы 44-й и 58-й армий потеряли связь со своими войсками. Также не было связи с “заходящими” на правом фланге кавкорпусами и танковой группой в составе трех тбр, одного тп и одного тбн.

Вопреки прямому приказу Генштаба, эта конно-механизированная группа вместо удара по тылам противника, чтобы прижать его к Кавказскому хребту, наступала в С-З направлении. Необоснованна была также остановка 44-й армии и подготовка ею рубежа обороны. Ошибкой было держать главные силы в центре и на левом фланге, опасаясь мнимого немецкого контрудара на Грозный.

Потенциал сильного подвижного соединения (кмг) не был использован исключительно из-за того, что Тюленев «обжегшись на молоке, дул на воду» – наступал осторожно, боясь немецкого контрудара. Хотя немцам явно было не до него.

Итог: пять немецких дивизий 1ТА успели уйти на Ростов. И после сыграли самую активную роль в битве за Харьков…»

– Надеюсь, что у товарища Берии выйдет лучше. Чтобы в нашей истории к Ростову подошли не вражеские дивизии в полном боевом порядке, нанесшие нам успешный контрудар, а ошметки их, без тылов, без горючего и боеприпасов. И чтобы немцы получили в итоге еще один «сверх-Сталинград»… Вы поняли вашу задачу, товарищ Василевский? Тогда идите – Борис Михайлович ждет вас в Генштабе, он предупрежден. «Компьютеры» со всей необходимой информацией ему переданы.

Надеюсь, вы понимаете, что говорить про помощь из будущего нельзя никому? Без моего личного дозволения.

Ретроспектива. Лейтенант Матвеев Матвей Матвеевич, 1329-й горнострелковый полк, Северный Кавказ

Нас вывезли из-под Ленинграда в конце июня сорок второго. Всего пятьдесят шесть человек – всё, что осталось от нашей горнострелковой дивизии, принявшей первый бой под Каунасом. Отвезли глубоко в тыл, на станцию Арысь, где заканчивали комплектование свежие батальоны 1329 гсп. Неделя в Арыси, потом Красноводск – Баку – Батуми, на турецкую границу. В начале августа немцы прорвались к отрогам Кавказского хребта, и нас перебросили на перевалы. После тяжёлых боёв немцы отжали нас от перевалов, полк потерял больше половины своего состава и его снова отвели на пополнение в начале сентября.

Партийное собрание собрал новый комиссар полка. Разговор был о том, почему полк не выполнил задачу. Видно было по всему, что комиссар в горах никогда не был, впрочем, и как предыдущий командир, и комиссар. Но о мёртвых либо ничего, либо хорошее. Нас ругали, а мы молчали, опустив головы. Нам говорили правильные красивые слова, а мы знали, что нас разбили повторно, оставили без связи, артподдержки, что у бойцов не было спальных мешков, что два «максима» не могут обеспечить достаточную плотность огня и не могут стрелять вверх. Что автоматического оружия у нас практически не было. В общем, я не выдержал.

– Разрешите, товарищ полковой комиссар?

– Ну если у вас есть что сказать в своё оправдание, товарищ сержант!

– А я не собираюсь оправдываться! От моей роты осталось трое, но позицию мы удержали! Вот только воевать так дальше нельзя, товарищ полковой комиссар!

– Давно на фронте?

– С финской.

– А у нас?

– С июля. До этого – Ленинградский фронт.

– А, это из Седьмого горно-стрелкового полка! Ну давай! Что хотел сказать?

И тут меня понесло. Меня уже дергали за руку, видя, как лицо комиссара наливается кровью, но я отмахивался и продолжал говорить.

– Прекратите эти пораженческие разговорчики! – взвился комиссар, но его остановил новый командир полка:

– Подожди, Степаныч! Сержант дело говорит! В общем так! После собрания – ко мне!

– Есть, товарищ майор!

С командиром мы разговаривали долго, почти до утра, и я начал собирать роту разведки. Мне разрешили взять к себе Юзу (к сожалению, Пётр был в госпитале), воспользоваться трофейным вооружением и трофейным снаряжением. Людей отбирали из старослужащих, имевших разряд по альпинизму не ниже второго и прошедших августовские бои. Вскоре тридцать пять человек были экипированы, обучены. В группе было 12 пулемётов МГ-42 с оптическими прицелами, на треногах, 12 снайперских винтовок. У вторых номеров в пулеметных расчетах 4 миномёта – 50 мм, 10 лошадей, маленьких, киргизской породы, и автоматы ППС у всех, кто не снайпер и пулеметчик. Командиром нам назначили совсем молодого лейтенанта, но он довольно успешно командовал взводом в августе на соседнем участке. Мы обстоятельно обсудили с ним будущую тактику и вероятные задачи. Бои за перевал не прекращались ни на минуту. Но мы находились на формировании.

15 сентября мы получили приказ выдвинуться на исходные и сменить 121 гсп, который неделю назад сбил немцев с перевалов. Они отошли и закрепились на позициях ниже у кромки леса…

Первое задание: немцы оставили наблюдательный пункт на горе Бу-Ульген и каким-то образом его снабжают. Уничтожить!

Сидим, ломаем головы. Надо рассчитать точно, потому как сверху всё видно и передвигаться придётся ночью. Заходить придётся слева, прикрываясь жандармами. Снабжение идет с северного склона, он крутой, но навесить верёвки можно. Интересно, а как они там греются? Две ночи подбираемся к Ульгену. Четыре связки, два пулемёта, две снайперки, два миномёта. Подъём по гребню особых проблем не доставил. Оставил наблюдателя-корректировщика с «северком», а сами вошли в «мёртвое пространство» под вершиной и шестью минами накрыли наблюдательный пункт. Затем был штурм вершины наперегонки с немцами с севера! У них зажало блок! Несколько противотанковых гранат бросаем в их лагерь под вершиной, остальных добивают снайперы. Находим две дырявые палатки – сами постарались, радиостанцию, два МГ, бензиновый генератор, запас бензина в канистрах, примусы и продукты, патроны, гранаты. Трое остаются на вершине, связываем верёвки и организуем «перила» на южный склон. Докладываем в полк:

– Задачу выполнили.

Снизу, нам навстречу, поднимается рота нашего полка. И опять плохо экипированная! Они будут обеспечивать оборону наблюдательного пункта. А нам новая задача: немцы повезли мортиры к перевалу и начали обстреливать его.

В горах всё просто: кто выше, тот и прав! Но немцы ведут активную разведку. У них постоянно летает «шторх» и докладывает обстановку. Если что, то появляются «лапотники». Нашей авиации не видно. Надо ждать нелётной погоды!

Через три дня пошёл дождь с мокрым снегом, началась гроза. Это обычное явление в этих местах. Вот только передвигаться – смертельно опасно. Но это лучше, чем под обстрелом или бомбёжкой. Выходим шестью тройками, так как надо перенести большое количество тола. К сожалению, одна тройка не доходит. Что произошло – никто не видел. Мы минируем карниз, как раз над батареей, отходим и сваливаем на неё каменную лавину. Больше батарея нас не беспокоила.

Затем несколько четвёрок, два по два, уходят в дальний поиск. Нужно разведать расположение немцев по дороге на Теберду. Иду с одной из них по правому хребту, спускающемуся к посёлку Домбай. Свежевыпавший снег очень сильно тормозит движение. Хорошо, что хоть ветер сильный и сразу заносит следы. В двух местах в ножи взяли НП противника. Если так дальше пойдёт, то придётся поворачивать назад – не пройти! Но больше никого не обнаружили. Легли на днёвку над Домбаем, ведём наблюдение. Немного далековато, но видно хорошо. Сильных укреплений нет. Сплошных траншей – тоже. Несколько сложенных из камней капониров, слегка замаскированных, КПП у дороги с пулемётными гнёздами. Видимо, радиостанция и генераторная рядом. А с этой точки вниз идёт отличный спуск! Отсюда на лыжах – минут пять-семь и в дамках! Ё-моё! Так! Дожидаемся ночи и уходим на соседний склон! Возращаться надо по другой тропе!

Ночи мы не дождались. Сзади на гребне появились «эдельвейсы». Около взвода. Идут, прочёсывая оба склона. Боя не принимаем и ползком спускаемся ниже на восточную часть склона. Там темнеет быстрее. Немцы уже совсем рядом: метров семьсот. Хорошо идут! Их практически не слышно. Но снега здесь нет, следов мы почти не оставили. Да и темновато уже. Не доходя места, где мы были на днёвке, останавливаются. Перекурили, поболтали. Что происходило на обратке, видно не было. Развернулись и начали подниматься на гребень. А мы двинулись вниз. Назад шли двое суток. Доложились. Одна группа ещё не вернулась. Потом пришло сообщение, что они вышли на другом участке. Но больше мы их так и не увидели. Видимо, их «прикарманили». Ведём активное наблюдение за противником. Наконец-то появилась артиллерия: гаубицы и минометы. Помогаем корректировщикам. После нашего появления обстрелы с гор, как на других участках, прекратились. Немцы себя вели смирно, но активно занимались минированием склонов, ведущих к ним от перевала, по ночам. Наконец-то доставили палатки и стали приходить караваны с боеприпасами, начала накапливаться пехота.

А нас перебросили левее, в 121-й полк, к Архызу. У них тоже к этому времени была сформирована похожая команда – сорок человек, еще не рота, но уже и не взвод. Нас стали именовать отдельной группой альпинистов. Те же задачи, но теперь у нас был собственный взвод связи. В основном сбивали немцев с господствующих вершин и создавали наблюдательные и огневые точки. Обеспечивали их трассами для снабжения. У каждого наблюдательного пункта оборудовался лагерь охраны. И учили новеньких. После Архыза была Белая Речка, и так до самого Туапсе. В октябре меня наградили медалью «За боевые заслуги», присвоили звание младший лейтенант, так как Игорь, наш командир, не вернулся из поиска, и меня назначили командиром. В начале ноября приехал Лаврентий Палыч Берия. Группа была возле НП, мы должны были вечером идти на Индюк.

– Почему у них трофейные пулемёты? У вас что, генерал, со снабжением плохо?

– Это отдельная группа альпинистов! – доложил генерал Леселидзе.

– И что? Для них приказы не писаны? Сдать немедленно! На складах есть новые ДП с ленточным питанием!

– Разрешите обратиться, товарищ народный комиссар!

– Вы кто?

– Командир отдельной группы альпинистов младший лейтенант Матвеев! Мы не можем использовать ДП, так как у него нет места крепления для оптического прицела, а это снижает эффективность огня в горах в несколько раз. Кроме автоматчиков, все в группе имеют такие прицелы.

Лаврентий Палыч посмотрел на меня.

– И форма у него тоже немецкая!

– Товарищ народный комиссар! – вмешался вновь генерал Леселидзе. – Это лучшая группа фронта! Это они сделали плацдармы на всех перевалах от Клухора до Белой Речки! А сегодня идут брать Индюк.

– А в тылах были?

– Так точно! До сорока километров углублялись!

– Интересно! И что там нам Линц готовит? Пойдёмте к карте, товарищи командиры!

– Давай, лейтенант, рассказывай, что видел.

Пришлось рассказывать о немецкой обороне во всех точках, где бывал, показывать на карте, в одном месте добавить опорный узел. Берия вопросительно посмотрел на начальника штаба.

– Товарищ народный комиссар! Сведения поступают постоянно. Что это такое и как устроено, ещё не ясно. Группа туда ушла, но ещё не вернулась! Доложат – нанесём!

– Ладно!!! – раздражённо добавил Берия. – Послушайте, лейтенант. А где мы можем поднять на плацдармы танки? Кроме как у Индюка?

– В Баксане!

– Это я знаю, нет, здесь, на левом фланге!

Тут у меня вырвалось:

– Переход Суворова через Альпы! Вот здесь и здесь! Но сапёры нужны. Бревна, тол, трактор с грейдером и двутавровые балки. Но там же ещё и спускаться нужно! А состояние мостов неизвестно! Но танки немецкие там видел, Т-3. Кавалерией надёжнее!

– Кавалерию без танков, лейтенант, разметут, как только она спустится в долину… Леселидзе! Вы правы! Лучшая группа фронта! Но лейтенант сегодня никуда не пойдёт. У него другая задача. Свободны, лейтенант! Ждите указаний!

Через час ко мне подошли майор и капитан, сапёры.

– Нам поставлена задача укрепить дорогу на перевал Клухор. Приказано взять вас как проводника и инструктора по ГСП! Поехали!

Хорошенькое дело! По этой «дороге» ничего тяжелее «единорога» 1812 года никогда не ездило! Более-менее нормальная грунтовка заканчивается у Южного приюта, дальше идёт фактически тропа до водопада на реке Клыч. Мост есть, но его грузоподъёмность явно маленькая. Затем тропа поворачивает и идёт по левому берегу Клыча. Местами сильно завалена камнепадами. Вся долина хорошо просматривается с вершин Клухор-Баши и Клухор-Кая. Немцев мы оттуда выбили ещё в сентябре и организовали НП на каждой из них. Но это было в сентябре! Сейчас зима, и на этой высоте долго не продержишься. Посты могли снять, а вершины могли занять «эдельвейсы». И необходимо начисто ликвидировать даже возможность пролёта вражеской авиации. Устроить завал там проще простого! Так я познакомил сапёров с предстоящей задачей. «Тогда пошли в штаб!» Майор на ухо что-то доложил Леселидзе. Тот внимательно посмотрел на меня и обратился к Берии:

– Лаврентий Павлович! Тут у альпинистов есть вопросы!

– Давай!

Я доложил обо всём.

– Предложения?

– Придать сапёрам всю отдельную группу альпинистов и нужен авианаводчик! В первую очередь поднимать не танки, а легкие самоходные орудия. Главную опасность представляет собой серпантин на спуске и нужно что-нибудь дальнобойное, чтобы давить от немцев. Хорошо бы иметь трал, как в финскую, немцы минировали подходы к их позициям, а сапёрам расчистить это сложно.

– Всё?

– Палатки, спальные мешки, примусы и питание сапёрам. Там очень холодно и кислорода мало.

– Леселидзе! Обеспечить всё, что просит! Смотри, лейтенант! С вас спрошу! Майор! В горах командует он. Слушать как меня! Действуйте. К двадцать пятому доложить о готовности!

Пока сапёры чистили дорогу от Южного приюта, мы организовали проверку двух Клухоров. На одном из них действительно были немцы. Помогли гаубицы нашей дивизии на Клухоре. Сильные снегопады очень мешали. Понадобилось много сетей, чтобы построить ловушки для камней. Несколько раз дорогу заваливало лавинами. 20 ноября НП доложили, что немцы снялись с позиций и начали отход. 22 ноября мы подняли три асушки-«барбоса» из четырех на перевал и замаскировали их. Доложили о готовности.

С Клухора дорога идёт к метеостанции на слиянии Клухора и Теберды.

25 ноября Закавказский фронт начал общее наступление[54] на четырех участках: на Моздок, на Клухорском перевале, на Белой Речке (Лаба) и в районе Туапсе. В горных районах впереди шли горные стрелки с саперами, еще раз саперы, затем кавалерия, потом танки, артиллерия и пехота. На флангах – обычное построение: впереди танки с пехотой на броне и на волокушах, а сзади кавалерия и артиллерия.

Успех поначалу был только тактическим, «бои местного значения». Но наиболее важным результатом было то, что немцы, связанные этими боями, не рискнули снять с фронта сколько-нибудь значительные силы на север, под Ростов, Сальск и Котельниково. А наши успели накопить войска на плацдармах за Большим Кавказским хребтом, наладить линии снабжения. И когда фрицы, после разгрома группы Гота, начали отход и с Кавказа, наши очень быстро вышли на оперативный простор, превратив отступление Семнадцатой и Первой танковой армий немцев в беспорядочное бегство.

Единственным их соединением, сохранившим порядок, была калмыцкая кавалерийская дивизия. Поскольку эти предатели своего народа знали, что в плен их брать не будут. И тогда они сумели уйти, по льду Азова, на Таганрог.

Доктор Долль, спецпредставитель германского командования в Калмыцком кавалерийском корпусе вермахта

Эти индейцы российских степей…

Живут фактически в Европе, но явные монголоиды, скотоводы, буддисты и ламаисты. Гордый народ с многовековой историей. Осколок великой державы Чингисхана. Пришли сюда, на западный берег Каспийского моря, почти двести лет назад, поспорив с джунгарцами – китайцами-степняками по малому вопросу: кому продолжать жить в тех степях, а кому быть вырезанным поголовно. Не знают там рабства, все просто: или я живой, а ты убитый, или наоборот.

Ну а я с детства зачитывался романами Карла Мая, как и наш фюрер. И втайне мечтал когда-нибудь оказаться в роли одного из героев книги о Виннету. И когда такой случай представился, я не колебался.

Калмыцкий добровольческий кавалерийский… Вообще-то поначалу он и на полк не тянул. Затем добровольцев стало побольше, но все равно, «корпусом» его называют лишь сами калмыки, а так нормальная кавалерийская дивизия. Самая невероятная часть доблестного вермахта. Во-первых, нас, немцев, в ней можно пересчитать по пальцам одной руки и мы не командиры, как это следовало бы ожидать в туземном подразделении, а «представители», для надзора и совета. Во-вторых, в отличие от прочих туземных, да и союзных войск, тех же румын, боеспособность и ценность калмыков весьма высока – неприхотливые, очень мобильные, отлично знающие местность, хорошо владеющие оружием, они идеальны для дозора, охранения, дальней разведки, охраны тыла. Правда, жестокость их по отношению к пойманным русским партизанам и диверсантам коробит даже меня, знакомого с методами зондеркоманд СС.

Дети степи – гордые, прямые, простодушные. Пойдут лишь за тем, кого уважают. Но за ним – пойдут до конца.

Мне казалось, что я был для них именно таким, как Верная Рука из романа. Жил с ними одной жизнью, спал в их юртах, ел из их котла. А они делали то, о чем просило их через меня германское командование, – были глазами, ушами и длинной рукой нашей Первой танковой армии, идущей на Астрахань через эти дикие степи, где, казалось, все было как во времена того великого монгола, завоевавшего половину мира.

Но мы не дошли до Астрахани, когда рухнул фронт у Сталинграда. И получили приказ отступить лишь за день до того, как русские взяли Ростов.

Мы должны были отходить последними, кавалерийской завесой прикрывая отступление. Таков был план и приказ, но мои калмыки в первый раз не подчинились.

– Нам нельзя умирать, – сказали они. – Большевики запретили нашу веру, разрушили монастыри, убили лам, сожгли святые книги. И велели нам не кочевать со стадами, а пахать землю. Взамен они построили нам хорошие теплые дома, школы, больницы, дали трактора и машины, но лишили нас души, завещанной предками. И многие из нас соблазнились. Но пусть лишь Высокое Небо будет им судьей и чужие боги станут им защитой. Мы же хотим жить, как наши отцы и деды, и верить в то, во что они. Мы честно служили вашему Великому Вождю фюреру, потому что он не заставлял нас отрекаться от своих предков. Так уже было у нас когда-то – часть народа покорилась, забыв свое имя, но часть ушла в другую землю, на запад, свое имя сохранив. И мы сейчас поступим так же. Нам нельзя умирать всем, чтобы остался народ калмыков.

И я не мог возразить, потому что иначе меня убили бы. И все равно сделали бы по-своему.

Мы скакали на запад, как воины Чингисхана, сутками не покидавшие седла. С нами были семьи этого народа, обоз с имуществом, даже стада. А позади остались погибающие немецкие солдаты, не успевшие вырваться из смертельного капкана. А также большая часть народа калмыков, не решившаяся бросить свою землю, в надежде на милость красного диктатора. Мы слышали канонаду на юге, это русские наступали через кавказские перевалы, а мы скакали без остановки, не вмешиваясь ни во что. Сначала стада, затем и часть обоза, не выдержали такой скачки… Что стало с отставшими, не знаю.

Земля промерзла, снег еще не был глубок, лошади шли легко. Мы пересекли железную дорогу, взорванную и разрушенную в нескольких местах. Нас почти не пытались остановить, напротив, все встреченные нами двигались туда же, на запад и северо-запад. И все мы опоздали, русские взяли Ростов и Тихорецкую. И прорваться там было нельзя.

Семьдесят, сто километров по льду, до Таганрога – жизнь. Русские с севера и с юга. У нас мало провизии и патронов. Еще несколько дней и тут будет, как под Сталинградом. Мысль о спасении самым коротким путем казалась очевидной. Подразделения, толпы, мелкие группы и одиночки брели по льду за горизонт. Всю технику пришлось бросить, лед держал лишь пеших, всадников, легкие повозки. У нас на глазах автомашина, рискнувшая съехать на лед, вдруг провалилась в полукилометре от берега, выскочить никто не успел.

Сначала мы скакали по льду, как по земле, обгоняя многочисленных пеших. Светило солнце, отчего мы не ждали ночи? Когда вдруг налетели русские штурмовики и стали нас расстреливать и бомбить, лошади испугались и понесли. У нас не было зениток, что могла сделать беспорядочная пальба из винтовок бронированным «Ил-2»? Бомбы ломали лед, и наши всадники, и бегущие пешие вдруг оказывались в полыньях, барахтались в ледяной воде. И даже если кому-то удавалось вылезти на лед, здесь негде и не из чего было развести костер, чтобы обсушиться. Отчего мы не ждали ночи – полыньи от бомб быстро покрывались тонким ледком, ступить на который было нельзя. И лишь при свете можно было как-то различить эти смертельно опасные места.

Это был страшный поход. Помню трупы на льду – пехотный взвод, остановились тут на отдых, без палаток и костров. Да так и не проснулись. Трупы одиночек и многие без крови вокруг, не расстрелянные самолетами, а упавшие и замерзшие. Лошадь, бьющаяся в полынье с почти человеческим криком. Опрокинутые сани с разбросанным вокруг скарбом. Из обоза не спасся никто. Очевидно, он казался сверху летчикам наиболее важной целью. Кроме семей и имущества, там были раненые, обмороженные, потерявшие коней и, как я позже узнал, последние чудом уцелевшие священные книги и реликвии из калмыцких монастырей. Помню всадника рядом, с перекошенным от злости лицом, стрелявшего в самолет из винтовки и вдруг опрокинувшегося назад с кровью, хлещущей из груди. И снова вой русских штурмовиков, взрывы бомб, выстрелы, крики, лошадиное ржание. Русские успели перебросить авиацию на аэродромы у Ростова и теперь господствовали в небе. Немецких самолетов я ни разу не видел.

Страшно было в середине пути, когда лед стал утоньшаться. И мысль о том, что не пройдем, от берега до берега море не замерзло. Пришлось спешиваться и вести лошадей в поводу, выбирая путь буквально на ощупь. И все равно лед вдруг проваливался… И если людей обычно удавалось спасти, с помощью арканов и длинных веревок, то вытащить коней было невозможно.

Нас было почти четыре тысячи бойцов… и наверное, все десять тысяч, считая с семьями. На берег за Таганрогом вышли чуть больше пятисот. Причем из семей не спасся никто. Последние сани и повозки не смогли пройти через слабый лед, когда очередной раз налетели штурмовики. Я видел, как плачут мужчины, потерявшие все… и кричат вслед самолетам: «Будьте прокляты!»

Мы оказались единственной частью, сумевшей организованно выйти из того ада. Остатки дивизии, сохранившие боеспособность и желание отомстить, но даже этого нам не было суждено. Генерал, не буду называть фамилии, чтобы не позорить честь германской армии, категорическим приказом отправил нас в тыл.

– Именно потому, что я наслышан о делах ваших башибузуков, герр Долль, – сказал он. – Завтра они в привычной манере пробегутся по русским тылам, вырежут какой-нибудь госпиталь. И что после сделают с нами русские, когда возьмут в плен?

От Советского Информбюро. 10 декабря 1942 года

Захваченный в плен в районе Ржева лейтенант 215-го полка 78-й немецкой пехотной дивизии Ганс Риес рассказал: «Под натиском русских 195-й полк нашей дивизии оставил свои позиции. Командование дивизии приказало 2-му батальону 215-го полка любой ценой восстановить положение. Рано утром мы перешли в контратаку. Русские открыли убийственный пулемётный и миномётный огонь. Буквально за час батальон потерял половину своего состава. Мы вынуждены были залечь. Несколько часов солдаты пролежали в снегу, не поднимая головы. Вдруг из леса показались русские танки. Солдаты, а также офицеры бросились бежать, но огонь танков и пехоты настиг их. Батальон был полностью разгромлен».

Москва. Посольство США.

Кабинет военно-морского атташе

– Итак, что вы можете сказать про сегодняшнее шоу на высшем уровне?

– Честно признаюсь, что не ожидал такого, сэр. Хотя в Москве не первый год. Но Сталин сегодня меня удивил.

– Простите, а при чем тут русский диктатор? На всем сегодняшнем действии он едва произнес пару фраз, задал столько же вопросов. А так все время сидел грозной тенью во главе стола.

– Вы не понимаете русской специфики, коммандер. В России по крайней мере уже пять лет нет оппозиции и нет плюрализма. А это значит, что любое русское официальное лицо может заявить публично лишь то, что одобрено свыше. А уж в присутствии Вождя тем более! Потому, смею заверить, что все, что было озвучено Молотовым, Калининым, всеми русскими, кто там был, – слова Самого. Который, раздав роли, присутствовал исключительно как режиссер. И, если спектакль хорошо поставлен и всем известен, дернуть за управляющие ниточки достаточно буквально пару раз. Так что в донесении в Вашингтон вам будет излишне указывать, кто именно и что произнес. Достаточно объединить все в одной позиции: русское официальное мнение.

– И что же вас удивило?

– Показательный гуманизм. Прежде, не только после начала войны, но даже и раньше, позиция русских была: мы за ценой не постоим! Навалимся и сделаем, не жалея себя, все ради общей цели! И вдруг утверждение, что человеческая жизнь является высшей ценностью? Это примерно как от волка услышать о пользе вегетарианства!

Пока нет обещанного Второго фронта, мы должны платить взнос в нашу будущую общую победу самым дорогим товаром, кровью наших граждан. Да, мы благодарны Америке за ленд-лиз, за поставки оружия и военного снаряжения. Но можно добыть уголь и нефть, выплавить сталь и алюминий, изготовить новые пушки, танки, самолеты, корабли. А вот погибших людей вернуть нельзя! Сколько времени нужно, чтобы с конвейера сошел еще один танк или бомбардировщик? Даже линкор или авианосец можно построить за два-три года. А человека нужно растить до восемнадцати лет, чтобы призвать в строй. Оружие можно купить за границей, добыть у врага. Людей же нельзя взять извне. Мы уже потеряли, по неполным подсчетам, свыше пяти миллионов человек – больше, чем Америка во всех войнах, включая вашу Гражданскую, сражаясь не только за свою жизнь и существование, ведь мы для фюрера и его своры – «недочеловеки», недостойные даже рабства, как изрек он сам, но также за то, чтобы фашистская орда не могла угрожать вам. Ведь если Япония, по промышленной мощи уступающая даже Голландии, сумела добиться серьезных успехов, то подумайте, какой флот могла вывести в океан Германия, захватившая и заставившая работать на себя всю Европу?

– Положим, мы отлично понимаем, зачем это надо русским сейчас. Чтобы в Америке прочли эти слова, совпадающие с нашими демократическими ценностями, и сказали: «Эти русские, оказывается, хорошие парни? Один – ноль в их пользу. Что там дальше?»

Вчера вам показали фильм о подвиге героев Брестской крепости. Это полностью правдивый фильм, реальны и события, и люди, немногие выжившие продолжали сражаться в партизанских отрядах, ушедших в белорусские леса. Они рассказали, как гарнизон крепости на самой границе продолжал сражаться больше месяца, в полном окружении, храня верность присяге. Погибаю, но не сдаюсь. Прощай, Родина. Это ведь было!

– Фильм, кстати, снят очень хорошо. И вызывает уважение к русским, которые умеют так драться даже в абсолютно безнадежном положении. И кое-кто в делегации уже заглотнул наживку, подняв вопрос о показе этого фильма в Штатах. Кому-то прибыль, а русским – имидж. Два – ноль. Дальше?

…наше сомнение в целесообразности «периферийной» стратегии, избранной англо-американским командованием? Скажите, какие жизненно важные объекты или интересы были у Германии во французском Алжире и Тунисе? И сколько у фюрера было там войск: четыре, пять дивизий?

Мы знаем о вашей победе на Гуандаканале. Как и о том, что во всей армии Японии насчитывается пятьдесят одна дивизия, – это все ее войска, включая находящиеся в Китае, Корее, Бирме, Малайе, Индонезии и, конечно же, в метрополии. Так сколько же японских войск на том далеком острове, о существовании которого было мало кому известно, три месяца противостояло там всей военной и морской мощи Соединенных Штатов?

– В армии Японии? Русские не знают, что японские армия и флот – это абсолютно разные структуры? Не знаю, что было бы, попробуй японские дивизии вторгнуться в Штаты, но вот их флот заставил нас относиться к нему с большим уважением и опаской!

– Ну русские все же больше сухопутный народ. Число дивизий кажется им более значимым, чем число кораблей. Однако же воевать на суше они, похоже, научились.

Мы нанесли немецким фашистам тяжелые поражения, разбив и окружив группировки их войск общим числом свыше семисот тысяч. На юге Сталинград, тридцать две дивизии. В центре Демянск, восемь дивизий. На севере Мга и Кириши, десять дивизий. Всего пятьдесят – почти столько же, сколько всего имеют под ружьем японцы, с которыми вы воюете. Отрезанные от снабжения, а современная война очень прожорлива, нельзя воевать без боеприпасов, топлива, продовольствия! Эти войска не сдаются, потому что немцы пытаются обеспечивать их через «воздушный мост». Чему мы мешаем, нанося люфтваффе тяжелые потери?

– Справедливо, черт возьми. Русская зима – это что-то ужасное. Смею заверить, обеспечить дивизию на другом конце Тихого океана легче, чем ту же дивизию, застрявшую в русских снегах. По одной причине – на море не бывает бездорожья.

Прискорбно, что кое-кто в Америке пытается нажиться на всемирном пожаре, поставляя врагу то, что необходимо ему для войны. Как мы должны отнестись к тому, что Германия оптом закупила у Франко больше половины имеющихся у него транспортных и пассажирских самолетов? Выдав ему кредит на закупку уже у вас, в США, еще большего количества взамен?

А если завтра Гитлер захочет купить еще? И не только транспортные? Отчего не продать – если платят? И покупатель, формально нейтральная Испания – так что законов никто не нарушает. Ну а куда все это попадет после, продавца не волнует.

– Черт бы побрал этого Франко! Какой же он диктатор, если не может заткнуть рот собственной прессе? В Штатах, при всей демократии, об этой сделке было приказано молчать! А русские узнают все из испанских газет. По крайней мере они так заявили.

– Думаю, сэр, хотя это мое личное мнение, что здесь русские абсолютно правы. В конце концов, интересы Америки – нечто большее, чем банальная прибыль «Дугласа», или кто-то там еще вознамерился заработать. В отличие от англичан, русские нам не конкуренты. И по-крупному ссориться с ними из-за такого повода…

– Согласен. Итого, три – ноль. Не скажу однозначно, что будет сделано, как они предлагают, но шанс на то есть, и очень большой. В конце концов, эти нейтралы бесстыдно наживаются на войне, совершенно не по рангу и не по затратам.

В прошлую Великую войну Англия установила крайне жесткие правила, ограничивающие торговлю нейтральных стран, скандинавских и Голландии, фактически самым грубым образом вмешиваясь в их внутренние дела, ради экономической блокады Германии. И эта мера оказалась весьма эффективной. Что бы там ни говорили о нарушении формальных законов «нейтральной торговли». Мы все взрослые люди и отлично понимаем, кто, кому, что и для чего продает. Так отчего же мы должны на это смотреть, оправдывая неделание писаными параграфами?

– Дальше, снова слова о людоедской природе немецкого фашизма, желающего установить во всем мире свои людоедские порядки, безусловно, враждебные как идеям социализма, так и ценностям американской демократии. Претензия на общий с нами интерес и идейную близость? И прямой на то намек, вместе с лестью в адрес нашей прессы, представителей которой в зале было большинство.

Я знаю, что вы не правительство и не бизнес. Вы не можете никому приказать. Но вы можете сказать правду своему народу о подозрительных сделках за его спиной. Люди вашей страны имеют право знать, что кто-то оплачивает собственный доход их кровью. Ведь солдаты вермахта, сумевшие вырваться из наших клещей, очень может быть, завтра будут убивать в Европе американских солдат, когда вы наконец откроете Второй фронт. И те в Америке, кто потеряет своих сыновей, отцов, мужей, братьев, кому они должны будут предъявить счет за эти лишние потери, в лишние дни войны, которых может и не быть, если Красная Армия будет хорошо бить врага!

– Признаю, что и здесь русские правы. Во сколько обошлась нам европейская кампания восемнадцатого года, когда, казалось, у Германии уже нет сил? А сколько американской крови прольется сейчас? И кому это будет стоить высоких кресел? Да, русские чертовски хорошо разыграли эту партию, нам трудно будет возразить, даже если бы мы и хотели. Интересно, при отсутствии демократии и рекламы, кто у них так хорошо пишет речи с учетом текущего положения?

– Всего двадцать пять лет назад, в их гражданскую, пропаганду по праву считали главным оружием большевиков. Надо полагать, еще не разучились.

…фотографии и запись событий, произошедших подо Мгой, где немцы применили против нас новейшие сверхтяжелые танки. Они вооружены пушкой калибра «восемьдесят восемь», действие которой ваши английские союзники могли оценить под Тобруком и Эль-Аламейном. Никто и никогда раньше не ставил столь мощное орудие в танк.

– Всего восемьдесят восемь? На старых эсминцах калибр побольше!

– Простите, сэр, для сухопутной войны это очень много. Не знаю, насколько это соответствует реальности, но английские газеты, описывая бои в Египте, с подлинным ужасом пишут про немецкие зенитки «восемь-восемь», которые якобы выкашивают огнем британские танки, как траву! И сообщают, как одна батарея этих пушек заставила отступить в панике танковый батальон. По словам англичан, их снаряды с предельной дистанции пробивают броню любого танка, как бумагу. И если немцам удалось сделать танк с такой пушкой, это действительно страшно, сэр! Вот и русские пишут:

Броня этих «Тигров», как называют их немцы, не пробивается нашими противотанковыми пушками. Очень может быть, что скоро вы встретитесь с этими танками в Тунисе и сумеете убедиться в том, что мы говорим правду. Мы сумели остановить этих «зверей» лишь огнем тяжелых корпусных орудий, выдвинутых на прямую наводку, что никак не может быть применено, когда «Тигров» будет много.

И средства противодействия есть у вас, но нет у нас. Нам повезло, что мы сумели вытащить с поля боя трех «зверей»; изучив на полигоне, мы установили, что их броня пробивается снарядами со сверхпрочным сердечником. Потому мы были бы заинтересованы получить от вас материалы – вольфрам, ванадий, в крайнем случае уран – для изготовления этих боеприпасов. Я обращаюсь к вам, чтобы скорее и вернее довести до американского народа, до тех лиц, которые принимают решение, разрешить или не разрешить, ускорить или замедлить. Победы Красной Армии над вермахтом сейчас – это сэкономленная кровь американцев завтра, когда мы вместе будем освобождать Европу от фашистской чумы.

– Ну в этой мелочи мы охотно можем русским и уступить. Вольфрам – материал стратегический, ну а уран никчемное сырье для красок, отчего бы нет? Можно указать в донесении в разделе «прочее». Пусть в Вашингтоне разбираются. Я же намерен заняться сейчас собственно тем, за чем приехал в эти собачьи холода. А придется сейчас снова на север, брр! Кстати, русские подозрительно легко дали свое согласие!

– Это может означать, что того, что вы ищете, в Мурманске нет, коммандер.

– Ну я намерен обследовать не только Мурманск. И слушайте… Не дай бог вы назовете меня по званию, публично! Забудьте «коммандер». Я здесь всего лишь штатский корреспондент Джеймс Эрл, из «Чикаго трибюн».

Контр-адмирал Лазарев Михаил Петрович. Северодвинск

Жизнь идет. Служба течет. Война продолжается.

На СФ сформирована новая, Печенгская военно-морская база приказом комфлота Головко. Для сухопутных поясню, что вмб в структуре флота – это не порт с сооружениями, а аналог военного округа. Включает в себя пункты базирования Петсамо, Лиинахамари, Киркенес, куда уже перебрались дивизион «щук» и часть эсминцев. Также флотская авиация заняла аэродромы Луостари и злосчастный для фрицев Хебуктен. Организуется ОВР (охрана водного района), сооружаются береговые батареи, причем частично на фрицевской технике, взятой неповрежденной. Укрепляемся всерьез и надолго, минимум до конца войны.

Печенгу и никелевые рудники, надо полагать, и в этой истории назад уже не отдадут. А вот Киркенес? Уж очень территория удачно расположена: тяготеет скорее к нашему Мурманскому краю, чем к остальной Норвегии. Дороги сухопутные к нашей границе идут, а вот на запад, только по морю. И население – русских полно, вроде того Свенссона. Удачное приобретение выйдет.

В конце концов, у них Квислинг был? Дивизия СС «Викинг», воевавшая против нас? Сам бесноватый норвежцев арийцами называл, потомками викингов? Мы кровь свою проливали, их территорию освобождая от фашистского ига? Так верните исконно русскую землю! В чем по сути разница между Киркенесом и Петсамо? А с какого боку Шпицберген ваш, если русские поморы называли его Грумант, когда ваши викинги про него даже не знали? Историческая несправедливость, которая должна быть исправлена! И если товарищ Сталин решит…

Впрочем, это будут уже дела послевоенные. Пока что Победа для нас – это «прекрасное далёко». Хотя надеюсь, более близкое, чем в нашей версии истории.

Петсамо – Киркенес. Ленинград – прорвана блокада. Окруженные у Ладоги фрицы сдались неделю назад, так что результат нашей «Искры» уже налицо, а ведь и «наши штыки на высотах Синявина, наши полки подо Мгой» по радио звучит. У нас эта песня в сорок четвертом появилась. Демянский котел замкнули, и нет уже у Гитлера авиации его снабжать, все под Сталинградом. Ржев, Великие Луки – тоже изменения в нашу пользу. Сан Саныч следит, на карте отмечает, сравнивает. Под Сталинградом тоже пока хорошо все – мало того что в котле сидят не триста тридцать тысяч, а полмиллиона, так еще и румын разбили не одну армию, а две, и от свежей немецкой дивизии, идущей на помощь, рожки и ножки остались. Но вот главное впереди – контрудар Манштейна и «Сатурн», Малый или Большой?

А Манштейн, хоть и фашист, но генерал умелый и противник опасный. Что он может придумать на этот раз?

Ну а мы… что мы? Заняты техобслуживанием и знакомим предков со всеми нашими секретами, не жалко. Ох, только бы нас так не разобрали, что после не соберем! Серега Сирый издергался весь.

Приезжал Гоша, «регионовец». Не просто так, а с поручением. В городе Красноводске сейчас вроде как центр всего советского торпедостроения и завод «Дагдизель» туда переехал, эвакуированный из Махачкалы первоначально в Аральск, и опытовая станция, что в нашей истории с Ораниенбаума переселилась на Иссык-Куль. Разгружаются, строятся, ведут работу! Причем, что интересно, если в нашей истории кое-кто из торпедистов еще в пятидесятых считал, что «все достигнуто»: дальность, скорость, точность удержания курса и глубины, мощь заряда, то в этом времени на самом верху четко расставили приоритеты. Вот у японцев есть знаменитые «длинные копья» или мечи, по-разному называют – великолепные торпеды, по всем вашим показателям, лучшие в мире. И в сражении самураи разом выпускают в противника сотню этих «копий» с дистанции десять миль. И сколько попали, ну одна-две-три! Вот что такое ваши точность и дальность без самонаведения. А немцы, с которыми мы воюем, это поняли и делают «Цаункениг». И что будет, если завтра сойдутся в бою наши корабли со слепыми болванками и их флот с торпедами, идущими на цель? Это глупость или вредительство? Отныне торпеды без самонаведения на дистанции свыше двух-трех миль вообще боеспособными считать нельзя!

В общем, завертелось. Гоша увез их не один, а с энкавэдэшным конвоем. Все, что у нас осталось из торпед двадцать первого века на предмет изучения и хоть чего-то копирования. А как там Родик? Что ему сделается: работает по специальности. Вот только надзор за ним и свободы поменьше.

Свадьбу первую сыграли. Главстаршина Луцикин Юра из БЧ-5 и Валентина с «Севмаша». Совет да любовь, и я молодых поздравил, был «свадебным адмиралом». Жилплощадь отдельную им выделили, как положено, не в самой воинской части, но рядом совсем. А «жандарм» наш с новобрачной лично беседу провел, что муж твой человек советский, проверенный, но некоторые детали его биографии секретные, так что не спрашивай, отвечать ему запрещено, это лишь сам товарищ Берия разрешение дать может. И ты про то не болтай лишнего, а спросят, отвечай что муж скажет. Вроде прониклась.

Что характерно, почти прекратились рапорты комендатуры о всяких ЧП с нашими морячками, вызванные повышенным вниманием женского пола к героям-орденоносцам-гвардейцам-подводникам, что прежде активно не нравилось мужской части коренного населения, включая гарнизонных. Ну как приезжий городской на деревенских танцах в клубе вызывает у местных парней острое желание «пойдем, выйдем». Теперь, значит, привыкли, смирились, приняли нас уже за своих. Чему, впрочем, способствовали и беседы профилактические и последующие Тех Кого Надо с возмутителями спокойствия, а НКВД в этом времени не то чтобы панически боялись, как утверждают дерьмократы, но очень серьезно относились ко всему, что оттуда исходило. Ну и я всем нашим четкое правило установил – любовь-морковь это, конечно, хорошо, но вот с замужними не крутить, не хватает нам еще тут шекспировских страстей!

Еще повлияли занятия наших рукопашкой, основу которым положили еще «большаковцы». У главстаршины Логачева оказались явно выраженные задатки тренера, помещение нашлось, и по вечерам несколько раз в неделю, пока без четкого расписания, желающие помахать ногами и кулаками и повыкручивать друг другу руки занимались именно этим по полтора-два часа. Поскольку наш «сенсей» увлекался, как я уже когда-то говорил, карате и айкидо, но не самбо, техника его была совершенно не похожа на привычную этой эпохе. Юмор в том, что ни Фунакоши, ни Уэсиба – оба патриарха упомянутых боевых искусств – систем своих еще не завершили. Вот удивятся, если увидят когда-нибудь «русский северный стиль», так похожий на их творения?

И вот когда нас молчаливо признали, выделив нам место в иерархии здешнего общества, я ощутил: врастаем в среду. И появилось ощущение дома, а не проходной казармы. Места, где мы уже «свои», где нас ждут.

За окном темнота, снежок метет. А мы сидим, чаи гоняем – я, Петрович, Саныч, «жандарм» наш и Анечка, в роли хозяйки, на стол накрыть, посуду после вымыть. Беседуем так, ни о чем – традицией это у нас стало, так же как у матросов рукомашество. Рюмка водки под конец тоже, но не больше. Гитара опять же нашлась. Ну это Санычу, я музицировать не умею. И над репертуаром думать приходится, когда душа песню просит хоть послушать, а то Кириллов уже предупреждал:

– Вы, товарищи командиры, хоть думайте, что исполнять. «Прощай двадцатый век, великий и ужасный» я-то слышал уже. Ну а если кто посторонний, тайны не знающий, услышит? Мне что, со всех, кто под вашими окнами пройдет, подписку «ОГВ» брать?

Так что культурно отдыхаем в основном за главным занятием гнилой русской интеллигенции – трепом на кухне.

– …к тому все идет, что после сорок второго будет сразу сорок четвертый. И фюреру через полтора года веревку мылить, если до того ему не помогут.

– Ну а дальше что? Ведь если подумать, немцев наглосаксы как лохов развели! Самим со страной победившего социализма воевать было стремно, нашли, кто за них подпишется. Пускай Адольф за них все шишки соберет и грязную работу сделает, а они, чистенькими оставшись, после весь банк в карман и миром править. Пес взбесился и бросился сначала на хозяев. Так они опять же… Мы на островах отсидимся, пока русские воюют, ну а дальше смотри план предыдущий. Умеют же, сцуко, не сами воевать, а от чужой победы навар к себе!

– Так, надеюсь, в этом мире иначе будет. А вот у немцев второго шанса уже нет.

– А немцы тут при чем?

– Так у них то же самое. Вот скажите, а отчего это немцы войн выигрывать не умеют? Вояки очень умелые, опасные, наверное, лучшие в Европе. Сражений отдельных выиграли много. А вот войн в целом – считайте. Две мировые, проигранные со страшным треском. Иена и Аудштендт, когда «Наполеон лишь дунул на Пруссию, и она рассыпалась». Великий завоеватель Фридрих Второй, самым великим делом которого была Семилетняя война, когда Пруссия едва не исчезла с карты Европы, и в том, что этого не случилось, нет ни малейшей заслуги Фридриха. И великое множество мелких войнишек, о которых знают лишь историки.

– Ну Саныч, при Бисмарке они очень хорошо повоевали. Дания, Австрия, Франция. Германскую империю ведь в Версале побежденном провозгласили – это примерно так же, как если бы мы второй Советский Союз в горящем Вашингтоне.

– А ведь и не только немцы! Наполеон тоже проиграл все войны, которые объявлял сам, – Египет, Испания, Россия, а все войны, выигранные им, объявляли ему – четыре войны с Австрией, одна с Пруссией. Правда, из «ста дней» вышло Ватерлоо, но там уж слишком неравны были силы. Закономерность, однако?

– Так я отвечу: стратегами были никудышными. Даже Наполеон – «сначала ввяжемся в бой, а там посмотрим». Это что, стратегия – полная профнепригодность!

– Не скажи. Читал, что Наполеон, когда узнал, что австрияки ему войну объявили, тотчас же продиктовал план всей кампании, остановившись лишь, чтобы спросить у адъютанта: «Вы точно записали?» Юмор, что так все и случилось, вплоть до Ульмской капитуляции. Сделал австрийцев, как кукол!

– Ну так то австрийцы… Что там Суворов про них сказал, узнав, что они кого-то там победили, кажется пьемонтцев? «Из двух бездарных полководцев один все равно выиграет сражение».

– Нет, мужики, а в самом деле… Я тут книгу прочел, «Первый блицкриг», про ту, прошлую войну… и поразился, насколько похоже. Только, конечно, без танков и «штук». И что любопытно, немцы в итоге наступили на те же грабли. История это, знаете ли, не просто что-то где-то когда-то. А закономерности проявившиеся… и если то, что уже было, в сегодняшнем увидеть, а то и в будущем… Вот это будет наука!

– Это что ты в прошлой войне увидел, кроме того, что они так же противника недооценили. «Мы вернемся домой до листопада», – всерьез думали, за пару месяцев всех разбить. Хотя и верно, блицкриг. Когда упор главный – противника бить, пока не отмобилизовался, не готов. В несветлом будущем, ракетно-ядерный удар, в этом времени – бомбардировщики и танковые клинья. Ну а тогда, по плану Шлиффена, вторжение всей армии? Не понял, а как же они раньше отмобилизоваться успели? Или французы клювом щелкали, как в эту, «странную войну»?

– Историю надо знать, мужики! Этот немец, Шлиффен, был просто гением, сумев придумать план, позволяющий обойтись без танковых клиньев, обычной пехотой начала века! Там главное было – глубокий охват, – тут Саныч сделал загребающее движение правой рукой, вперед, внутрь и на себя. – Завязать бой на южном, левом фланге, в Лотарингии, причем отступать, заманивая французов внутрь, связывая армию боем, а в это время правый фланг, пройдя через нейтральную Бельгию, совершал стремительный марш на запад, пока французы возились в Эльзас-Лотарингии… Захватив ее, они уже не могли оставить по политическим причинам, большая часть их армии оказывалась связанной там. В итоге при «загребании» внутрь Париж захватывается без боя, французская армия вынуждена сражаться перевернутым фронтом, на запад, в спину ей бьют немцы из-за Рейна, снова захватывая Эльзас-Лотарингию. Финита!

Еще нет сплошной линии окопов, пулеметов, колючей проволоки, хотя все это появится очень скоро. Пока же немцы идут будто парадным маршем, бесконечные серо-зеленые колонны пехоты, с примкнутыми штыками, сверкавшими на солнце. Скачет такая же серо-зеленая кавалерия с черными и белыми флажками, трепыхавшимися на пиках, как будто вернувшаяся из средних веков. Гремят железными колесами тяжелые артиллерийские орудия в конных упряжках. Рокочут барабаны, хриплые голоса ревут песню победы «Хайль дир им зигескранц» на мотив «Боже, храни короля». Они все идут, полк за полком. Едут походные кухни. Повара на ходу, стоя у котлов, мешают солдатскую похлебку. Все учтено, даже сапожные мастерские на грузовиках, пока полковые сапожники за своими столами в кузове заняты работой, хозяева сапог ждут, стоя на подножках. Расчищая дорогу гудками рожков, едут автомобили с офицерами. А впереди всех несутся самокатчики – мотоциклисты с ручными пулеметами, захватывая мосты и перекрестки дорог. Год сорок первый? Нет, пока еще четырнадцатый![55]

– Ну если план гениальный, так какого же… в итоге пшик? Гладко было на бумаге?

– А что любой план не выдерживает столкновения с реальностью, об этом забыли? Если только это не сам Наполеон против тупых австрийцев. Разница в том, что плохой план рассыпается на осколки, а хороший лишь проседает упруго. И вот тут роль командующего и Штаба – там подкрутить, тут подыграть, чтобы стало как надо, динамику отслеживать. А вот этого у немцев не было никогда! Воевать они умели, но всегда по схеме: вот выиграем сражение, еще и еще, авось противник капитулирует. А до конца просчитать ситуацию даже не пытались.

Полководец нового времени удален от войск за сотни миль, однако благодаря телеграфу видит всю картину так же ясно, как если бы сам смотрел с птичьего полета. Весь театр войны у него на столе, телеграф и телефон готовы передать его распоряжения, целое войско посыльных на автомобилях и мотоциклах лишь ожидает его приказа. Таково было всеобщее убеждение германского генералитета, подтвержденного опытом маневров мирного времени. Германская армия казалась абсолютно слаженным, идеально управляемым механизмом. Подтверждением тому служит случай при мобилизации: уже после ее начала кайзеру Вильгельму вдруг вздумалось, сначала объявив о развертывании против Франции, повернуть армию против России. Начальник Генштаба пришел в ужас, заявив: механизм мобилизации предусматривает точнейший график, учитывающий, сколько осей вагонов в какую минуту пройдет по какому мосту, и остановить его невозможно под угрозой полной дезорганизации и беспорядка. Много позже выяснилось, что это можно было сделать: как заявил начальник тыла, если бы ему поступил приказ, он отдал бы такие и такие распоряжения, после чего разворот всей армии на восток был бы обеспечен, в полном порядке!

– Испугались значит, что будет, как у нас в сорок первом – выгружают батальон тут, батальон там, штаб и артиллерия вообще неизвестно где? Но чтобы сделать такое в реальном времени, без компьютеров и баз данных? Нет, теоретически можно сетевым графиком. Но размерность? Уважаю!

– Юмор в том, что при таком управлении у немцев не оказалось на самом верху Одной Личности За Общим Штурвалом. К их несчастью, Шлиффен помер, не дождавшись, и замены ему не нашлось. А те, кто стали план «усовершенствовать» и позже осуществлять, сделали это бездарно, так и не поняв его сути, по которой главным была «игра на правого крайнего», пока ударная армия Клюка совершала свой стремительный марш в оперативной пустоте, немецкий центр и левое крыло должны были отступать, завлекая французов. И французы должны были выиграть все сражения кроме последнего. Вышло же все с точностью до наоборот. Итог – не всегда равен сумме. И самое обидное, что винить в этом кайзер должен был не Жоффра, всего лишь гениально сумевшего воспользоваться ситуацией, а собственных генералов! Всего лишь захотевшим исключительно побед.

С самого начала все пошло не так. Никто не считал бельгийскую армию серьезным противником – малочисленная, плохо вооруженная, страдавшая от отсутствия финансирования, совершенно не считавшаяся престижной для службы в ней лучших членов общества, она оказала неожиданно сильное сопротивление. Если Льеж не капитулирует, он будет разрушен воздушным ударом. Этот ультиматум остался без ответа. Тогда цеппелин «L-Z» сбросил на город тринадцать бомб, убив при этом девять мирных граждан. Это был первый в истории воздушный налет. После чего, чтобы убедить коменданта Льежа генерала Лемана сдать город, к его штабу на автомобилях подъехал отряд немецких солдат, переодетых в военную форму, похожую на английскую. К несчастью, адъютант Лемана, полковник Маршан, успел крикнуть: «Это не англичане, это немцы!» – прежде чем его убили. После чего бельгийцы перебили всех немецких «коммандос», не беря никого в плен. Форты Льежа сдались лишь после обстрела из срочно подвезенных 420-миллиметровых мортир. Это бессмысленное сопротивление, принесшее Бельгии огромные беды, задержало Первую ударную армию генерала Клюка на целых два дня, которые, однако, с учетом жесткого графика, были бесценны.

– Как наши котлы сорок первого. Выигрывая время и внося неопределенность в немецкие планы. А бельгийцы молодцы, но каковы же фрицы? «Бессмысленное сопротивление», и тут же сами признают, что это не так.

В первые дни и даже недели казалось, что все идет великолепно. Французы были наголову разбиты в Приграничном сражении, их армия в беспорядке отступала, неся огромные потери даже там, где первоначально предполагалась лишь германская оборона. К сожалению, скоро выяснилось, что маневры и война – это разные вещи, управление войсками было почти повсеместно нарушено. Радиостанции, имеющиеся лишь по одной на каждую из семи армий, работали очень плохо и ненадежно, телеграфные линии портились нашей же кавалерией. Это не портило общей картины побед, но приводило к досадным инцидентам, как у Самбре, когда ясно наметился маневр по типу сорокового года, броском на запад, к морю, разрезать французов надвое, вместо этого Третья армия втянулась в местные бои, принесшие очередную победу, но упустив случайный шанс быстро закончить войну. Если бы явилась тень Шлиффена, она сказала бы, что ваши награды за эту победу куплены ценой несостоявшегося триумфа Германской империи. На правом фланге фон Клюк гнал свою армию по вражеской территории, практически не встречая противника – но скорость самого форсированного пешего марша оказалась все же недостаточной. Это было тем более обидно, что завеса егерей на автомобилях с пулеметами показала свою эффективность, с успехом заменив кавалерийское охранение – результат кампании и всей войны мог быть совершенно иным, будь у Германии в то время несколько дивизий полноценной мотопехоты! Также очень мешало отсутствие войск спецназначения, идущих впереди наступающей армии, чтобы захватывать тоннели и мосты, не давая противнику их взрывать, но сама идея частей, подобных «Бранденбургу», появилась много позже.

– Автомобили в четырнадцатом? А была ли тогда вообще мотопехота?

– Мотопехота, если подумать, была еще у Петра Первого – «корволант» при Лесной, несколько полков, перевозимых на телегах. Умом бы пораскинуть. Автомобили еще не те, так ведь и Бельгия с Францией в погожий и сухой август четырнадцатого тоже не Подмосковье в декабре сорок первого?

– Мужики, я не о том. Если про Шлиффена, то у него слабым местом было то, что он психологически «подвешивал» войну в неопределенность до самого последнего момента – смертельного удара правого крыла во фланг и тыл французам. А у немцев была тогда невероятная черта – в низах орднунг жесточайший, зато каждый командующий армией мог послать на… своего главкома, имея собственное мнение. Ей-богу, закон о сохранении количества бардака, который можно лишь переместить, но не уничтожить. Потому требовалась жесточайшая исполнительская дисциплина и абсолютный контроль, когда каждый генерал должен знать, что при малейшем своеволии он будет тотчас же снят, разжалован и подвергнут чему-то страшному. Вместо этого их главный Штаб отпустил поводья, доверившись «междусобойчику» командующих армиями. И те, радостно повизгивая, устремились за чинами и орденами – бить французов.

Нет, генералы не были пораженцами-вредителями и агентами французского империализма. Они просто искренне не понимали специфики новых условий, когда мало каждому делать свое дело на своем месте, но еще и надо играть на общую обстановку, на соседа. Ладно, что сам Клюк увлекался тем, что шахматисты называют «пешкоедством», здесь и сейчас. Но хуже всего было то, что командармы шесть и семь, Рупрехт и Зееринген, вместо того чтобы стоять в обороне на левом фланге, ломанулись вперед, как бешеные носороги, гоня французов на запад к Парижу – туда, где им по плану Шлиффена категорически не следовало бы быть! А Главком и Генштаб смотрели на это безобразие с олимпийским спокойствием вместо того, чтобы навести порядок. Проблемы со связью – а это трудно было заранее предусмотреть? А можно было еще проще. Как уже в эту, Отечественную войну, в штат наших гвардейских танковых армий официально входило звено «кукурузников» У-2 для связи: часто это оказывалось самым надежным, особенно в наступлении в оперативной глубине, впереди своей пехоты. Аэропланы четырнадцатого года – те же «кукурузники», хорошая погода, расстояние не слишком велико, да и чтобы устроить аэродром дозаправки, достаточно выставить бочку бензина на любое поле. Час-другой лёта – и депеши из армий уже на германской территории с телеграфом или прямо в Ставке.

Но удача и боги войны отвернулись от Германии. Ведь ВСЕ уроки той, прошедшей войны были тщательно проанализированы и учтены. Все – военные уроки. Организация, управление и связь в вермахте на этот раз стояли гораздо выше, чем у французов и англичан. «Французские дирижабли, якобы бомбившие немецкие города» – и налет на Фрейбург в мае 1940-го. Единственный цеппелин над непокорным Льежем – и бомбежка Роттердама. Ускоренный марш правого крыла – и танковые клинья. Переодетый германский «спецназ» в Льеже – и Эбен-Эмайль, парашютисты на голландских мостах. Прорыв танковой группы Гудериана был по сути сражением у Самбре в августе 1914-го, на новой технической базе, доведенным до логического конца. Список можно продолжить – но что получила Германия в результате? В ту войну фронт был на чужой территории, вне собственно германской земли, на немецкие города не падали бомбы, Берлин не был взят, а условия капитуляции были намного более щадящими. Все уроки были напрасными – Германия навсегда утратила благосклонность богов войны.

– Вот – все немецкое мышление. Если бы тогда победили. А вот представим – что было бы если, сороковой год в четырнадцатом! «Шлиффен» полностью удался – 4 сентября 1914 года Париж был взят, Галлиени погиб в развалинах, а Жоффр застрелился. Франция капитулировала, полностью потеряв боевой дух (память о разгроме 1870 года была еще сильна; мог сработать психологический комплекс поражения и образ неодолимого врага). Но оставались еще – Англия, до которой не добраться, и Россия, заканчивающая мобилизацию. «Мы вернемся домой до листопада» – по пути на Восточный фронт.

В 1914-м у немцев не было аналога плана «Барбаросса» – и при всех недостатках русской армии очевидно: взять Москву и Питер никак бы не получилось, тем более быстро. «Русских невозможно победить, хотя и России трудно быть победительницей». В пятнадцатом году немцы сосредоточили главные усилия на востоке – но не дошли даже до Смоленска. Так что и раньше вышло бы – позиционный фронт у Минска и Полтавы, где русская кровь защищает за английские деньги интерес британского капитала. «Если мы видим, что побеждает Германия – помогаем России, если Россия – Германии». Затем, после нескольких лет бойни – скорее всего, опять революция, сначала в России, затем в Германии. И все как в той истории – что изменилось?

– Да, тенденция, однако. Победы без пользы – и капитуляция в конце. Слушай – а ведь если подумать, Германии в веке двадцатом еще больше, чем России, досталось! Два разгрома с оккупацией, расчленение с отторжением, запрет иметь армию, немцы заграничные считаются людьми второго сорта – и все это с позиции второй или третьей державы мира!

– Простите, не понял. Вы немцев жалеете?

– Никак нет, товарищ комиссар третьего ранга. Просто рассуждаю о том, что по сути у нас и них одна историческая судьба. И одна беда – наглосаксонское кидалово. А посему будет разумно – Германская ССР в составе послевоенного Союза. Чтобы отныне – вместе. Естественно, после того, как всех запятнавших себя против нас мы найдем и повесим.

– Или заставить их урановую руду копать. Своих-то жалко, чем они виноваты, ну разве что предатели, враги народа и всякие там «лесные братья». Загнать туда всех бывших эсэсовцев, гестаповцев и прочих нацистов. Сначала поражается репродуктивная функция – попросту детей у этих тварей уже не будет. Затем дохнет иммунитет, можно скопытиться от любой простуды – и этим еще повезет. Потому что дальше выпадут волосы, ногти и зубы, а в завершение начнут, как при сифилисе или проказе, отпадать ткани снаружи и разлагаться органы внутри…

– Тьфу! Петрович, аппетит не порть! Это тебе Сирый рассказал?

– Нет, мужики, в самом деле. Объявить о высшей гуманности – отмене смертной казни. Вместо нее десять лет рудников – ну а что никто не доживет, мы-то при чем? Новодворскую бы туда. И всяких там либерастов, дерьмократов, правозащитников, отцов приватизации, акул отечественного капитализма.

– Смотрю я на вас, товарищи потомки, и удивляюсь. Кажется мне, что вы тех, кто во времени вашем остался, а также союзников наших гораздо больше ненавидите, чем фашистов.

(Вот блин! Анечка! Смотрит и слушает – даже кулачок сжатый в рот засунула и слово боится пропустить. Ну Петрович, язык без костей – что я теперь девочке про светлое будущее расскажу?)

– А это уже личное, товарищ комиссар третьего ранга. Все ж немцы в нашем времени никогда нам серьезных проблем не доставляли, скорее союзниками были, и не самыми худшими. Ну не выходит у них – прикидываться друзьями, лицемерить. Немец придет открыто – буду вас убивать и грабить, поскольку вы недочеловеки и должны быть мои рабы – огребет от нас по полной, станет нам союзником. А вот американец придет с улыбкой, «френдз», жвачку даровую будет раздавать, гуманитарной помощью – вот только после как-то незаметно окажется, что вы кругом ему должны, что все ваше имущество уже его, что вам вот это запрещено, а вот в это вам надлежит верить, и детей учить, как вам укажут, и жить, как разрешат – ну а если помрете, ай эм сори, ваши проблемы! Насмотрелись мы на такое – не забудем! Как и то, что паровозы надо давить, пока они еще чайники – и Америка сейчас еще не та, что в двухтысячном.

– Ну товарищи, про это у нас разговор еще будет, раз сами вы начали. Поскольку тема очень интересная. Но поскольку война у нас пока что с немцами, так любопытно мне, чего ж они не учли, какой урок, на ваш взгляд?

– Да самый простой! Что там говорил Ильич – «война есть продолжение политики иными средствами»? Политика определяет цели войны, друзей и врагов, «с кем», «против кого», «за что». И если цель поставлена неверно, все дальнейшее геройство бессмысленно. Главная ошибка и немцев, и Наполеона, и смею надеяться, пиндосов двадцать первого века – это слишком много ставить на военную мощь, считая, что она дозволяет всё. В результате рано или поздно оказываешься один против всех – и силы уже не хватает. «Последний довод королей» у немцев слишком часто оказывался если не единственным, то первым (у Бисмарка лишь было иначе). Результат – очевиден.

Войдя в город, немцы первым делом арестовывали мэра, бургомистра, священника, всех наиболее уважаемых граждан – и объявляли, что заложники будут расстреляны при любом акте сопротивления на этой территории. Равно как и все, у кого найдут оружие, кто укрывает у себя французских или бельгийских солдат, кто покажет неповиновение в любой форме. И очень часто убивали просто для устрашения, чтобы пресечь саму мысль о сопротивлении. В городе Тамине немцы без всякого повода расстреляли четыреста жителей. В Динане-на-Маасе были схвачены шестьсот двадцать человек – ровно столько трупов было после погребено, расстрелянных, добитых штыками, мужчин, женщин, детей, самым младшим был Феликс Фиве, трех недель от роду. И это было лишь начало.

После был Лувэн. Старинный город, с университетом и уникальной библиотекой. Якобы снайпером был ранен германский солдат – в ответ немцы сожгли город дотла, убив всех жителей. Мы все сотрем в порошок, не оставим камня на камне! Мы научим их уважать Германию. В течение поколений люди будут приходить сюда, чтобы увидеть, что мы сделали! Четырнадцать лет назад, при усмирении «боксерского» восстания в Китае, кайзер Вильгельм приказал «пройтись с огнем и мечом, чтобы тысячу лет спустя германцев помнили там с ужасом, как в Европе страшных гуннов». Теперь настала очередь самой Европы.

Но немцы ошиблись. Их жестокость вместо страха вызывала всеобщую ненависть и ожесточенное сопротивление. Примечательно, что бельгийская армия не капитулировала и не была уничтожена, а соединилась с французами, сумев прорваться с боем, и до конца войны удерживала клочок своей территории, у фландрского побережья.

– М-да. А ведь заметьте, еще не было ни нацизма, ни СС, ни фюрера, ни расовой теории (да ведь и бельгийцы это не славянские недочеловеки), не было даже озверения от нескольких лет бойни. А зверствовали не хуже зондеркоманд СС, что позволяет предположить, что у немцев как нации было что-то не в порядке с мозгами. И вы считаете их лучшим союзником СССР в Европе?

– А что, в планы входит истребить их поголовно или выслать куда-нибудь на Таймыр? Или держать под своей рукой, под контролем – таких? Которые, с их почтением к силе, как раз силу и уважают? По крайней мере от них не будет особо изощренной лжи, все по-честному. С войной мы справимся, а вот с обманом «дружбы»…

– Кстати, напомню, с чем ту войну кончила Англия. Рассуждая эгоистически, им совсем не надо было лезть на континент. Достаточно было, как США – на море, плюс поставки. Но французы «кинули» не только нас – когда до галльского петуха дошло, что немецкая сковородка уже ждет, он стал ну очень резвым и крикливым. Что из-за этого Россия потеряла армию Самсонова, вступив в войну неготовой, это мы не забудем. Но ведь и Англия поддалась на то же самое – «Вива Британия, или проклятый Альбион?». И потеряла в итоге не армию, а Империю. Там где-то были цифры, не помню точно – что предвоенная «дредноутная гонка» стоила английской казне на два порядка меньше, чем один лишь шестнадцатый год сухопутной войны. В результате Англия из первой державы мира скатилась на «одну из».

– Так вы, товарищи командиры, против исполнения нами союзнических обязательств?

– Боже упаси, товарищ комиссар третьего ранга, ну кто мы, чтобы с решением Вождя спорить? Я о том лишь, что принимая эти обязательства, надо думать прежде всего о собственном государственном интересе. Искренних союзников у нас лишь двое – наша армия и наш флот. А прочие все – как на базаре: ищут, чтобы за наш счет нажиться. От этого и надо плясать – да мы ж вам про Горбачева рассказывали.

– Я помню. Как и то, что сам он писал в мемуарах, что внук троцкиста, арестованного в тридцать седьмом. И еще с тех пор уже был против советского режима. Товарищ Сталин к этому его заявлению отнесся предельно серьезно – нет, пацана одиннадцатилетнего никто трогать не будет, не звери же мы! – но уж поверьте, выше колхозного пастуха он не поднимется, это проследят. И то же самое относительно некоего Ельцина Бориса, того же года рождения.

– Дай бог. Только – что Ильич про роль личности в истории говорил? Как бы другой на его место…

– А это уже будет политика внутренняя. Измененная с учетом открывшихся обстоятельств. Но вот о ней – точно не здесь и не сейчас.

– Ну наливай, Петрович. С закусью. А то поздно уже.

– Как там на юге? Сводку вечернюю кто слышал?

И что мне теперь нашей комсомолочке рассказывать про непобедивший коммунизм? Вот ведь не было печали!

Ретроспектива. Москва. Кремль. Кабинет Верховного главнокомандующего. Конец октября 1942 года

– Товарищи! По данным разведки противник планирует удар, направленный против Калининского фронта группой армий Центр и частью сил группы армий Север. Мы располагаем достаточными силами и средствами, чтобы парировать этот удар. Но этого совершенно недостаточно! Потому как нам надо не только отбить вражеское наступление, но и сковать как можно больше войск противника на центральном участке фронта, не допуская их переброски на другие направления. Поэтому мы не можем действовать оборонительно, лишь отражая немецкие атаки. Противник, увидев свою неудачу, может прекратить наступление и отвести войска, а может и вообще не начать наступления. Чтобы этого не случилось, нам придётся наступать самим, беря инициативу в свои руки… Генеральному штабу и штабам фронтов было предоставлено достаточно времени для составления плана операции «Марс», включая и точный метеопрогноз Академии наук на конец ноября. Теперь нам надо окончательно утрясти все детали, и поэтому сначала предоставим слово товарищу Жукову, как представителю Ставки, для доклада по окончательному варианту операции.

– Товарищи! – Жуков подошёл к карте и взял указку. – Разведкой вскрыто сосредоточение войск противника в районе Великих Лук и Ржевского выступа. Для решения поставленных Ставкой задач считаю необходимым нанести превентивные удары по группировкам врага на этапе его сосредоточения. С севера на юг в следующем порядке… Первое. Нанести силами 3-й ударной армии Калининского фронта удар в направлении Великие Луки – Новосокольники. Этим мы лишим противника важнейшего железнодорожного узла и прервём прямое сообщение между группами армий Север и Центр. Второе. Конфигурация фронта благоприятствует проведению операции на окружение противника в Ржевском выступе силами Калининского и Западного фронтов. Опыт прошлых операций в этом районе свидетельствует о прочной обороне противника, но есть участки, особенно в полосе Калининского фронта, где оборона противника растянута, в частности южнее и севернее города Белый. Для успеха операции считаю необходимым провести ложное сосредоточение сил в полосе 43-й армии Калининского фронта и 33-й армии Западного фронта с целью создания видимости намерений нанести удар под основание Ржевского выступа с соединением сил фронтов юго-западнее Вязьмы. В то время как настоящий удар нанести в полосе 22-й армии Калининского фронта и 20-й армии Западного фронта, отрезая от главных сил 9-й немецкой армии 23-й и 27-й армейские корпуса. По деталям операций доложат командующие фронтами.

– Ну что ж, товарищ Жюков, план хорош, но сумеют ли наши войска провести его как надо? Не вскроют ли немцы наших истинных намерений.

– Товарищ Сталин, мы уже начали предварительные мероприятия по операции «Марс». Противник внимательно отслеживает своей разведывательной авиацией перемещение наших войск. В полосе ложного сосредоточения немцы уже откликнулись на наши действия и активно совершенствуют свою оборону. Кроме того, наша разведка обнаружила перемещение танковых частей, которые ранее были близ Ржева, к основанию выступа. В то же время в полосе настоящего удара режим не изменился. Этому способствует и наша ставка на внезапную атаку в плохих метеоусловиях, позволяющая значительно снизить плотность артиллерии в полосе главного удара. Фактически мы планируем перебросить большую часть артиллерии уже в ходе начавшегося наступления, этому способствует и ставка на новые 160-миллиметровые миномёты. Тяжёлая артиллерия относительно малочисленна, и её перемещение скрыть легче, отдельные кочующие орудия будут имитировать присутствие АРГК в полосе 33-й и 43-й армий. Танковые и механизированные корпуса по плану в первый день операции совершат марш в 50 километров по рокадам вдоль линии фронта и будут введены в бой на вторые сутки операции, до этого также оставаясь в полосе 33-й и 43-й армий. Если Академия наук не ошибается с погодой, то противник просто не успеет отреагировать на этот маневр, а скорее всего ничего не заметит. К тому же каждый корпус будет изображать из себя в месте ложного сосредоточения не меньше чем танковую армию, что тоже должно ввести немцев в заблуждение.

– Хорошо, но мероприятия по маскировке и дезинформации возьмите на личный контроль. А теперь послушаем, что скажет нам товарищ Пуркаев, по Великолукской операции.

Командующий Калининским фронтом встал, одёрнул китель, прокашлялся и начал доклад. Подробно описав обстановку, признал операцию «Марс» главной, а Великолукскую вспомогательной. Описал план проведения операций и пожаловался, что сил, особенно для «Марса», недостаточно.

Затем выступал Конев, который также просил подкреплений.

– Товарищи командующие фронтами, вы должны понимать, что основные события сейчас разворачиваются на юге, и действовать теми силами, которые вам уже выделили. Особо обращаю ваше внимание на недопущение чрезмерных потерь без достижения значимого результата. Мы уже достаточно потеряли своих бойцов и командиров, чтобы разменивать их даже один к одному. Не останется у нас бойцов, как будем Родину защищать? Как будем освобождать ту половину страны, что отдали, воевать не умея?.. Вот, учитесь у товарища Берия, его снайперы за два года войны застрелили более двухсот тридцати тысяч фашистов, сами потеряв всего несколько сот из подготовленных двадцати пяти тысяч. Это ж на целую успешную операцию тянет! Вот как надо воевать!.. У Ставки карман не бездонный, мы можем выделить вам только специальные части, дивизий свободных у нас нет. Поэтому мы направим вам на каждый фронт по пять батальонов РГК, это огнемётчики с РОКС-3, примените их в первом ударе подо Ржевом. Скажем, по батальону на дивизию первого эшелона. Синоптики обещают снег и ограниченную видимость – это как раз то, что для этого мощного, но недальнобойного оружия надо! А товарищу Пуркаеву под Великие Луки, пожалуй, направим дивизион «Тюльпанов» и дивизион М-240, а заодно и отдельный танкосамоходный батальон РГК. Предупреждаю, техника направляется на войсковые испытания и ни в коем случае не должна попасть к врагу. Особое внимание обращаю на действия подвижных корпусов. Ни в коем случае не раздёргивать их по бригадам! Бригад у вас и так достаточно, а мехкорпуса мы не для того организовывали, чтобы вы их дезорганизовывали.

На этом всё, приступайте, успехов вам, товарищи!

Из книги М. Е. Маришина «Наступает ударная»

С каждым днем сильнее чувствовалось дыхание зимы. Во второй половине ноября похолодало и выпал снег. Это увеличило трудности при маскировке войск в районах сосредоточения. На наше счастье, погода стояла нелетная, вести воздушную разведку противник не мог.

24 ноября передовые полки четырех дивизий, действовавших на главном направлении, начали разведку боем. Артиллерия поддерживала их. Однако за весь день эти полки лишь приблизились к переднему краю немецкой обороны, но вклиниться в нее не сумели. Подразделения залегли под плотным, хорошо организованным огнем гитлеровцев.

Разведка боем не принесла ожидаемых результатов: система вражеского огня, его огневые точки были выявлены далеко не полностью. Артиллеристы не получили нужных данных и, естественно, не смогли потом действовать с достаточной эффективностью.

С утра 25 ноября в наступление двинулись основные силы 3-й ударной армии. Встречая упорное сопротивление, дивизии 5-го гвардейского стрелкового корпуса уверенно шли вперед. Тут нам очень помог почин старшего лейтенанта Нагорного, командира батареи приданного армии дивизиона «Тюльпан». Видя, что артиллерийский огонь издалека не может надёжно подавить оборону противника и пехота несёт потери, он решительно выдвинул свои крупнокалиберные самоходные миномёты на прямую наводку. Под прикрытием танков отдельного танкосамоходного батальона батарея заняла позиции всего в полутора-двух километрах от вражеского опорного пункта и обрушила на противника десятки тяжёлых мин за считанные минуты. Стрелки, воодушевлённые такой поддержкой, поднялись в атаку и ворвались в опорный пункт практически без потерь. Выжившие немцы были оглушены и полностью дезориентированы, сидели в траншеях и бестолково открывали рты. По примеру Нагорного стали действовать и другие батареи дивизиона, что позволило гвардейцам атаковать одновременно три смежных опорных пункта и быстро продвигаться вперёд.

Заняв несколько населенных пунктов, они за сутки значительно продвинулись вперёд. Враг отступал, ведя сдерживающие бои. На некоторых участках он пытался контратаками восстановить утраченное положение. Но наступление наше продолжало развиваться.

357-я стрелковая дивизия, преодолевая ожесточенное сопротивление, к утру 26 ноября выбила немцев из деревни Мордовище и перерезала железную дорогу западнее Великих Лук, ведущую в Новосокольники. К этому времени 9-я гвардейская стрелковая дивизия, взаимодействуя с соседями, окружила группировку противника в районе Ширипино. Частью сил эта дивизия тоже вышла на железную дорогу восточнее станции Остриань. Продвинувшись на семь километров, гвардейцы вместе с передовыми частями 381-й стрелковой дивизии замкнули кольцо окружения вокруг великолукского гарнизона…

Для развития наступления на главном направлении генерал-майор Галицкий решил ввести в прорыв 2-й механизированный корпус. Он должен был в ночь на 27 ноября сосредоточиться в лесу близ Сурагино, в пятнадцати километрах юго-западнее Великих Лук, и направить усиленный передовой отряд для захвата города Новосокольники.

Выполняя приказ, корпус с боем вышел в указанный район. Его усиленная танкосамоходным батальоном бригада, выдвигавшаяся на Новосокольники, натолкнулась на отчаянное сопротивление, зацепившись, однако, на окраине посёлка. Командир корпуса ввел в бой все свои силы. В 16 часов 28 ноября бригады корпуса обошли станцию с севера и юга, окружив там часть 3-й горнострелковой дивизии. Егеря сопротивлялись отчаянно, и тут снова пришлось применить «Тюльпаны», а также 160-миллиметровые миномёты. Ночной бой в посёлке разгорался на ограниченном пространстве, и мины тяжёлых миномётов производили в рядах противника страшные опустошения. К утру 29 ноября всё было кончено…

Несколько иначе развивались события северо-западнее Великих Лук. 381-я дивизия в первый день наступления, почти не встречая сопротивления противника, овладела рубежом Гороватка, Ржевино, перехватив дорогу Великие Луки – Насва. Командир дивизии полковник Б. С. Маслов направил один полк с танковым батальоном на Великие Луки, а двумя полками, в соответствии с указаниями командарма, развернул наступление на Новосокольники. 28 ноября эти полки достигли рубежа Гвоздово, Курово, в десяти километрах от Новосокольников.

В этот период в штаб армии поступили сведения о выдвижении из района Насвы на Великие Луки 8-й гитлеровской танковой дивизии. Навстречу ей была тотчас направлена 31-я стрелковая бригада, находившаяся в армейском резерве. Она получила задачу выйти в район Сопки, Тулубьево, занять там оборону и не допустить прорыва неприятеля к Великим Лукам с северо-запада. Туда же была посланы еще две бригады с холмского направления.

Нарастала угроза левому флангу армии со стороны Невеля, где появилась свежая 291-я пехотная дивизия гитлеровцев. Чтобы задержать это соединение, генерал Галицкий решил выдвинуть на рубеж Воркулево, Данченки один полк 28-й стрелковой дивизии и 184-ю танковую бригаду. По распоряжению командующего Калининским фронтом на это направление подтягивались 45-я лыжная бригада и два полка 360-й дивизии из соседней 4-й ударной армии.

Боевые действия продолжали развиваться с нарастающей силой. Обе стороны вводили в бой резервы. Трудности не уменьшались. Но главное было уже сделано: оборона неприятеля юго-западнее Великих Лук прорвана, группировка в районе Ширипино уничтожена, немецкий гарнизон в городе полностью окружен.

Вечером 28 ноября в специальном сообщении Совинформбюро, переданном по радио, говорилось, что в районе Великих Лук наши войска на днях перешли в наступление и, прорвав фронт противника на протяжении 30 километров, продвинулись в глубину от 12 до 35 километров. В результате успешных боев перерезана железная дорога Великие Луки – Невель и освобождён город Новосокольники.

Нам было очень радостно и приятно услышать это сообщение. Оно подняло боевой дух бойцов и командиров…

Между тем трудная обстановка складывалась на участке 31-й стрелковой бригады. Особенно много неприятностей доставила нам 8-я танковая дивизия врага. Она вела наступательные бои, стремясь прорваться к Великим Лукам с северо-запада. 4 декабря немцы овладели населенными пунктами Ряднево и Тимохны. Положение осложнилось еще больше: до Великих Лук немцам осталось пройти около десяти километров. Бригаду своевременно поддержали подразделения противотанковой артиллерии, прибывшие из резерва армии. Несмотря на большое численное превосходство врага, стрелковые батальоны и артиллеристы самоотверженно отбивали атаки танков и мотопехоты.

В этот момент во фланг и тыл 8-й танковой дивизии ударили высвобожденные под Новосокольниками части 5-го гвардейского стрелкового корпуса, 2-й механизированный корпус и два полка 381-й стрелковой дивизии. Фашисты были смяты и отброшены в труднопроходимую заболоченную пойму реки Ловать, где их окружили и окончательно добили общими усилиями 381-й стрелковой дивизии и 31-й стрелковой бригады. 2-й мехкорпус к 10 декабря вывели из боя в связи со сложной обстановкой на южном фланге.

Попытки немцев прорваться к окруженному великолукскому гарнизону с северо-запада потерпели неудачу. Враг перенес свои усилия в район Жарки, Разинки, в двадцати километрах к юго-западу от города. При этом он преследовал все ту же цель – пробиться к своим осажденным войскам. Напряженные бои развернулись теперь на ограниченном участке.

С утра 11 декабря после мощной артиллерийской подготовки 291-я пехотная дивизия с танками перешла в наступление на фронте менее шести километров. В последующие дни атаки повторялись с возрастающей силой.

14 декабря противнику удалось потеснить части 9-й гвардейской стрелковой дивизии и занять населенный пункт Громово. В ответ командование армии нанесло удары силами 2-го механизированного корпуса и 19-й гвардейской дивизии 8-го эстонского корпуса по основанию вражеского прорыва и закрыло брешь в обороне, окружив большую часть 291-й пехотной дивизии юго-западнее Великих Лук.

Гитлеровцы поспешно усиливали свою группировку, перебросив на это направление 20-ю моторизованную дивизию. Затем, 19 декабря, атаковали в том же месте, стремясь выручить хотя бы 291-ю пехотную дивизию, так как гарнизон Великих Лук был уже уничтожен силами 8-го эстонского стрелкового корпуса и 297-й стрелковой дивизии при мощной поддержке артиллерии, в том числе и дивизиона М-240.

Атаки следовали одна за другой, фашисты несли огромные потери, но продолжали рваться на выручку 291-й дивизии. Каково же было их разочарование, когда 23 декабря эта фашистская дивизия была уничтожена, хотя до неё оставалось пройти всего около трёх километров.

За месяц боевых действий войска 3-й ударной армии освободили города Великие Луки и Новосокольники, прервав прямое сообщение между группами армий «Центр» и «Север». Нанесли противнику существенные потери, полностью уничтожив две пехотные, горнострелковую и танковую дивизии врага, нанеся большие потери ещё пяти дивизиям, пытавшимся прорваться к окружённым. Были взяты богатые трофеи, в том числе 210-миллиметровые мортиры, новейшие 75-миллиметровые противотанковые пушки и танки с длинноствольными орудиями, множество другого оружия и амуниции. Было захвачено более десяти тысяч пленных.

Из книги А. Исаева «Когда внезапности уже не было (о Великолукской операции)»

…благодаря удачному решению о вводе в бой всех сил 2 мк, Новосокольники были взяты 29 ноября, 3-я гпд разгромлена. Этим был закончен первый этап операции – окружение. Уже 30 ноября 2 мк был сменен стрелковыми частями, которые уничтожили мелкие окружённые группы немцев и укрепили фланги прорыва.

Для деблокирования великолукской группировки – 83 пд – немцы нанесли удары с севера, силами 8 тд и с юга, 291 пд и 11 тд. На севере, отбросив нашу 31 сбр, они почти прорвались. До своих окруженцев немцам оставалось пройти всего 10 км. Но в этот момент во фланг и тыл 8 тд нанесла удар 2 мк, при поддержке стрелковых подразделений. В течение пяти дней 8 тд окружена и разгромлена.

После чего 15 декабря все тот же 2 мк с севера и 19 гд с юга ударили по флангам немецкого прорыва на южном участке. В результате немецкая группировка сама оказалась в окружении. 83 пд, окруженная в Великих Луках, также к этому дню была частично уничтожена, частично сдалась.

Дальнейшие события сводились к попыткам немцев деблокировать 291 пд силами 20 мд, сосредоточенной к 19 декабря. Удар оказался неудачен, в это время нашивойска, освободившиеся после штурма Великих Лук, уничтожили 291-ю пд в котле и фронт стабилизировался.

Итоги операции. У немцев уничтожены 83 пд, 8 тд и 291 пд. Понесли тяжёлые потери 3 гпд, 20 мд, 11 тд, охранные батальоны и датские эсэсовцы.

У нас ощутимые потери понес 2-й механизированный корпус, потери стрелковых подразделений сравнительно невелики.

Генерал-полковник А. М. Василевский.

Штаб Сталинградского фронта.

Раннее утро 15 декабря 1942 года

А ведь в той версии истории, которую нам показали «потомки», Великие Луки были взяты лишь 15 января следующего года! У немцев была полностью уничтожена лишь 83 пд, а наши потери, особенно стрелковых подразделений, были вдвое выше!

Но главное, отчего я смотрю на Великие Луки, далекие от Сталинграда. В той истории 11 тд, понесшая под Великими Луками потери, но сохранившая достаточно высокую боеспособность, была одним из наиболее активных участников контрудара Гота. Здесь же – смотрю сводку – она ведет бой в Ржевском выступе, возле Оленино, уже сильно побитая, полностью потеряв один батальон своего танкового полка. И это при том, что 6 тд, самого опасного игрока команды Манштейна, мы выбили у Котельниково. Значит, что остается у немцев?

А вот 17 тд, якобы должная быть переброшенной только 17 декабря. При том, что партизаны докладывали об эшелонах с танками на участке Брянского фронта… Что-то они успели и под откос сбросить. Так что в этой истории Семнадцатую немцы сняли раньше. И по времени она вполне может уже прибыть вместо 11 тд, которая точно уже не успеет. И что интересно, если немцы все же ее сдернут, значит, недостаточно испугались за свою группу «Центр», чтоб срочно снимать 7 тд из Франции и эсэсовцев. То есть, если эта дивизия все же появится в ближайшую неделю-две, то «французов» и эсэс можно ждать лишь к концу января!

Итого у Манштейна реально: потрепанная 23 тд, переброшенная с Кавказа, еще сильнее побитая 17 тд, тоже неполного состава, полсотни танков. Следующее пополнение – свежая 7 тд и СС «Викинг». Ожидаются… я уже сказал.

Считаем дальше. В той истории немцы били двумя кулаками. «Правый», наиболее сильный и опасный, наносил удар от Котельниково. В него входил 57-й танковый корпус, включающий в себя две танковые дивизии, 6 и 23-ю, а также 16-ю моторизованную и 15-ю авиаполевую. Роль «левого» кулака играл наступавший от Нижнечирского 48-й танковый корпус – 11-я танковая, 336-я пехотная, 7-я авиаполевая. Плюс 17-я танковая, позже подошедшая на усиление «правому» кулаку. Да, еще румыны – 1, 2, 18-я пехотные дивизии и 5-я кавалерийская, которых сейчас точно можно не считать, после Котельниково Четвертая румынская армия по существу распалась, разбежалась по степи, бросая все, вплоть до винтовок, несколько тысяч этих мамалыжников взяли в плен казаки Четвертого кавкорпуса – кого сумели догнать – и, если судить по их состоянию, то сделать из оставшейся обмороженной, безоружной и деморализованной толпы боеспособные части в разумный срок не хватит никакого немецкого орднунга.

Для снабжения ударной группировки прорыва необходима железная дорога, хотя бы до района развертывания. Так что вариантов, где будет деблокирующий удар, только два: те же, что в той истории. Котельниково, и Нижнечирский. Хотя в той истории Гот и тащил за собой громадный обоз снабжения – три тысячи тонн горючего, продовольствия, боеприпасов, а также несколько сотен полугусеничных тягачей. Но это все для окруженцев Паулюса, на их прорыв. Если же учесть, что в котле немцев сидит в полтора раза больше, а запасов, особенно горючего, у них много меньше, то долгий марш своим ходом для Гота ну очень нежелателен. Сколько бензина попусту сожгут?

И я уверен, Котельниково в этом случае им придётся оставить. И оттого что сил у немцев почти вдвое меньше, не хватит их на два мощных кулака. И развертывание их там будет затруднительным. Котельниково наше, с рубежом по речке Аксай. Плюс взорванный мост на реке Сал, и еще станция Красноармейская, разрушенная взрывом эшелона с боеприпасами. Никак не может Манштейн рассчитывать, что ему удастся пробить нашу оборону там быстро и без серьезных потерь, а затем еще и получать бесперебойно снабжение. Даже если решил бы собрать там все, что у него осталось.

Дали нам потомки не то чтобы много, но и не мало. Вот интересно, ничего определенного о них не знаю, кто, что, как… Узнаю ли когда-нибудь вообще? Но на все, что сообщил мне товарищ Сталин, смотрю уже как на абсолютно реальное. Ход всей войны до сорок пятого, техника, тактика. Боевой устав по опыту войны, уже активно внедряемый в курс боевой подготовки. Здесь, на Сталинградском фронте, – два полка новейших бомбардировщиков Ту-2 и большое количество тяжелых минометов, калибром сто шестьдесят и даже двести сорок. И две «роты связи», прибывшие с Ленфронта, – самое ценное приобретение.

При каждой роте – батальон охраны, чтобы абсолютно секретная техника не попала в руки противника. Причем подлинно секретными являются не трехосные «зисы» с антеннами, а три имеющиеся в каждой роте небольших, размером с книжный том, прибора, на которых собственно и ведется работа. Перехват, расшифровка, пеленгация немецких радиостанций, с записью позывных и почерка радистов, что позволяет при случае отдавать ложные приказы. И возможность по команде заглушить в районе действия все передатчики, не отмеченные как «свои». Интересно, а кто на приборах работает. Неужели люди «оттуда»? И ведь не спросишь прямо – приказ Самого!

Штабу, конечно, работы прибавилось. Так как приходится считать все и «за немцев», по всей куче перехваченных депеш составлять логичную картину их диспозиции и ожидаемых действий. Причем по опыту первых дней сличение этого ожидаемого и осуществленного показало высокую достоверность. Нет, можно предположить, что немцы будут вести радиоигру ради нашего заблуждения, но ведь и подлинные приказы они должны как-то передавать? И одной проводной связью не заменить – расстояние слишком большое. А уж управлять подвижными соединениями?

Так что, «туман войны» для нас был намного прозрачнее, чем для немцев. И сосредоточение их ударного кулака в районе Морозовск – Тормосин – Нижнечирский не прошло для нас незамеченным. С теми же участниками. Ну где им взять новые, это все их «валентные» дивизии, которые Манштейн сумел выделить – две танковые дивизии, Семнадцатая и Двадцать третья, одна моторизованная, одна пехотная, две авиаполевые. А также тыловые части и собственные, и надо полагать, обоз к Паулюсу.

Для нас лучше было, чтоб все началось. Потому что операция «Юпитер» – так в нашей истории переименовали «Малый Сатурн», который по замыслу, однако, не подменял «Сатурн Большой», а являлся его первым этапом, должна начаться завтра, как и в той истории. Для чего Юго-Западный фронт был усилен из резерва Ставки? Нам отдали практически все, девять лишних стрелковых дивизий, пять танковых и механизированных корпусов. В истории потомков соответственно пять и четыре, еще два танковых и один мехкорпус переданы Сталинградскому фронту, развернуты на направление Котельниково – Сальск – Тихорецкая. И транспорт, для дальнейшего броска на Ростов. И авиация, кроме упомянутых полков на Ту-2, еще шесть штурмовых, четыре бомбардировочных, шесть истребительных. Но все же иметь в полосе наступления сильный маневренный кулак противника, не связанный боем и имеющий достаточно снабжения для длительных автономных действий обоз, было бы очень неприятно.

Время работало против нас. Мы и так рассчитывали выйти к Ростову не за счет более раннего начала операции, сколько учитывая большую слабость врага. Через две недели на поле появятся новые игроки из Европы. За тех, кто побежит с Кавказа, можно было беспокоиться меньше. И Берия – не Тюленев, преследовать будет энергично. И вся авиация АДД, насколько я знаю, вместо Кенигсберга и прочих удаленных целей, уже месяц работает по Краснодарскому железнодорожному узлу и прочим объектам Северо-Кавказской железной дороги. И партизаны там активизировались. В сводке Информбюро – награжден Героем Советского Союза Петр Игнатов, чей отряд первым на Кубани освоил новую технику диверсий на железных дорогах, и группы диверсантов заброшены им в помощь. Но вот маневренная битва танковых дивизий в открытой степи внушала обоснованное опасение даже мне. Уж слишком опасным противником были немцы, именно в этой области имевшие огромный опыт. Я очень внимательно прочел, что было под Харьковом в феврале сорок третьего в той истории. Как только будет время, надо обязательно провести командно-штабную игру «на тему».

Но время также в чем-то было и за нас. Я прочел, что в той истории немцы в котле все ж не сильно голодали. Суточный паек их солдата на передовой составлял семьдесят пять граммов сухарей и двести конины. Это в конце января! Но в истории нашей собственно немцев в окружении оказалось больше, а вот румын, чьи лошади шли на пропитание, столько же. И часть лошадей была уже съедена самими румынами, «пока не отобрали». А часть продовольствия, то ли десять, то ли пятнадцать процентов от общего количества, была уничтожена нашей бомбежкой, по известным из той истории местам немецких складов. И борьбе с «воздушным мостом» с самого начала уделялось гораздо большее внимание – «не всякий “юнкерс” долетит до Сталинграда», причем их истребители сидели в Питомнике и Гумраке почти без топлива, что сильно облегчало работу нашим летчикам. В итоге же выходило, что немцам в окружении было гораздо хуже.

Так рискнет Манштейн или нет? Он вообще-то по натуре игрок. Причем азартный.

У нас подготовленный рубеж обороны по Дону и Мышкову. Причем по образу Курской битвы той истории. Когда основа всего это «противотанковые опорные пункты», в каждом от батареи до дивизиона пушек, под единым управлением, могущих сосредоточить огонь по одной выбранной цели. Вписанные в местность, так, что овраги, рвы, минные поля заставляют танки, атакующие один из «опорных пунктов», подставлять борта под огонь с соседнего. Имеющие также минометные батареи со строжайшим приказом прежде всего бить по немецкой пехоте, отсекая ее от танков, и гарнизон от стрелковой роты до батальона, с траншеями полного профиля, проволокой и минами. Также в наличии связь с тяжелой артиллерией, ведущей огонь с закрытых позиций по целеуказанию или пристрелянным рубежам, но готовой стрелять и прямой наводкой, если танки прорвутся, имея на этот случай свое пехотное прикрытие, с пулеметами и минометами. И сидящий в каждом пункте командир-авианаводчик, могущий вызвать штурмовики. В той версии истории это остановило немцев на Курской дуге. В этой – конечно, у нас не было времени сделать все полностью, как там, но ведь и противник еще не тот!

Ну а в завершение, если немцы все же прорвутся… Я с трудом, но могу поверить, что им удастся прорвать даже такой рубеж, но вот не верю, что у них будут малые потери! И тогда их, уже побитых, встретят два наших мехкорпуса, Четвертый и Шестой, и два танковых корпуса – Седьмой и Тринадцатый. Все совершенно свежие, полного состава, не уставшие, с полными баками и боекомплектом.

Скажу откровенно, я бы на месте Манштейна – не рискнул. Но ведь немцы наших сил и приготовлений не знают! И главное – они не знают, что мы знаем об их планах. И что мы знаем, как в той истории успешно отразили их гораздо более сильный и опасный удар. А это дает огромный заряд уверенности лично мне, что очень важно.

Так рискнет Манштейн или нет? Затемно немцы не воюют. Если начнут, то сейчас. Или по крайней мере до полудня.

Доклад из 258-й стрелковой дивизии – «атакованы большим количеством немецких танков, за ними мотопехота».

Без артиллерийской или авиационной подготовки? Погода плохая, видимость всего ничего. Значит, они нашей авиации боятся больше, чем рассчитывают на свою.

Ну – оправдаем доверие Вождя и надежды потомков!

Фельдфебель Иоханн Зиббель. Где-то под Сталинградом

– Алярм! Алярм!

– Карр, карр!

Эти чертовы птицы, как они не сдохнут с голоду? Польша, Франция… Да все это было прогулкой перед этим! Где это видано, чтоб солдат фюрера не получал положенного пайка?

Нет, «мороженое мясо» у меня есть. Но в прошлую зиму здесь, на русской Украине, с едой все было нормально. Ну а некоторые неудобства… дойче зольдат должен стойко их переносить! Если рассчитывает на обещанное фюрером поместье в восточных землях, где будут безропотно работать славянские рабы.

Еще в конце ноября все казалось забавным. Предмет последующего хвастовства перед молодыми, как мы сидели в окружении. Затем стало не до смеха. Когда нам сократили рацион – трижды за десять дней. А еще ударили морозы. А зимнее обмундирование завезти не успели. Знаете, как это – в холод стоять на посту, голодному и в тонкой шинели? Топлива тут тоже нет – ни леса, ни строений, которые можно разломать. Жечь бензин строжайше запрещено, он в еще большем недостатке, чем продовольствие.

Уже в первую неделю декабря наше питание в основном состояло из конины. Лошади наши и румынские целыми табунами шли в котел. Лошади – это единственное, что ценного есть у этих чертовых румын. Трусливые, грязные, вороватые и совсем никакие солдаты! Все наши считают этих недоарийцев единственно виноватыми во всех наших бедах. И потому бьют смертным боем, если поблизости нет фельджандармов. Ну и конечно, если нас при этом больше.

То, что привозят самолеты? Если нам это доставалось считанные разы, то я думаю, румыны не видели этого вообще. Чем они питаются, не знаю, ведь всех лошадей у них забрали как ценный продукт. Потому они воруют у нас… и не только еду. Неделю назад в первом взводе нашей роты пропал пулемет МГ-42. Оказалось, что румыны с соседнего участка устроили с русскими меновую торговлю на нейтральной полосе: сухари и консервы за оружие. Этих предателей примерно наказали. А сколько осталось еще?

Мы не читаем русских листовок, которые они часто забрасывают в наши окопы. А вот румыны, как оказалось, поддались разложению. «Ради чего вам подыхать». И все чаще какая-то недоарийская сволочь перебегала к русским, а затем писала в листовках или орала через репродуктор, как здесь кормят и как ему хорошо! Кончилось тем, что на многих участках румын вывели с передовой, разумно опасаясь, что они снова пропустят удар русских. От этого вышло лишь хуже.

Транспортные самолеты уже почти не летают – русские истребители устраивают им буквально бойню. У бомбардировщиков больше шанс, но они обычно не садятся, а бросают груз на парашютах и спешат быстрее уйти назад. А наши посылки улетают к русским, падают в Волгу или просто исчезают где-то в степи. Их надо искать, подбирать и как-то везти на пункт сбора, но очень часто мы, добравшись до места, находили пустой контейнер, а рядом банду сытых румын. И их нельзя за это расстрелять на месте, чтоб не начинать с «союзниками» настоящей войны. Можно лишь отобрать то, что они еще не успели слопать.

Проклятые русские! Если раньше их пропаганда была: «дойче зольдатен, капитулирен» и тому подобные глупости, вызывающие лишь смех… То теперь совсем другой голос с насмешкой рассказывает нам, как хорошо дома, пока мы здесь. И ведь никто из вас не вернется… А затем они переходят к сравнительному обсуждению достоинств штруделя по-баварски и русского борща, или что там еще у них есть в кулинарных рецептах, сопровождая все это чавканьем и сытым рыгом в конце! Когда ветер дует с их стороны, пахнет чем-то съедобным и вкусным. Слыша такое, хочется броситься в атаку без всякой команды и убивать, убивать, но нельзя. Рассказывали, что в соседнем полку так и было… Всех скосили пулеметами, до русских окопов не добежал никто. Да и как добежать… днем, по открытому месту, по колено в снегу!

– Карр, каррр!

– Фойер!

Да, уже который день мы успешно пополняем рацион мясом «куропаток Остфронта», то есть русских ворон. Уже придумали тактику: не тратить патроны на одиночных – попади в птицу пулей из винтовки! – а заметив летящую стаю, быстро выдвигаться на огневой рубеж. И когда цель в зоне поражения, открывать внезапный массированный огонь из всего оружия, включая пулеметы.

За фюрера и рейх, огонь по воронам!

Есть в неудачном наступленье

Тот страшный миг, когда оно

Уже остановилось, но –

Еще не замерло движенье,

Еще не отменен приказ.

Из книги Э. Манштейна «Утерянные победы» (Нью-Йорк, 1961)

Мы должны были победить, но Бог не даровал нам победы!

Не в одном, во многих случаях. Когда вермахт по праву должен был победить, но вмешивалось что-то вне нашего понимания. Назовем это судьба, рок… да какая разница? И пусть в реальности события пошли не так, как должны были по плану, даже сейчас, через много лет, я не отказываюсь от этих своих слов.

Среди прочего меня обвиняют в неправильном решении наступать на Сталинград. Вспоминают, что против изначально были очень многие чины ОКВ, ОКХ, да и сам Паулюс. Они не понимали, что мнение этого предателя и труса самый лучший аргумент «за».

И пусть критики предложат мне свою альтернативу! У нас не хватало сил для обороны, но было достаточно для острого, концентрированного удара. И были все шансы на успех, по крайней мере в маневренном бою, танковые дивизии вермахта были непобедимы до того дня! Да, эти дивизии, Семнадцатая и Двадцать третья, вступили в бой не в полном составе, после тяжелых боев. Однако у них был опытный командный состав, хорошо владевший войсками как инструментом достижения поставленной цели! Боевой дух солдат был достаточно высок, боеприпасов и топлива было достаточно, и данные нашей разведки не показывали, что у русских имеются значительные силы на всего лишь сорокакилометровом пути.

В то же время на нашем Восточном фронте образовалась огромная брешь. Заткнуть которую у нас просто не было войск. Однако эти войска пребывали в бездействии, совсем рядом. Я говорю о той самой Шестой армии, если вдохнуть в нее жизнь. План был основан на том, что у русских еще нет укрепленной линии фронта – ну а в маневренном бою… Вспомните Францию, да хоть ту же Россию сорок первого!

Этап первый – мы должны были прорваться, доставив Шестой армии снабжение. Этап второй – оставив в Сталинграде пять-шесть дивизий, удерживать позиции. Командовать этой группировкой поставить Паулюса, раз уж он ни к чему большему не способен. А тем временем разворачивать широкое наступление уже всей армией. Это еще двадцать пять дивизий, не считая остающихся у Волги, на юг и юго-запад! Полностью разгромить русских, восстановив положение на 19 ноября!

И ждать мы не могли! Эти проклятые румыны! Благодаря им, русские наступали вдоль железной дороги Сталинград – Сальск, каким-то образом организовав снабжение! По некоторым разведданным, им удалось организовать перевалку грузов с речных судов на поезда южнее Сталинграда. Это движение чрезвычайно опасное. Нам нечем было парировать! Дивизии с Кавказа не имели права сдвинуться с места без дозволения фюрера. Мои войска, деблокирующей группы? Если удастся мой план, тем русским, что рвутся к Ростову от Сальска, останется лишь сдаться. А вот бросить туда хоть одну из моих дивизий значит ослабить деблокирующий корпус ниже допустимого предела и поставить на Шестой армии крест.

Если же мы проиграем… Об этом не хотелось и думать. Но разве впервые я и армия фюрера шли ва-банк и выигрывали? Начиная еще с арденнского прорыва сорокового года.

Мы прошли через передний край русских, как сквозь бумагу. Танки с мотопехотой, артиллерия на крюке, позади, в отдалении – обоз. Полугусеничные тягачи с пехотой в кузовах играли роль бокового и тылового охранения. Сорок километров… мы надеялись пройти их за два, три часа, прежде чем русские опомнятся!

Проклятые русские! Они слишком быстро перенимают от нас опыт настоящей войны. Именно тогда мы впервые столкнулись с их противотанковой обороной нового типа! И очень быстро убедились, что прорваться между их «опорными пунктами» нельзя, а атаковать в лоб чрезвычайно тяжело. Их огневые позиции были хорошо замаскированы. Иногда их обнаруживали, лишь когда они уже открывали огонь. А пехоту, пытавшуюся расчистить дорогу, просто выкашивало минометами и пулеметами. Наконец, русских очень успешно поддерживала тяжелая артиллерия, похоже, пристрелявшая тут все и вся! Наши войска не могли прорваться, напрасно неся огромные потери!

А когда погода чуть улучшилась, в воздухе появились русские штурмовики. И вдруг пропала радиосвязь. Мы не могли управлять подразделениями. И у наших танков тогда впервые проявилось то, что позже было названо «броневым кризисом». К сожалению, в тот момент мы оставили все это без должного внимания! Броня «четверок» последнего выпуска раскалывалась при попадании бронебойного снаряда, что особенно обидно, иногда даже не будучи собственно пробита, но отколы с внутренней стороны убивали экипаж танка и разрушали механизмы. И это было страшно, потому что эти «четверки» с новой длинноствольной пушкой, как правило, давали самым лучшим, самым опытным экипажам!

Связь то пропадала, то появлялась. Кто отдал тот злосчастный приказ обозу – идти вперед? Когда Двадцать третья танковая уже несколько часов умывалась кровью, пытаясь сделать хоть что-то. А в Семнадцатой остались на ходу всего тринадцать машин!

Утверждалось, что генерал Гот отдал приказ об отступлении еще в 11.30. Однако никто из бывших в подразделениях, ведущих бой, об этом не упоминает. Странно, но наши атакующие войска не знали о том, что русские перешли в массированное наступление на участке Восьмой итальянской армии, и Тацинская, Морозовск, основная коммуникация снабжения по железной дороге Лихая – Сталинград, находится под непосредственной угрозой.

И когда русские нанесли контрудар, его нечем было отразить. Причем их маневр начался с удара реактивными минометами по нашим боевым порядкам. Затем вперед пошли их танковые и механизированные корпуса, охватывая нам фланги. А у наших войск не было ни связи, ни управления, они все еще пытались атаковать! Выжившие говорили, что это было похоже на танковое сражения под Дубно, в июле сорок первого, только теперь в роли проигравших оказывались мы.

Русские прорвали фронт итальянцев. Впрочем, никто и не ждал от макаронников геройства. Но беда была в том, что на этом участке фронта до самого Ростова не было ни одного нашего подвижного соединения. И русских, вышедших на оперативный простор, в лучшей манере танковых клиньев вермахта, нечем было останавливать.

Это ставило крест, прежде всего, на снабжении Шестой армии. Ясно было, что Тацинскую и Морозовск удержать не удастся. А с потерей этих авиабаз «воздушный мост» до Сталинграда окончательно превращался в фикцию. Гарнизоны отдельных пунктов, таких как Миллерово, Кантемировка, Лихая, были способны лишь на пассивную оборону, что доставляло русским известные проблемы, но обрекало эти гарнизоны, состоящие в основном из пехоты, на полное уничтожение.

Если бы русские начали раньше! Имея не связанный боем, сильный подвижный кулак, мы могли бы играть с ними на равных, уже в глубине нашей обороны.

Масштабы всей катастрофы на юге стали ясны лишь 22 декабря, когда русские взяли Ростов. А войска группы «А» на Кавказе еще не получили приказа на отступление. Потому что наш ефрейтор, вообразивший себя Наполеоном, еще считал, что все можно вернуть назад!

Седьмая танковая дивизия, которая могла спасти положение, прибыла из Франции лишь 14 января. И как многие другие, должна была вступить в бой немедленно. Какой подарок русским, получившим прекрасную возможность бить наши подходящие подкрепления по частям!

Но как известно, я в тот момент уже пребывал в отставке. Такова была благодарность фюрера за все, что я сделал для рейха, не щадя себя!

Контр-адмирал Лазарев Михаил Петрович. Северодвинск

Ну вот, опять какая-то чушь сниться начала! Может, и впрямь отдохнуть как-то надо?

– Вы что тут мне принесли?! Истерические излияния битого немецкого вояки?! Прочесть, так создается впечатление, что они там поголовно неврастеники! Неудивительно, что войну продули. Вы соображаете, что подумает рядовой американец, прочитав сей опус?! Это должно быть воспоминаниями бравого немецкого генерала, побежденного непреодолимыми обстоятельствами, а отнюдь не причитаниями истерического солдафона, побитого ордой диких русских варваров! Вы соображаете, что мы должны показать, какую великую страну захватили Советы, присоединив к своему «социалистическому лагерю» порабощенных народов?! Какие великие ее сыны должны гордо страдать вдали от своей оккупированной родины! Да, чтоб не забыть, в следующий раз посадите своего фрица где-нибудь, где он не будет смущать наших клиентов и портить нашу репутацию своим непрезентабельным видом. Так вот – это может вызвать лишь жалость к дряхлому клоуну, а не сочувствие к герою, побежденному обстоятельствами! Переделать! И можете даже не заикаться об авансе, пока не увижу готовую к печати рукопись на своем столе! Да, еще и вашему капитану скажите, что его мемуары нам не подходят. Как какому? Этому, который писал про Китайский конфликт. Наш уход из Китая еще слишком больная тема для всех американцев, а его воспоминания их могут просто шокировать. И я уж совсем не желаю огрести неприятностей из-за его писанины, слишком многое там противоречит официальной версии. Лучше поторопите этого вашего «эксперта», того, который пишет про Луну. «Советы на Луне – правда или мистификация советской пропаганды» – так, кажется, называется его работа? Так вот надо ее успеть выпустить до того, как наши запустят первого астронавта. Волна интереса очень благоприятно скажется на объемах продаж.

Бедный Манштейн-Левински, ну это ж надо было так облажаться! Читаю сводки с фронта. Вместо страшной «Зимней Грозы» и горячего снега какой-то пшик у Гота получился! Теперь Семнадцатой и Двадцать третьей танковых дивизий у немцев нет. Нефиг было продолжать атаковать, биться лбом об стену, когда и так уже все было ясно. Наши же, как я понял, не сильно пострадали, добивая уже битых, и обоз весь наш, часть его, которая уцелела. Одних автобусов санитарных, по описи, тридцать штук, ну а тягачи полугусеничные, так это супербонус, если наши не дураки, сообразят в кузова пехоту посадить, пушки на крюк, и вперед по степи – вот подарок нам фрицы сделали, да еще и горючее с доставкой! Там еще румынская кавалерия сзади была. Ну эти сразу ускакали, как только почуяли, что жареным пахнет, и теперь это у противника единственный мобильный резерв!

Бог победы не даровал? Не хрен было «готт мит унс» всуе! Так и вспоминаю какого-то турецкого пашу, который так же султану оправдывался, чтоб не казнили: «сто тысяч моих янычар, как львы, сражались с двадцатью тысячами трусливых русских шакалов, но Аллах не послал нам победы». Указал бы, что тогда при Рымнике нашими Суворов командовал, чем на Аллаха ссылаться, думаю, вопросов бы не возникло, отчего продули. Ну а если решил, что одной левой нас приложит, так пиши после в Нью-Йорке слезливые мемуары, «подайте на пропитание бывшему члену Государственной думы, тьфу, немецкого генштаба». Интересно, Моника Левински-Манштейн, ему кто – внучка или племянница?

А откровенный разговор с «партизанкой Аней» у меня все же состоялся. Только не в тот день, на следующий. Вошла, постучавшись, встала у двери и спрашивает:

– Так, значит, в будущем нет коммунизма, Михаил Петрович?

И что мне ответить? Сослаться на секретность, чином надавить? Так ведь не дура, слышала достаточно и умеет информацию анализировать, раз за полгода гестаповцам не попалась. Нет, конечно, послушается, промолчит, но вот веры у нее уже не будет. И не только лично мне, но и в светлое будущее вообще. Или станет чуть меньше.

Бабушка у меня, как говорил я уже, верующая была. В Бога верить я от того не стал, но вот истин житейских, они же библейские, запомнил много. Раз люди по ним тысячелетия жили, значит, что-то в них есть?

И было там: «кто у малого веру разрушит, тому лучше самому на себя руки наложить». Правда это – люди в лучшее должны верить, к лучшему стремиться. Ну а кто орет, все вокруг грязь и я грязь… Так удавись сам, чтоб воздух не отравлять.

А значит, нет тут сейчас начальника и подчиненной. Есть старший товарищ, просто человек, М. П. Лазарев. Вот только доказать надо свое старшинство.

– Был! – отвечаю. – Тот, что мы построили и сейчас защищаем. Я в СССР родился, в городе Ленинграде, в семидесятом, двадцать восемь лет тому вперед. В советской школе учился, в училище имени Ленинского Комсомола поступал, присягу принимал советскую.

– А после? – настойчиво спрашивает Анечка. – Если вы, Михаил Петрович, из две тысячи двенадцатого сюда попали, как дядя Саша… ой, Александр Михайлович, сказал? Что, еще одна война была, которую мы проиграли? И нас американцы оккупировали? Тогда как же вы, Михаил Петрович, при звании остались и командиром такого корабля? И кто такой Горбачев?

Во дела! Так она меня за какого-нибудь власовца американского конца века примет! Еще одна Зоя Космодемьянская… да какое там! Та Зоя лишь умереть сумела достойно, ущерб немцам причинив самый минимальный. А у этой уже на счету сорок девять фрицевских трупов точно и двадцать сомнительно, в нашей же истории «товарищ Татьяна» такое успела натворить, куда там киношному Джеймс Бонду. И Героя по праву получила… посмертно, как Зоя. Хотя никто на фронт ее не гнал. Так ведь и не думала даже в тылу отсидеться? А сколько было таких, себя не щадивших… И их, выходит, Горбачев с Ельциным продали? При Боре-козле под Ленинградом памятник хотели поставить, в честь немецких солдат, там погибших, в газетах писали об этом абсолютно всерьез!

– Горбачев, Аня, это тот, кто стал нашим вождем в восемьдесят пятом. Генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза – так ВКП(б) переименуют, еще при товарище Сталине, в пятьдесят втором. Был у Горбачева язык хорошо подвешенный, говорил много и обещал много. Все ему и поверили: «перестройка, гласность, демократия», «Партии встать лицом к народу».

– Странно вы говорите, Михаил Петрович! – удивилась Анечка. – А как это наша, коммунистическая партия, и к народу не лицом? А если вопрос какой или несправедливость, так всегда можно в райком прийти, там непременно помогут. Отец у меня так обращался, когда бюрократы у него в цеху… Гласность… А что, у нас какие-то тайны от народа есть, ну кроме военных и прочих, чтобы враги не узнали? Демократия… А что, в ваше время товарищи ответственные не по выбору на посты? Перестройка – она плохому нужна, а доброе зачем ломать?

Да-а, а ведь сам я точно так же думал! Лет в пятнадцать, начитавшись книжек про Корчагиных и прочих героев-большевиков и комсомольцев! После уже циником стал, правде жизни обучась, тьфу! Слава богу, хоть «лишним человеком», болтуном интеллигентствующим не стал, поскольку был при деле.

А ведь не в Горбачеве причина! У кого-то из классиков, Энгельса кажется, в «Восемнадцатом брюмера» фраза есть: что не бывает, когда один проходимец тянет в пропасть многомиллионный народ, значит, в массах, уже склонность была. Застал еще в училище экзамены по марксизму-ленинизму, до сих пор что-то помню…

– Да вот так вышло. Мы к войне готовились, как бы не… Эту войну выиграли, ценой двадцати шести миллионов жизней. Вот только «союзники» наши теперешние станут нам новой войной угрожать. И мнение мое: они точно напали бы, если почувствовали бы слабину. А мы помнили сорок первый. Все на армию, на оружие – слышал, что один выход в море подводного крейсера, как «Воронеж», это по деньгам весь СССР можно было колбасой накормить досыта.

– Что за ерунда! – фыркнула Анечка. – Зачем колбаса, если нас после завоюют и всех в концлагеря? Конечно, армия важнее… Кому-то было непонятно?

– А вот с идеей, с воспитанием, упустили. Хотели сначала материально-техническую базу, а уж потом… А потом и не было. Цель ушла, вопрос «а зачем?». Как-то так стало, что коммунизм – это, конечно, хорошо, но вот пока надо самому обустроиться, здесь и сейчас.

– А партия куда смотрела?

Ясно куда. Партийные – это такие же люди. Добрым человеком был Брежнев, вот только поводья отпустил, не трогал никого. После репрессий народ на нем просто отдохнул. Жизнь раем казалась. Вот только возможности для обустройства были разные. Рабочий с завода детали тащил, хозяйственник себе дачу строил за казенный счет, ну а партия стала по сути бюрократией и дворянством. Когда не то что простому человеку, но и начальнику из низовых по своей воле до секретаря райкома не дойти. А посты тех же райкомовских и повыше буквально по наследству передаются. Куда секретарям детей своих пристроить? Народ же в общем был доволен – ведь жить стало лучше, что ни говори, из бараков в квартиры отдельные, дачи и автомобили свои появились. Правда, не у всех, в Крым можно было в отпуск слетать, учеба и медицина бесплатные. И как-то выходило, что к тому, что есть, привыкаешь и не ценишь, а еще чего-то хочется.

Но этого я комсомолочке нашей не скажу. Хотя все ж кажется мне, не фанатичка она, а человек разумный. «Папе дядя Саша предлагал в ГПУ работать. Так папа ответил: “Нет, кому-то шпионов и оппозицию ловить, а кому-то и корабли строить”». Да и не стала бы фанатичная и упертая задание срывать ради каких-то детей, а, «стиснув зубы, вперед к победе, после сквитаемся за все». И все равно не стоит так сразу. Кириллов, Берия, да и сам Иосиф Виссарионович – люди совсем другого склада. Ни в коей мере не идеалисты, готовые жизнь отдать за счастье народное, а реалисты до мозга костей, прагматики и циники даже. Ради цели своей – ни себя, ни других не пожалеют. Вот только цель у них – ни в коей мере не личный карман набить, а построить социализм в отдельно взятой стране. Оттого я и с ними. А движение к цели предполагает «реалполитик», отсутствие шор, трезвый учет обстановки, то есть реакцию на мой рассказ адекватную, деловую.

В партизанке этой идеализм с романтикой так и проглядывает. Так и должно быть в ее годы. Вот только реакция будет непредсказуемая, если она узнает сразу и все. Думай, значит, Михаил Петрович, как не соврать, но и правды не сказать всей.

– Вы, Аня, тридцать седьмой год помните? Когда народные комиссары оказывались предателями и шпионами? А теперь представьте, как у нас, в восемьдесят пятом, таким предателем оказался сам Вождь! И часть руководителей партии… его поддержала.

Она даже дернулась вся, и глаза расширились. Представила такую картину!

– А вся партия куда смотрела? Ее здоровая часть и пролетарские массы?

Как по учебнику заговорила. Ну так я тоже «Краткий курс» успел здесь прочесть.

– А скажите, Аня, когда тут, у вас, недавно совсем, были оппозиции: троцкисты, зиновьевцы, бухаринцы и прочие. партия и массы сами во всем разбирались или выступали, как им ответственные товарищи укажут и товарищ Сталин? А кто-то ведь и просто: я тут работаю, план даю, мое дело корабли строить, а не оппозицию разоблачать? Вот и у нас так вышло.

– Оппозиция, а не белогвардейщина! Одно дело, когда свои товарищи спорят, как лучше… и совсем другое, сознательные враги социализма! Как же вы с погонами были и под двуглавым орлом?

Рассказали ей, значит, в каком виде мы показались в самый первый раз. Ну так я тоже не лыком шит и разговаривать умею.

– Положим, погоны в нашей истории товарищ Сталин ввел, в следующем, сорок третьем… А скажите, Аня, по-вашему, Ленин врагом социализма был, когда принял нэп? Причем большинство в партии тогда были против? А ведь у нас там с этого же и началось. И на то Ленина решение ссылались как на прецедент.

У нас очень много строили, индустрия была большая, но все в тяжелое миностроение шло, в ту же оборонку, а потребительские товары – что останется! А сфера обслуживания, это вообще было отстой, туда руководящие кадры спихивали, кто прочие дела заваливал – и головотяпство, бюрократизм, хамство, прочие «прелести» там всех уже просто достали. И вот стали говорить на самом верху, как хорошо было бы, если б был частный хозяин, все эти кафе, ресторанчики, мастерские, да и вообще капитализм – это не так плохо, он бы качество товара обеспечил и уровень сервиса.

– Да вы что, Михаил Петрович! – искренне удивилась Аня. – Как это народ мог быть за капитализм? Не видели, что хозяевами станут лишь немногие?

– Не видели, – соглашаюсь я. – Вот интересно, верили как-то, что будут товары как при капитализме, а все остальное останется социалистическим: жилье, цены, образование с медициной! Настолько уже привыкли, в умы вбилось, что не верили, что может быть иначе! Потому Горбачеву и поверили, за ним пошли. Тем более что при нем не было еще явного грабежа… Тогда это «кооперацией» называлось. Ну вот знали все, что дядя Вася из двора соседнего радиоприемники чинит хорошо, лучше, чем ателье… Теперь ему можно вывеску повесить и работать исключительно законно и на себя.

– Так ведь и у нас такие есть… кустари-единоличники. По закону, и никто их не запрещает!

Тьфу, а ведь верно! При «кровавом тиране» Сталине такое было обычным делом. Это, кажется, Хрущев, всерьез решив коммунизм построить при жизни одного поколения, ретиво взялся пережитки искоренять?

– А у нас не было тогда… И Горбачев еще другим отметился. С Западом капиталистическим у нас и раньше отношения были, но на равных. А при Горбачеве пошло: «мир-дружба», какая война, не будет ее, никто нам не угрожает! Причем те нам поначалу охотно поддакивали, силу нашу уважая. Вот вождь и предложил, давай вместо танков, самолетов, кораблей делать потребительские товары, жизненный уровень народа поднимать! Народ и с этим соглашался, видя, как за границей простые люди живут. Вам, наверное, знакомо такое понятие, как «рабочая аристократия», самые квалифицированные? Ну вот в Европе такие и остались, а по-черному вкалывали всякие там индусы… Дальше – все как-то сразу под откос и покатилось. Что не нужно нам не только такой армии, но и такой большой страны, лучше жить во множестве маленьких швейцарий или бельгий, сытых и довольных. Под шумок в вожди пролезла еще большая мразь, Борис-козел, который и упразднил Советский Союз, а заодно объявил полную частную собственность, не только на кооперативы, но и заводы, корабли, на все, что есть в стране! СССР распался на пятнадцать республик, некоторые тут же вспомнили, что русские их угнетали, и должны контрибуцию платить, в других русских просто убивали, а московская интеллигенция, истинная «совесть нации», этому лишь аплодировала, сама мечтая свалить за рубеж из этой варварской страны. Верхушка партии разом превратилась в капиталистов… Ну а прочие, как могли, кто-то воровал, кто-то выживал…

– А вы, Михаил Петрович? Вы там были за кого? Вы сами лично что делали? Против выступали?

– Против? А вы, Аня, представьте: год двадцать первый. Вы, красная партизанка и подпольщица – в ту, гражданскую, только что завершившуюся. И вдруг Ленин нэп вводит. Говорит, что теперь снова хозяева дозволены. Вы бы тогда, что делать стали? Против Ильича бы пошли, против его воли, его слов?

– Так ведь Ленин прав был! В той обстановке…

– И Горбачев сумел убедить, если не всех, то большинство, что он прав. Ему поверили. Хотя после очень жалели.

– И что было дальше?

– Ничего хорошего. Когда стало хреново, как я уже сказал, «здоровые силы партии и народа» сместили вождя, поставили другого, кто громче всех орал и обещал все исправить. Этот оказался еще хуже, получив в массах выразительное прозвище «Борька-козел».

– А что делали вы, Михаил Петрович? За кого вы там были?

– А мне, когда все началось, было столько же лет, сколько вам сейчас. Комсомолец, лейтенант флота, привыкший, что вождь всегда прав и сверху виднее. Ну а после просто служил. Видел задачу свою – внешний фронт держать, при всем этом, чтоб нас не посмели, как Сербию – эту страну, тоже когда-то социалистическую и нашего друга, в девяносто девятом мировой капитал просто разнес бомбами, а затем ввел войска. На нас же так не решились. Разве этого мало?

– И за кого вы теперь?

Ого, как напряглась! Важен для нее мой ответ. А что мне сказать: за Родину, за Сталина? Банально и дежурно. Вот так и хочется мне, ей в ответ стихи прочесть, что в памяти моей застряли, когда Дима Мамаев в кают-компании декламировал, найдя где-то в Интернете. Как раз в тему – лучше и не скажешь. Вот лишь слова матерные заменить.

От себя не сбежать: миллионы невидимых уз

Не позволят нам детство забыть, даже тем, кому пох…

Мне сегодня, ребята, приснился Советский Союз,

И мне кажется, мы слишком быстро простились с эпохой.

Пусть по «ящику» врут, что поры не бывало мерзей,

Что от знаков масонских над нами ломились карнизы –

Я о том, что у нас во дворе было много друзей,

И о том, что мы в гости к соседям ходили без визы.

Кто-то строил и жил, кто-то тупо глядел на забор,

Кто-то тихо жирел, набивая валютой матрасы,

Но из далей заморских все слышали ангельский хор,

Хотя нам объясняли, что это поют пидорасы.

Мы не то чтоб хотели уйти – просто вышли во двор,

И во тьму повела, побежала кривая дорожка.

Я не знаю, когда появился предатель и вор –

Видно, был среди нас, но до времени крал понемножку,

А, оставшись один, помаячил в окошко свечой –

И, пока мы дрались, помешавшись на собственных бзиках,

Враг вразвалку вошел, поливая святыни мочой,

И уселся на трон, размовляя на недоязыках.

Накурившись кингсайзами «избранных миром эЛ эМ»,

Намотав гигабайты порнухи на метры рекламы,

Мы вернулись к себе, только места хватило не всем…

Мы такую просрали страну… Извини меня, мама!

Неужели мы, взоры потупив, пройдём стороной,

Промолчим… толерантней овцы и пугливее зайца?

Может, хоть напоследок привычно тряхнем стариной,

В напряженной борьбе отрывая противнику яйца?

Не рыдали доселе, авось не заплачем и впредь, –

Из-за меньших обид иногда начинаются войны.

Кто осмелился жить, не боится в бою умереть,

Баллистический путь до врага вымеряя спокойно.

Пусть в палате Конгресса сорвётся на крик неокон,

Пусть «защитники права» зайдутся в истерике, суки,

Но пока на ракетах написано «На Вашингтон»,

У «партнёров по НАТО» по-прежнему коротки руки.

Украина, восстань! Новороссия, больше не трусь!

Возвращаясь домой, отряхни свои пыльные стопы.

Украина, пойми – ты священная Древняя Русь,

А не выродок твари, похитившей имя Европы.

И когда демократы Содома, калифы на час,

Нам истошно вопят: «Встаньте раком – живите как люди!»

Мне смешно, потому что я помню, как было у нас,

И мне хочется верить – еще обязательно будет!

От далеких причалов уйдут в океан корабли,

На далеких орбитах продолжат планиды движенье…

Да, закончилась книга, но в памяти нашей земли

У истории мира по-прежнему есть продолженье –

Будет ветер в листве, смех полудня и полночь утех,

Будет сладок нам грех и горька покаяния чаша –

Будет так, как всегда. Будет так, как должно быть у тех,

Для кого это дом, а не просто «дебильная Раша».

Жизнь покажет – скрепим ли мы братство столетним вином,

Наконец разобравшись, на чьей стороне мы играем,

Или все же, Имперский Союз, ты останешься сном,

Обращенным в минувшее – светлым потерянным раем,

Если нам, растворенным как соль во всемирной молве,

Ныне – жалким терпилам и жертвам предательских козней –

Недостанет ни силы в руках, ни мозгов в голове,

Ни задора в душе, сотворить что-нибудь грандиозней[56].

Но не поймет ведь! Это в конце века «Красная Империя» всем будет понятно. А сейчас? Так что, по-другому скажу:

– За коммунизм, как иначе? Чтобы у вас получилось наших ошибок избежать. Войну выиграем, это уже ясно. А после главная битва начнется – за идею, которой нам не хватило тогда. Нет нам дороги назад, тут теперь наш дом, за который сражаемся. Вторая попытка должна удасться. Еще вопросы есть?

– Последний, можно, Михаил Петрович? У вас там семья была?

– Родители остались. Отец, тоже капитан первого ранга, в сорок четвертом родится, через два года. Жены не было. Хотел жениться, но она за границу уехала, с каким-то шведом. Решила, что жить там лучше.

– А она красивая? – мне показалось, что перед этим Анечка шепнула про себя: «дура».

– На вас похожа. Очень.

– Да вы что, Михаил Петрович? С каким-то шведом?

Вот, женская логика!

– Чисто внешне, Аня, только внешне.

Молчание в ответ. Да у нее глаза блестят! Это что еще за страсти?

– Я с вами буду, Михаил Петрович, чтобы «вторая попытка» удалась. Что сделать надо, только скажите. А сейчас… простите меня за этот разговор!

Повернулась и убежала к себе. Лишь дверь хлопнула. И что это было?

Только скажите… Знать бы, что именно сказать! Чтобы идея была на всех, а не колбаса! Вернее, колбаса, довеском к идее.

Из книги А. И. Солженицына «Сорная трава» (Нью-Йорк, 1985)

Я патриот России.

Но не из тех, кто кричит: и где бы ни жил я, и что бы ни делал, пред Родиной в вечном долгу. Кто говорит мне, что если я родился здесь, то обязан всю жизнь подчинять свои интересы и убеждения этой великой и несчастной стране.

Отечество не выбирают? Почему-то этот тезис вызывает лишь смех во всем цивилизованном мире. Где человек, желающий раскрыть свои способности, переезжает в другую страну на службу по контракту с такой же легкостью, как в соседний квартал – выбирая наиболее выгодные условия из предложенных. И я считаю, что поступая так, я оказываю своей стране услугу – принуждая ее повышать благосостояние своих граждан, чтобы не лишиться самой лучшей, энергичной, высокоинтеллектуальной части своего населения. Делайте жизнь у себя привлекательной, а не ставьте на границе забор!

В нас, русских, слишком много азиатчины – лени, грязи, отсутствия стремления к порядку. И не случайно российское государство достигало расцвета именно при внесении в него элемента европейской культуры. Мы гордимся тем, что не умеем проигрывать, не сдаваясь в ситуации, когда европеец благоразумно бы признал поражение, у нас же в ход идут любые запретные средства, вроде пресловутой «дубины народной войны». В результате мы сами себя изолировали от цивилизации, никому не интересные, даже как объект завоевания, мы варимся в своем соку, консервируя косность, застой и ретроградство, как какой-нибудь древний Китай!

Мнящие себя патриотами сейчас поднимут вой – когда я скажу, что если «умная нация подчиняет нацию глупую», то это благо для последней. Приобщение к более высокой культуре оправдывает жертвы, неизбежные во время завоевания. Какой прогресс получила Европа во время наполеоновских войн? А Индия, Африка, все эти дикие страны, покоренные европейцами? Симптоматично, что русских завоевывали лишь татары – мы гордимся своей выживаемостью, не понимая, что она сродни живучести бесплодной сорной травы, лишенной плодов.

Эта живучесть, как и отторжение чужого блага, связана у русских с одной идеей, слепой и фанатичной, что веру, власть и Родину не выбирают! Чтобы разрушить это убеждение, необходимо расшатать устои, как сделали большевики; однако они, упразднив веру и царя, подставили взамен коммунизм и Сталина, столь же монолитные блоки, еще в большей степени отгораживаясь от мировой цивилизации. Снова косность, отсталость, неконкурентоспособность под вопли об «исключительности» и самом верном выбранном курсе!

Пусть будет много вер, много идей: красные, желтые, синие, да хоть оранжевые – плюрализм. Пусть будет много вождей, спорящих, кто главнее: демократия. Пусть будет много Отечеств: республики, края, да хоть уезды – суверенитет! Но только так Россия может встроиться в мировой порядок, где нас воспринимали бы за своих. Это будет уже совсем другая страна, другое общество, совершенно непохожее на то, которое мы видим сейчас. Но это будет именно неотъемлемая часть цивилизованного мира, живущая по его законам.

Я – патриот этой России! А все прочие пусть молчат. Время нас рассудит.

Кох Эрих, гауляйтер рейхскомиссариата Украины. Ровно

Рейх интересуют лишь поставки полезного продукта с данной территории. Выживаемость аборигенов для этого необходимым условием не является.

Меня спрашивают, когда же рейх получит от захваченных русских территорий хоть какую-то хозяйственную пользу?

Отвечаю: никогда, пока там живут русские!

Все дело в том, что славяне являются диким народом. Я говорю сейчас не об их неразвитости, разгильдяйстве, лени. А о том, что говорят о животных «дикое» или «домашнее». Если последнее может быть приведено к подчинению кнутом, то дикий от природы зверь не станет смирным, когда его побьют. Так же с народами, причем вне зависимости от культуры. Африканский негр или цивилизованный француз, подчинившись силе, будет встраивать себя в новый порядок, смирившись со своей более низкой ступенью. Славяне же не способны оценить даже ту должную заботу о них, какую хороший хозяин оказывает рабочей скотине. Стоит вам отвернуться, и вам воткнут нож в спину, просто за то, что вы их господин!

Я говорю о русских, поскольку западный подвид славян, поляки или украинцы, уже значительно облагорожен близостью европейской цивилизации. Так, среди поляков весьма распространено добровольное признание иерархии, в которой они сами себя ставят ниже нас, немцев, но много выше русских и украинцев. То же можно сказать про галичан, бывших в прежние времена под властью не России, а Австро-Венгерской империи. А желто-синее знамя «истинных украинцев», это был в свое время флаг вспомогательных частей войска Карла Шведского, служивших ему верой и правдой против русского царя.

Колонизировать, эксплуатировать русских? Это утопия! Нерентабельно… Вы просто разоритесь на необходимости содержать охрану. Следовательно, рейх ни в коей мере не заинтересован в сохранении этого бесполезного народа. Фюрер прав, пусть они вымрут, как туземцы Мадагаскара, или же сохранятся в малом количестве в удаленных лесах, как объект для изучения антропологов.

Право жить нашими рабами тоже надо заслужить лояльностью, честностью, прилежанием.

От Советского Информбюро. 20 декабря 1942 года

В районе нижнего течения Дона наши войска, прорвав оборону противника, вели наступление и заняли станицу Тихорецкая, важный железнодорожный узел. В течение ряда месяцев немцы создали в этом районе многочисленные сооружения: блиндажи и дзоты, проволочные заграждения, минные поля, различные противотанковые и противопехотные препятствия, превратили населённые пункты в узлы сопротивления с огневыми точками и подземными ходами сообщения. Советская пехота в тесном взаимодействии с артиллерией, танками и авиацией преодолела сильно укреплённую оборонительную полосу противника и наносит удары немецко-фашистским войскам. На одном участке бойцы Н-ской части заняли укреплённый населённый пункт и истребили свыше 800 гитлеровцев. Захвачены две артиллерийские батареи, 26 пулемётов, 18 противотанковых ружей, склад с боеприпасами, 2 вещевых склада, склад горючего и другие трофеи. На другом участке Н-ское соединение за два дня уничтожило 1500 вражеских солдат и офицеров. Взято в плен около тысячи гитлеровцев, в том числе три полковника. Захвачены трофеи: 23 танка, 4 самолёта, 60 станковых пулемётов, 20 миномётов, свыше миллиона патронов, 50 километров телефонного кабеля и другое военное имущество.

Капитан-лейтенант Мыльников, комдив-2, БЧ-5 (электротехнический дивизион). АПЛ «Воронеж», Северодвинск

Встали наконец в док. Хорошо, перед докованием все-таки нашли время на проведение лечебного цикла аккумуляторных батарей. Для тех, кто не в теме, поясню – заряд, глубокий разряд, полный заряд – и по результатам, суждение об износе батареи.

Аккумуляторы еще в приличном состоянии, хотя по два элемента пришлось вывести. Надо попросить у местных данные по их АБ с подлодок. Два-три года протянем на имеющейся, а потом на что-то менять надо. Пусть потихоньку рисуют систему водяного охлаждения, механического перемешивания электролита. Не изобретены они пока еще в этом времени. Да и эбонитовый корпус образца 1940 года доверия не вызывает, толщина стенок умопомрачительная, а это уменьшение внутреннего объема элемента и снижение емкости и разрядного тока. Стеклотекстолит, смогут ли произвести? Он ведь не только для нас пойдет, стеклотекстолиту и другое применение найдут.

Дал местным электрикам почитать РЭАБ (руководство по эксплуатации аккумуляторной батареи) и ПЭЭК (правила эксплуатации электрооборудования кораблей) – многое известно, используется, но, как сказал механик со «щуки», «очень хорошо упорядочено и структурировано». Но некоторые понятия незнакомы. Интересно, а если дать ему РБЖ?

Тут, правда наш «жандарм» вмешался. А как с секретностью уровня ОГВ? Успокоился лишь после того, как самолично прочитал, требуя от меня разъяснений. Нашел, что прямого указания на пришельцев из будущего не содержит, и тут же озадачил штаб флота, успев еще и санкцию из Москвы получить. Мы ведь копии всей документации передали, но когда там еще разберут. А вот теперь наши РЭАБ и ПЭЭК, отредактированные чуть под местные реалии. Я старался и сам товарищ Сирый, отпечатанные в типографии СФ пойдут на лодки и корабли…

ИЭТГ (инженер электротехнической группы) перед постановкой в док доложил о снижении сопротивления изоляции наружной батоксовой обмотки размагничивающего устройства. Тогда отключили. В доке, после снятия решеток шпигатов ЦГБ, залезли внутрь и увидели, что кабель РУ проходил рядом со штуцером продувания и его воздухом разлохматило. Всплывали – погружались-то в последние полгода очень часто. Дал команду ИЭТГ пролезть по всем ЦГБ и просмотреть все кабели. Кстати, у местных был шок, когда они попали внутрь ЦГБ: четыре этажа, платформы и трапы для работ!

Старшина команды мотористов доложил, что при постановке в док хватанули воздух в систему охлаждения дизелей – докмейстер не уследил за уровнем, а предупреждали!

Лопнуло графитовое торцевое уплотнение на насосе забортной воды. Искали в ЗИПе, нашли бумажку: «установлен в августе 1998 года взамен вышедшего из строя». Засада!

Хорошо вспомнил, как папа – он на «акуле» тоже электриком служил – рассказывал про подобный случай. ЭЭС там один в один, только у них больше. У него моторист из куска графита за два дня «напильником и шкуркой» восстановил уплотнение. Нашли графит, попробовали, сделали. Только папа матросика в награду в отпуск отправил, а мне чем наградить?

В увольнения свободная смена и так ходит, с девушками общаются, да и сам тоже общаюсь.

Правда, попал один раз. Народ неиспорченный политкорректностью, про «голубые» и «розовые» отношения не знают. Натуралы. И это хорошо.

Да, к чему это я? На обычный вопрос: «Как вы в море так долго без женщин?» – был дан проверенный временем ответ: «Да лесбияны мы. Кругом столько красивых мужиков, а все равно к женщинам тянет».

Не поняла. Про лесбияна. И пришлось, краснея, объяснять. В общем, оба красные в итоге были.

Нет, в самом деле. Был бы матрос-срочник, представил бы его к старшему, а то и к старшине второй. А главстаршину куда двигать? Поскольку служил исправно, написал я ему персонально представление к медали «За боевые заслуги». Пока еще рассмотрят.

Мы тут всем вторым дивизионом катер купили! Нам деньги наградные и за потопленные и захваченные корабли начислили, вот мы сбросились и купили.

Торпедный катер. Споры были, как назвать.

«Герой Советского Союза Александр Маринеско»?

Все «ЗА», только Саша Маринеско еще не Герой и на Балтике «малюткой» командует.

«Вице-адмирал Саркисов»?

Ашот Аркелович только-только призвался в морскую пехоту.

В общем, опять вспомнил папу и его любимый корабль. Назвали «ТК-13». Вроде и торпедный катер, и «тяжелый крейсер № 13», порезанный в 2007 году.

Передали катерникам и сказали: «Чтоб число 13 было несчастливое для фашистов».

А в первом дивизионе танк собрались покупать. Долго им объясняли, что ИС-3 еще не выпускается. Купили 3Т-34 по одному на турбинистов, пушников и киповцев с примкнувшим КГДУ-1.

КДЖ ходит загадочный и не говорит, что они купить собрались. Неужели самолет?

Контр-адмирал Лазарев Михаил Петрович.

Северодвинск

Война идет. Жизнь идет. Прогрессорство наше идет. А отдых и обед – по расписанию.

Война, показывает Кириллов, все никак не привыкну его не старшим майором, а комиссаром третьего ранга называть, мне и Санычу, сводки с фронта, причем более полные, что по радио передадут. Свежим взглядом знатока, ну это к Санычу больше, найти отличия от знакомой нам истории.

Отличий много. Коротко – немцев бьют. Причем сапогами. И это только начало.

Под Ленинградом их XXVIII корпус драпает из-под Киришей напрямик через леса, бросая технику и тылы. А наши уже штурмуют Новгород. Причем, похоже, что штаб ГА «Север» просто махнул на это рукой, понимая, что все удержать невозможно. Линдеманн, окруженный подо Мгой, еще держится, но положение его безнадежно.

Ржев, Демянск, Великие Луки – там тоже все ясно. Вместо «выдавливания» немцев выходит уничтожение. И чем фрицы будут дыру во фронте затыкать?

Сталинград – ждем, затаив дыхание. Взойдет ли «Большой Сатурн»? А ведь теперь все шансы есть. По сравнению с той историей наши потери в разы меньше, а фрицевские – во столько же больше. И что замечательно, подвижных «валентных» соединений у них на том фронте нет. Так что наши могут резвиться в их тылах, пока топливо в баках есть. Ну а не дошедший до Паулюса обоз, который в нашей реальности прихватизировал Гот, что позволило все той же Шестой танковой быть как Фигаро, то тут, то там, пополнил запасы наших мехкорпусов.

А приказа на отход с Кавказа у фрицев все еще нет! По крайней мере нам про то неизвестно. То ли Адольф совсем с катушек съехал, то ли генералы боятся ему доложить. Ну это их проблемы!

А вот наши на Кавказе оживились. Лезут через хребет, связывая фрицев боем. Тем, впрочем, деться некуда. Если в нашей истории немцы драпанули по железной дороге, наши догнать не могли; что такое Чечня зимой, Большаков рассказывал: грязь сплошная, а не снег… То здесь наша авиация третью неделю долбит Краснодарский железнодорожный узел и все крупные станции. Да еще и диверсионные группы успели там отметиться, хотя потери у них огромные. И не спрячешься там, степь и население враждебное. Но все же сумели и они выставить на дороге несколько «минных полей». По крайней мере на железке у фрицев, в отличие от нашей истории, проблем на порядок больше.

Вот и ждем, чем кончится. Недолго уже осталось.

Прогрессорство – тут тоже идет все как должно. Перегудов мне показывал Проект, для консультации. Подводная лодка «45», хотя по сути это знакомая нам 613-я, с некоторыми элементами еще более поздней 633-й, ну и конечно немецкой XXI. Можно о том не упоминать, так как «проект 613» в нашей истории на ее основе и был создан. Не атомарина, но для Балтики, Черного моря да и прибрежных океанских морей очень хороший корабль! Такие должны здесь массово пойти в строй нашего флота после войны. А может, успеют и под ее конец.

Как создается новый корабль. Впрочем, и любой другой объект? Сначала заказчик, в нашем случае флот, указывает выходные параметры – результат, который надо обеспечить. Вооружение, скорость, дальность плавания – при ограничении, например, на водоизмещение и стоимость. О том, как это будет сделано, обычно не говорится, тут воля проектанта, который, опираясь на опыт, на данные прототипа, если таковой есть, на характеристики оборудования, вооружения и еще на много чего, компонует все вместе, рассчитывая совместимость, и будут ли обеспечены требования заказчика. В общем, принимаются все принципиальные решения. Зачем я это объясняю? Да чтобы вы поняли: схемы из какого-нибудь журнала типа «Морской коллекции», с описанием и перечнем оборудования, это уже по факту почти готовый эскизный проект! С рассчитанными и проверенными характеристиками, подтвержденными опытом. Дальше – проект технологический: где будет подробно расписано, из каких деталей, материалы, производственные операции и на каких станках.

Так что наши конструкторы, получив оказавшееся у Саныча описание лодки «проект 613» и его сравнение с более поздним «633», использовали его на все сто! Чем достраивать после войны откровенное старье (в нашей истории последняя «щука», Щ-412, флаг подняла в сорок шестом!). Хотя даже «щуке» в наших планах нашлось место. Я про Щ-422 говорю, которая так и застряла в Северодвинске. Теперь ее решено сделать опытной… с постепенным внедрением «мы из будущего». Механизмы все на амортизаторы поставить, электрооборудование новое, по стандарту «613», насколько возможно, радио и гидроакустика, а в перспективе и торпеды с СН, и противоакустическое покрытие корпуса. В общем, опробовать на ней все, что после пойдет на серийные лодки. А возможно, и продлит жизнь тем же «щукам» и «эскам», если будет достигнут хороший результат недорогой ценой. Хотя что можно выжать из старой «щуки» постройки 1937 года затрудняюсь с точностью предсказать даже я.

Григорьич с Димой Мамаевым продолжают свою пропагандистскую работу, кромсая и сшивая бедного Толкиена. Ей-богу, когда закончат, выделю время, прочту! Причем в их команду как-то незаметно вписалась и Аня, вспомнив, что по гражданке она – студентка филфака, и как раз по англосаксонским и германским языкам. Если они еще вставленное на язык оригинала грамотно переведут! Дима, имевший в «будущем прошедшем» репутацию записного бабника, пытался клеиться к нашей партизанке, но та его очень резко отшила… О чем мне доложили последовательно Григорьич, Кириллов, сама Аня и, наконец, Мамаев самолично, прибежавший ко мне извиняться. Не понял… Я-то тут при чем?

После чего Димочка благоразумно убрался подальше в политуправление Беломорской флотилии. Насколько я знаю, там он занят важным делом: пишет официальную историю «подводной флотилии Свободной Германии» в составе СФ. Фотошопит просто виртуозно. Одна история с той фотографией Грау на мостике U-601 чего стоит!

Нет, ту лодку мы не поднимали и призраков с того света не вызывали. Была всего лишь сдавшаяся U-251, которую притащили наконец в тот же Северодвинск. Командир ее, как оказалось, был дружен с Грау. В бумагах нашлась даже фотография их, снятых вместе, где-то во Франции. Ну и рассказы прочих пленных… Так что мы достаточно знали, как выглядел Грау, чтоб загримировать под него матросика с «Гремящего». НКВД все экипажи перешерстило, выискивая, кто хоть отдаленно похож. Сфотографировать цифровым фотиком так, чтобы в кадр не попали особенности именно U-251, а лишь безликая лодка «тип VII», перегнать на комп, наложить на фон Полярного – и любуйтесь!

Статья в газете – это уже не к нам. Пропагандистов тут и местных хватает. Вот только нехорошо выйдет после войны, когда спросят, а куда же Грау с командой делись? Ну надо полагать, еще до конца ее они все героически погибнут в море, вместе с лодкой, за «свободную Германию». А после историки будут ломать копья, споря… что, где, когда. Еще и фильм снимут, патриотический. И именем его корабль флота будущей ГДР назовут. Так легенды и рождаются!

Ну а фото на «Диксоне», он же бывший «Шеер», тут и фотошопа не надо! Просто на снимке том, что в газете, «немецкие моряки вместе с нашими, на боевых постах», на самом деле сфотографированы не те, кто действительно согласился нам помочь, а как раз те, кто упорствовали, корча из себя «юберменьшей». Раз так, нехай гестапо с вашими семьями и разберется! Кто тут говорит о подлости и чести? Очень рекомендую еще раз кино посмотреть, уже в армии весьма известное, о звериной сущности немецкого фашизма, и как они с нашими… Как там ваш фюрер учил, стряхнуть с себя все оковы совести, правил и прочая… ну так не обижайтесь, если и с вами так же…

Кстати, афишей этого фильма служил плакат Димы Мамаева, ставший здесь уже классикой, прям как «Родина-мать». Да, те самые орки со шмайсерами, показывающие подлинно звериную суть фашизма. Ой, что будет, если еще и фильм «Властелин колец» здесь выйдет когда-нибудь на экраны?

А у нас – снова отдых, вечерние посиделки. Времяпровождение, кстати, совсем не пустое. Поскольку часто бывает, вот думаешь над чем-то, уже голову клинит… и ноль результата. А махнешь рукой, решишь расслабиться, да хоть за чем, но лучше все же тихо-спокойно, застолье или треп в курилке… и вдруг что-то в уме щелк и становится на свои места! И со мной такое бывало, и слышал от других. Так что отдых, он завсегда нужен как регламентное обслуживание организма.

В общем, в том же составе. Ну и Кириллов здесь, ясное дело. Компании нашей ценен тем, что сообщает новости с фронта и других мест. И спрашивает: товарищи потомки, а что вы об этом думаете?

Разговор зашел сначала о том же – война и как скоро фюреру веревку мылить? Ведь до чего додумался, собака… знали мы уже, что в этой реальности партизаны воюют гораздо активнее, и такое уже устроили в немецком тылу! Кто после этого будет смотреть всякие там западные боевики про ихних коммандос. Да они с партизанами Ковпака и рядом не стояли!

Ну а Аня Морозова, про которую в нашей истории был фильм снят, «Вызываем огонь на себя», она ведь на немецкой авиабазе в Сече такое творила, организацией руководя. Да киношный агент ноль семь от зависти удавится, и это ведь все в реале было! И вот что же немцы могут для противодействия придумать, если в той, нашей, истории десять процентов их войск на Восточном фронте занимались охраной тыла, а сейчас, надо полагать, им и этого не хватит?

Вдоль всех железных дорог строить по сути фронтовую линию обороны, траншеи, блиндажи, проволока, мины? И где фюрер столько войск возьмет?

Я вообще удивился, когда узнал, что в сорок первом немцы рассчитывали держать тылы из расчета – одна охранная дивизия на группу армий! В сорок втором в дополнение уже появились «охотничьи команды» – то есть в обычных пехотных дивизиях отбирали солдат, с лесом знакомых, и формировали временное подразделение, ну прям добровольная народная дружина! Дивизия на фронт, и эта команда тоже.

«Бранденбург» – это все ж специфика, против партизан не применялся. А егеря-спецназ на постоянной основе, особо обученные, в нашей истории появились очень поздно, в конце сорок третьего, сорок четвертом. В мемуарах Сабурова, Федорова, Медведева о северной Украине, осенью 1943-го, – о них не упоминается. Что-то было у Ковпака в Карпатах. А много и часто, с большими проблемами для партизан, это уже Белоруссия, весна сорок четвертого. Ну а здесь, похоже, в сорок четвертом мы уже в Германии будем.

– Если бы так! – протянул Кириллов. – А вот в вашей истории был указ фюрера о тотальной мобилизации прибалтийских национальностей? Нет, не добровольцев в дивизии СС, про них мы знаем. А именно массовая мобилизация эстонцев, латышей, литовцев во «вспомогательные полки тыловой охраны»… попросту каратели, поддерживающие фашистский порядок в той же Белоруссии, на Псковщине, Смоленщине. По замыслу, это должно снять с вермахта заботу по охране тыла и железных дорог, высвободив войска на фронт. Фюрер, что интересно, проводит здесь несколько отличную политику от той, из вашей истории. Если у вас истинными арийцами признавались лишь немцы, ну еще скандинавы, то здесь к ним причисляют и французов, кстати, общество «Карл Великий» одним флотом тулонским не ограничилось, тут дело гораздо глубже оказалось, а теперь еще и прибалты. Вот только взамен требуют кровью вклад внести в общее дело – и солдат, и военный продукт. Так что, людские ресурсы у рейха оказываются заметно больше.

– И сколько же дивизий этих «сверхчеловеков» появится на фронте?

– На фронте вряд ли. Немцев очень впечатлило поведение румын, итальянцев и прочих. А вот освободить войска тыловых гарнизонов для передовой, это вполне реально. Ну и из Европы свежие дивизии.

– Если «Сатурн» взойдет, все это значения иметь не будет, отвечаю, неравноценная выйдет замена: тыловые из гарнизонов вместо полностью сгинувшей группы армий «Юг». Также и эстонцы по боевой подготовке уступят солдатам вермахта. Нет еще у них «лесных братьев» с опытом малой войны. А вот всех этих стран Шпротии после точно не будет – поедут они все Новую Землю обживать или прочие подобные места.

– Ну и жестоки же вы, Михаил Петрович, – покачал головой Кириллов. – Даже НКВД куда гуманнее. Если, к примеру, не массовое выселение, а вот если кто-то служил немцам, хоть полицаем, хоть старостой, не говоря уже о всяких там формированиях, то должен доказать, что крови нашей на нем нет, и ничего такого он не делал. Не сумел доказать, считается по умолчанию виновным. И он, и семья. И конечно, если за нас воевал или партизанил, то никаких претензий. И что-то мне подсказывает, что будет так и с чеченцами, и с калмыками, и с крымскими татарами, и с прибалтами. Ну а если там и вовсе населения не останется, значит, не было невиновных.

– Поживем – увидим… Саныч, чайку дай! Это значит, фюрер только нас, русских, приказал «истребить как туземцев Мадагаскара», а всякие там эстонцы у него в друзьях? Они ведь и в нашей истории кровью нашей отметились, немецкими карателями служа. В Белоруссии, в Ленобласти, никак не сказать, что «свободу своей суверенной чего-то там защищали». С них бы за это стребовать, чем слушать их вопли про «русскую оккупацию».

– Ну Петрович, ты загнул! Это кто там в этой истории вопить будет?

– Ага. Проклянут ведь нас в Шпротии, когда узнают. Если рейх нашими стараниями превратится в итоге в большую и могучую ГДР, ну зачем Австрии суверенитет? А Чехии? А Эльзас с Лотарингией зачем возвращать? И пол-Польши заодно? Тогда шпротцы будут, как в анекдоте, помните? «Счас вся Колыма заговорит по-эстонски».

– Господа офицеры… Тьфу, товарищи командиры! Пить тоже надо в меру! Понимаю, что устали, но вторая рюмка точно была лишней! Предлагаю большую политику не трогать, пока не прояснится. И сменить тему разговора, от греха. А то ляпнете что-то, не подумав. А я, как комиссар третьего ранга, обязан буду меры принять. Хотя к чему вас приговаривать, дальше фронта все равно не пошлют!

– Принято. Эй, какая сво… в чай спирта налила?

– Командир, извини! Я думал, в графине вода холодная, ну не люблю кипятка, обжигает!

– Григорьич, ей-богу, заставлю завтра читать экипажу политинформацию! На тему: чем перед Адольфом провинились бедные туземцы Мадагаскара. И попробуй не подготовь!

– А в самом деле, чем? Или просто первый попавший народ, вырезанный белыми колонизаторами?

– Нет, мужики, если хотите, я рассказать могу. История же известная.

– Ну Саныч, давай. Время есть, отчего бы про Мадагаскар не послушать?

Уселись поудобнее. Налили чаю. Без спирта – лично проследил.

– Мадагаскар, чтоб вы знали, перед той войной был для Франции тем же, чем для нас Афган и Чечня. По крайней мере очень многие французские генералы и офицеры, герои Вердена и прочих, начинали там. Опыт приобретали, популярность и авторитет в армии.

И был тот Мадагаскар примером социалистической страны, погибшей во время их перестройки от нападения империализма!

Не смейтесь, я серьезно. Вот как назвать, когда вся собственность «казенная»? Земля принадлежит государству, но большей частью дается «в аренду» местным общинам, помещиков нет, зато есть и «государственные хозяйства», ну прямо совхозы? Есть также «общенародные» казенные отработки – дороги, мосты, и прочие стройки, в том числе и промышленных объектов. Были и заводы – литейные, оружейные, пороховые. На наиболее крупных из них работало до нескольких сотен человек, всего же промышленных рабочих было, по переписи, до десяти тысяч. Была письменность на основе латиницы, созданная с помощью миссионеров, были типографии, где на национальном языке печатались книги – религиозные, учебники, сборники сказаний. Были школы. Наиболее талантливых юношей посылали учиться в соседние английские колонии и даже в Англию – в основном для овладения техническими специальностями. Был развитый аппарат чиновников, руководствовавшихся письменным кодексом законов.

– Врешь, Саныч! Африка, девятнадцатый век! Что-то не похоже на дикие негритянские государства…

– Не дикие и не негритянские. Тип жителей не похож на типично африканский – фотографии сохранились, на них люди со смуглой, но явно светлой кожей, похожие на армян или грузин. Министры в шитых золотом мундирах с эполетами, тронный зал во дворце правителя, как в Лувре или Эрмитаже, парад войск в столице – четкие квадраты полков с ружьями на плече. Ну а государство там возникло, в чем юмор, в самом начале девятнадцатого века, причем при активном участии европейцев! Тогда король одного из тамошних племен, Имерины, принял на службу нескольких авантюристов и миссионеров, закупил через них ружья, создал и вымуштровал армию… и объединил весь остров под своей властью, создавая государство по образу и подобию европейских.

– То есть как Ирак и Америка… с поправкой на прошлый век?

– Ну в отличие от Саддама, самую первую войну с французами в 1883–1885 годах Мадагаскар сумел выиграть! Французы отступили, удержавшись лишь в немногих, но важных бухтах, причем даже французские военные признавали в общем удовлетворительную боеспособность островитян, вооруженных современными винтовками и пушками. Однако когда в 1895-м французы пришли снова, то встретили гораздо более слабое сопротивление. В первую войну почти два года они так и не смогли отойти от берега, где их поддерживал флот. Во вторую через несколько месяцев они приняли капитуляцию мадагаскарской армии возле столицы Антананариву.

Сами французы объясняли свой успех лучшей подготовкой. Действительно, если в первый раз они лезли нахрапом, не подумав о многом необходимом, да еще поставив во главе генерала, мягко говоря, не блещущего… то теперь они подготовились очень серьезно, со всем вниманием учтя опыт первой попытки. Однако бесспорно также, что и сопротивление им было оказано в этот раз намного слабее. И причина тому, как ни парадоксально, желание правителя подготовиться к новой войне.

До того промышленность, ремесла, торговля, культура естественным образом сочетались с первобытно-общинной жизнью основной массы населения. Не было даже своей национальной монеты… Расчеты велись в «у.е.», деньгах соседних английских или французских колоний. Для торговцев вовне это было удобнее, а внутри шел натуральный обмен. Однако правитель, ожидая, что для будущей войны потребуется много денег, решил срочно ввести капитализм и объявил приватизацию. Отныне каждый подданный был обязан платить налог в денежном виде, причем взымался он гораздо жестче и неукоснительнее, чем в прежние времена. Если прежде, при всех недостатках родо-племенного строя, простой крестьянин был уверен, что ему все же не дадут пропасть, то он узнал теперь, что отныне голод и бедствия лишь его проблемы. Как и то, где он добудет несколько монет налога, когда придут сборщики с солдатами; никакие отговорки не принимались. В деревнях появились батраки, чего не было раньше. Люди бежали от налогов в леса. Их ловили солдаты и расправлялись самым жестоким образом. Все для войны – все для победы. К тому же первым приватизатором правитель объявил себя, не забыв и о своем ближнем окружении. Если сам правитель все же искренне радел о благе государства, то не все из его родни были такими. Частыми были злоупотребления и открытое воровство. Легко понять, как отнеслись к нововведениям в народе, но даже торговцы и ремесленники жаловались, что чрезвычайные налоги, введенные в ожидании войны, для них непосильны. Они не могли быть уверены, что их собственность завтра не отнимут именем правителя и государства. И в глазах народа эти непопулярные нововведения связывались с чужой культурой и верой, люди не видели разницы между французами и собственной властью и армией. Тем более что денежной единицей в указе правителя был объявлен французский франк – монета будущего врага!

Французы пришли как раз в разгар этих событий. Конец истории печален и показателен. Правитель умер во французской тюрьме, но весь остров поднялся в восстании раньше, чем французы успели полностью разоружить армию. Возможно, бунт зрел уже давно, и последней каплей стали даже не французы, а отсутствие облегчения с их приходом. Любопытно, что сразу исчезли все внутренние противоречия. Знать и чиновники в большинстве примкнули к повстанцам, а попытки французов стравить между собой различные племена, сформировав из них местную полицию, полностью провалились. Всю войну Франции пришлось вести силами собственных солдат.

Особую жестокость событиям придало то, что Франция всерьез пыталась превратить Мадагаскар в свое подобие Австралии, поощряя колонизацию, раздавая земли на острове переселенцам. А там, где за солдатами идут гражданские колонисты, аборигены становятся просто лишним элементом. Для мадагаскарцев же любой пришелец был врагом. Отныне непримиримое различие шло даже не по нации – по культуре и вере: убивали за белую кожу, европейскую одежду, крест на груди. А островитян расстреливали за обряды по старой вере, за обучение чтению и письму на национальном языке. За спинами французских солдат были гражданские, которых должно было защищать от диких туземцев. Первое время партизаны были достаточно хорошо вооружены: отмечены случаи применения ими пулеметов, которые не состояли на вооружении прежней армии Мадагаскара, но не были и захвачены у французов! По обвинению в контрабанде оружия французские власти арестовывали американских и немецких торговцев. Значит, не все обвинения были сфальсифицированными. Шла война на истребление – народ на народ. Французы воевали за цивилизацию, мадагаскарцы – за возврат к вере и ценностям предков.

Восстание длилось 20 лет: с 1896 по 1916 год, вспыхивая и затухая, в разных частях острова. Чтобы его подавить, губернатор генерал Галлиени, тот самый, что позже станет героем Парижа в 1914-м, придумал особый способ. Идея была в обложении всех совершенно непосильным налогом, который взимался с предельной жестокостью, чтобы не оставалось никаких излишек партизанам. партизанская война тоже имеет свою экономику: если патроны можно взять у убитого врага, да и бои все же не ежедневно, то кормить бойцов надо всегда. Но теперь крестьяне не могли дать ничего – спасаясь от голода и французов, они бежали в лес. Поначалу это увеличило накал борьбы и число партизан, но затем начал сказываться избыток лишних ртов. Все попытки засеивать поля среди леса срывались французскими летучими отрядами. партизаны умирали от голода вместе с семьями чаще, чем от пуль. По оценкам французов, население острова с 1896 по 1905 год сократилось с пяти миллионов до двух с небольшим. Однако Галлиени, уезжая в 1905-м, мог рапортовать о подавлении восстания «в основном», но еще десять лет тлели искры.

Такая вот история. И ведь то, что творили французы, это однозначно геноцид! Посчитайте процент истребленного населения, даже Пол Пот в Кампучии перебил всего три миллиона из восьми! Однако в истории Франция конца XIX – начала XX века осталась исключительно как мирное буржуазное государство, никак не ассоциирующееся с беспощадным агрессором, страна высокой науки и культуры – Жюль Верн, Пастер, Мария Кюри, Ван Гог и Тулуз-Лотрек. Никто не клеймил Францию позором и не требовал международных санкций из-за того, что происходило на ее колониальных задворках – «джентльмен не заглядывает на задний двор к соседу». Это к тому, насколько международное право и общественное мнение тогда отличались от современного.

И если такое творили высококультурные французы, то представьте это же самое в исполнении бешеного Адольфа.

– Руки не коротки будут? Мы все ж не Мадагаскар.

– Так я не понял, Саныч, к войне они готовились или нет? Куда правитель казну дел?

– Готовились. Закупили сколько-то современных винтовок и пушек, еще чего-то. Но какой прок, если солдаты и народ сражаться не хотят? Не видели разницы между захватчиками и своим же правителем, как звали его… Райнилайаривуни.

– А французы, значит, лопухнулись. Не могли послабление дать, хоть на первое время? Пока всех разоружат, порядок наведут.

– Так они же своим землю уже обещали. Ну как Гитлер солдатам – поместья на Востоке и русских рабов. И превосходство белой расы, опять же.

– Так они же тоже белые были. Ну почти.

– Так не французы же.

– А после все же начали драться насмерть?

– Когда поняли, что с ними, как со скотом. Но было уже поздно. В общем, представьте – сорок первый год, и в перестройку с приватизацией.

– А ведь на нас, выходит, тогда лишь из-за ракет наших напасть не решились. Побоялись все же – что прилетит в ответ.

– Да сво… Горбачев! А ведь верили… И Борька! Ну почему раньше не сдох, козел!

– Товарищи командиры, при девушке не выражаться! Не на палубе.

– Рюмку крайнюю, за Победу?

– Ну за Победу, можно. Григорьич, налей.

– Чтобы наши в Берлин в сорок четвертом!

От Советского Информбюро. 25 декабря 1942 года

НАШИ ВОЙСКА ПОЛНОСТЬЮ ЗАКОНЧИЛИ ЛИКВИДАЦИЮ НЕМЕЦКО-ФАШИСТСКИХ ВОЙСК, ОКРУЖЕННЫХ В РАЙОНЕ СТАЛИНГРАДА.

Сегодня, 25 декабря, войска Донского фронта полностью закончили ликвидацию немецко-фашистских войск, окружённых в районе Сталинграда. Наши войска сломили сопротивление противника и вынудили его сложить оружие. Раздавлен последний очаг сопротивления противника в районе Сталинграда. 25 декабря 1942 года историческое сражение под Сталинградом закончилось полной победой наших войск.

За последние два дня количество пленных увеличилось на 75 000, а всего за время боёв с 1 по 25 декабря наши войска взяли в плен 191 000 немецких солдат и офицеров.

Сегодня нашими войсками взят в плен вместе со своим штабом командующий группой немецких войск под Сталинградом, состоящей из 6-й армии и 4-й танковой армии, – генерал-фельдмаршал ПАУЛЮС и его начальник штаба генерал-лейтенант ШМИДТ. Фельдмаршальское звание ПАУЛЮС получил несколько дней назад.

Вместе с ним взят в плен командир 11-го армейского корпуса, генерал-полковник ШТРЕККЕР и его начальник штаба полковник генштаба ГЕЛЬМУТ РОССКУРТ.

Кроме того, взяты в плен следующие генералы:

1) командир 14-го танкового корпуса генерал-лейтенант ШЛЕММЕР,

2) командир 51-го армейского корпуса генерал-лейтенант ЗЕЙДЛИТЦ,

3) командир 4-го армейского корпуса генерал-лейтенант артиллерии ПФЕФЕР,

4) командир 100-й лёгкой пехотной дивизии генерал-лейтенант САННЕ,

5) командир 29-й мотодивизии генерал-лейтенант ЛЕЙЗЕР,

6) командир 295-й пехотной дивизии генерал-лейтенант КОРФЕС,

7) командир 297-й пехотной дивизии генерал-майор МОРИЦ фон ДРЕБЕР,

8) командир 376-й пехотной дивизии генерал-лейтенант фон ДАНИЭЛЬ,

9) командир 44-й пехотной дивизии генерал-лейтенант ДЮБУА,

10) начальник артиллерии 4-го армейского корпуса генерал-майор ВОЛЬФ,

11) начальник артиллерии 51-го армейского корпуса генерал-майор УЛЬРИХ,

12) командир 20-й пехотной дивизии румын, бригадный генерал ДИМИТРИУ,

13) командир 1-й кавалерийской румынской дивизии генерал БРАТЕСКУ,

14) начальник санитарной службы 6-й армии генерал-лейтенант ОТТО РИНОЛЬДИ.

Взяты также в плен исполняющий должность генерал-квартирмейстера полковник фон КУЛОВСКИЙ, командир 524-го пехотного полка 297-й пехотной дивизии полковник ВИЛЬГЕЛЬМ ПИККЕЛЬ, командир 297-го артиллерийского полка полковник ГЕНРИХ ФОХТ, командир 132-й пехотного полка 44 пехотной дивизии полковник ВЕГЕМАН, командир 29-го мотопехотного полка БОЛЬЕ СИГУРТ, начальник штаба 4-го армейского корпуса полковник КРОММЕ, начальник штаба 295-й пехотной дивизии полковник ДИССЕЛЬ, командир 91-го полка 20 пехотной дивизии румын полковник ПОПЕСКУ и многие другие.

Кроме того, захвачены штабы 14-го танкового корпуса, 3-й мотодивизии, 297, 376-й немецких и 20-й румынской пехотных дивизий, 44, 83, 132, 297, 523, 524, 534, 535, 536-го пехотных полков, 39 и 40-го артиллерийских полков, 549-го армейского полка связи и штаб армейского сапёрного батальона.

За время генерального наступления против окружённых частей противника с 20 по 25 декабря советскими войсками, по неполным данным, уничтожено более 100 000 немецких солдат и офицеров.

За это же время нашими войсками ВЗЯТЫ следующие трофеи: самолётов – 744, танков – 1 517, орудий – 6 523, миномётов – 1 421, пулемётов – 7 489, винтовок – 76 887, автомашин – 60 454, мотоциклов – 7 341, тягачей, тракторов и транспортёров – 470, парашютов – 5 700, радиостанций – 304, бронепоездов – 3, вагонов – 575, паровозов – 48, складов с боеприпасами и вооружением – 229 и большое количество другого военного имущества.

Фельдфебель Зиббель Иоханн. Сталинград

Пятьдесят граммов сухарей. На человека. В сутки. Столько мы получали все последние дни, с 20 декабря.

Лошадей съели всех. О том, что русские взяли Тацинскую и Морозовск, мы узнали из их листовок. А также из того факта, что после к нам не прилетал ни один самолет.

Даже проклятые вороны быстро научились облетать наши позиции стороной. Очень редко удается подстрелить одну-двух. Мы давно вытрясли все запасы из ранцев, «неприкосновенные» пайки и последние крошки из карманов. Нам приходилось покупать пищу у румын. Эти чертовы мамалыжники обнаглели совсем, торгуя с русскими почти не скрываясь. Иначе как объяснить, откуда в блиндаже их капитана Попеску целых два ящика (!) русской тушенки? Трофейные… Рассказывайте эти сказки кому другому! Русские совсем не «унтерменши», а страшный противник. В сороковом наша дивизия входила в Париж. Могу заверить, что французы рядом с русскими – кролики перед волками. А румыны, на мой взгляд, еще хуже французов. И никто не поверит, что румыны могли у русских хоть что-то захватить!

Обручальные кольца, часы, деньги. И конечно, оружие. Все понимали, зачем оно румынам, и молчали. Так хотелось пристрелить этого мерзавца Попеску и поделить все его запасы. Но мы понимали, что когда они закончатся, нам останется лишь помирать. С нами русские отчего-то категорически не хотят иметь дело. Все помнили, как наши пытались перехватить русских «почтальонов» и на следующую ночь получили такое, что целая рота провела три дня со спущенными штанами. И мы старались не думать, что будет, когда покупать еду станет не на что.

Ходили слухи, что мамалыжники, раньше перебежавшие к русским, возвращаются обратно, сытые и довольные, рассказывая, как там хорошо кормят. А затем бегут обратно… Якобы установилась очередь, кто сегодня пойдет сдаваться русским, кому подкормиться? И что именно так идет торговля, наше оружие на сухари и тушенку. Давно уже нет обмена через обговоренные места на нейтральной полосе. И что румыны на своем участке сговорились с русскими: мы в вас не стреляем, вы нас не трогаете.

Последнее было очень похоже на правду. Потому что на участке румын действительно не было ни единого выстрела. А у нас, лишь высунешься, тебя убьет снайпер. Или русские забросают минами. Или даже ударят их дьявольские «катюши». За неделю такой тихой жизни наша рота потеряла семнадцать человек. А русские каждый день орали через репродуктор о блюдах немецкой кухни. Нет, они не предлагали нам сдаваться, а повторяли: вы сдохнете тут все!

Мы знали, что группа Гота, пытавшаяся к нам прорваться, разбита и уничтожена. И что русские взяли Ростов. Что вчера капитулировала армия Линдеманна, окруженная под Петербургом. Боевой дух не то чтобы упал, но сменился покорностью судьбе. Мы просто сидели в своих траншеях, по уставу сменяя посты, в тупом ожидании, что будет.

Наконец пришло известие, что наш командующий Паулюс принял предложение русских о капитуляции. Последнее проявление порядка и дисциплины – нашему полку, как и другим, было приказано организованно оставить позиции и следовать в пункт сдачи.

Нам было уже все равно. Оставят ли нам жизнь, или расстреляют, как мы поступали с их комиссарами, коммунистами и евреями.

У русских оказался орднунг больше, чем у нас. Все это происходило на большой городской площади, ровной как стол, с развалин домов по краям на нас смотрели пулеметы. Сначала русские изъяли всех офицеров, и мы больше их не видели. Затем мы должны были сдать патроны и оружие, причем русский фельдфебель, «старшина» очень свирепого вида, придирчиво осматривал винтовку или автомат, и если находил ржавчину, вручал ветошь и масло и приказывал почистить. Пройдя этот этап, мы попадали на медицинский осмотр, где сразу отделяли раненых, больных, слишком слабых, но не расстреливали, а куда-то уводили. Там же проходила регистрация, с записью фамилии и звания, и обыск. Затем русский офицер опрашивал нас поодиночке. Не являетесь ли вы убежденным нацистом, не состояли ли в нацистской партии? Что известно вам о таковых в вашем подразделении, а также о тех, кто запятнал себя жестоким обращением с русскими пленными и мирными жителями? Некоторых сразу отводили в сторону, у кого находили партийные билеты, партийные значки или фотографии расстрела пленных, на кого указывали как на нацистов. И этих наших товарищей мы никогда больше не увидели.

Затем нас, прошедших через все это, в уменьшившемся числе, снова построили на площади. И русский офицер на хорошем немецком языке сказал, что теперь мы являемся рабочим батальоном пленных номер такой-то. И нам придется строить, восстанавливать здесь все, что мы разрушили – город Сталинград, железную дорогу, заводы… что укажут. Сейчас мы пройдем положенную санобработку в бане, получим обед и теплую одежду. Будем хорошо работать, нас будут кормить, как принято по законам социализма. За попытку к бегству, сопротивление, саботаж – расстрел. За неусердие, неподчинение, симуляцию болезни – снимается половина суточного пайка. За хорошую работу – усиленное питание. Всем ли понятно, есть ли у кого вопросы?

Вопросов не было.

Лагерь для военнопленных вблизи Архангельска

Фюрер обещал после победы каждому германскому воину, сражавшемуся на суше, в воздухе или на море, – имение в восточных землях, и русских рабов!

Однако же не каждому и не обязательно. Те, кто совершил подвиги во славу фюрера и рейха, будут брать первыми и самое лучшее. Те, кто ничем себя не запятнал, получат на общих основаниях, в порядке общей очереди. И наконец, виновные в малодушии, но недостаточно для того, чтобы подвергнуться законной каре, получат в последнюю очередь, что останется. Если, конечно, что-то останется.

Потому в новообразованном лагере для военнопленных моряков кригсмарине, самой распространенной темой для обсуждения было: является ли действие, совершенное по прямому приказу командира, поступком, подлежащим наказанию? С одной стороны, фюрер не раз утверждал в своих речах, что германский солдат ни при каких обстоятельствах не должен сдаваться в плен. С другой же – абсолютная обязательность исполнения приказа была основополагающим правилом прусской военной дисциплины. В итоге преобладало мнение, что вне зависимости от юридических тонкостей, когда будут распределять землю и рабов, то ответственные лица своей выгоды точно не упустят, короче, лишних попросят уйти. Оттого настроение было уныло-озлобленным.

Однако же до открытого неповиновения не доходило, после того как самых активных изъяли и отправили в Норильск. Что это такое, моряки кригсмарине точно не знали, но успели уже понять, что что-то страшное, куда лучше не попадать.

Подводники содержались отдельно от других. Экипаж U-251 в полном составе и четверо с U-376 во главе с командиром. Еще ходили слухи, что кого-то держат отдельно, в тюрьме НКВД. Работать не заставляли, и самыми большими неприятностями были надоевшие всем сухари с перловкой, невозможность вымыться и сменить одежду и, конечно, бессмысленное времяпровождение. И оттого тот день запомнился надолго всем участникам событий.

Началось с того, что всех подводников повели в баню. Кто-то опасливо предположил, что русские решили всех убить, закрыв двери и пустив газ через душевые. Его подняли на смех. Действительно, ничего не случилось, и процедура была приятной, после шести недель «грязной» лагерной жизни, а до того еще нескольких недель в море. Вот только после оказалось, что вместо формы кригсмарине, вонючей, рваной, изношенной, но соответствующей по уставу, на то самое место положены комплекты флотской формы русского образца с именными бирками – все чистое, выглаженное, подобранное по росту, и даже с аккуратно пришитыми немецкими знаками различия. Смотрелось как сюр. Охрана на все вопросы отвечала: гигиена, приказ, ваши старые вшивые тряпки будут сожжены, взамен можем дать лишь это. Ну а кому не нравится, может идти голышом.

Чудеса продолжались, когда вместо барака пленных отвели в столовую, где в прибранном, даже украшенном зале был приготовлен сытный обед. Поэтому подводники решили, что не иначе русские близки к капитуляции. Те, кто были во Франции, вспоминали рассказы приятелей из люфтваффе, как французы спешили вернуть сбитых летчиков. Другие же говорили про Красный Крест, на что им было заявлено, что русские никаких конвенций не подписывали, а значит, плевали они на международное право. И опять же все сошлись на том, что раз представился случай, грех его упустить, ну а что будет после, завтра и узнаем.

За столом присутствовали несколько русских морских офицеров. Когда кто-то из пленных попытался вести себя с ними как «юберменьши», тех достаточно резко поставили на место, а двоих самых упертых вывели, заломив руки за спину, мгновенно появившиеся в зале солдаты НКВД. После чего русские снова стали сама любезность, держась, однако, скорее на равных, чем свысока. На столе была русская водка и блюда не только русской, но и немецкой кухни. А русские даже не пытались выведывать военные секреты, зато охотно вели разговоры о доме, семье, причем на вполне приличном немецком языке. Затем откуда-то появилась гитара, губные гармошки… в общем, то, что творилось за столом через какой-нибудь час, выглядело как «дружба-фройдшафт» довоенного тридцать девятого года, раз уж никто из присутствующих не мог знать о временах ГДР.

Через два дня подводников снова собрали и привели в то же здание столовой, служившей когда надо и клубом. В том самом зале был организован кинопросмотр. Сначала на экране появился фюрер. Я освобождаю вас от химеры, именуемой совестью! Война на Востоке должна вестись без всяких правил! Текст «Плана Ост», озвученный диктором на безупречном немецком. Сожженные русские деревни, расстрелянные жители. Живой скелет.

– Я красноармеец такой-то, был взят в плен, освобожден… И так далее.

Что поделать – горе побежденным! Так было всегда. И лишь слабый жалуется: победителя не могут тронуть слезы проигравших.

Никто из немецких подводников еще не знал, что такое «черный пиар». Не представлял возможностей аппаратуры двадцать первого века, и что можно сделать, обработав видеокадры программой Adobe Premier. Наивное время, когда все, снятое на камеру, воспринималось как абсолютная истина. Комбинированные съемки уже были, но настолько примитивные, что легко распознавались невооруженным глазом.

– Это еще не все, – продолжал русский офицер, один из тех, кто был тогда в обеденном зале. – Смотрите теперь и вторую серию.

Транспорт, тонущий от попадания торпеды, снято через перископ, на мачте ясно виден германский флаг. Подводная лодка возвращается из похода. Хорошо узнаваемый силуэт «семерки» входит в русский порт, мимо русских кораблей, стоящих на якорях. Швартуется к причалу, у которого видны три такие же субмарины. Рапорт командира на фоне строя экипажа, спиной к камере, русскому адмиралу. Затем тот же строй марширует по улице русской базы Полярное. И тут все пленные подводники всколыхнулись, дальше пошли кадры недавней бани и обеда – хорошо различимые лица, и русская форма с немецкими погонами, и разговоры, их речь, за одним столом с русскими! Голос диктора за кадром:

– Флотилия подводных лодок «Свободной Германии».

Русские в зале смотрят с усмешкой. Кто тут говорит, что подло? А как ваш фюрер призывал с нами, без всяких правил? А вы не думали, что тогда и нам против вас дозволено ВСЕ? И где вы видите ложь, разве кадры были смонтированы? Ну а какие выводы сделают те, кто их увидит, за это мы не отвечаем. И может быть, вы назовете пункт Женевской конвенции о военнопленных, который мы нарушили? Вас всего лишь помыли, накормили, сняли на пленку, это запрещено?

Что дальше – вам решать. СССР не подписывал Женевскую конвенцию, и если мы ПОКА не нарушали ее условий, то это значит лишь то, что соблюдение ее правил по отношению к вам – это акт доброй воли Правительства СССР. И завтра наше терпение может так же закончиться. Вы думаете, что этот курорт – лагерь для военнопленных? Да вы еще не видели того, что в Норильске, Магадане и прочей Сибири! Уж поверьте на слово, что там много страшнее, чем в вашем Дахау, хотя бы тем, что холодно, зима в июле завершается, а первого августа начинается, и работать надо на износ. И вы там сгинете безвестной лагерной пылью, а в это время гестапо займется вашими семьями. Война, однако… И подводные лодки «Свободной Германии» вместе с экипажами «погибнут в море» одна за другой. И никто никогда не узнает, что вы были верны присяге, уж поверьте. НКВД умеет хранить тайны, и вы навсегда останетесь в истории как предатели и изменники.

Или же вы соглашаетесь присоединиться к «Свободной Германии»? И когда мы возьмем Берлин и повесим вашего бесноватого фюрера, сможете продолжить службу во флоте новой, социалистической Германии, советского вассала. С сохранением чинов и исчислением срока выслуги с этого дня.

Решайте, господа, – вам выбирать.

Волховский фронт, южнее станции Погостье

Ну Булыгин я, Пров, с деревни Большие Оверята из-под Перми. Года с двадцать пятого, так что в следующем году лишь должен был в армию, но военком наш сказал:

– План по призыву… а ты вон какой вымахал, верста коломенская, не скажешь, что семнадцать. Так что марш в строй, боец! Твоя очередь. Здесь только подпиши, что доброволец.

И верно. Старший, Митрий, в сороковом еще призывался, так домой и не попал. Подо Ржевом его убили – одна лишь карточка осталась, где он с медалью «За отвагу». Ну а младшие, мал-мала меньше, рано им еще, сестер вообще не считаю. Так что пора и мне, раз надо. А то скажут, что ж за мужик, если в армии не отслужил? Ущербный, что ли? Есть у нас в деревне Леха Пыжик такой, дурачок тридцатилетний, так все на него и смотрят, как на убогого. Война, убить могут? Так батя у меня в тридцать восьмом без всякой войны помер, от воспаления легких, как доктор сказал. Зато медаль получить легче – вот вернусь с ней и сержантскими отличиями, по деревне пройдусь, вот гордости-то будет. Так что, собрался и пошел. Крестик лишь повесил, мать в церковь носила, батюшку упросила помолиться, чтобы я живой вернулся.

На фронт я сразу не попал. Сначала в учебном батальоне – гоняли так, как дома даже в страду не пашут. Но и кормили хорошо. Науке воинской учили – как сделать, чтобы ты живой, а немец убитый! По-хитрому учили… сначала спросили, кто к лесу привычен, ну а что, я с десяти лет, считай, с ружьем, земля у нас не пахотная, без охоты сыт не будешь. Ну значит, в егеря. Отдельные штурмбатальоны, для северного участка фронта. И обучали нас, как это по новому уставу: «тактика боя малыми группами в лесисто-болотистой местности». А старослужащие звали просто – «спираль», или «штопор». Действительно, похоже, когда противника «закручиваешь» по часовой стрелке, одни стреляют, прижимают огнем, другие обходят. Это в самом бою, ну а до боя надо еще врага найти, или чтобы он тебя не нашел, место выбрать подходящее, или засаду вовремя заметить. Ну и конечно, в лесу быть как дома – переходы, ночевки, обустроиться там, как если надолго от базы. В общем, наука сродни охотницкой, только более хитрая.

Инструкторы говорили, это годится. И диверсантами за фронт ходить, и немецких диверсантов ловить, и всей силой воевать, где танки не пройдут и в правильный порядок не развернутся. И все тащить на своем горбу, хотя слышал, собираются к этому делу лошадок монгольских выносливых приспособить, или даже собак зимой. Зато, чем больше пота сейчас прольешь, тем меньше после будет твоей крови. Одни лишь три пулемета с боекомплектом на всю группу весят сколько… а вот отчего именно три? А потому, что опыт показывает – ровно столько хватает, чтобы дать круговой обстрел, ну а если через прочесывание леса надо прорваться, то концентрированным огнем рвут любой боевой порядок врага, как раз чтоб успеть на ту сторону проскочить.

Оружию нас тоже учили самому разному. Мосинки, конечно, и СВТ, и ППШ, как обязательный курс. Трофейное оружие, от парабеллума до МГ-42. По лесу бегали, чаще всего с ППС, удобная машинка и нетяжелая, и дальнобойность вполне достаточная, для леса. Гранаты метали, рукопашной обучались, бою ножом, лопаткой саперной, если в тесноте драться, в блиндаже или окопе, умеючи, то страшная вещь. И еще, как мины ставить и обезвреживать, и как из гранаты сделать мину-противопехотку.

И вот две недели как я на фронте. Только таскать пришлось оружие совсем другое. Вытребовал меня Петр Егорыч, старшина Пилютин, в постоянные напарники. Снайпер он… Ну дело знакомое. Вот только когда я ружье его увидел. Не винтовку, а именно что-то похожее на бронебойное ружье ПТРС. Только калибр не четырнадцать, а двенадцать и семь, и еще оптика сверху. Не было у нас такого в учебном батальоне. Нет, видел я, конечно, пэтээровцев, но не стрелял из их труб ни разу.

– Так и я недавно еще не стрелял, – отвечает Петр Егорыч. – Мосин у меня был. Но в уставе новом значатся «тяжелые» снайперы, вот меня и попросили. И тебя мне в довесок, фузею эту таскать.

И правда, Петр Егорыч – мужик очень серьезный, но вот росточком не вышел. Трудно ему по лесу с пудовой винтовкой бегать. Зато стреляет, как бог! Сам видел, как он офицера фрицевского через все болото завалил насмерть, с первого выстрела, а там больше километра было! А видел, потому что по уставу снайперу теперь напарник-корректировщик положен, ну это при Петре Егорыче я и есть. Что это такое… Ну вы ружье дедово помните, с которым я на охоту мальцом ходил? Кремневое еще… Не смейтесь, в гражданскую очень сгодилось – где капсюли брать, ну а кремни, всегда под рукой. Так у него было… прицелишься, на спуск нажмешь, оно сначала зашипит, раз, два, три, ну тут надо успеть отвернуться и зажмуриться, чтоб без глаз не остаться, огнем в морду так и пыхнет! Но ведь и снайпер, как выстрелит, так ему отдачей прицел сбивает, поле зрения уж очень мало. И вот тут нужен корректировщик, углядеть, куда попало, и если промах, то быстро сказать поправку. Еще, конечно, помогать снайперу цель искать, четыре глаза всяк лучше, чем два. И расстояние до цели измерить. «Тяжелым» снайперам для того еще прибор особый положен, дальномер переносной, как труба зрительная, вот только смотреть надо не с конца, а в середину.

И… охранять Петра Егорыча. Поскольку непростой он снайпер, а всему фронту известный. Как мне товарищ капитан самолично сказал: от пули издали никто не застрахован, но вот если фрицы вас в ближнем бою зажмут и Петра Егорыча убьют, а ты живой останешься, трибунал тебе обещаю. Тебе на что ППС даден, красноармеец Булыгин, для красоты, что ли? Так вот и таскаю. По лесу за спиной на «сбруе» специальной «фузея» разобранная, в руках ППС, а у Петра Егорыча СВТ с оптикой. Он, кстати, ворчит, что вроде у мосинки бой точнее был, если вдаль. Но вот если вблизи от взвода отстреляться, то конечно.

Снайперы, они тоже на разряды делятся. Самые низшие, это те, кто только в пехотной цепи может бегать, вот положено по новому уставу в каждом взводе или даже отделении снайпера иметь! Хотя их даже снайперами не называют, а по-уставному – «старший стрелок», кто тут стреляет лучше. На тебе винтарь, причем даже без оптики, с диоптром. Нет, это тоже важно, что в атаке пулемет фрицевский выцелить, что в обороне офицеров выбивать. Хотя фрицы, как Петр Егорыч говорит, тоже ученые стали. Это раньше их офицер в фуражке бегал, пистолетом махал, теперь же от рядовых не отличается почти. Та же каска и шинель. А вот винтовку брать им гордость не позволяет, только МР-40, как их унтерам и фельдфебелям. Ну значит, и нам ясно, кого…

Старший стрелок – это тоже привилегия. И снайперский доппаек, сушеная черника, и ефрейтором станешь после первого боя, где хорошо себя показал. А главное, из них, наиболее отличившихся, в настоящие снайперы и выходят. Если только ты не сибирский охотник и не чемпион по стрелковым состязаниям. Этих сразу могут разрядом выше определить.

Выше – снайперы-охотники, это уже настоящие снайперы. Их, по уставу, в батальоне, или даже в полку, может быть взвод или лишь отделение… По-разному бывает. У них главное – умение не только стрелять, но и думать. Маскироваться, подкрадываться, сутками лежать в засаде… прикинуть заранее, где и когда враг подставится. Особенно если против тебя – снайпер немецкий. И также на тебя охотится. Вот тут уж, кто кого. Часы, а то и сутки ожидания… и единственный выстрел. Эти снайперы и на нейтралку уйти могут, там лежку оборудовав, и даже за фрицевские траншеи, если в группе штурмовой.

И наконец, снайперы «тяжелые». Их в батальоне, на пятьсот человек, или в целом полку, на две тысячи, может быть один, двое, трое… А может и вовсе ни одного. Это – самая высшая категория. Во-первых, тут считать надо, как профессор математики, на предельную дистанцию выстрел, столько поправок учесть! И ладно бы только плюс-минус, так ведь еще и эти, коэффициенты, когда умножать приходится, в уме, и буквально за секунды! Во-вторых, с тяжелой «фузеей» не побегаешь, потому позицию надо выбирать с особым умом, права на ошибку уже не будет. В-третьих, именно их чаще привлекают к снайперским дуэлям, когда у фрицев снайпер на участке фронта появился и надо его истребить. Ну и в-четвертых, ответственность. Вот кто для «тяжелого» снайпера самая важная по уставу цель?

Это мне Петр Егорыч еще в первый день вдолбил. Ты в тире до войны был хоть раз, знаешь, там очки разные даются за разные мишени. Так и тут. Одно очко, фриц обычный. Два – пулеметчик. Пять – унтер, с автоматом. Десять – офицер пехотный. Двадцать – расчет пулемета-станкача на позиции. Пятьдесят – снайпер. Столько же – офицер штабной. Ну и сто – артиллерийский корректировщик-наблюдатель.

Отчего последний больше всех? Так он столько дров наломать может, если огонь по нашим позициям прицельный, фрицевской тяжелой батареи, а то и дивизиона? И это цель именно для нас, и не полезет корректировщик вблизь, на большой дистанции работать придется, лишь мы и достанем. И пули наши любое полевое укрытие пробивают. Так что – зорко гляди, и если в кустах, на возвышении особенно, оптика блеснет, сади туда всю обойму, не давай работать этим гадам! И будет тебе после огромное спасибо от нашей пехоты.

Ну этот зверь за две недели один лишь раз попался. Именно так и было. Наши бой ведут, и вдруг я заметил, блеснуло что-то на краю ельника, на холме. Так Петр Егорыч туда все пять патронов и высадил. Пехота после рассказала, нашли там два трупа, телефон и прибор артиллерийский разбитый. А нам после – благодарность перед строем. Так и на медаль заслужу.

Наши немцам как врезали подо Мгой. Так те и драпают. А наши следом. Линии сплошной в этих лесах и болотах нет. Потому идем сейчас на охоту. Там, между болотами, которые даже зимой не замерзают, место открытое… И если фрицы от нас на запад убегают, то никак им того места не миновать. А мы на гриве засядем, там ельничек еще, спрячет нас. Пришли, окопчики даже успели отрыть. А если фрицы минометами нас накроют, чтоб пересидеть можно было?

Дистанция метров восемьсот. Тут даже СВТ достанет. Но Петр Егорыч приказал готовить «фузею». Хотя СВТ тоже рядом положил. Ты, говорит, корректируй – а я постреляю.

Светло уже. Во, идут фрицы! Пешим порядком, голов двадцать. Один, гусь важный – в кожаном пальто! Или шинель черная, эсэс? И рядом с ним еще двое в фуражках. Офицеры? Ну с богом!

Я лучше Петра Егорыча видел. Вот непруха. Это надо ж было «кожаному» фрицу поскользнуться в тот самый момент! Офицер его поднимать бросился, а Петр Егорыч уже спуск нажал. Так офицера того буквально надвое разорвало крупнокалиберной пулей! А кожаный где?

Фрицы легли. Даже стреляют. Смех! Пулемета у них не было, а что нам винтовками сделаешь, про МР я вообще молчу, на восьмистах-то метрах? Ну Петр Егорыч и прошелся по ним с моей помощью, одного за другим выбивая, как в тире. Их там буквально на куски рвало, таким калибром, просто жуть! Хотя фашисты ведь, не люди.

Куда кожаный делся, что за черт? Да вот вроде лежит, не шевелится. Неужели та самая первая пуля сразу двоих достала? Вот это номер вышел! Рассказать, не поверят!

Мы вечером только ушли. Когда в темноте уже ничего видно не было. Говорил Петр Егорыч, что есть такие приборы, которые и ночью позволяют видеть и стрелять, но мало их пока, и особо секретные, лишь для осназа.

А наши к тому месту через день вышли. Что фрицы дохлые там валялись, кусками, все вокруг кровищей забрызгано было, это подтвердили. Но вот никого в черном кожаном пальто или черной шинели там не было. Даже фрагментами, как сказал наш капитан.

Неужели уполз, зараза? Да не бывает ран от крупнокалиберных, тут если попало, то все! Значит, не шевелясь лежал, до темноты?

А мне вместо медали порицание от капитана. Что, наверное, важную птицу упустили. Ну а двадцать дохлых фрицев обычных – кого этим сейчас удивишь.

Берлин, Принц-Альбрехт-штрассе, 8. 26 декабря 1942 года

– Ну Руди, с чем явился?… Да на тебе лица нет. Так – плохие новости? И насколько плохие?

– Хуже, чем вы думаете, герр рейхсфюрер. Много хуже.

– Возьмите себя в руки, группенфюрер, и доложите, как положено!

– Согласно вашему приказу проведена проверка двух случаев, когда возникли сильные подозрения в действии русской разведки. Первый: десантная операция на остров Сухо в Ладожском озере. В число подозреваемых попало девять человек, список приложен к моему отчету. Второй: проверка в боевых условиях наших новейших тяжелых танков в районе города Мга, где они угодили в засаду. В числе подозреваемых оказалось двадцать восемь человек, включая тех, которые были связаны с железнодорожными перевозками, и список также прилагается к отчету. Эти списки полностью не совпадают друг с другом. Следовательно, эти два случая не связаны друг с другом фигурантами. И все же связь есть. Она в необъяснимости. Точно такой же необъяснимости, которую мы уже заметили в типе и действиях той загадочной русской подлодки, а также в кардинальном изменении их тактики на сухопутных фронтах. Особо отмечаю, что сначала эти изменения проявились лишь на северных участках фронта.

– Стоп. Не надо докладывать выводы. Давай… попросту, без чинов… изложи мне, в каком порядке ты думал и как пришел к выводам.

– Не к выводам. Лишь к предположению. Прямых доказательств у меня нет. Ты же знаешь, Генрих, я был хорошим следователем. Так вот, с таким материалом я бы не то что к судье – и к начальнику бы не пошел, но сейчас дело вырастает до государственного уровня.

– Это вывод. Я просил описать порядок умозаключений.

– Единого шпиона быть не могло. Внизу он не имел бы всей информации, вверху же утратил бы детальность восприятия. Где, на каком уровне сходились в одних руках данные о десанте у Сухо, об испытаниях тяжелых танков и еще о нескольких подобных случаях… В папке, перечень прилагается. Да, Генрих, были и еще ситуации, когда русские с дьявольской прозорливостью играли «на опережение». Или действовали с невероятной наглостью, будто «туман войны» для них не существовал. Это лишь то, что я нашел на северном участке фронта. Хотя, если я прав, к югу это должно уменьшаться, сходить на нет… на данный момент времени. Но волна растет. Она захлестывает все дальше. Боже, спаси Германию!

– Я не понимаю, о чем ты?

– Если бы этот «шпион» или даже целая организация, вроде недавно разгромленной «красной капеллы», существовали на самом деле, то наша служба «функабвер» или дипломатические каналы были бы просто перегружены сигналами о передаваемой Сталину информации. И уж тогда их поиск и ликвидация натасканными подразделениями нашей «зондеркоманды» были бы лишь делом времени, причем не очень и долгого. Но ведь НИЧЕГО такого не было. А передать одним сообщением ВСЮ эту информацию было бы просто невозможно, поскольку если бы ее отправили поздно, то значительная ее часть просто потеряла бы смысл, а то и просто нанесла бы вред красным, а слишком рано… Многое еще просто не было решено, а в простое угадывание, вроде «чет-нечет» сто… нет, тысячу раз ПОДРЯД, я не верю, поскольку пару курсов в университете мне все уши прожужжали статистикой и теорией вероятности, откуда я вынес, что если кости все время выпадают шестерками, то надо внимательно обследовать их вместе со столом и игроками.

– Ясновидение! – едва ли не на пределе слышимости выдохнул Гиммлер.

– Не только. Ключевой момент, замеченный, я повторяю, не мной, а многими на фронте, что русские стали другими. Что война больше не похожа на ту, что была год или даже полгода назад. Говоря упрощенно, если раньше против нас выступал деревенский пентюх, пусть даже злой, упрямый, даже иногда неплохо вооруженный, то теперь он превратился в очень умного, умелого, ловкого и опасного противника. Смертельно опасного… мы начали проигрывать при его равной или даже меньшей силе, чего раньше не встречалось. Просто за счет того, что он часто оказывается более готов в нужном месте и в нужное время. Это, на первый взгляд, можно принять за результат шпионажа, может даже в каких-то случаях так и есть, но не во всех, и даже не в большинстве. Потому что, кроме обладания информацией, а я уже объяснил, что это не может быть один человек и даже организация, ее еще нужно передать, а главное, суметь воспользоваться! В сороковом французы знали о нашем плане войны… Я говорю не про тот, что попал им в руки с этими недоумками зимой, а про тот, что был осуществлен в реальности. Знали… как об одной из возможностей, и что, это им помогло? А русские, они с некоторых пор играют так, словно ими управляет нечто, знающее, как надо!

При проверке я всеми силами старался показать боевым офицерам, что их я и не подозреваю, но ищу шпиона на куда более высоком уровне. Мне удалось близко сойтись с майором Кнаббе, из абвера. В отличие от меня, он хорошо знает Россию и русских, причем почти эти места, он бывал тут в конце тридцатых, в археологической экспедиции, в Карелии, на Кольском полуострове, под Архангельском. Занимался он там всякими делами, вроде выбора мест для секретных аэродромов, но и археологию они должны были, хотя бы для приличия, изображать.

Так он, во-первых, подтвердил, что население русского Севера имеет преобладающим чисто арийский тип, какого не везде встретишь и в рейхе – рослые синеглазые блондины. Во-вторых, рисунок свастики там очень широко известен и распространен, как фольклорный орнамент на дереве, на ткани. В-третьих, там находили следы древней цивилизации, неизвестной науке, какие-то каменные лабиринты, выбитые на граните письмена. Кнаббе сказал, что они нашли там что-то похожее на английский Стоунхендж, только сильно разрушенный. Наверное, это стояло там, когда в Египте еще не было пирамид. В-четвертых, есть, оказывается, и такая теория, что истинная родина ариев, Гиперборея, это частью земли русского Севера, частью сейчас дно Ледовитого океана. И скандинавские викинги были лишь одним из их племен, ну а германцы, франки, норманны приняли лишь малую долю их крови, когда эти северные воины брали женщин в их деревнях, какими были тогда Лондон, Париж и германские бурги. «Спаси нас от ярости норманнов» – так когда-то молила в церквах вся Европа, но не Русь. За все времена не было ни одного русского города, взятого викингами на копье.

– Так, ох…

– Не надо, Хайно!

Рука первого после Гитлера человека во всей Германии замерла на полпути к кнопке – собеседник, сидящий напротив него, давно, очень давно его ТАК не называл. Поэтому рейхсфюрер, пристально взглянув на него, вдруг участливо спросил:

– Руди, ты ТОЧНО в порядке?

– Даже не знаю, что сказать… Вроде считается, что если ты думаешь, что ты – сумасшедший, то это не так. Но я близок, очень близок к мысли, что сам мир сходит с ума! – едва не выкрикнул группенфюрер Рудински, а далее продолжил более спокойным тоном: – Ведь ты, Хайно, хоть и учился всего лишь в училище и на агронома, но с логикой тоже знаком и про закон «третьего исключенного тебе» слышал…

Рейхсфюрер машинально кивнул и лишь только мысленно, где-то на краю сознания, поморщился от правоты собеседника по поводу ЕГО образовательного ценза.

– И вот тут у меня сложилась гипотеза, – продолжил его собеседник, – единственная относительно непротиворечивая, единственная, под которую подходят все факты. Абсолютно безумная, но… страшная. Отчего русские начали не со Сталинграда или там Ржева, а почему-то с Севера и исключительно морских просторов, и только потом стали расширять географию своих успехов?

– Да говори же наконец! Хватит пугать чертями и привидениями!

– Русские – это и есть истинные арийцы, Хайно! Это не пропаганда, это факт, подтверждённый самими немцами. На наших антропологических картах прошлого века Европейская Россия и север – арийская территория. Ну а кто тогда мы? Жалкие полукровки, бастарды, плод любви воинов не самого сильного арийского племени и рабынь, пойманных ими в германских лесах! Ты знаешь, Хайно, что весь фронт завален русскими листовками – полюбуйся!

Группенфюрер раскрыл папку и выложил на стол листок, на котором было три рисунка, сделанных грубо, но узнаваемо. Заголовок наверху: «Истинный ариец должен быть…» и подписи под изображениями. Высок… и маленький Геббельс. Строен… и толстый Геринг. Белокур… и сам Гитлер. И текст ниже:

Вам сказали, что вы потомки ариев, высшая раса. Вам сказали: «Освобождаю от химеры под названием совесть» и пообещали рабов и поместья.

Вам лгали!

Высшая раса – это миф, морковка перед мордой осла. Есть люди, которые живут и работают. И есть нелюди, которые убивают детей, расстреливают мирных жителей и жгут деревни вместе с жителями. И надеются избежать правосудия.

Вам лгали!

Вам говорил ваш фюрер: мы победим, а кто будет судить победителей? Вам говорили, что вам не придется отвечать за самые гнусные преступления против русского народа – мирного населения и безоружных военнопленных?

Вам лгали!

Сегодня мы вас остановили. Завтра ударим. Послезавтра – возьмем Берлин. И мы все помним, ничего не забудем и не простим.

Каждый из вас, кто совершил военные преступления, ответит за все. И не только он, но и его семья, при одобрении ею этих деяний, использовании подневольного труда наших граждан, присвоении украденного имущества.

Отвечать придется за все!

Рейхсфюрер брезгливо отодвинул листок.

– Это всего лишь пропаганда, Руди. Но даже если это и так, то абсолютно ничего не меняется. Пусть все решится по праву силы: «меч рассудит», кто более достоин наследия.

– Решится. Вот только в чью пользу? «Право силы», древний европейский обычай, если у меня достаточно силы, взять и удержать то, что считаю своим. По которому и бастард может вступить в права, убив законного наследника. Еще это право называют «божий суд». Вот только бастарду-полукровке никогда нельзя при этом призывать духов предков. Потому что они, при равных условиях, всегда поддержат наследника. И у бастарда есть шанс, лишь если законный наследник – совсем никчемный. А русские не такие. Они считают, что не в силе Бог, а в правде. Вспомни прошлый год, как они сражались в абсолютно безнадёжных ситуациях, когда сила была на нашей стороне. Они боролись, даже потеряв полстраны, и конце концов остановили нас, продемонстрировав истинно арийскую волю к победе, которой позавидовал бы сам фюрер. А ведь французы сломались, когда у них еще оставалось гораздо больше!

– И что? Мы все равно сильнее! Несмотря на несколько досадных последних неудач…

– Фронт уже рушился, мы отступали. Пешком через леса, потому что русские перерезали железную дорогу. Страшный и бескрайний русский лес, рядом с которым наш Шварцвальд – это общественный сад для воскресного гуляния. Цивилизация кажется безмерно далекой, поневоле веришь в сверхъестественное. Майор Кнаббе уходил вместе со мной. Наш разговор зашел о необъяснимом прорыве русских у Мги. В моей папке ты найдешь опрос свидетелей: лейтенанта и фельдфебеля, которым повезло выбраться живыми из того ада. На фронте никого не удивить хождением «за языком» в чужую траншею, но не в этом случае. Широкая и незамерзшая река, и наши дозоры, парные, по уставу, и не один, не два, а десяток, но никто не поднял тревогу, когда целый батальон русских каким-то образом оказался на этой стороне! Лодки бы заметили, ну а плыть с оружием в ледяной воде… Все говорят, что это невозможно, не в человеческих силах! И русские атаковали с такой яростью, как даже они никогда в атаку не ходят, – это говорили не новобранцы, а бывалые солдаты остфронта. В эту ночь за русских сражались берсеркеры, словно исчадия ада, они буквально рвали наших на куски!

– У страха глаза велики, Руди. Что еще может сказать бежавший с поля боя трус?

– И я так подумал, Хайно, когда еще в Петсамо слышал рассказы о русских ночных оборотнях с волчьими глазами, которые возникают из ниоткуда, убивают и пропадают в никуда… и наши солдаты, посланные их ловить, не возвращаются. Каково же было мое удивление, когда я услышал то же самое от бывших подо Мгой! Не только те двое, спасшихся с берега Невы, но и солдаты Девяносто шестой пехотной. Они рассказывали странные и страшные вещи, при этом четко различая простых русских партизан, диверсантов, осназ… и «этих», которые приходят ночью, и их нельзя увидеть, оставшись живым. Причем место и время этих слухов четко ограничено – полоса на участке у Киришей, меньше ста километров, такие же наши солдаты или не знают ничего, или же отсылают на Мгу… Это тоже пустые слухи?

– Ну и что ты хочешь сказать?

– Майор Кнаббе был материалист. Мы шли по лесу, а он рассказывал, смеясь, о диких русских суевериях. Что места древних капищ до сих пор пользуются у тамошних жителей особой славой, не то чтобы страхом, но боязливым почтением. Туда не ходят и о них не говорят… Оттого они и оставались так долго неизвестны науке. А вот истинные арийцы, участники той экспедиции, ходили ногами по тем древним камням, чистили на них рыбу и даже лили кровь, разделывая тушки дичи. Тогда я спросил его, а что он знает о судьбе тех своих спутников? Он, подумав минуту, ответил – все, о ком я знаю, погибли, но ведь это же война! И тут, словно кто-то толкнул меня. Я поскользнулся и упал, на ровном месте. А бедного Кнаббе буквально разорвало. Солдаты, бывшие с нами, залегли и стали стрелять в сторону леса. А их в ответ разбрызгивало кровавыми клочьями. Не знаю, чем русские стреляли в нас, да и русские ли это были? В несколько минут все было кончено, и воцарилась тишина. А я лежал, боясь пошевелиться среди крови и расчлененных тел. И понимал, что если шевельнусь, то смерть. Было холодно. Я еще подумал, что получу воспаление легких, но все же лучше умереть позже, на госпитальной койке, чем вот так. Так и лежал – до темноты. И честно скажу, молился Богу, в которого прежде не верил. Говорил ему, что это не моя война и, в отличие от майора Кнаббе и его людей, я русских не убивал! Странно, но это дало мне силы – ведь даже бывалые фронтовики подо Мгой боялись ночного леса, как малые дети. А я встал и пошел, и всю дорогу произносил как заклинание: «Я не трогал русских, мне нет дела до этой войны». Убеждён, меня просто отпустили как единственного, на ком не было крови, чтобы я мог это рассказать. Да и, подозреваю, споткнулся я неспроста.

– Так какой же твой вывод?

– Ты так и не понял, Хайно? А это ведь ТЫ курируешь направление «Наследие предков»! И потому должен разбираться во всей этой чертовщине лучше меня. Спроси у этих, из Аненербе. Объявляя войну русским, НЕЛЬЗЯ было делать это именем арийской идеи, называть русских недочеловеками и проливать кровь на ЭТОЙ земле. По «праву силы» бастард может вызвать на поединок законного наследника, но нельзя делать это именем предков! Если я прав, то мы влезли в такое дерьмо, что выхода нет. Мы, жалкие полукровки, бросили вызов истинным арийцам, поминая всуе великих ариев, пришли с войной на землю, которая была в древности их домом. А ведь святилища тех богов не умерли, даже атеист Кнаббе рассказывал случаи, со слов местных, когда там исчезали люди!

– Вывод, Руди? Что ты хочешь всем этим сказать?

– Все началось с очень большой русской подлодки. Однако же никто ее не видел, никто ничего не знает точно. Вроде под водой двигалось что-то и топило наши корабли. Что это было, точно неизвестно. Ты хочешь услышать вывод, Хайно? Мы разбудили арийского бога войны, который решил вмешаться, прийти на помощь своим законным детям.

– Что за бред, Руди? Замолчи!

– Я-то замолчу. Но вот уймется ли Он? Все сходится, Хайно, ведь не думаешь ли ты, что Он явится смешной фигурой в сияющих доспехах? Нет, для него гораздо эффективнее будет войти в разум своих детей и подсказывать им верные ходы, пусть даже им самим кажущиеся гениальным озарением. Впрочем, можно предположить, что материальные формы тоже ему доступны, чего-то водоплавающего, да хоть змеи Емургард, если его алтарь сейчас лежит на дне океана, а в первые дни сил его еще не хватало, чтобы дотянуться до суши. Но сила его растет с пролитием крови – первыми его жертвами стали наши моряки. Затем Он подчинил себе русских в Заполярье, кровь наших солдат армии Дитля была следующим его шагом. И самое страшное, что теперь его не остановить. Чем больше его сила, тем больше нашей крови, и он становится еще сильней! И еще, Хайно, если я прав, выходит, что русское руководство, их Вождь и кто-то еще знают, с кем имеют дело! Если его самые обычные корабли успешно взаимодействовали с этой якобы «подлодкой», как и его солдаты с волкоглазыми порождениями ночи, это ведь должно быть как-то оформлено организационно, каким-то приказом, чтобы хотя бы своих не пугать? Вариант для нас еще хуже, что те, кого касается сила бога, становятся подлинными сверхлюдьми. В то время как наш безмозглый ефрейтор…

– Замолчи, Руди! Прошу тебя – замолчи!

– Безмозглый ефрейтор. Что еще сказать, слушая ту его речь? Великое испытание для Германии, грязные русские орды, встанем все как один, и все тому подобное? Это все равно что тушить костер бензином. Тот, о ком я говорю, наверняка смеется сейчас, предвкушая новую кровь! Когда бастард-полукровка кричит законному наследнику глупые оскорбления, он добивается лишь, что пощады не будет. Догадайся, кому, Хайно! И самое прискорбное, что мы сами вызвали себе на головы эту грозу. И ведь мне страшно представить эту силу, когда она проглотит Германию, сотрет ее с карты. Он ведь даже не будет нас слушать, войдя во вкус! А после Он пойдет дальше. Смешно, если на всей планете не найдется кому его остановить, и Он уснет, лишь осуществив нашу мечту о всемирном господстве арийской расы. Вот только это будем не мы! Нас вообще уже не будет. Ведь призвал же наш ефрейтор «истребить русских как туземцев Мадагаскара». А что говорится в древних законах: око за око, зуб за зуб?

– Будь ты проклят, Руди! Будь проклят тот день, когда я тебе приказал…

– Я очень хотел бы ошибиться, Хайно. Найди другую версию, которая объясняла бы все столь же логично. Что до меня, то я даже рад, что не досмотрю этот спектакль до конца. Мне тонуть очень недолго. Впрочем… прошу об одной милости лично для меня.

– Ничего не обещаю, кроме как выслушать внимательно.

– Сейчас идет сражение за Сталинград, верно? Так вот: если все так, как я сказал, это сражение идет по русскому плану и будет нами проиграно. Причем наше поражение превзойдет все предыдущие. Вот я и прошу – не расстреливать меня, пока не станет ясно, прав я или нет. И сообщить мне об этом.

– Так ты что, не знаешь? Ну да, у тебя не было времени… Наши окруженные войска капитулировали. А русские взяли Ростов, и теперь в ОКХ принимают все усилия, чтоб спасти целую группу армий…

– Ну так вот тебе еще мой прогноз: ничего у них не выйдет. И каждое наше последующее поражение будет еще страшней. Потому что Он жаждет нашей крови.

– Достаточно, группенфюрер. При всем вашем старании задание вы не выполнили. Ваши гипотезы не подкреплены ни единым прямым доказательством. А я привык верить фактам. Довожу до вашего сведения, что ваше дело будет рассмотрено в надлежащем порядке.

– Благодарю вас, герр рейхсфюрер, что откликнулись на мою просьбу. И… вы были предупреждены. Прощайте.

– Уведите подследственного.

Через день. Штаб-квартира Аненербе

– Итак, герр профессор, что вы можете сказать по поводу высказанной вам, гм… версии?

– Герр рейхсфюрер, это невероятно! Прямое божественное вмешательство? В то время как мы искали свидетельства, малейшие косвенные следы…

– Я спрашиваю вас, это вероятно или нет? Может ли Бог явиться в наш мир и воздействовать на него прямым материальным воздействием?

– Герр рейхсфюрер, если вы так ставите вопрос… С точки зрения идеологии…

– Да ср… я на идеологию! Ответьте точно: да или нет? Могло такое быть?

– Герр рейхсфюрер, если русские действительно арийцы. Отличие их веры от западной в том, что если по версии папы римского Бог есть действительно некая сущность где-то вовне, «царь небесный», то у православных «частица Бога в каждом». То есть Бог есть некий аналог электромагнитного заряда, наложенного на весь мир, на планету, на общность людей, именуемую «народ». И этот сверхзаряд складывается из малых «зарядиков» каждого верящего человека.

– Теперь переведите это на нормальный язык.

– По русской версии, когда люди верят во что-то, они создают именно Его. Сущность, которая со своей стороны влияет на материальную жизнь. Самое удивительное, что в этом с ними может быть солидарна и наука! Русский ученый Вернадский предлагал такую теорию «ноосферы», которая по сути и есть вышеописанный Бог.

– Тогда, по вашей логике, любой народ может создать своего Бога! Отчего же не было случаев его прямого вмешательства в бесчисленные войны цивилизованного мира?

– Простите, а на чьей стороне? Во-первых, в мире цивилизованном, я про Европу говорю, воевали друг с другом одинаково христиане. Со всякими там турками справлялись, в общем, успешно и сами. Во-вторых, как я сказал, вера эта, в европейском варианте, могла быть и «неправильной», обращенной к несуществующему «небесному царю».

– Ну тогда русские, самый безбожный народ, разорявший свои храмы… тем более не могли призвать на помощь Бога, забытого ими же тысячелетия назад!

– Тысячелетия, это под вопросом. Из изложенной мной точки зрения неясно, например, Перун и Один это разные сущности или одна под разными именами? Туда же вполне можно привязать и Зевса, неназванного вами. И его святилища коммунисты не разрушали. В то же время русские никогда не были подлинно христианским народом. Отличие самое простое: в Европе ведьм и колдунов жгли бескомпромиссно, а в России они нередко были в деревне очень даже уважаемыми людьми. Их тоже, конечно, убивали, но за конкретный неурожай или падеж скота, а не за сам род занятий.

– И если это бог русских, как его могли разбудить наши призывы «к арийской расе»? Почему же тогда он не стал служить нам, истинно верящим в него?

– Ну вероятно, национальные корни тоже играют роль… Кто может точно знать божественную волю?

– То есть вы считаете, что такое возможно? И готовы подписаться под этим?

– Я утверждаю, что вероятность этого не равна нулю.

– А можете вы узнать точнее?

– Узнать можно точно и скоро. Если ваша теория правдива… То на фронте у рейха уже не будет побед, а каждое последующее поражение станет еще тяжелее. Если Бог становится сильнее, ему нужно больше крови.

– А вы понимаете, что это значит для рейха, для меня, для вас, черт побери? Что-нибудь можно сделать?

– Ну уничтожить Бога можно, перебив всех верящих в него. То есть всех русских до единого. Боюсь, что в свете изложенного вами, герр рейхсфюрер, это будет очень проблематично. Есть еще вариант. Если истинна версия о воплощении Бога в виде любого материального объекта, гигантской подлодки. В этом виде Бог уязвим для нашего оружия… Вот почему сущности, подобные ему, очень не любят так приходить в наш мир.

– Это уже ближе к истине. Будем работать. Еще что-нибудь?

– Можно еще попытаться вступить с этой сущностью в контакт. По ритуалу, описанному в имеющихся у нас манускриптах. Нужны человеческие жертвы, умерщвляемые особым способом, но ни в коем случае не русские! Не стоит гневить Бога, если мы окажемся правы.

– Евреи подойдут? И сколько должно быть этих жертвенных барашков?

– Чем больше, тем лучше. Евреи, а также англичане, французы, бельгийцы и прочие. Да хоть и поляки. Они тоже, хоть и славяне, но не арийцы. Чем, кстати, и объясняется их традиционная ненависть к русским, низшая раса всегда недолюбливает высших. После чего Верховный Жрец при совершении соответствующего обряда получит возможность говорить с вызываемым богом.

– Питье зелья из мухоморов, курение какой-то травы… если я правильно помню суть ваших «обрядов раскрепощения сознания»? И вы всерьез предлагаете решать судьбу рейха на основании галлюциногенного бреда?

– Но, герр рейхсфюрер, в этом случае можно выставить хоть десять, дюжину, двадцать жрецов! Бред бессистемен, а вот если у нескольких или у большинства картинки совпадут?

– В этом что-то есть… Когда вам доставить жертвенный скот?

– Чем раньше, тем лучше, герр рейхсфюрер. Время зимнего солнцестояния уже прошло, но вблизи него…

– Я понял. Сообщу, когда будет готово. Теперь главное: о чем вы собираетесь Бога просить?

– Ну герр рейхсфюрер, я полагал, что это вы укажете, в лучших интересах рейха.

– Признание нас истинными арийцами. В крайнем случае его нейтралитет. Не вмешиваться в честный спор по праву силы. А мы обещаем в случае победы уставить хоть весь мир его алтарями. И приносить там любое число недочеловеков ему в жертву. Истребить все прочие религии, если он того захочет. Ну и… что еще угодно ему?

От Советского Информбюро. 27 декабря 1942 года

Наши войска, продолжая наступление на Северо-Кавказском направлении, полностью освободили от немецко-фашистских захватчиков город и порт Новороссийск.

На улицах велись ожесточенные бои, бойцы Н-ской стрелковой части вместе с танкистами разгромили два батальона немецкой пехоты. Уничтожен 761 гитлеровец. Взято 392 пленных. Захвачено 3 танка, 14 орудий, 19 пулемётов, 15 автомашин, много винтовок и боеприпасов. На смежном участке фронта наши части разгромили два крупных отряда противника и захватили в плен 1501 солдата и 80 офицеров. Захвачено также 12 самолётов, 30 орудий, 170 пулемётов, 40 миномётов, 50 автомашин, 400 повозок, 300 лошадей и более 1500 голов рогатого скота.

Генерал-полковник А. М. Василевский.

Штаб Сталинградского фронта

Новороссийск взят. Сравнивая предоставленные мне данные о неудачной попытке сделать это в той истории, в феврале сорок третьего, «альтернативный» вариант Н. Гончарова (интересно, в каком он звании?), и то, что было у нас… нахожу явное сходство между вторым и третьим. Учел, значит, Борис Михайлович информацию потомков. И это значит здесь и сейчас, что план немцев закрепиться на «Голубой линии» и неспешно эвакуироваться в Крым полностью провалился. Теперь их Семнадцатая армия оказывается прижатой к Азовскому побережью, где нет ни одного серьезного порта, получая от нас удары и имея большие проблемы со снабжением. Судьба Первой танковой еще хуже. Фрицев зажали в Сальских степях, где они безуспешно пытаются прорваться на север. А на пятки им наступает Закавказский фронт.

Можно считать, что «Большой Сатурн» удался. Цепочка событий: бой у Котельниково выбил из игры Шестую танковую. Это резко ослабило контр-удар группы Гота, что позволило нам осуществить бросок на Ростов без оглядки на левый фланг. После чего быстро и окончательно рухнули надежды немцев на «воздушный мост», с занятием нами Тацинской и Морозовска. А это, не в последнюю очередь, повлияло на решение Паулюса капитулировать, что сразу высвободило блокирующие его войска Донского фронта, сейчас спешащие к Ростову и Тихорецкой, и дало в наше распоряжение железные дороги, расходящиеся из Сталинградского узла.

То есть можно ожидать, что харьковского отступления не будет. В той истории, наших потомков, немцы сумели выиграть, имея в том месте и в то время большее число танковых и моторизованных дивизий, причем свежих, – против наших, измотанных боями, с растянутыми коммуникациями. Сейчас же, по самым грубым подсчетам, и сил у нас будет больше, и коммуникации лучше, значит, наши танковые и мехкорпуса будут в лучшем состоянии. А вот немцы уже не могут рассчитывать на дивизии Первой танковой. Причем ветеранские дивизии, имеющие большой боевой опыт. А с одним лишь корпусом СС, надеюсь, мы справимся.

Двух румынских и одной итальянской армий больше не существует. Разве только в виде бесконечных колонн пленных. И чем немцы будут затыкать дыру в линии фронта, совершенно непонятно. На дивизии от ГА «Центр» и «Север» надежды нет. И если у Ржева дело еще не закончено, хотя наш перевес явный, то под Ленинградом все уже ясно. Наши освободили не только Кировскую, но и Октябрьскую железную дорогу, заняли Новгород, продвинулись на запад до линии Новгород – Радофиниково – Новолисино, причем имея устойчивую коммуникацию по железной дороге Мга – Гатчина, до того же Новолисино включительно. Чем там кончится, будем ждать. Пока же ясно, что ни одной дивизии из-под Ленинграда немцы снять не могут, чтобы фронт у них не рухнул окончательно.

Следует отметить великолепную работу «рот радиовойны». Если активное глушение немецких передач удавалось лишь в относительно небольшом радиусе, то помощь их во вскрытии дислокации вражеских войск и расшифровке их намерений была неоценимой. Мы читали их депеши практически одновременно с адресатами. И «туман войны» для нас был гораздо менее заметен.

Очень хорошо показали себя новые бомбардировщики Ту-2. Их было всего два полка по тридцать машин, позже прибыл еще один. Но каждый из этих самолетов за счет большей боевой нагрузки заменял звено «пешек», а значит, по воздействию на врага эскадрилья была равна полку, а полк – дивизии. И это при том, что дальность их действия позволяла решать задачи не только в ближнем тылу немцев.

Большую помощь нашим оказали новые тяжелые минометы. Их было не так много, но благодаря тому, что мы не придавали их дивизиям, а использовали массированно, в составе тяжелых минометных бригад, эти минометы всегда оказывались в необходимом количестве именно там и тогда, где это было нужно. В той версии истории немецкие гарнизоны на станциях железной дороги Воронеж – Ростов долго сопротивлялись даже в полном окружении, заставляя нас терять время. У нас же крупнокалиберные минометы, включенные в состав передовых отрядов мехкорпусов, оказались просто незаменимыми при штурме населенных пунктов, пробивая любое полевое укрытие или даже прочное каменное здание с подвалом. И это при том, что конструктор Шавырин заявил, что в проекте минометы калибром триста пять и даже четыреста двадцать! Надо написать, что пока это совершенно излишне – имеющиеся калибры надежно бьют практически любую цель! Ну если только через год будем форты Кенигсберга штурмовать…

Также удалось опробовать новые гаубицы, Д-1, калибр 152. Артиллеристы довольны. Лафет, колеса, прицел, от хорошо знакомой 122 миллиметра, а огневая мощь резко выросла, почти при том же весе и размерах.

И новые танки Т-34, которыми теперь полностью комплектуются гвардейские танковые бригады по-новому штату, только средние машины, шестьдесят пять штук. В истории потомков на этот штат мы перешли лишь осенью следующего, сорок третьего, и не меняли до конца войны. Сейчас мы не можем пока отказаться от бригад смешанного состава и КВ, и Т-34, и Т-70 или Т-60, но хотя бы гвардейцев можем перевести на новый штат немедленно. Что сразу обеспечило бригадам гораздо лучшую подвижность и управляемость. Гораздо более надежные технически, чем «тридцать четверки» ранних выпусков, с командирской башенкой и хорошим радиооборудованием. На командирских машинах есть даже инфракрасные приборы для ночного вождения. К сожалению, пока лишь у мехводов, а не наводчиков. Дальность мала – метров пятьдесят – сто.

Самоходки. В конно-механизированной группе есть полк СУ-122, гаубичных, и полк СУ-85, противотанковых, отзывы отличные. Ну а на юге, в войсках, идущих через Кавказский хребет, хорошо показали себя «Осы». Маленькие, легкие, пройдут почти везде, а огневая мощь как у среднего танка. По уставу, мобильное противотанковое средство – фактически часто используются для поддержки пехоты, если рядом нет ничего другого. И справляются с этим вполне.

Интересно, возьмем ли Харьков уже в этом году? За четыре оставшихся дня.

Капитан третьего ранга Буров Сергей Константинович, командир БЧ-3 АПЛ «Воронеж»

Идешь по берегу, по пирсу в сторону наших «апартаментов», и тоска ест. Домом их не называют многие из тех, кто женат, да и среди холостяков такие присутствуют. И у слова «берег» поменялся оттенок.

А сейчас только и слово что «берег», нет той теплоты, что вкладывалась в него, когда подразумевал под этим словом «ДОМ».

Тяжело привыкнуть к этому времени. Да, мы уходили в дальний поход, но знали, что нас ждут, что есть куда возвращаться. А сейчас у нас получается автономка длиною в жизнь. И хотя сейчас никто не поднимает этот вопрос, очень он уж скользкий, и только пусти его на самотек, начнется брожение умов. Это командиры понимают, поэтому вопрос старательно обходят стороной, после обсудим. Но такое время наступит. В море этот вопрос не поднимался, не до того было. А на берегу – запросто.

Стоим в доке, а экипаж трудится в поте лица. Когда еще сюда попадем, война ведь и надо провести как можно больше регламентных работ. Если сейчас дать команде расслабиться, до нервных срывов может дойти. Или начнут спиваться, что само по себе не хорошо, хоть «жандарм» и «наш человек», и на мелкие нарушения наших ребят на берегу смотрит сквозь пальцы, но лучше с «жандармом» не шутить. Внушения виновникам на корабле делаем «по полной».

Команда сразу не прорастет в этом мире. Если мы останемся здесь навсегда, нам придется привыкать к этим реалиям и к тому, чего тут еще нет, и к тому, что еще не ушло в историю. Молодежи и холостякам проще – девушки, женщины отвлекают от мрачных мыслей. Семейным в этом плане трудней. Тех, у кого тоска по дому, по семье, загружаю работой не сильно, чтоб не перерабатывались или заработались, и себя не забываю.

Вот и я занимаюсь тем, чему учили. Разбираем-собираем торпеды. Не те торпеды, что у нас, длина не та и начинка не та, но чем-то нужно вооружаться. О вооружении корабля речи еще не идет, дорабатывают те торпеды, что есть, двойной комплект лежит, с ним и «играемся». Сделают торпеду, передают нам, мы с нашим оборудованием ее проверяем на совместимость, затем возвращаем назад, на доработку. А потом выйдем на стрельбы – нет, не на «Воронеже», выделяют для «проверки и разработки нового оборудования» все ту же Щ-422.

Что за новые торпеды? А вот смотрите!

ВВ – «морская смесь»: тротил, гексоген, алюминий. Тротиловый эквивалент где-то один и восемь. Двигатель – ЭТ-80 за основу, аккумуляторы чуть улучшили, с нашей подачи.

Управление – считыватель для перфоленты или магнитной проволоки. Мы пробовали и то и другое, проволока предпочтительней, программируемыми как нашей БИУС, так и модернизированным автоматом торпедной стрельбы для советских ПЛ. Перфораторы уже есть, магнитофоны тоже.

Датчики устройства самонаведения – акустические, как у немцев. Четыре штуки, берут координаты не только Х, но и Y. Получаем управление для поражения ПЛ на глубине.

Взрыватели – контактный существующий и неконтактный. Пробовали и акустический, и магнитный, по типу немецких донных мин.

Устройство управления рулями (УУ) – на радиолампах. Наших новейших, стержневых. Есть вариант на американских, полученных по ленд-лизу. Сам видел в Париже, в политехническом музее, разрезанную французскую торпеду пятьдесят третьего года, там все управление на лампах. Ну а стержневые лампы долго служили ВС СССР. Команды идут как от программно-считывающего модуля, так и от датчиков. Идут на рули и взрыватели.

И многое сделано по-нашему: быстро сменяемые конструкции в блочно-модульном исполнении, частично уже печатный монтаж, стандартные разъемы, унифицированные с теми, что на торпедах двадцать первого века.

Что подумает супостат, если, не дай бог, украдет документацию? Что русские гениально применили принцип «я тебя слепила из того, что было». А в результате получилась вундервафля. Реальное изделие, вполне пригодное как для довооружения «Воронежа», так и для модернизации «Катюш». Много ведь не надо, по сотне изделий в месяц вполне хватит.

Как это работает? Если на «Воронеже», то БИУС подготавливает данные для выстрела в аналогово-цифровом – для проволоки – или цифровом – для перфоленты – виде, посылает их в репитер-программатор, установленный непосредственно в торпедном отсеке. «Записанный» носитель руками снимается с программатора и в темпе ставится на торпеду. При выходе в атаку на этом этапе до выстрела остается еще несколько минут. Как раз хватит, чтобы дослать торпеду в аппарат.

«Катюша» – аналогично. Выполняется расчет торпедного треугольника, данные по проводам посылаются на репитер в ТО, где носитель устанавливается на торпеду. Так как торпеда самонаводящаяся, то программируется направление относительно лодки и дальность выстрела.

А ведь «Буси» – первые БИУСы местного изготовления, даже при стрельбе самыми обычными, несамонаводящимися, не программируемыми торпедами, тоже способны дать полезный результат! Просто заменить беспристрастной точностью расчета выпуклый командирский глаз. Ведь по нашей истории «автомат торпедной стрельбы», то есть самый примитивный прапрадедушка БИУС, на наших лодках появился только после войны. Это при том, что немецкие «семерки» и «девятки» комплектовались им изначально, ну а американцы на Тихом океане благодаря своему прибору с дальней дистанции стреляли более результативно, чем вблизи, – исторический факт. Теперь, значит, и у нас будет что-то вполне на уровне.

Так вот и работаем, на три фронта. Первый, самый спокойный, это работы на «Воронеже» в доке. Понятно, что БЧ-5 бегает как наскипидаренная. Ну а БЧ-3, торпедисты (кстати, а отчего на сленге в позднесоветском ВМФ их называют «румынами»?), заняты в основном подготовкой к будущему процессу. Но тут по сути все ясно. Второй – это испытания различных вариантов будущего «изделия», на предмет определения лучшего. Для этого, как я уже сказал, нам в полное распоряжение выделена Щ-422. Она уже сделала несколько выходов на торпедный полигон. Я сам на «щуке» выходил, в компании флагманских спецов по торпедам, бригады ПЛ СФ, и первого дивизиона, это большие лодки «Катюши». Ну и третий, самый муторный и неблагодарный. Передача знаний и опыта. И, если экипаж Щ-422, уже давно с нами контактирующий, впитывает все новое, как губка, то вот прочие командиры, даже выходившие с нами на полигон, воспринимают наши слова далеко не так однозначно. Кто-то с интересом смотрит, понять пытается, что это даст лодке… а кто-то в штыки воспринимает, хотя даже сами с их применением стреляют по мишеням. Наверное, сразу забудут про то, что им передали, будут по старинке. Сразу заметка в уме: рекомендовать ставить «бусинки» в первую очередь тем, кто показал интерес. Ничего, что пока еще несовершенные, ненадежные, кучу недостатков имеют. На глазах буквально улучшаются, замечания наши стараются как можно скорее учесть и внедрить.

Вспоминаю давно прочитанный фантастический рассказ из журнала «Квант», «Мешок ответов». Как люди совершенно случайно обнаружили в космосе существо, которое давало ответы на все вопросы и абсолютно верные. И ключевая идея была: зная ответ на вопрос, можно отучиться решать проблемы, шагая только по верному пути, не получишь опыта и знаний, которые найдешь на тупиковом. Иногда случайные результаты исследования могут принести больше пользы, чем основное направление. Так вот, не станет ли и «Воронеж» со всем экипажем таким «мешком»? В смысле, что все наше и будет воспринято как единственно верное. Например, после войны, которую мы поможем выиграть, все будут думать про строительство только атомных подлодок. А была ведь реальная история, где-то в двухтысячных. Американцы тогда арендовали дизельную подводную лодку для проведения учений по защите своих баз от атак. Собственных-то дизелей у них к тому моменту не осталось, только атомные. А дизельная подлодка – тихая, незаметная, именно то, что нужно для такого дела.

Пошел к командиру с этим рассказом, вместе подумали и решили идти к Кириллову: фантастика фантастикой, а подстраховаться и дать возможность поиска решений для исследовательской работы необходимо. Выиграем войну, а ученых загубим, это, считай, уже проигранные будущие войны.

«Жандарм» тоже принял это к сведению и обещал доложить наверх. Так что, наверное, работают сейчас ученые с двух направлений: кому-то показали, что у нас есть и как работает, а кому-то не показывали и показывать не будут. И после результаты сравним.

Эрл Джемс, коммандер ВМС США. По документам – корреспондент «Чикаго трибюн». Молотовск, 27 декабря 1942 года

Черт бы побрал это русское гостеприимство! Эти русские – ну совершенно не деловые люди. Там, где у нас было бы все быстро и четко, у них тьма абсолютно ненужных церемоний, речи, поздравления и обед в конце, о-о-о! Как это русские столько пьют и такую гадость!

Мурманск, Полярный, Петсамо, Киркенес, Варде – и везде одно и то же! Наверное, я влил в себя больше спиртного, чем за всю предшествующую жизнь, как голова болит, дьявол!

Ночь, холод, снег и лед. Только скалы и лед. Все очень похоже на последний круг дантова ада. Кажется непонятным, как и чем тут вообще могут жить люди, очередной поселок, как правило на берегу, русская военная база среди этой пустыни воспринимается как сцена из фантастического романа про путешествие на Луну. Причем лед повсюду на суше, но вот море не замерзает. Приехав на очередную русскую базу, ждем, пока сопровождающие представят нас какому-то начальству, и, конечно, же сразу размещение и обед с водкой, а на следующий день экскурсия по кораблям. Стальные коробки у пирсов, как похожи они тут друг на друга! И слушаем еще один рассказ про подвиги русского флота, как они лихо били гансов, выметя их с моря поганой метлой.

Хотя, надо отметить, это действительно удалось им куда успешнее, чем хваленому британскому флоту! Я очень внимательно слушал рассказ Гущина, командира эсминца «Гремящий» – описание боев кажется мне вполне правдоподобным. Русские просто накормили немцев их же блюдом – неограниченной подводной войной, – да еще научились взаимодействию лодок с эсминцами, и это оказалось козырной картой в условиях полярной ночи, когда люфтваффе было почти выключено из игры. И отличительная черта русских – их абсолютная готовность идти до конца. Командуй я эскадрой, совершающей набег на вражеский конвой у чужого берега, то, наверное, дал бы команду на отход тотчас же, как счел бы, что противнику нанесен достаточный урон, – русские же имели разрешение отходить лишь после полного выполнения боевой задачи, уничтожения всего конвоя! «Ценность перевозимых врагом грузов, тем более в той конкретной обстановке, многократно превышала стоимость трех эсминцев». «Задача должна быть выполнена – любой ценой. Если сумел после остаться живым, хорошо. Если нет, что поделать, война». Русский говорил это абсолютно серьезно. Что это – большевистский фанатизм или азиатский фатализм? Однако же это принесло лучший результат, чем британская осторожность!

И никаких упоминаний про интересующую меня «очень большую подводную лодку». А у причалов в Полярном и Киркенесе стояли уже знакомые мне по справочнику Джейна лодки – «тип К», «Щ», еще в русском флоте числятся два подводных минных заградителя «Л», две средние лодки немецкого типа «С» и то ли шесть, то ли восемь малых субмарин «М». Всего, общим счетом, под два десятка. Плюс неизвестное число субмарин так называемой «Свободной Германии».

С командиром одной из них мы разговаривали в Полярном. Фридрих Карл Маркс – вот имя! – четко отвечал на все наши вопросы, заявив о своем добровольном переходе на сторону «свободогерманцев», после того как убедился, что «этот идиот ефрейтор нас всех погубит». Поскольку при разговоре не присутствовал никто из русских, приходится этому верить. Мы также осмотрели немецкую субмарину, U-376, согласно номеру на рубке. Ничего особенного. Единственно, поражала теснота. Как эти гансы умудрялись на таких лодках, тип VII, добираться до побережья Америки? У нас бы этот класс однозначно причислили к средним лодкам береговой обороны.

По утверждениям русских, в состав их флота еще входят бывшие U-601 и U-251, в настоящий момент находящиеся на позиции в море. Вы не боитесь, что они переметнутся назад с той же легкостью? Нет, во-первых, на каждой лодке есть и наши – политработники и контрразведчики, а во-вторых, экипажи субмарин заочно приговорены фюрером к расстрелу, так что им нечего надеяться на пощаду. Есть ли у них результаты? А как же, за ними числятся два потопленных транспорта. А кроме того, есть реальный случай, когда возле Нарвика немцы сами утопили свою лодку, приняв ее за «свободогерманскую».

Войны тут, в общем, и нет. По крайней мере зримых ее следов. После того, как русские продвинулись еще вперед, заняв Лаксэльв, выйдя к Порсангер-фиорду, гансы потеряли авиабазу Банак, расположенную там. Да и нет у них теперь на Севере значительных сил люфтваффе – в Мурманске и Полярном же у русских достаточно мощная авиация и хорошая ПВО. За время нашей поездки не было ни одной «воздушной тревоги», не только бомбежки, но и пролета разведчика. Сейчас на северном театре идет вялотекущая борьба за последнюю оставшуюся у немцев стратегическую коммуникацию – вывоз из Нарвика на юг шведской железной руды. Вялая – потому что транспорты там ходят редко и противника у русских просто нет.

Интересно, что весть о возможном прибытии из Германии линкора «Шарнхорст» с эскадрой русские воспринимают с явным оживлением. Хоть наверняка найдется кого топить. Это при том, что сами имеют здесь, повторяю, много меньшие военно-морские силы! Таков у них подъем боевого духа после недавних побед. И самое удивительное, что в чем-то они правы. Гансы имеют в Норвегии свою 11-ю флотилию субмарин, но не отмечено ни одного их появления в русской морской зоне, хотя лодки этой же флотилии, по разведданным, свободно выходят в Атлантику, доставляя немало проблем англичанам.

В Вадсо, Варде, Лаксэльве подлодок нет вообще. Там пока лишь передовые базы торпедных и сторожевых катеров, и обеспечивать действие оттуда чего-то более крупного просто не представляется возможным. Норвежское население ведет себя спокойно и к русским вполне лояльно. Свежая рыба на столе в изобилии. Я могу ошибаться, но потомки викингов показались мне на редкость спокойным народом, безразличным к тому, кто их захватит, кто ими правит, отдает приказы – немцы, русские, собственный король. И если русские после войны не захотят оттуда уходить? Кто вступится за целостность бедной Норвегии?

Позавчера прилетели в Архангельск. Ну и конечно, нас опять потащили на прием с угощением. А затем показали город. Оказывается, он стоял тут, когда на территорию Соединенных Штатов еще не вступила нога белого человека. Планировкой он показался мне похож на Нью-Йорк, так же разбросан на островах в дельте большой реки. И такие же бревенчатые дома и деревянные мостовые, наверное, были в Нью-Йорке на самой заре его существования. Мы быстро убежали вперед, а русские так и застряли, как в спячке. Еще один довод за то, что именно США по праву должны указывать путь всему миру.

Итак, последний пункт, Молотовск. Боже, как голова болит, если и сейчас начнут поить, не вынесу! Там русские года за три до войны решили сделать свою самую главную на Севере верфь и даже заложили сразу линкор. Но что-то у них не вышло, не все в мире делается по приказу комиссара и через большевистское «надо»! И вышло ли пока с той верфи что-то водоплавающее, истории неизвестно, тут у них еще Соломбальская верфь есть, которая в двадцатых годах строила очень неплохие лесовозы, так что различить что и откуда при извечной русской секретности?

Впрочем, полицейских сверхмер мы не заметили. Сопровождающие, конечно, были, и переводчики не все в составе делегации говорили по-русски, но никакой опеки тайной полиции на вид не ощущалось. А их «ФБР» – у русских это называется НКВД – на вид больше было озабоченных нашей безопасностью, чем недопущением нас куда-то. Нам показывали базы флота, аэродромы, береговые батареи. Ряды «харрикейнов» и «киттихоков» у взлетной полосы, полк торпедоносцев на британских «хэмпденах», бомбардировочные полки, осваивающие «бостоны», привезенные нашим конвоем, и несколько старых И-16 и ДБ-3, сохраняемых скорее как память о первом годе войны, чем как реальные боевые единицы. Мощь русских здесь в значительной мере лишь тень англо-американской военной мощи, во многом зависит от наших поставок. Хотя русские, это надо признать, научились воевать – в части оружия и техники они еще сильно уступают западной цивилизации.

Вот интересно, не напрасно потратилась казна США на заказ у корпорации… как голова болит, название забыл! Суть в том, что гребной вал для «Шеера» достался русским фактически за половину настоящей цены – изготовление и срочность оплатило большей частью наше правительство, исключительно затем, чтобы дать нам причину детально осмотреть русский судостроительный завод. И согласитесь, что при таком раскладе русским было бы просто неприлично нам отказать!

Город Молотовск мне не понравился. Еще хуже Архангельска, куча домов, в большинстве деревянных, под боком у завода, никакой цивилизации и культуры. Впрочем, таковы и все промышленные города в Штатах – по сути, местожительство рабочей силы возле фабричной проходной, обреченное умереть, когда производство перестанет быть рентабельным для владельцев. Сам же завод напомнил мне пресловутый Андерсонвиль[57] или такое же заведение у нацистов, если верить русской пропаганде – высокая стена с колючей проволокой поверх, вышки с прожекторами и вооруженными караульными, патрули с собаками, все время ходящие вдоль. Я не удивлюсь, если окажется, что решительно все, работающие здесь, осужденные преступники. И каждое утро, когда отворяются заводские ворота и в окнах зажигается желтый свет, по темной холодной улице идут стражи, выгоняют людей из этих унылых бараков, строят в колонны и организованно гонят к заводу, а вечером точно так же, как стадо, разводят по домам, где эти несчастные выпивают водку и ложатся спать до следующего рабочего дня, такого же, как ушедший. Образ жизни, не знающий нашей американской свободы самому выбирать свою судьбу, где всем правит чугунное «надо!», ради которого вы, если вам не повезло родиться русским, будете обязаны не задумываясь отдать свою жизнь. По крайней мере мне рассказывали про русских именно это. При том, что в своей повседневной деятельности они могут быть вполне эффективны, как рабочие муравьи в одном большом муравейнике.

Все маршируют рядами и колоннами – ни единого лишнего слова, как поставленное действо. Только подумав о разводе на работы, я увидел на улице бредущий к заводу строй, окруженный конвоирами с примкнутыми штыками и овчарками на поводках. Как нам разъяснили, это ведут пленных немцев, которых тут часто используют в качестве чернорабочих. За тем и стена вокруг завода, и патрули на улицах… Ну вы понимаете, чтобы не было беспорядков!

Мы сделали вид, что поверили. И пошли осматривать «Шеер». Он был пока на плаву, у стенки. Нас удивило, что в его экипаже кроме русских были и немцы – «Свободная Германия». Причем на борту корабля они пользовались всей свободой перемещения, не находясь под конвоем. И нам была предоставлена возможность поговорить с ними в специально освобожденной для такого случая кают-компании. Причем опять же без присутствия русских! Гансы держались немного скованно, хотя и охотно отвечали на наши вопросы. Но ничего нового, в сравнении с уже известной нам версией пленения «Шеера», они нам не сообщили.

Я вообще и по должности человек недоверчивый. И когда мне показывают как раз то, что я должен был бы увидеть, у меня это сразу вызывает стойку, как у охотничьей собаки на дичь! Потому, когда все члены нашей делегации уже готовы были возвращаться в ночлежку (назвать это место гостиницей у цивилизованного человека не повернется язык), именно я настоял, чтобы нам показали доки, где собственно будет происходить процесс установки нашего подарка на «Шеер».

И я увидел явную растерянность русских. Не раздражение, не страх разоблачения, а именно растерянность за причиненное неудобство. Ну если вам угодно, только ради вашей же безопасности наденьте это. Противогазы? Что за черт? Вы издеваетесь над нами, свободными американскими гражданами?

Часть завода оцеплена, причем русские солдаты не только в противогазах, а в полных противохимических костюмах. Тут же несколько санитарных машин. И еще люди, похоже, какое-то русское начальство среднего звена, и штатские, с завода, и офицеры. У них противогазы не надеты, но держат их явно наготове. Обстановка «контролируемой катастрофы», кто-то кому-то докладывает, кто-то напряженно вглядывается в сторону за оцеплением, кто-то бегает, ищет кого-то и всем явно не до нас. Без сомнения, что-то случилось, по приказу такого не сыграешь!

Мы воспользовались случаем и затесались в эту толпу. Задавая вопросы. Как я благодарил судьбу, что в свое время выучил русский язык, отчего и был выбран для этой миссии! Может быть, меня даже приняли за своего – если русские в толпе были из разных ведомств и не все знали друг друга в лицо! В общем, информация, когда нам изволили ответить, если свести все воедино, отсеяв русскую брань, была:

– Да лис полярный пришел. Рвануло. Не дай бог, ветер переменится, на нас полетит, тогда спасайся кто может. Живые там остались? Да, кого вынести успели. Противогазы? От этой гадости они лишь на короткое время помогают. После туши свет. А бес его знает, что там умники придумали. Точно известно лишь, что вдохнешь, сначала слезы и сопли, голова кружится, а после с копыт, и все! Чего в док «заряженной» поставили? А ты не знаешь, что в бортовые цистерны, если давление забортное не снять, снаружи доступа нет, потому заправка и слив этой химии только в доке. А черт его знает, отчего рвануло. Наверное, опять трубопровод разъело и самовоспламенилось, ну как тогда! Так потушили или нет? Пожар-то потушили, ребят жалко, но явно травит наружу. Пока все в море летит, ветер от нас, но если переменится… Да рассеяться успеет, далеко все же и завод большой! Ну-ну, а ты попробуй, может, жив и будешь, только легкие с кровью сплюешь. А которая цистерна рванула? Да первая левая, там и в прошлый раз клапаны под сомнением были. Ты что, на правом борту началось! А слить успели? Нет, только начали. Ой, мля, так ведь там остатки этой отравы, во всех цистернах, сейчас и они… Ну что, снова кому-то «девятым отсеком» быть? Отчего девятым… А ты в кабак зайди да попроси, чтобы тебе спели, сразу поймешь. Ну там в море было, когда без выбора – самим не спастись, так хоть чтобы остальные жили. Ну да, как в песне, и было: задраились в отсеке, заживо горели, химией дышали, но успели там все переключить и заблокировать что надо, чтобы лодка до базы дошла. А сейчас – нет, братва, я еще жить хочу! Да хоть под расстрел, и то легче, чем так вот. Ты ребят тех видел, в закрытых гробах хоронили? Нет, ну не могли умники придумать, чтобы углекислоту отработанную поглощать и кислород взамен. Но что-нибудь побезопаснее? А то все сразу – и едкое, и ядовитое, и горит! Не, по мне так лучше на обычной «щуке», чем на этом в море.

Да вы что, мистер, спятили? Отравитесь, а нам отвечать? Ах, сами хотите взглянуть. Хорошо, но только сначала скажите это своим, чтоб к нам без претензий. Сейчас наши пойдут, и вы присоединитесь, если охота, – вот только противогаз возьмите. Еще кто-нибудь, господа журналисты, хочет присоединиться? Никто? Ну и ладно.

Значит, так, мистер, помолчите, не мешайте! Дойдете и глянете, откуда травит, можно ли заделать и есть ли угроза взрыва соседних цистерн. Если можно, посмотрите, в каком состоянии клапаны, можно ли слить остаток в береговые емкости или лучше не трогать? И поосторожнее там…

Отошли. Вот он, док, впереди. Ближе подойти. В этой маске не видно почти ничего! Край осторожно оттягиваю. Воздух как воздух! Решительно срываю противогаз. Эй, русские, что за спектакль? Не люблю, когда из меня дурака…

От меня лишь отмахиваются, как от мухи. И идут вперед. Ну о'кей, мне туда и надо!

И тут… запах! Слезы, и дыхание перехватило. Так русские не лгали? Маску надеть не могу. Задыхаюсь!

Как сквозь вату слышу слова… Назад! Меня подхватывают под руки, натягивают противогаз, но дышать все равно нельзя. В госпиталь идиота… Может, повезет еще, живым!

И все. Занавес.

Через час

– Господа, вы все видели, что ваш коллега сам, не послушав нашего совета, пренебрег мерами защиты. Нет, он жив, в госпитале, и надеюсь, жить будет. Просто не надо подозревать ложь и игру там, где ее нет. Если ему было сказано.

Да, объект К-25, это большая подводная лодка с единым двигателем. Вошла в строй в этом году. Строилась под контролем не флота, а НКВД. Для движения под водой этой лодке не нужен кислород извне для работы машин, а продукты сгорания топлива эффективно поглощаются. Это сложные химические процессы… и к сожалению, не все они, как и применяемые материалы, безопасны для людей. Но, несмотря на имеющиеся трудности, подводная лодка К-25 боеспособна и позволила нам добиться определённых успехов на Северном фронте.

– Господа, это не для печати!

Немцы считают К-25 сверхоружием, пусть так и остаётся! И пусть приписывают ей даже те победы, которых у неё и не было. Включая линкор «Тирпиц», который торпедировала К-22, и сдался он К-22 и двум нашим эсминцам, а захвачен был доблестным Роял Нэви. Мы не возражали! Одно дело делаем! Борьба с фашизмом – общее дело объединённых наций!

Контр-адмирал Лазарев Михаил Петрович. Северодвинск

– Ну а если бы этот гусь противогаз не снял?

– Все было предусмотрено, Михаил Петрович, – отвечает Кириллов, – противогаз-то ему не абы какой дали! А тоже чуть подкрученный. Я больше боялся, что товарищ Сирый с системой перемудрил, вдруг не сработает?

– А что там могло не сработать? – удивляется наш мех. – Баллоны с «Черемухой», шланги и простенькая система дистанционного управления. Место известно, через которое идти. Ну а концентрации должно было и на толпу хватить. Согласно инструкции, на открытой местности летальный исход маловероятен. Ну если только у кого уже проблемы с сердцем или легкими. Значит, не повезло. Вас благодарить надо, что еще на этапе подготовки серьезно отнеслись.

– Так ведь не только под вас, – усмехается Кириллов, – Главное Управление лагерей еще тогда же и заинтересовалось, возможные бунты и беспорядки гасить. А химия там, в принципе, простая. Но вот ваши «артисты», честно признаюсь, даже я такого не ожидал!

Да, это что ж выходит, с нашей подачи в гулаге пресловутом кровавая гебня будет бедных невиноватых зеков «Черемухой» травить? Да уж, отец Кабани, вот и завертелась твоя мясокрутка… Вот только в невиновность многих лагерных сидельцев лично мне верится сейчас с большим трудом. Предатели, полицаи, бандеровцы, «лесные братья» и прочие там вилкаты, они никуда ведь не денутся? Да и уголовная мразь в такое время плодится как мухи в отхожем месте, думая, что война все спишет. Так что «Черемуха» – это как раз по ним, кто будет недоволен. И не насмерть же!

А вот с артистами – это да! В бытность мою в Питере, еще в далекие курсантские годы, приходилось мне захаживать не раз в одно интересное место, «Театр драматических импровизаций», на Юго-Западе, в ДК «Кировец». Главным там был Павел Павлович, три высших образования у человека: театральное, историческое и философское! Поработав главрежем в театрах по всему Союзу, он, вернувшись в Питер, основал театр, где развернулся со своим методом. И метод его был – актеру поверить! Не продумывать детально и ставить мизансцены, стоять там, поза такая, слова эти, и боже упаси хоть чуть отступить, то есть люди по сути куклы-марионетки в руках режиссера, а артистам закинуть в себя предлагаемые обстоятельства, где, когда, кто мы и прочее, так, что сам уже веришь, на уровне самогипноза. Дальше… себя отпустил и твори! Результат был сильный. Начнем с того, что спектакли одного названия в разные дни могли очень заметно отличаться по деталям. У артистов не запрещалась, а прямо приветствовалась «отсебятина», когда вот надо по ситуации сказать не совсем текст, а чуть добавить или убавить. А приспособляемость была невероятной. Помню случай, когда во время спектакля на сцену забежала кошка. Так ее, не останавливаясь, включили в действо так, что зрители даже ничего не поняли!

Еще у него было, для «своих»: такие этюды, когда сидят его артисты, сидят зрители, и – вот кто желает, прямо сейчас из зала задаст место и время, или кто, или просто диалог, а мои ребята, кто захочет, тут же сыграют! Смею заверить, в профессиональном театре вы такого не увидите. И ведь играли, получалось!

При том что сами не были профессионалами. Пал Палыч числился где-то лектором-методистом, другие все также днем работали, вечерами приходили играть. Исключительно для себя. В тот период плату за вход Палыч не брал принципиально, считая, что «духовные ценности продавать нельзя». Кто жил в Питере в конце восьмидесятых, на Юго-Западе, и имел случай бывать в ДК «Кировец», тот подтвердит. После, в девяностые, Палыч все же сделал свой театр профессиональным и перебрался куда-то в центр, но это уже другая история…

Я на сцене той не играл, но ходил туда не раз, имел друзей, да и с Пал Палычем имел честь быть знакомым очень хорошо. И о методе его представление имел достаточное. Конечно, у него на первых ролях те, кто в его школе не один год. Но ведь и нам требовалось все же не «Гамлета» сыграть, а по сути, самих себя. Моряков или заводских, собравшихся возле останков жуткой аварии. Просто поверить, забросить в себя и как бы ты себя вел, случись такое реально?

Естественно, выбрали не всех. О приезде штатовцев стало известно за два дня. И мы успели даже «репетицию» провести в том самом зале, где обычно махали кулаками. Небольшие нестыковки можно было списать на форс-мажор или незнание по уровню секретности. Ну а солдаты НКВД, которые парились в ОЗК и противогазах, вообще были безгласными статистами. Что дальше – видели сами.

Наивные все ж в это время люди, даже америкосы. Есть ведь уже микрофоны с проводами, однако всем вбито в голову, что если вы в комнате одни, то посторонних ушей нет. Это к беседе «корреспондентов» с немецкими «товарищами из Свободной Германии». Которые, товарищи то есть, были строжайше проинструктированы, что им сказать можно, а что категорически не рекомендуется. После прослушивания магнитофонной записи разговора в том помещении наедине товарищи поняли и прониклись.

Что же дальше-то будет? В сухом остатке… если утечет к фрицам. Сейчас ведь они к нашим берегам сунуться боятся, ну а как узнают, что мы в ремонте, да еще надолго?

А ничего не случится! Пока информация пройдет, мы уже из дока выйдем. Нет, конечно, подводному линкору за субмаринами гоняться по Баренцеву морю это не по чину. А испытывать новые торпеды на реальных целях? Да и без нас, на тех же эсминцах уже нормальная гидроакустика встанет, сами научатся лодки топить.

А если еще и «Шарнгорст» придет? И решится вылезти из норы, думая, что нас нет? Вот это будет добыча!

Берлин, Принц-Альбрехт-штрассе, 8.

30 декабря 1942 года

– Итак, штурмбанфюрер, я жду объяснений. Как научный эксперимент, исключительно важный для рейха, был сорван из-за вашей халатности, глупости и неумения командовать вверенным вам подразделением.

– Но, герр рейхсфюрер, все было сделано точно по приказу и согласно инструкции! Приказом прямо запрещалось наносить «жертвенным баранам» какие-либо увечья до момента… Потому мы не решались сначала применять оружие…

– Батальон СС не мог справиться с толпой евреев? Вас отправить на стажировку в Дахау или Освенцим, чтобы вас там научили, как усмирять бунт?

– Герр рейхсфюрер, они дрались как дьяволы. Взбесившиеся дьяволы с ломами, лопатами и кирками. А нам запрещено было стрелять.

– А зачем вы дали им лопаты и ломы?

– Но, герр рейхсфюрер, так было в плане… Который дал нам герр профессор.

– Это правда?

– Так точно, герр рейхсфюрер. Ритуал был разработан лично мной на основе подлинного манускрипта двенадцатого века, приписываемого придворному магу и астрологу императора Генриха Четвертого Гогенштауфена. Курган в центре, средоточие силы, и от него в форме свастики, четыре ветки жертвенных алтарей. Жертвы, пребывающие в полном здравии, должны умерщвляться в соответствии со знаками стихий. Первая четверть – сожжение, вторая – закапывание заживо, третья – утопление, четвертая – удушение. Это потребовало для подготовки определенного объема земляных работ.

– Благодарю, штурмбаннфюрер, и вы не могли придумать ничего лучше, как заставить это делать будущих жертв, которым абсолютно нечего терять? И вы дали им ломы и кирки?

– Но, герр рейхсфюрер, земля была твердой как камень! И мы так делали всегда! В России – и в гетто, и в партизанских деревнях. Смертники сами копали себе могилы, не доставляя нам неприятностей. Человеку свойственно до последнего момента надеяться, что все будет хорошо и его пощадят, чем решиться гарантированно поставить на карту свою жизнь. И опыт показывает, что пары вооруженных солдат достаточно, чтобы контролировать десяток таких землекопов. Да ведь и в этот раз было так же, герр рейхсфюрер!

– То есть?

– Так ведь взбесились не все! А лишь ничтожная часть. Из тысячи четырехсот сорока активно сопротивлялись двадцать восемь! Из остальных же большинство просто пытались бежать, а многие сразу упали наземь и лежали неподвижно. Некоторые хватались за лопаты, но бросали их при первом же окрике. А эти даже не думали скрыться, а лишь старались убить как можно больше…

– Ну и?

– Герр рейхсфюрер, я действовал предельно быстро и четко, по уставу. Выделил одну роту на усмирение активных бунтовщиков, вторая рота преследовала и сгоняла назад разбегающихся, третья рота контролировала территорию. И смею заметить, что последние две задачи были решены эффективно. Подавляющая часть стада была усмирена без эксцессов.

– То есть вы хотите сказать, что целая рота СС не могла справиться с двадцатью восемью заключенными, имевшими одни лишь ломы?

– Герр рейхсфюрер, они убили, ранили, искалечили сорок девять моих солдат! Пока мы, исполняя приказ, пытались скрутить их, сбить с ног прикладами. Тогда я понял, что дальнейшие попытки приведут лишь к еще большим потерям – и отдал приказ отойти, чтобы стрелять. А они гнались за нами и успели догнать еще семерых, прежде чем мы всех их прикончили! И докалывали штыками, для верности.

– Рота имела полную штатную численность?

– Так точно, герр рейхсфюрер!

– Тогда даже после потерь вас оставалось еще больше сотни. И вы мне рассказываете, как все убегали от вчетверо меньшего числа каких-то евреев с лопатами?

– Это были не совсем евреи, герр рейхсфюрер! Я уточнил в сопроводительных документах. Личность каждого из тех двадцати восьми установлена, вот список.

Шелест бумаг.

– Вы. На Восточный фронт. Рядовым. Пошел вон!

Капитан РККА Шпильман Алексей Павлович. Взят в плен под Брестом, в июле 1941.

Старший лейтенант РККА Коган Сергей Андреевич. Брест, июль 1941.

Старший лейтенант РККА Горохов Михаил Исаакович. Брест, июль 1941…

…и еще двадцать пять фамилий.

– Вы поняли, ЧТО произошло, профессор?

– Нет, герр рейхсфюрер. Как такое возможно? Сколько я помню, евреи вообще не должны быть взяты в плен, а расстреляны на месте.

– Профессор, позвольте поинтересоваться, вы идиот? Так раскиньте своими переученными мозгами! Если Он – то, что мы предполагаем, то ему и так известно о нас все. И наши военные планы, и о чем вы хотели орать ему с алтаря. Считаете, что более достойны, чем законные дети, так вот испытание. Двадцать восемь арийцев, пусть даже с примесью грязной еврейской крови, и сто шестьдесят самых чистокровных эсэсовцев. Врукопашную, чтобы было честно. И что? Мы провалили Его экзамен.

– А может, еще и нет, герр рейхсфюрер! Если он хотел сказать нам, что ему не нужны связанные жертвы на алтаре, а лишь павшие в бою? Или это был его вызов, вопрос: один на четверых, сумеете ли вы так? И тогда у нас есть спасение на фронте. Сражаться как берсерки, не щадя себя, не сдаваясь, не отступая, заливая кровью каждую пядь земли. Тогда мы станем ему интересны, иначе же он просто сметет нас, как рабов, возжелавших хозяйского места.

«Ты ошибался в деталях, старина Рудински, – подумал Гиммлер. – Выходит, что наш фюрер инстинктом почуял, к чему надо призывать! Но, боюсь, ты оказался прав в главном: Первая танковая армия капитулировала вчера».

– А все же, профессор, проведите ваш ритуал, чтобы узнать, чего он от нас хочет. Что мы теряем? «Барашков» не жалко, если надо, наловим еще. Просто любопытно, что покажет ваше «раскрепощенное сознание»?

«…И еще, арестовать и допросить коменданта лагеря. Выбить из него ответ: включение в список этих было его недосмотром, или он ощущал какое-то внушение, воздействие извне?»

Авантюра – это действие, заведомо рассчитанное на ошибку противника или ожидаемое благоприятное стечение обстоятельств.

Против слабого – часто оправдывается, экономя силы и время. Против сильного – обычно влечет катастрофу.

Берлин, рейхсканцелярия

– Ублюдки, недоноски! Морская болезнь оказалась заразной? Сдачи германской армии на поле боя не было со времен Иены! Но там против нас был сам великий Наполеон, а кому проиграли вы: азиатам, дикарям, славянским недочеловекам?

Я не потерплю у себя на службе глупцов и бездарностей! А тем более предателей! Чем объяснить, что вы покорили всю Европу, разбили большую часть этих же самых русских орд… и умудрились потерпеть позорное поражение от их жалких остатков? Вдруг воевать разучились или просто не захотели победить? Так изменникам у меня одна дорога – на эшафот!

Рейхсфюрер! Я приказываю вам провести самое тщательное расследование. Пусть СД проверит всех причастных на предмет лояльности. А заодно и верности национал-социалистической идее и чистоты арийской крови!

Я надеялся объявить германскому народу, что война на Востоке завершена еще в этом году. Такой рождественский подарок вы преподнесли рейху, в ответ на свои чины и награды, которыми я не скупился вас поощрять? Ну это легко исправить, касаемо чинов и наград. Как мне объяснить нации, что произошло? Шесть поражений подряд, и ни одной победы! Сначала Дитль в Норвегии, затем Линдеманн под Петербургом, еще Великие Луки и Демянск. Затем Паулюс. А теперь еще и Первая танковая?!

Вы, Манштейн! Я не забыл, как вы клялись, что всему виной нерешительность Паулюса, а вот вы принесете великую победу! Где эта победа, ничтожество? Вы бездарно погубили вверенные вам войска!

Вы, Клейст! Как получилось, что Первая танковая и Семнадцатая армии не получили своевременного приказа на отступление? Почему вы ждали, когда русские возьмут Ростов, и тогда лишь изволили проснуться? Мне за вас постоянно заниматься вашим делом? Тогда зачем нужны вы?

Вы, Йодль! А чем все это время был так занят ОКВ? Или вы решили, что рейху уже достаточно побед? Так я вас разочарую: побед слишком много не бывает, а вот у каждого поражения обязательно должны найтись виновные, которые ответят по всей строгости законов рейха!

Все остальные! Последние слова относятся ко всем вам! Я обещаю, что безнаказанным не останется никто в зависимости от степени вины каждого. Лучшие войска Германии, собранные для этого наступления, которое должно было стать последним, поставить точку в этой слишком уж затянувшейся войне… Кто ответит за их бессмысленную гибель?

Мне любопытно, кто-нибудь может сказать в свое оправдание хоть что-то? У вас есть для этого несколько минут, я слушаю. Время пошло!

– Мой фюрер, ответ в многочисленности русских орд. И в том, что они, оказывается, умеют учиться на своих ошибках. Очень многие фронтовые офицеры замечают, что война стала совсем другой. В то же время это было до самого последнего времени совсем не очевидно для высших штабов.

– То есть прежде всего для вас, Йодль? Или я ошибаюсь?

– Мой фюрер, все случилось слишком быстро. До самого недавнего времени они казались упорным, но неумелым противником. Особенно в наступлении. Даже события прошлой зимы под Москвой произошли по большей степени от рук «генерала Мороза». Даже обозначившийся успех они не сумели развить в победу, действуя медленно и несогласованно. Следствием этого была, с нашей стороны, явная недооценка их угроз. К тому же, как вы верно изволили заметить, настроение «за пять минут до победы» проявлялось отчетливо и на всех уровнях.

– Хотите сказать, что русские, потеряв половину обжитой территории, населения, войск и производственных мощностей, стали сильнее? Что за бред!

– Нет, мой фюрер. Я хочу сказать, что наши действия были абсолютно оправданны и принесли бы нам победу, имей мы против себя тех же русских, что год назад. Разберем подробно.

Все были уверены, что падение Сталинграда и наш прорыв за Волгу означают по сути конец войны. И казалось, что еще один батальон будет последней каплей. Взятый в том числе и из состава группы армий «А», поскольку ближе всего – можно перебросить в кратчайшие сроки. Это повлекло неоправданное ослабление наших флангов. В оправдание замечу, что низкая боеспособность румынских войск явилась полной неожиданностью, после того как они очень неплохо показали себя под Севастополем и Одессой.

Контрудар русских и временная изоляция Шестой армии? Еще один Демянск, который, как вы помните, в прошлом году завершился благополучно. Хотя разгром Шестой танковой дивизии явился крайне неприятным сюрпризом, но все решили, что русским просто повезло.

Мой фюрер, я абсолютно убежден, что русские прошлой зимы не выдержали бы деблокирующего наступления Гота! Их необычайно умелые действия в обороне и в последующем контрударе были полным откровением. Они не показывали такого еще никогда! Наш план был безупречен, при недостаточном количестве войск, чтобы держать сплошной фронт, но при своем преимуществе в подвижности и управляемости, необходимо контратаковать! Заменить щит сплошным движением клинка!

Этим же объясняется приказ, отданный Первой танковой армии. По тому же плану она должна была нанести удар на Сальск и дальше, через Котельниково, на Сталинград, усиливая удар Гота.

– По плану, предложенному вами, Манштейн?

– Так точно, мой фюрер! Но поскольку армия не успевала сосредоточиться, я согласился, чтобы она начала позже. Чтобы отвлечь часть русских сил, а в дальнейшем облегчить задачу нам, прорывающимся ей навстречу, из Сталинграда.

– Но вы не прорвались, а только погубили две первоклассные танковые дивизии! Почему приказ Первой танковой не был отменен?

– Но, мой фюрер, оставалась задача отвлечения русских! К тому же начертание линии фронта… Русские наступали вдоль железной дороги Сальск – Тихорецкая. В аналогичной ситуации даже поляки в эпизоде на Бзуре добились результата! Это было очень заманчиво – перерезать русским линию снабжения, нанести удар во фланг и тыл! Устроить русским еще один Харьков!

– Так отчего же не устроили, черт возьми?

– Русские оказались неожиданно стойки в обороне, мой фюрер! И наше наступление не было для них внезапным. Первая танковая все же продвигалась вперед, очень медленно, но продвигалась. И тут разразилась катастрофа на левом фланге группы армий «Б», русские пришли в движение и там! Никто не ожидал, что они так быстро захватят Воронеж и прорвутся до Ростова!

– Повторяю вопрос. Почему не был своевременно отдан приказ на отход Первой танковой?

– Такой приказ был отдан, мой фюрер. Двадцатого декабря.

– Манштейн немного неточен, мой фюрер! Приказ был отдан, но прежнего приказа о наступлении на Сальск он не отменял. В результате он мог быть истолкован как смена направление наступления, с Сальск – Сталинград на Сальск – Тихорецкая.

– Вы мерзавец, Йодль! Как, по-вашему, должен быть истолкован приказ?

– Мой фюрер, у меня есть радиограммы от Первой танковой, подтверждающие сказанное мной. И все могло бы еще быть по плану, но двадцать пятого капитулировала Шестая армия, что сразу освободило крупные силы русских под Сталинградом и дало им железнодорожный узел. В результате русским удалось не только остановить наше наступление на Сальск, но и глубоко охватить левый фланг армии. И в ответ на запросы по радио вы, Манштейн, отвечали: «Исполнять прежний приказ…» Наверное, вам за тысячу километров было видней, что более разумно: продолжать биться о русскую оборону или немедленно отходить на запад. В итоге Первая танковая оказалась окруженной в сальских степях, растратив горючее и боеприпасы. И вынуждена была сдаться… поскольку прорваться уже не могла.

– Манштейн, это так? Отвечайте!

– Мой фюрер, вероятно, командующий и штаб Первой танковой неправильно истолковали приказ!

– Да, мой фюрер, это еще не все. Также очень интересное произошло с Семнадцатой армией. Ей был отдан приказ на отступление… но не было четко указано, какие части отступают на Ростов, а какие – на Тамань. По крайней мере из текста нельзя это понять четко и однозначно. В итоге произошла путаница и неразбериха, потеря времени, а русские опять действовали на удивление быстро и четко. После их десанта в Анапу и Новороссийск было ясно, что на Тамани делать нечего. Однако приказ не был изменен, и в результате две горнострелковые дивизии вместо Тамани застряли на южном берегу Азовского моря, а наступающая на Ростов группировка имела явно недостаточно сил. Русские же опять нас опередили, и в настоящий момент Семнадцатая армия прижата к берегу, как англичане в Дюнкерке, с той лишь разницей, что ни одного порта на этом участке нет. Горючее, боеприпасы, провизия на исходе, русские господствуют в воздухе – боюсь, что в самом ближайшем времени… И все благодаря «гениальному» плану Манштейна!

– Манштейн, что можете сказать в свое оправдание?

– Мой фюрер, я… В своем плане я рассчитывал, как было верно сказано, на русских прошлого года, хорошо нам всем знакомых. Уверен, что против них все эти маленькие неточности были бы некритичны.

– В таком случае, Манштейн, помня о ваших прежних заслугах… Если ваше воинское умение годится лишь против «вчерашних» врагов, как вы выразились, вам нечего делать у меня на службе! Вот так… Что, вам не нравится, когда с вас срывают погоны и ордена? А мне еще больше не нравится, когда не исполняют клятв победить! В отставку без чина, мундира и пенсии! По сравнению с Редером это очень большая милость с моей стороны! Вон!.. Кто желает последовать его примеру? Рейхсфюрер, составьте список потенциальных предателей. И обязательно первыми номерами включите в него Паулюса, Дитля, Линдеманна, фон Макензена, Руоффа – всех в генеральском чине, имеющих наглость сдаться русским в плен. Отныне сдача в плен, независимо от обстоятельств, для офицерского состава приравнивается к измене… С заключением семей в концлагерь! И любой, кто отдаст такой преступный приказ, должен быть немедленно расстрелян по приказанию следующего по чину офицера, обязанного взять командование на себя! Рейхсфюрер! Я желаю распространить вашу идею с идейным воспитанием личного состава и на сухопутные силы. Отныне членство в национал-социалистической партии в войсках будет не только не приостановлено, но напротив, всячески приветствоваться! В каждую дивизию, полк, батальон назначить надежного офицера, ответственного за воспитание людей в подлинно арийском духе! С правом отменять приказ командира, такому духу не соответствующий. И приговаривать к немедленному расстрелу за трусость, малодушие, паникерство! Ни шагу назад! Армия, покорившая Европу, не должна бежать от азиатских орд, как бы многочисленны они ни были! Держать рубеж – пока не подойдут свежие войска! Вы хотите что-то сказать, Йодль?

– Мой фюрер, нам нечем закрыть брешь! От Воронежа и до моря у нас остались лишь тыловые, охранные, маршевые подразделения! Скорость продвижения русских там сдерживается лишь подтягиванием их тылов и налаживанием коммуникаций больше, чем нашим противодействием.

– Ну и что предлагаете, Йодль?

– Перебросить дивизии из резерва и из Европы. И – отступить. Ради сокращения линии фронта и удобства обороны. Занять оборонительный рубеж по линии Днепр – Припять. И… держаться, как в ту, Великую Войну.

– Вы идиот или предатель? Отдать врагу территорию, которую после придется снова завоевывать, проливая кровь наших солдат? Уж не хотите ли вы сказать, что нам придется перейти к обороне по всему фронту? А что будет дальше: измор, голод и капитуляция? Вы все, господа генералы, только и мечтаете об отступлении. Будь ваша воля, а не моя, вы и в прошлую зиму бежали бы от Москвы до Днепра, разве это не так? И кто тогда оказался прав, я или вы? Ни шагу назад – без приказа! Нечем обороняться. да хоть тыловых ставьте в строй! А также разбежавшихся румын, итальянцев и прочую шваль… ловите и вливайте пополнением в наши войска! Расстреливать на месте за малейшее проявление паникерства, за любую попытку самовольного отступления! Пусть встанут несокрушимыми бастионами, даже погибая, но замедлят, разобьют вал русского наступления! А через месяц подойдут свежие войска… и погонят русских назад. И я очень надеюсь, что «ошибок» с вашей стороны, господа, больше не будет!.. Нам надо сформировать и вооружить пятьдесят новых дивизий вместо потерянных. Я объявлю завтра тотальную мобилизацию, с полным переводом промышленности на военные рельсы. Это вас, господа, должна благодарить за это германская нация! Ставьте в строй французов, голландцев, поляков, обещайте им что угодно. После нашей победы лишь от нас будет зависеть – выполнять обещанное или нет! Вы просите войска… что ж, рейх даст вам и людей, и оружие против русских варваров! Или вы хотите впустить в Европу их орды, перед которыми померкнут ужасы вторжения страшных гуннов Аттилы?.. И я надеюсь, что никогда… слышите, никогда!.. не получу весть о поражении! Мы – сильнее. За нами – вся Европа. А что за русскими: жалкий огрызок их бывшей империи и дикая Сибирь?… Русские воюют американским оружием? После того как мы очистили флот от предателей, могу я надеяться, что моряки искупят свою вину перед рейхом? Чтоб ни один конвой не мог прийти в русский порт! Судьба Германии сейчас решается на Востоке. А значит, каждый наш корабль, находящийся не в Норвегии, находится не там, где должен быть. Рейхсфюрер, срочно усильте нашу северную эскадру. Завтра жду от вас подробного доклада, какие силы и средства вам требуются, какие меры нужны. Вы все, не обманите моих надежд!.. А с прочими я после разберусь…

Где-то под Варшавой

– Панове, слушайте последние указания Центра. Мобилизации во «вспомогательные охранные войска» не только не препятствовать, но по возможности вступать туда самим!

Спокойно, панове! Объясняю, зачем это нужно.

Кажется, Германия войну проиграла. И этот ефрейтор кончит так же, как Наполеон, пся крев! Что не несет для Жечи Посполитой ничего хорошего. Надеюсь, никто не забыл, что стало с нашей землей, с нашей государственностью после той войны, сто тридцать лет назад?

И если мы не хотим, чтобы нас снова разделили, мы должны начать действовать уже сейчас!

Что нужно для государства? Прежде всего армия. В этом мире уважают прежде всего силу, а значит, нужно быть сильным, чтобы о тебя не вытирали ноги. И гораздо выгоднее будет в критический момент иметь не разрозненные отряды в лесах, а дивизии, полки и батальоны, хорошо вооруженные и организованные со всем великолепием германской военной машины! Пусть германцы думают, что держат эту силу в руках, пусть даже занимают в этих полках все командные посты. В час «Х» приказы будут отдавать наши люди, ну а немцев нетрудно будет перебить.

Вы забыли, как начинал Пилсудский, панове? Точно так же, формировал «польский легион», сначала под австро-венгерским флагом! Но в день, когда Польша восстала из пепла, именно его легион стал основой Войска Польского! Вы считаете себя мудрее великого Юзефа, панове?

Тем более что воевать эти наши части будут против русских лесных бандитов. И помимо приобретения боевого опыта грех не воспользоваться случаем убавить число русского населения на «крессах всходних», которые по праву должны принадлежать нам! Вам ли не знать, как мала разница между повстанцем и мирным жителем во время смуты. И зачем различать, ведь если воевать мы будем под германским знаменем и именем фюрера, так он за все и ответит, а мы будем чисты, так что режьте, жгите, убивайте там всех: чем меньше там будет русского населения, тем больше вероятность, что эти земли в итоге отойдут возрожденной Польше, ну как в Силезии в двадцать первом.

А когда русские будут близко, придет тот час «Х». И мы, раньше прогнав побежденных германцев, провозгласим Жечь Посполитую, и в расширенных границах, панове! «Крессы всходние» принадлежат нам по праву границ тридцать девятого года – на Западе же никто не будет церемониться с побежденной Германией, а значит, у нас есть шанс прихватить в компенсацию наши древние земли до рек Одра и Нейсе! А может быть, и часть территории Румынии, как союзника Гитлера, тоже будет отдана нам. Жечь Посполита от можа до можа, господа! О чем мечтали наши деды!

Русские? А что они сделают, если на нашей стороне будут англичане и американцы? Сам Черчилль обещал это Сикорскому, а он передал мне, надеюсь, вы поверите нашему Верховному на шляхетское слово? Вы еще скажете, что русские осмелятся воевать с США и Англией, сказавших им решительное «нет»?

Белый орел расправляет крылья, панове! За фюрера и рейх – пока! За Великую Польшу – завтра!

Ура!

Маршал Петен. Выступление по радио, 30 декабря 1942 года

Французы! Соотечественники! Дети мои!

Фюрер германской нации Адольф Гитлер сделал мне предложение, от которого я не мог отказаться.

Всегда было так: один пашет землю, другой же носит меч. Так кем же мы, французы, хотим быть – рыцарем или крепостным сервом, сгибающим спину под кнутом?

Когда-то французы и германцы были одним народом, жили в одной державе. Фюрер сказал мне, что мечтает сделать так, как было в те легендарные времена. За последние семьдесят лет трижды на нашу землю приходила гроза ужасной войны. Неужели вы хотите, чтобы это продолжалось? Европа должна быть единой, объединенной в труде, богатстве, уважении к нашим традиционным ценностям. И так будет – весь европейский континент станет принадлежать нам, французам, как и германцам. Впрочем, всем известно, как процветающе живут в едином государстве пруссаки, баварцы, саксонцы, мекленбуржцы и многие другие национальности. Так почему бы и французам не присоединиться к этой дружной семье, раз нас туда приглашают?

Но фюрер сказал мне, что это доверие еще нужно заслужить. Ведь мы, французы, пока еще ничего не сделали для процветания этого уютного общеевропейского дома. В то время как представители всех германских наций щедро проливали свою кровь. Теперь настала наша очередь внести свой вклад. И фюрер пообещал мне, дал свое слово, что этот вклад не останется незамеченным!

Конечно, какое-то число наших храбрых мужчин не увидят нашей будущей мирной и счастливой жизни, погибнув за общее дело в далеких русских землях. Но их смерть не будет напрасной. Во имя установления нового мирового порядка, при котором будут счастливы все, кто это заслужил. «Французы, – сказал фюрер, – древний и культурный народ, в отличие от каких-то славян, они заслужили это место по праву».

Так примем ли мы руку дружбы, протянутую нам? Я позволил себе сказать «да» от лица всех французов. Потому что альтернатива тому – жизнь не господина, но подневольного раба… «Отказ, – сказал фюрер, – будет равнозначен объявлению себя врагом рейха. Что повлечет самый жестокий оккупационный режим, с ужасным террором, неисчислимые бедствия, голод, разруху, неизбежные беспорядки, подавляемые железной рукой. И жертв, горя, крови, слез – будет много больше».

И в новой, объединенной Европе, с ее чистыми городами и фермами, абсолютным порядком, торжеством великой культуры, науки и искусства… не будет нас. Или мы будем, на положении чернорабочих, ночующих в хлеву со скотом, если позволят хозяева. Вы этого хотите, французы?

Наш девиз: труд, семья, отечество! Труд с усердием, во благо нашей новой Семьи. И не жалеть пролить кровь за наше новое Отечество. Служить ему с оружием в руках – великая честь! Кто думает иначе, тому придется служить, сгибая спину под кнутом.

За Францию – виват!

(Дальше музыка. Звучит песня.)

Война – бесчеловечна,

Насколько грустное и ужасное это зрелище!

давайте больше не будем слушать о ненависти,

Восславим труд.

Сохраним уверенность

В нашей новой судьбе,

Ведь Петен – это Франция,

А Франция – это Петен!

как повторяет нам твой голос,

Чтобы объединить нас:

«Французы, поднимите голову,

Давайте смотреть в будущее!

Мы, размахивая полотнищем

Бессмертного знамени,

В золоте твоих маршальских звезд

Видим сияние неба

Ты боролся непрестанно

Ради общего блага.

Все говорят с восхищением

О герое Вердена.

Посвятив нам свою жизнь,

Свой гениальный ум и свою веру,

Ты спасаешь Родину

во второй раз

Маршал, мы здесь!

Перед тобой, спаситель Франции!

Мы клянемся, твои сыновья,

Служить и следовать за тобой.

Маршал, мы здесь!

Ты вернул нам надежду.

Родина возродится!

Маршал, маршал, мы здесь…[58]

Контр-адмирал Лазарев Михаил Петрович. Северодвинск

С наступившим Новым годом, товарищи! С новым, 1943-м, годом!

Зал столовой, украшенный еловыми ветками, вместил весь экипаж «Воронежа». Кроме наших, присутствовали научные светила, Анечка, Кириллов – ну как же без него! – и Котельников с Видяевым, прибывшие буквально вчера на К-22, вставшей к стенке завода. Все посвященные в Тайну… для прочих же, флотских, заводских и «младших научных», было выделено другое помещение. Причем девушки, танцы, музыка и даже настоящая большая елка в углу находились именно там. Но спорить с «жандармом» было бесполезно.

– Исключительно при соблюдении «сухого закона». Или… у кого-то язык развяжется, а мне замечание от Лаврентия Палыча? В городе сейчас иностранцев полно… нам неприятности не нужны!

Кто забыл, в НКВД последовательно три степени наказания: замечание, предупреждение, расстрел. А упомянутые иностранцы – моряки с «девятнадцатого» конвоя, заканчивающего разгрузку и собирающегося в обратный путь. Причем мы были причиной этого столпотворения, очистив Север от кригсмарине. Если PQ-17 и PQ-18 состояли из тридцати пяти транспортов каждый, то этот включал в себя шестьдесят семь! В Мурманском и Архангельском портах была такая толчея, что часть судов поставили к причалам здесь, в Молотовске. И мало того что их экипажи сходили на берег, доставляя массу забот особистам, так еще и в заводе стояли два англичанина и американец, якобы потребовавшие срочного ремонта. НКВД, правда, бдило, после той истории с пойманным «фотографом» все «союзники» перемещались по территории, так же как и пленные фрицы, исключительно под конвоем.

Что везли к нам в таком количестве? Не оружие. Даже в истории, когда-то бывшей нам родной, к осени сорок второго СССР обеспечивал себя вооружением почти полностью. Везли бензин, масло и прочие ГСМ – так как один лишь Бакинский нефтеперерабатывающий не обеспечивал всего нужного армии объема. Везли автотранспорт, ну тут без комментариев, тягаться в этом с Америкой тогда никто не мог. Еще рельсы и паровозы… Кто помнит, что БАМ начали строить еще перед войной, но после сняли пути с уже построенного участка на нужды фронта? Еще продовольствие. Сухпай: консервы, сгущенка, сахар, для армии и населения освобождаемых территорий. Взрывчатка и порох – поскольку большинство заводов были на Украине, и с эвакуацией еще не развернули прежний объем.

И, в отличие от той, нашей истории, очень много промышленного оборудования не по ленд-лизу, а купленного за золото. Ради того, чтобы перестать быть зависимыми от «союзников» в поставках всего вышеперечисленного и быстрее восстановить нашу промышленную мощь. Здесь Сталинградский тракторный и танковый завод так и не был занят немцами, в его цехах продолжали ремонтировать боевые машины, идущие прямо на передовую. Теперь же надо было вывести его производство на прежний объем, но эвакуированные станки СТЗ давно уже работали на Урале, и значит, надо было чем-то их заменить. А ведь был еще и Ленинград, восстановивший наконец надежную связь с Большой Землей, а теперь еще и Харьков! Я знаю обо всем этом: поскольку наших привлекали как консультантов-историков, сравнивая картину из того мира с этим.

Случилось то, чего боялся Черчилль, – американский грузопоток заметно сместился в сторону СССР. Теперь ожидается, что конвои будут приходить ежемесячно, а в перспективе и трижды за два месяца. И если то, что у нас писали про английского борова, правда, то он сейчас мечтает сам построить новый «Тирпиц» и подарить его Адольфу, вернув положение прошлого лета. Или пропустить на север немецких французов, что вернее. А «Шарнгорст» должен прийти в январе. И тоже, наверное, будет работать пугалом.

Положение на фронте в сравнении с покинутым нами временем помню хорошо, так как буквально час назад Саныч отмечал на своей карте. С севера на юг:

Ленинград – вышли примерно на линию Витебской железки и Пулковского меридиана. Красное Село, Пушкин, Гатчина пока еще у немцев, так что дальнейшие события ожидаются. Тем более что информация о реально проведенной операции по снятию блокады в январе сорок четвертого предков весьма заинтересовала, в том числе и в плане переброса войск на Ораниенбаумский плацдарм и нанесения оттуда главного удара. Надо полагать, мешает лед… Или помогает, была же по нему зимняя дорога на Кронштадт, на Лавенсари, на тот же Ораниенбаум. Посмотрим.

Освобождены Новгород и Старая Русса, после ликвидации Демянского котла. Фронт проходит возле станции Дно. А за ней – уже Псков!

Ржевский выступ полностью ликвидирован. Но на смоленском направлении пока затишье. Перед грозой?

Фронт на участке Ливны – Ворошиловград примерно соответствует нашей реальности, но на 2 февраля следующего года. И дело тут не только в опережении графика, но и в том, что немецких дивизий, которые остановили наше движение тогда, сейчас на фронте нет. Семнадцатая и Первая танковая армии так и не сумели вырваться с Кавказа. А свежие, из Европы, еще не подвезли.

От Ворошиловграда фронт идет точно по меридиану, на Таганрог. Дальше – Азовское море. Семнадцатой армии очень не повезло. Ее дивизии, прижатые к берегу между Ейском и Азовом, обескровленные несколькими неудачными попытками прорваться через Ростов, капитулировали вчера. Тем, кого зажали южнее Приморско-Ахтарской, улыбнулась удача. Часть личного состава удалось вывезти на десантных баржах в Крым. Спасли их без техники, потому что лед, намерзший у берега, держал лишь пеших.

Тамань и Темрюк – наши. Воздушной битвы на Кубани еще не случилось. Хотя боюсь, что она будет в те же сроки, весной сорок третьего, но над Керченским проливом. По крайней мере разведка доносит о перемещении в Крым значительных сил люфтваффе.

Короче, Германия потеряла полсотни дивизий… и каких! И чтобы восстановить, прибегает к эрзац-мерам. Сначала прибалты, затем поляки, теперь еще и французы. Вот уж попали, бедные лягушатники, на похмелье в чужом пиру. А ведь если из речи Петена, успевшей попасть в газеты, взять лишь суть, то получится, что Адольф просто потребовал: «если вы мне сейчас дадите свое пушечное мясо, в расходный материал, то я пока не буду устраивать вам зверство с оккупацией». Ну а всякое там насчет будущего равноправия и общеевропейского дома это еще где-нибудь когда-нибудь будем посмотреть. Еще Бисмарк говорил, что для договора всегда нужны двое, наездник и осел, причем первым непременно должна быть Германия. А Петен никогда не был бойцом, несмотря на репутацию «героя Вердена». Его кредо было отсидеться в стороне, пока немцы, англичане, русские друг друга бьют. Себя сохранить, когда война кончится. Не отсиделся.

Первым успел в ответ прокукарекать де Голль. Что-то типа:

Соотечественники! Правительство изменников вновь пошло на сговор с врагом. Германия призывает Францию присоединиться к ней в несправедливой борьбе против свободных стран мира. Она пытается обмануть французский народ обещаниями дружбы и равноправия, угрожает жестокой расправой в случае отказа.

Не верьте им! Это акт отчаяния!

Поражение Германии неминуемо. Это абсолютно ясно как ей самой, так и ее противникам. Две лучшие немецкие армии были недавно окружены в Советском Союзе и бесславно сложили оружие. Американские и английские войска ведут наступление в Северной Африке. Немецкий флот терпит поражение за поражением на севере.

Я, генерал де Голль, призываю французских офицеров и солдат не сражаться на стороне врага. Французы, воюющие за Германию, предают Францию. Недалек тот день, когда Франция вновь будет свободна, но предатели-французы понесут заслуженную кару наравне с захватчиками-немцами!

Нас упомянул… и то приятно! Ответ же товарища Сталина, прочитанный по радио, был более сдержан. Иосиф Виссарионович скромно так поинтересовался, значит ли из сказанного, что Франция Виши официально объявляет войну СССР? И понимает ли Петен, что без этого все французы, служащие в гитлеровской армии, будут считаться советским командованием за бандитов, не находящихся под защитой международного права, а значит, в плен их брать не будут? Если же война между Виши и СССР объявлена, то, по договоренности между союзниками, это автоматически означает войну со всеми державами антигитлеровской коалиции и признание Франции враждебной стороной, с которой после войны будет поступлено соответственно. Ответа Петена пока не последовало.

Хотя какой тут может быть ответ? Если и в самом деле сюда придут «Дюнкерк», «Страсбург», «Алжир». Если английский боров их пропустит. Эх, мечта подводника – утопить вражеский линкор! А то «Тирпиц» на К-22 записали. Так «Шарнхорст» еще где-то там прячется. А если вылезет наперехват конвоя, соблазнившись? Давно нас в море нет. Вдруг фрицы обнаглеют?

Так скоро будем! Кончается наш «отдых». Работы завершены, обещанная неделя отдыха настоящего, с занятием людей по минимуму – вот юмор, с первого по седьмое января! – и выходим из дока. Затем на полигон, все проверим, торпеды новые отстреляем – и здравствуй, Полярный! Это на случай, если «Шарнхорст» все ж вылезет на перехват PQ-20, который ждем в конце января. Или еще кто на Севере появится…

Хотя даже и в эту неделю забот хватит. Зачем Котельников пришел? Проконтролировать, как идет модернизация «Катюш» его дивизиона, К-2 и К-3. И привел К-22 за тем же. На лодки ставятся «Алькоры», новые гидролокаторы, сделанные уже с учетом привнесенного нами, еще полуопытные, полусерийные образцы, фактически ручной сборки, но на голову выше прежних «Драконов», как день и ночь! А также «Буси», ну про них уже говорилось. Приборы управления торпедной стрельбой. И еще кое-что по мелочи, касаемо оборудования. Но, в отличие от К-2 и К-3, экипаж видяевской «Катюши» этой «Буси» пока даже не видел! Ну значит, снова мы в помощь.

Котельников, кстати, очень разозлился, узнав, что кое-кто из подчиненных ему командиров лодок отнесся к новой технике без должного энтузиазма. Вызвал, провел накачку. На возражения «да проще без нее, ненадежно еще, непривычно» дал ответ: привыкайте! А что ненадежно, так зачем вас подключили, как раз, чтобы вы товарищам ученым и конструкторам все указали, чтобы они могли исправить! Короче, на полигоне лично каждого проверю!

В общем, жизнь идет по расписанию. А мы скоро уйдем в море, чтобы ни одна вражеская сво… нос из порта высунуть не посмела. Может, удастся «Шарнхорст» на переходе поймать?

А народ как-то незаметно перетекает в танцзал с елкой и музыкой. Особенно молодые. Все съели, выпили, закусили. Мне тоже, что ли, туда? Или к себе на квартиру. Спать хочется уже.

– О чем задумались, Михаил Петрович, – спрашивает Анечка, незаметно пристроившаяся рядом. – Печальный вы какой-то, будто и не праздник совсем.

– Год прошел, – отвечаю. – И мы все постарели. Сижу, смотрю и завидую молодым лейтенантам.

– Повзрослели, – отвечает Аня. – Папа у меня в Новый год именно так говорил. Мы всегда его отмечали, с елкой. Даже когда это запрещено было, как религиозный праздник. Так мы просто тихо собирались втроем, и вместе сидели. И папа говорил: вот мы и стали на год взрослей.

Удивляюсь, затем вспоминаю, что было такое, в начале тридцатых. А вновь разрешили праздник и елку, странно слышать, в тридцать седьмом! Или в тридцать шестом, точно не помню. Но нерабочим праздником 1 января в СССР стало лишь в конце сороковых. А про Рождество говорить стали уже в перестройку.

– А при чем тут религия? – говорю. – К Рождеству этот день отношение имеет не больше, чем день зимнего солнцестояния. Просто день этапный, когда надо взглянуть на отрезок прожитой жизни и наметить следующую цель. Свою, личную цель на этот период. Как же без этого?

– А если нет цели? – спрашивает Аня. – Вы, Михаил Петрович, в море уйдете завтра или через неделю. А меня, дядя Саша сказал, не пустят больше на фронт. Папа у меня очень добрым был. И мама… светлой, солнечной, так про нее говорили. За что их убили фашисты проклятые? Я себе поклялась, что в ответ сотню их убью. А сделала – пятеро в Минске, ну если двух полицаев считать, семнадцать в кафе, а потом тридцать два в отряде – едва половина.

– И еще двадцать один, – напоминаю. – Или Александр Михайлович ошибся?

– Те не в счет. Может, их не насмерть. В госпитале отлежатся… и снова будут наших убивать!

– А дальше? Вот если бы довела счет до ста. После что?

– Убили бы меня, – отвечает она серьезно. – Смеяться будете, Михаил Петрович, но я там просила, Бога или судьбу, дай мне счет свести, а после делай что хочешь!

И ведь вижу, не шутит! Решила так. Красивая, молодая, ей бы детей рожать, а не свою жизнь отдавать за полсотни каких-то фрицев! И что мне с этим делать?

– Завтра вместо работы ты у меня кино будешь смотреть. Про зори тихие. Скоро его у вас на экранах будут показывать. Сам товарищ Сталин одобрил… но ты раньше увидишь. Про то фильм, что нельзя вам, женщинам, убивать и умирать. Если такое случается, значит, мы, мужики, вас от того не охранили. Или совсем конец настал… чего, слава богу, нет.

– А вы много фашистов убили, Михаил Петрович?

– Считай! Вот только уговоримся об оружии. Когда снайпер на спуск нажимает или я лодку в атаку вывожу и приказываю торпедами залп, разница ведь лишь в количестве стреляющего железа? Два крейсера тяжелых, штатный экипаж по тысяча шестьсот, а в реальности обычно больше. «Лютцов», недолинкор, тысяча сто. Два крейсера легких, по девятьсот. Эсминцы, девять штук, по триста. Подводные лодки, двенадцать штук, по полсотни, зато отборных, знаешь, сколько моряка-подводника учить надо? Эскортная мелочь, шесть штук, считай по сотне команды. Да еще три тысячи пехоты на войсковом транспорте. Восемь транспортов обычных. Сколько там утопло, даже примерно не знаю. Еще «Шеер», тысяча сто в плен, так до конца войны, дай бог, половина доживет. Туда же и лодку, «U-251». «Тирпиц» били при нашем непосредственном участии. Всего считаем: четырнадцать тысяч одних лишь утопших. Даже поровну на весь экипаж «Воронежа» выходит больше чем по сотне. Так что если тебе полсотни не хватает, для очистки совести, я тебе охотно от себя уступлю. Мне не жалко, мы еще утопим. Ну а про освобожденный благодаря этому Север и изменившийся по нашей информации ход войны я вообще пока промолчу!

«А ведь и верно, – подумал я, – говорят, мы проигрывали, потому что у немцев был опыт войны? Но кто помнит, что и вермахт в самом начале отнюдь не блистал!.. Как в 1936-м в Рейнскую зону они войска вводили и один их батальон заблудился… С полицией искали! В Австрию вступали… тридцать процентов техники по пути вышло из строя без всякой войны? Польша, на начало – “такой пехоты, как в 1914-м, мы и близко не имеем”, “на передовой пулеметы не стреляют, боясь себя обнаружить”, “командиры не умели управлять танковыми соединениями”. Опыт на двадцать второе июня? Давай посчитаем!

Польша – воевали месяц. Первого октября все закончилось. Дания и Норвегия – участвовал не весь вермахт, а несколько дивизий, три месяца. Хотя в принципе все уже было решено в самый первый день, за Нарвик долго бодались. Франция, великая и могучая, европейский гегемон? Странную войну не считаем. Что она дала реальному боевому опыту? С 10 мая тоже, считай, по июль – три месяца. Ну и Югославия с Грецией – два неполных месяца, апрель-май сорок первого, и тоже не весь вермахт, а меньшая часть. И сколько выйдет в итоге? Даже если сложить Норвегию с Францией, что неверно, там времена перекрывались… и то выходит девять месяцев!

И это весь их довоенный опыт? При том, что и у нас были Хасан, Халхин-Гол, финская? Да и “освободительный поход” на Западную Украину и Белоруссию и ввод войск в шпротские республики, вполне можно с их Австрией и Чехословакией сравнить? Плюс еще “интернациональный долг” в Китае и Испании. Там немногие были, зато спецы: летчики, танкисты. А в сумме-то выходит почти одинаково!

Мысли мои подтверждаются тем, что немцам у нас было плохо воевать зимой. Ну не было у них ничего подобного в Европе! Не успели научиться.

Но тогда – опыт войны с 22 июня 1941 года, скажем, по 19 ноября 1942-го. В сравнении с немецким довоенным это абсолютно несравнимая вещь! И отчего мы не могли им воспользоваться: что настолько тупее немцев?

Ответ очевиден: большие потери. Когда наши потери больше, чем у противника, – это означает еще и худшую учебу. Слишком многие погибали, прежде чем успевали полученный опыт применить или передать дальше. Но тогда любое знание, позволившее снизить наши потери, даст эффект по нарастающей! Чем больше у нас будет выживать опытных бойцов и командиров, тем быстрее пойдет накопление опыта. Тот же устав сорок четвертого, БУ-44, “написанный кровью”, – время сосчитайте! Для него ведь надо было информацию собрать, обработать, сколько за это время наших погибло? А если от нас сразу готовый рецепт, плюс большее число выживших, которые, кстати, и обучаться новому будут лучше? Эффект будет нелинейным, с положительной обратной связью! И ведь время и возможность учиться были!»

Читал про Сталинград:

С тем же хладнокровием, которое отличало его отказ ввести в бой сибирские резервные дивизии, пока исход битвы под Москвой не стал очевидным, Жуков свел посылаемые 62-й армии подкрепления до минимума. За два критических месяца – с 1 сентября по 1 ноября – только пять дивизий были переправлены через Волгу – едва достаточно для покрытия потерь. Однако в этот же самый период из призывников, новой материальной части, кадрового костяка из опытных офицеров и закаленных младших командиров было сформировано 27 новых стрелковых дивизий и 19 танковых бригад. Все они были сосредоточены в районе между Поворино и Саратовом, где завершили учебно-боевую подготовку, а затем некоторые из них были на непродолжительный срок переброшены на центральный участок фронта для приобретения боевого опыта. Таким образом, в то время как немецкое командование постепенно изматывало и обескровливало все свои дивизии, Красная Армия создавала мощные резервы.

Сентябрь-октябрь, то есть учили уже по нашему Уставу! Тут мне возразят, что, ну вот, прочел некто книжку по истории восточных единоборств и может опоясываться черным поясом? А я отвечу: а будет разница, учиться по трактату самого Фунакоши[59] или методом тыка – «так, пацаны, вот этот приемчик во вчерашней драке с зареченскими себя оправдал, срочно осваиваем его»?

Вот пример: мы ни в коем разе не летчики. Но того, что нашлось у Саныча из чисто военной литературы – воспоминания Кожедуба, Покрышкина, Захарова, Скоморохова, плюс игра Ил-2, с комментариями и обсуждениями из инета, плюс информация по персоналиям, плюс умение предков[60] – все это дало просто убойный результат! Тут, правда, еще оргвопрос сыграл свою положительную роль – в ВВС были такие в/ч, как ЗАПы, запасные авиаполки, где отрабатывали не первичное обучение, а именно тактику, боевое применение – и все пополнение на фронт проходило через них. Да и обычные авиачасти, выводясь с фронта на пополнение или переобучение на новую технику, контактировали с ЗАПами очень плотно, а если еще учесть эффект от снижения потерь, о котором я уже сказал? И еще добавить тот факт, что люфтваффе к зиме было готово гораздо хуже наших. Как-то Саныч вспоминал про мемуары ихнего Хартманна, сколько вою там было именно про это! Да и в воспоминаниях наших тоже было, что зимой активность немецкой авиации заметно снижалась, а вот у нас такого нет! Так что во всех последних событиях на фронте с авиаподдержкой фрицам очень не повезло. Вот весной будет аналог «битвы на Кубани», только в другом месте, но и наши к тому времени опыт наберут и на новую технику переучатся. Знаю это от Саныча, которого все ж привлекают как консультанта, что на фронте Ла-5 практически вытеснили ЛаГГи из боевых частей. А на подходе уже Як-3, «истребитель истребителей», который в нашей истории появился лишь летом сорок четвертого, и улучшенный Ла, нечто среднее между «пятеркой ФН» и «седьмым». Там с мотором некоторые проблемы, но задача поставлена твердо, информация передана и будут к лету такие вот «лучшие советские истребители Отечественной войны», с улучшенной аэродинамикой, металлическим крылом, форсированным мотором с непосредственным впрыском и автоматом управления.

Компьютеры, что мы передали в Москву, активно используют «товарищи ученые» в рамках некоего «межведомственного вычислительного центра», под вывеской НКВД. Знаю об этом, поскольку математические методы для них и написание программ на Делфи обеспечивали наши «студенты» из экипажа. Именно так – поскольку у нас в команде оказалось целых восемь студентов-заочников разных технических вузов. Да и здесь, в Молотовске, Доллежаль, помня о прежней своей деятельности, нагружал наших расчетом турбокомпрессоров к авиадвигателям. В нашей истории в это время эта задача была решена лишь в США, которые свои самолеты с таким оборудованием даже англичанам не поставляли! Знаю, что на наших компах считали тепловой режим и что-то еще с этим связанное, для мотора ВК-107. Встал на наши истребители Як лишь в сорок четвертом, но так до конца и страдал от перегрева. Однако Як-9У с ним разгонялся до семисот! А ведь знаю я далеко не все, что наши сейчас внедряют или уже успели внедрить.

Хотя Серега Сирый воет, что у него забрали младшего лейтенанта, из мичманов переаттестованного, Кострова, лучшего из старшин команд. Он оказался еще и одним из тех самых студентов, выпускной курс Института стали и сплавов. Вдруг выяснилось, что его знания позарез необходимы в Челябинске, где на громадном заводе с символическим именем «танкоград» налаживают производство чего-то сильно похожего на Т-54. У них возникли проблемы с литьем полусферических башен, так наш Костров в дополнение к уже переданной туда литературе якобы может очень помочь им. Обещали, правда, после вернуть человека обратно. А кем его пока заменить?

Что у нас с танками, подробно я не знаю. Но вот видел в газете на фото. Снято явно на фронте, под Сталинградом, что-то очень похожее на самоход, СУ-85 или уже СУ-100, которых точно в нашей истории не было в сорок втором! А уж «барбосы», очень похожи на АСУ-57. С пушкой семьдесят шесть, если на той же машине длинноствольная пятьдесят семь, противотанковая. Это будет называться «Оса». Я не раз видел здесь, в Северодвинске, где они по уставу входят в штат охраняющего нас полка НКВД. За каким чертом – неясно, фашистского десанта с бронетехникой ждут?

Судя по карте, в январе-феврале фронт будет у Днепропетровска. А за ним Запорожье, а дальше Никополь, из-за которого в нашей истории была очень упорная битва, поскольку там марганец. Вот почему в сорок четвертом качество немецкой брони резко упало, никеля или марганца им не хватило. Эх, надо было у того же мичмана Кострова спросить! Но если немцы и того, и другого лишатся… что будет? Массой компенсировать, что там у них было в линейке: неужели «Маусы» на фронт пойдут, из расчета один за три «королевских тигра» или четыре «тигра» обычных? Точно, сюжет будет из компигры про мир танков, был там, кажется, такой?

А вот если Князя у нас заберут, не дай бог! Что-то часто к нему стали бумаги приходить с подписью самого Бурденко или еще кого-то из медицинских светил. И не только по поводу пенициллина. У доктора на компе оказалось ни более ни менее как «Опыт советской медицины в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов, в 35 томах»! Издан научным коллективом, в 1949–1955 годов, размер четыре гига, все вопросы чрезвычайно подробно. Первый том: «Хирургия… (раны, обморожения, ожоги). Второй: «Общие вопросы военно-полевой хирургии: гнилостная инфекция, анаэробная инфекция, столбняк, остеомиелит». Третий: «Общие вопросы военно-полевой хирургии: сепсис, инородные тела, кровотечение, переливание крови, шок, обезболивание. Ну и так далее до тридцать пятого! Как это восприняли предки! Ну тут без комментариев.

И, кстати, решили вопрос с принтером. Сначала додумались до листа самой обыкновенной фотобумаги, прижатого к экрану ноута. Одиночные кадры так действительно выходят быстрей, но когда текста много, нормально работает обычная фотосъемка, ФЭД на штативе, жестко закрепленный и наведенный на резкость, успевай лишь щелкать. «Фотокор» дает лучшие результаты, но возни с пластинками больше. Головной боли нам это лишь прибавило. Ведь Лаврентий Палыч, да и сам Сталин, наслышанные уже, что ноуты и компы сдохнут лет через десять, наверняка прикажут всю информацию с них переснять на пленку и бумагу. Ну будем решать эту проблему по мере ее поступления.

В общем, вся история этого мира сделала поворот оверштаг, с выходом на новый курс. И никак уже невозможно повернуть назад. Может, и в самом деле, тот сон был вещим… и война здесь кончится 9 июля 1944 года?

– Михаил Петрович!? Что с вами?

Анечка трогает меня за руку.

– Ну простите меня! Не буду больше об этом. Просто – год войны, и еще год. А что дальше…

– А дальше жить будем, – говорю я. – Нам жить, чтоб те гады сдохли. И нам не мешали. Жить и радоваться. Нельзя все время об одной войне. Себя сожжешь изнутри. Надо, чтобы было здесь – хорошее, доброе, чистое. Когда знаешь, за что воюешь, что защищаешь, тогда и в бой не страшно совсем.

– А если я не сумела? – тихо спрашивает Аня. – И дома нашего, на Плуталова, нет больше, фугас фашистский попал?

– Война кончится, – отвечаю. – И что, жить будет не надо? То, что мы делаем здесь, на ход ее еще больше влияет, чем утопленные нами фрицы. И не будет нам спокойной жизни, не надейся! Но это завтра! А пока, как командир, приказываю вам быть веселой и отдыхать! На елку посмотреть хотите, танцевать под музыку – пожалуйста! Идите, там офицеров, тьфу, командиров много, каждый будет вам рад!

– А вы, Михаил Петрович? Вы куда?

– Домой, наверное…

Я оглядываюсь. Ну ничего себе! В зале никого уже нет, мы одни. Дверь приоткрыта, доносится мелодия. А слова-то знакомые!

Ночь коротка, спят облака,

И лежит у меня на ладони, незнакомая ваша рука.

После тревог спит городок,

Я услышал мелодию вальса и сюда заглянул на часок.

– Михаил Петрович, а можно… Подарите мне этот вечер новогодний. Как в фильме, что вы мне показывали тогда, «Карнавальная ночь».

– Танцевать не умею, – отвечаю. – Вальсу не обучался.

Не рассказывать же ей про дерганье и обнимание дискотек восьмидесятых!

– Это совсем просто. Вот встаньте, Михаил Петрович. Руку мне на талию. И раз-два-три.

Платье у Ани, как у актрисы Гурченко в том фильме, с узкой талией и очень пышной длинной юбкой. Когда кружится, то подол вздувается зонтом. А волосы не убраны в прическу, а свободно распущены по плечам, но так ей даже больше идет.

– У вас просто отлично получается, Михаил Петрович! Пойдем?

– Идем.

И мы под ручку направляемся к открытой двери, из-за которой слышится уже другая музыка. Те самые слова, про пять минут!

Альбер Марсель. Эскадрилья «Нормандия»

– Я все сказал. И решения не изменю. Даже если этот трус и маразматик Петен официально объявит войну вашей стране. Мы прибыли сюда по инициативе не Виши, а «Сражающейся Франции». И для нас законная власть – не Петен, а де Голль.

– Не спешите, господин лейтенант. Известно ли вам, что во Франции формируется эскадра «Лотарингия» в составе люфтваффе? И очень может быть, завтра на фронте вы встретитесь в воздушном бою с теми, кого знали лично. И даже больше – считали своим другом. Как вы поступите тогда?

Учтите, что в уставе советских ВВС основой всего считается выполнение боевой задачи. То есть не просто полет над линией фронта с джентльменской дуэлью, как в ту, прошлую, войну, а прикрытие своих войск или бомбардировщиков. Когда уклонение от боя недопустимо, враг прорвется и ударит по тем, кого вы должны защищать.

И как вы поступите, если будете точно знать, что против вас, в «мессершмитте», участвует в бою ваш друг? Вполне возможно, хороший человек, искренне верящий в «новую Европу» и место в ней Франции, обещанное фюрером? И вам никак нельзя будет с ним разойтись… или вы, или он? Но если вы проиграете, погибнут наши, понадеявшиеся на вашу защиту?

Вы можете сейчас отказаться. И вас тогда просто вернут в Англию, в распоряжение «Сражающейся Франции». И пусть уже они решают с вами эту проблему.

Так какой будет ваш ответ?

«А какой мой ответ? Самое смешное, и страшное, что русский абсолютно прав. Я действительно знаю очень многих в бывших французских ВВС, и если эта “Лотарингия” попадет на русский фронт, там наверняка найдутся те, кто мне знаком. Причем я вполне мог быть среди них.

Если бы не видел своими глазами мирных жителей, расстрелянных с воздуха на шоссе под Аррасом.

Дорога была запружена, толпа людей, повозки, машины. И восемь «мессершмиттов» крутились над ней, заходя на штурмовку. А нас было двое, я и суб-лейтенант д'Аркуа. Мы успели сбить одного немца, но остальные занялись нами всерьез. Д’Аркуа почти сразу был сбит и не выпрыгнул, сгорел вместе с «девуатином». А я сумел все же свалить еще одного, прежде чем сбили меня. Нельзя одному драться сразу с семерыми.

И немцы стреляли по мне, болтавшемуся под куполом парашюта. Меня спасло лишь то, что высота была мала. А когда я приземлился, то меня едва не подняли на вилы, чуть не забили палками. Я кричал, что свой, француз, но меня не слушали. И тут «мессера» снова зашли в атаку, они видели мой парашют на земле и хотели меня убить. Очередь сразила крестьянина с вилами, который только что кричал мне в лицо «убийца», и еще двоих. А я каким-то чудом оказался цел, наверное, потому, что меня прикрыли телами. Еще большим чудом было то, что рядом оказался придорожный кювет. Я бросился туда, а немцы заходили на это место раз за разом и стреляли. Да когда же у них кончатся патроны?

А когда они наконец улетели и я поднял голову, то увидел, что вокруг меня на дороге и в поле лежат тела. Мужчины, женщины, дети. Кого-то убивали на бегу, кто-то пытался залечь, но на открытом месте это не спасало от огня сверху.

Я этого не забуду и не прощу. Когда Петен объявил перемирие, то есть капитуляцию, а де Голль призвал к себе всех, кто не трус, у меня не было сомнений.

Вот только де Голль оказался по сути тем же, что и Петен. В первые дни в Англии мое будущее казалось определенным. Пусть Франция оккупирована. Но французская армия жива и сражается, мы вернемся! Значит, будем пока летать с английских аэродромов, на английских самолетах. За Францию… и в бой! Если бы все было так просто!

Петен капитулировал, надеясь «сохранить Францию, пока другие сражаются». Де Голль бежал в Англию, в надежде «сохранить тех, кто с ним, пока другие сражаются», и стать первым, когда Петена скинут. Может быть, он был и прав, говоря, что «англичане стремятся использовать нас как расходный материал, чтобы сберечь своих». Но как понять, когда твоих же товарищей, французов, бежавших в Англию от наци, по его приказу хватают прямо на улице Лондона и везут в тайный застенок, где подвергают гестаповским пыткам, выбивая признание в работе на британскую разведку? Причем в этой роли мог оказаться любой из нас, желающий действительно сражаться, а не сидеть в ожидании конца войны?

Я солдат, а не политик. И хочу воевать с наци. Чтобы все было по-честному. А на всем европейском континенте с Гитлером так воюют сейчас одни лишь русские. Значит, и мой путь с ними».

Тот же день. Штаб-квартира Аненербе

– Итак, герр профессор, вам нечего добавить?

– Все в докладе, герр рейхсфюрер. Ритуал на этот раз был проведен без помех. Исключительно евреи, из варшавского гетто, ни одного русского, тщательно проверили. И нам явилась некая фигура в рогатом шлеме, с горящими глазами и огненным хлыстом в руке. Правда, описания разнятся, некоторые лишь голос слышали или видели невнятный силуэт. И эта сущность обещала нам помощь, но в обмен на большее количество крови, смерти наших врагов!

– И всё?

– Всё.

– Я уточняю вопрос. Вы ссылались на некий манускрипт придворного мага императора Генриха Четвертого Гогенштауфена. А вам известно, что Генрих Четвертый был дьяволопоклонником? Так, если ваше действо не было просто наркотическим бредом, то кого вы вызвали на самом деле?

– Но, герр рейхсфюрер, в те времена так часто называли всех, кто не христиане!

– Нет. Свидетельства сохранились, что этот император устраивал именно черные мессы! Вы знали об этом?

– М-м-м… Герр рейхсфюрер, а какая по сути разница? Не тот поможет, так этот…

– Вы идиот? Молите Бога, чтобы это был лишь мухоморный бред! Этот поможет, но вот что он потребует взамен? Нам надписи перебивать на пряжках на «Тоффель митт унс»? И если уж речь зашла о привлечении сил сверхъестественных, вы знаете, что происходит сейчас в рейхскомиссарианте Украины?

– Еще одно вмешательство?

– Пока нет. Всего лишь Кох, среди прочих мер борьбы с вконец обнаглевшими партизанами повелел всем русским священникам призывать народ к повиновению и молиться за здравие фюрера. А священники в большинстве или сразу побежали к партизанам в лес, или приняли мученическую смерть за веру. Причем наши солдаты в каком-то русском селе, приводя в исполнение приговор, якобы распяли священника на стене храма, приколотив гвоздями вниз головой, и орали при этом, что твой бог не поможет, наш дьявол сильнее – обычный солдатский юмор. Может даже, вся эта история вымысел. Но русская пропаганда ее подхватила! А Сталин отчего-то вдруг принял у себя Патриарха их Церкви, отменил все гонения на нее, и теперь попы с коммунистами лучшие друзья. И никто не знает, что с этим делать. Истреблять священников на всей занятой нами территории и жечь храмы – гарантированно получим тысячи новых партизан. А русские на фронте дерутся уже с бешеным фанатизмом. Мне докладывали, что, несмотря на все старания большевиков, очень многие русские солдаты носят крестики. Вам напомнить Испанию, где одна из сторон активно истребляла веру… и чем это кончилось для той стороны?

– Я-я-я не-е-е…

– Все очень просто, профессор. Если все сказанное вами лишь бред, так зачем вы мне нужны? А если, к вашему горю, это не бред, то вы умудрились восстановить против рейха еще и христианского Бога. В обмен на обещания его антипода, для которого все его адепты не более чем разменная монета. И что мне с вами теперь делать? Может быть, в лучших традициях того самого двенадцатого века сжечь всех вас на костре? Всего лишь жизни десятка шарлатанов, если вы не виновны… и спасение рейха, если я прав?

Москва, Кремль. 1 января 1943 года

– Итак, Борис Михайлович, что скажете? Можно уже подвести итог того, что вышло. И каковы будут наши ближайшие планы. Жаль, что товарища Василевского с нами нет, но он самый подробный доклад прислал.

– Начнем с того, Иосиф Виссарионович, что огромную, если не решающую, роль сыграла психология. Следствием ее явились ошибки командования противника на всех уровнях, до самого высшего. Говоря по-шахматному, игра шла не в стиле Капабланки, «от позиции», абстрагируясь от игрока, а в стиле Алехина, когда учет характера противника является одним из определяющих факторов.

– Интересно. Читая сводки с фронта, даже я временами ощущал, что немцы играют с нами в поддавки. Продолжайте.

– Решающим было то, что немцы считали себя сильнейшим игроком. Охотником, ну а всех прочих – дичью, которая может доставить охотнику известные хлопоты, но все равно попадет на вертел. Это в известной мере было оправдано, даже событиями прошлой зимы. Нам не удалось тогда уничтожить котел под Демянском. А наше наступление под Харьковом кончилось катастрофой. Теперь же, прорвавшись к Сталинграду, немцы считали себя стоящими в двух шагах от победы.

Отдельные неудачи воспринимались именно как таковые. Наш прорыв 26 октября? Так же как Тихвин сорок первого. Естественная реакция, увеличить нажим на «ключевую точку». В германской армии принципу концентрации сил всегда уделялось огромное внимание. Быть максимально сильным там и тогда, где решается судьба сражения и войны, за счет ослабления на второстепенных участках, где противник не решится, не посмеет. Это объясняет тот факт, что немцы бросили в Сталинград дополнительные по сравнению с той реальностью силы. Причем не единовременно, это было бы для нас гораздо опаснее, во-первых, резкое изменение баланса, во-вторых, эти силы пришли бы издалека, с пассивного участка фронта, например Вторая танковая армия из-под Орла. Вместо этого, к нашему счастью, Паулюс забирал «еще один батальон, еще один полк» из того, что было под рукой, в его непосредственном подчинении. Так в городе оказались Двадцать вторая танковая дивизия, главный немецкий мобильный резерв в той истории, и несколько дивизий с ближайших флангов, передав свои участки румынам. Но из-за ввода по частям эффект от дополнительных немецких сил не был заметен.

Кстати, там было все же не полмиллиона. А чуть больше четырехсот тысяч. Определить точно, на момент окружения, сейчас не представляется возможным, но думаю, что четыреста десять – четыреста двадцать будет истинной оценкой.

Наше окружение, прошедшее почти как в той истории? Еще один сверх-Демянск, именно так и воспринятый поначалу самим Гитлером. Но решающими деталями, «дьявол ведь в мелочах», оказались полученные нами от потомков сведения о немецких складах в ближайшем тылу сталинградской группировки. Случайность, что в экипаже подлодки оказался сталинградец, увлекающийся военной историей. А у него нашлась информация буквально по дивизиям и дням. Мы сумели этим воспользоваться, оставив Паулюса без половины запасов. Тут, правда, очень кстати оказался полк новейших Ту-2, боюсь, что «пешки» с этим справиться не смогли бы.

Вторым ключевым моментом были сведения о прибытии Шестой танковой дивизии, будущей сильнейшей фигурой немцев в сражении той истории. В результате Четвертому кавкорпусу была заранее поставлена задача не просто занять Котельниково, а играть на опережение именно против нее. Для чего товарищ Шапкин загодя получил усиление, которое мы сумели перебросить: две танковые бригады, «катюши», артиллерию. Разгром 6 тд был в известной степени удачей, но даже задача-минимум, нанесение ей большого урона и удержание нами позиций на реке Аксай, которые немцам вряд ли удалось бы прорвать с ходу, однозначно исключала бы из игры их южный кулак и принуждала бить с севера, где их уже ждали.

Сильный оборонительный рубеж уже делал прорыв группировки Гота крайне маловероятным. Можно предположить, что самый худший для нас вариант был бы много предпочтительнее случившегося в той истории. А вот потери немцев – больше. Также, зная о случившемся там, мы были готовы к «Малому Сатурну» – нанести удар на участке итальянцев.

И вот на это сильнейшим образом наложилась психология! Очень трудно быстро перестроиться с позиции «охотник» на позицию «дичь», от «мы в двух шагах от победы» до «как-нибудь спастись с меньшими потерями». Не был должным образом оценен разгром Шестой танковой дивизии. А решение Гота наступать с силами, явно недостаточными для реально стоявшей перед ним задачи было чистой авантюрой. Но ведь именно авантюры так часто удавались в прошлом, против неповоротливого, неумелого противника! Конечная цель была: не спасти что можно, а «исправить положение». И положа руку на сердце скажу: против нас в сорок первом это могло бы и пройти!

Наш правый фланг пришел в движение. До этого момента обстановка не отличалась от той истории кардинально. Изменения начались, когда мы заняли Тацинскую и Морозовск, а у немцев уже не было подвижных соединений, чтобы это парировать. И наши танковые и мехкорпуса не растратили людей, технику, боеприпасы и моторесурс в этих боях, а сохранили потенциал для дальнейшего броска.

Еще одним изменением были бригады тяжелых минометов, придаваемые подивизионно передовым отрядам. Если в той истории гарнизоны станций Лиски, Кантемировская и других железнодорожных узлов могли длительное время обороняться даже в нашем окружении, то здесь удавалось очень быстро подавить их сопротивление, все же сто шестьдесят и двести сорок – это не батареи 76-миллиметровых ЗиС-3, бывших там основным нашим средством огневой поддержки. Итог – железная дорога на Ростов оказалась в наших руках в гораздо более короткий срок. И немцы не успели серьезно ее разрушить!

Также теперь уже мы рискнули сыграть в «а противник не посмеет», наступая от Котельниково на Сальск. Тут сыграло роль именно отсутствие «тумана войны». Мы знали, что у группы «Б» на севере подвижных частей уже нет, а группа «А» прикована к Кавказу и без приказа фюрера не решится бросить на Сальск значительные силы. Тем более что 23 тд у нее уже изъяли. Тут тоже могло удасться или нет. Но вот мы успели раньше, не было в Сальске укрепрайона и больших сил.

Затем вышла задержка. Оборона Сальска… От штурмующих его с запада частей Семнадцатой армии. Честно говоря, тут все оказалось под вопросом. Но стратегически нам чрезвычайно важно было оттянуть у немцев силы и время, пока наши войска как раз в это время решительно нацелились на Ростов.

Взятие Ростова, что произошло 22 декабря, было делом предрешенным. Не было у немцев «валентных» дивизий – после прошлогоднего приказа фюрера «ни шагу назад» командование группы «А» не могло по своей воле бросить что-то на север, а прибытие частей из рейха – это длительный процесс. Тут критичным было, удастся ли нам не просто дотянуться до Ростова, а сделать это достаточными силами, сохранившими боевой потенциал. Здесь снимаю шапку перед нашими тыловиками, сумевшими в кратчайший срок обеспечить движение по железной дороге от Воронежа. И ремонтными подразделениями, позволившими сохранять достаточно высокую боеспособность танковых частей. Ну тут нам очень помог опыт «Марса», и даже без помощи потомков. Также за нас сыграл тот факт, что по пути нам не пришлось прорывать сильно укрепленные рубежи, а значит, не требовалось и чрезмерного расхода боеприпасов. Основная задача была именно транспорт, а вот тут железнодорожники оказались на высоте!

И вот лишь 21 декабря, вместо 28-го в той истории, фюрер соизволил наконец отдать Первой танковой приказ на отход. Но опять же, вместо того чтобы пытаться быстро проскочить по железной дороге на Тихорецкую и дальше к Ростову, при этом развитии ситуации, скорее всего, возле Ростова завязались бы упорные бои, взять город им вряд ли удалось бы, но вот прорваться хотя бы частью сил на запад у немцев получилось бы. Но вместо этого Первая танковая усилила нажим на Сальск, тратя топливо и боеприпасы. Это было уже явно глупостью. Несколько дней предыдущих боев должны были бы показать немцам, что Сальск – крепкий орешек. Но «мы же победители, без пяти минут»! Целых двое суток командование Первой танковой не сумело осознать смену ролей, что в конечном счете оказалось фатальным. Ростов был взят. Причем первые дни мы поспешно готовились к его обороне, ожидая подхода опомнившейся наконец Первой танковой.

Что показательно, имело место уже не непонимание ситуации высшим немецким командованием, а его полная неготовность к такому развитию событий. Если верить потомкам, то в их истории такая реакция немцев на резкое и непредсказуемое изменение обстановки в конце войны будет характерной. В нашем же случае имела место потеря управления группы армий «А». Семнадцатая армия, до того наступавшая на Сальск с запада, начала отход без всякого взаимодействия с Первой танковой, не передав ей свой участок. Также отданный Семнадцатой приказ на отход был непонятен. Каким конкретно соединениям отходить к Ростову, а каким на Тамань? Вернее, в первоначальном варианте приказа, как выяснилось, находящимся севернее предписывалось идти на юг, а «южным» к Ростову! Это при том, что часть сил была связана арьегардными боями с нашим Северо-Кавказским фронтом, успевшим захватить плацдармы уже по северную сторону Большого Кавказского хребта, а часть была задействована в боях за Новороссийск. Результат – немцы оказались слабы и там, и там. Им не хватило сил прорваться у Ростова, но и на Тамани они потерпели поражение. Тут большую роль сыграл еще успех нашего десанта в Анапу и Южную Озерейку.

Альтернативным ходом событий была бы, при правильной игре «за немцев», битва под Ростовом. И уход таманской группировки за «голубую линию», при неудаче нашего десанта. 24–25 декабря это было еще возможно.

Пока же, с 25 по 30 декабря развернулась битва в Сальских степях. По сути, нашим единственным противником там была Первая танковая, в то время как Семнадцатая армия думала лишь о своем спасении. Взаимодействие отсутствовало совсем. Уже 24 декабря стало ясно, что серьезной угрозы Ростову нет, что позволило нам продвинуться вперед, заняв Тихорецкую, в условиях развала тыла группы армий «А». А 25 декабря части Второй гвардейской армии, наступающей от Тихорецкой – Ростова, установили локтевую связь с Двадцать восьмой армией, ведущей бой за Сальск.

В итоге, Первая танковая была охвачена еще и с запада, а на тылы ее 29 декабря вышла конно-механизированная группа Закавказского фронта. И это оказалось решающим, 30 декабря немцы, оставшись практически без горючего и боеприпасов, сложили оружие. Лишь отдельным подразделениям удалось прорваться к Азовскому побережью, присоединившись к частям Семнадцатой армии.

А вот капитуляция Паулюса была в известной степени случайностью! Тут сыграли роль и поражение группы Гота и более сокрушительное и раннее, чем в той истории, взятие нами Ростова, с отдалением линии фронта и потерей даже теоретической надежды на спасение, и более успешная борьба с воздушным мостом, приведшая к его прекращению в более ранние сроки. И наши тактические успехи в Сталинграде немцев не оставляли в покое, медленно, но верно отжимали от Волги, имея целью прежде всего освободить железнодорожную линию. И обращение нашей пропаганды в первую очередь на румын, где действие ее было весьма успешным. Разложение румынских частей в котле приняло масштаб катастрофы. Они полностью потеряли боеспособность. И даже присвоение Паулюсу звание фельдмаршала, с негласным приказом покончить жизнь самоубийством при угрозе попадания в плен. Альтернативным вариантом, при правильной игре немцев, было продержаться до десятых чисел января. На большее у них физически не хватало запасов. Но конец был очевиден… и немцы сломались. Хотя могли бы сломаться еще на неделю позже.

В то же время оставшийся нерастраченным потенциал Воронежского и Юго-Западного фронтов позволил «выстрелить» заготовленные планы Острогожско-Россошанской и Воронежско-Касторненской операций, являющихся по сути «кальками» с одноименных операций в мире потомков. Поскольку мы имели про них лишь общие описания, а также знание, что это возможно, – весьма важный момент. В результате Второй венгерской армии нанесено тяжелое поражение. Линия фронта на сегодня почти соответствует той, что в мире «Рассвета» была на конец января. Есть явные перспективы для операции «Скачок», которая там привела к освобождению Курска, Изюма, Купянска и неудачному для нас броску на Харьков и Днепропетровск.

Итак, во всех событиях за нас играли: послезнание потомков, а оттого получение даже тактической информации и игра «на опережение», со знанием ближайших ходов противника. Психологическая неготовность противника, думавшего о наступлении, когда надо было переходить к активной обороне. И даже такой факт, как наше преимущество в воздухе вследствие лучшей готовности наших ВВС к действиям зимой.

Что играло против нас? Отсутствие дальнейшего послезнания… история свернула уже на другой путь, дальнейшие события во многом не будут иметь аналогов из мира «Рассвета». Войска устали, понесли потери и, главное, растратили боеприпасы. За месяц они истратили то количество, которое у потомков ушло лишь к концу января. Что самое скверное, задействованы почти все стратегические резервы. Потому, как ни заманчива мысль о широком броске на Украину, пока об этом придется забыть. Также прежде всего отсутствие боеприпасов сдерживает наши операции под Ленинградом и Псковом.

Однако же следует заметить: противник, в сравнении с миром «Рассвета», понес потери намного более тяжелые. И прежде всего не в отношении территории, которую мы и там заняли бы месяцем позже, как в живой силе и технике, которые нечем заменить. Даже с уточнением численности сталинградской группировки, немцы потеряли за последние два месяца на фронте от Печенги до Тамани полсотни ветеранских дивизий, и это без учета румын и итальянцев! И на южном крыле у них пока нет сформировавшейся линии фронта, дыра еще не закрыта.

Считаю, что если в той истории мы сумели в дальнейшем наступлении удержать Курск, Изюм, Купянск, то теперь мы достаточно сильны, чтобы выиграть бой за Днепропетровск и Харьков. Тем более что немцам придется рассчитывать лишь на танковый корпус СС, но не на Первую танковую, которой у них теперь нет.

Возможно, удастся продвинуться дальше до Полтавы, Богодухова. А также взять Сталино и Мариуполь. Но это – предел для зимней кампании. Взгляните на карту.

И готовиться к лету. Я очень внимательно изучил Устав, переданный нам потомками. По сути, очень многие его положения известны и сейчас. И даже больше, входили в директивы Ставки. Беда не в незнании принципов, а в их неисполнении, недостаточной обученности, неумении применять.

Я закончил, Иосиф Виссарионович!

– Что ж, Борис Михайлович, дисциплина и неумение учиться это очень серьезно. Но ведь мы умеем бороться с недисциплинированностью, не так ли?

Указ Президиума Верховного Совета СССР от 03.01.1943 г. (выдержки)

1. В связи с построением социализма в СССР, прекращением существования в нем эксплуататорских классов, возложением священной обязанности защиты социалистического Отечества на весь советский народ с 15 января 1943 года переименовать Рабоче-Крестьянскую Красную Армию (РККА) в Советскую Армию (СА). Переименовать Рабоче-Крестьянский Красный Флот (РККФ) в Военно-морской флот (ВМФ).

2. В целях сохранения исторических традиций, преемственности славной российской военной истории ввести определение «офицер» вместо «красный командир» для всего командного состава армии и флота. Упразднить звания «красноармеец» и «краснофлотец» с заменой их званиями «рядовой» и «матрос» соответственно. Ввести новые знаки различия военнослужащих (погоны – подробное описание смотри в приложении).

3. В целях повышения дисциплины и ответственности в период с 3 января по 1 февраля 1943 года провести переаттестацию командного состава. Переаттестация проводится:

– Фронтовой уровень – Указом Президиума Верховного Совета.

– Армейский уровень – приказом командующего фронтом или уполномоченного им лица, при условии прохождения ими аттестации.

– Корпусной уровень – приказом командующего армией или уполномоченного им лица, при условии прохождения ими аттестации.

– Дивизионный уровень – приказом командующего корпусом, при условии прохождения им аттестации.

– Ниже дивизионного – приказом командира дивизии, при условии прохождения им аттестации.

Офицеров, отличившихся в боях, выделяющихся хорошей подготовкой, инициативой, надлежит аттестовать званием на одно выше. Офицеров, показавших плохую подготовку, недисциплинированность, отсутствие инициативы, надлежит аттестовать званием на одно ниже.

4. В целях установления полного единоначалия и повышения эффективности командования и управления войсковыми соединениями с 15 января 1943 года упразднить институт военных комиссаров в Советской Армии и Флоте. Освободить от занимаемых должностей комиссаров частей, соединений, штабов, военно-учебных заведений, центральных и главных управлений НКО и других учреждений СА, а также политруков подразделений и назначить их заместителями соответствующих командиров (начальников) по политической части.

Командирам соединений и военным советам армий решительно выдвигать подготовленных и грамотных в военном отношении политработников на командные должности, особенно в звене – командир роты, командир батальона.

5. В случае неповиновения или открытого недовольства понижаемыми на ступень немедленно передавать их для разбирательства в особые отделы воинских частей. Решительно пресекать любые разговоры о «возврате старых времен», проводя среди личного состава соответствующую разъяснительную работу. Объяснять, что в современных условиях главной задачей Вооруженных Сил СССР является защита советского народа и советского государства от внешнего врага. В то же время задача подавления эксплуататорских классов внутри страны утратила актуальность как решенная.

‹…›

8. Для исторической преемственности и сохранения традиций разрешить военнослужащим СА и ВМФ носить награды: Знак отличия Святого Георгия (Георгиевский крест) и орден Святой Анны, «За боевые заслуги», вместе с наградами СССР. Порядок ношения упомянутых орденов смотри в приложении.

‹…›

Председатель НКО СССР И. В. Сталин

Где-то в Польше

Нет, панове, я не партизан, боже упаси. Не политик и не герой. А просто маленький человек. Тихо жил, никого не трогал, никому не мешал.

Как всякий поляк, не люблю русских. И немцев тоже. Но совершенно не собираюсь воевать за «от можа до можа». Потому что жизнь, она одна. А живется мне сейчас не то чтобы хорошо, но и не плохо. Кому-то гораздо хуже.

Всегда мечтал немного разбогатеть. Стать не магнатом, но хотя бы принадлежать к среднему классу, опоре общества, оплоту порядка. Заиметь свою лавочку и жить в покое и достатке. Не купаться в роскоши, но и не нуждаться ни в чем. И чтобы вышколенная полиция охраняла меня от воров и грабителей, а блестящая и непобедимая армия – от внешних врагов, тех же немцев и русских.

Чем жил сейчас? Делал небольшой гешефт. Война, не война, а спрос всегда рождает предложение. Нет, ни в коем случае не еврей, вы что? Просто в гетто сейчас можно совсем задешево прикупить очень ценные вещи – антиквариат, золото. И продать… есть у меня знакомые на «черном рынке» и даже в комендатуре.

Да, патриот. Поскольку герр гауптвахмайстер Брюнер дерет комиссионные совершенно без всякой совести! И постоянно грозит упрятать меня в тюрьму. И бегая по делам, все время приходится считать, сколько осталось до комендантского часа. А когда партизаны кого-нибудь пристрелят или взорвут, приходится сидеть дома безвылазно, чтобы не попасть в облаву! Когда немцев прогонят, я буду в годовщину носить в петлице бело-красную ленточку, как мой отец в память о двадцатом годе.

В общем, тихо шуршу, как мышь – и не нужны мне никакие подвиги и слава!

И черт понес меня тогда в гетто! Выходил ведь уже, сделку провернул хорошую, доволен был, что сейчас в пивную.

Вдруг крик… и все бегут. Облава! Меня за что, я ведь никакой не партизан и не еврей! И документы в полном порядке! Я тут случайно, меня в комендатуре знают, евреев хватайте, меня за что? А-а-а, больно!

Не солдаты, не жандармы – эсэс. С ними спорить бесполезно. Запихнули в закрытые машины, везут. Долго. Выгрузили… какое-то поле, холм посреди, вокруг какие-то ямы, столбы. Страшное место – кровью пахнет и смертью. Эсэсовцы вокруг, с овчарками. Обступили, гонят нас к холму, как скот. За что? Мы же не партизаны?!

Идем мимо ямы. Смотрю мельком – из земли мертвая рука торчит! Эсэсман рядом меня прикладом – шнелль, юде! А я не еврей, не еврей, не еврей!! Их расстреливайте, не меня!

Больно как, когда бьют сапогами и прикладом. Вдруг перестали. Офицер их, в черной коже, на другого орет. Я по-немецки немного понимаю, раз с ними тоже дела прокручивал. Что-то насчет прошлого раза… и теперь строжайше указано – только евреев! Затем приказывает меня поднять и спрашивает: ты точно не еврей? Поляк, вот документы!

Тут нас всех останавливают, спрашивают, кто еще не еврей. Оказалось, кроме меня, еще трое. Нас отдельно отвели в сторону, но гонят туда же, куда всех. Настроение, однако, поднялось. Может, отпустят, разберутся, что не виноваты ни в чем?

Господь ты наш милосердный и Матка Боска, спаси и сохрани! Прости, что не верил в Тебя и в храме не был, хоть давно католиком себя считаю. О Боже, если ты есть!

Костры внизу, в темноте… и страшные крики сжигаемых людей. Что в других сторонах от холма, не видно, но и оттуда крики и стоны. А наверху, там самое страшное. Двенадцать немцев, главных, и один самый главный над ними… и камни, как алтарь, так это капище и есть! Людей туда подводят и делают с ними такое, что рассказать не берусь, стошнит! Главный немец указывает, а двенадцать будто молитву или заклинание читают нараспев и пьют по очереди из какой-то чаши.

А мы четверо убирали с алтаря то, что оставалось после. Сами немцы заниматься этим брезговали. Тащили вниз и бросали в яму. О боже, это ведь сон – морок о том, что с нами после будет!

Это ведь не просто казнь, а шабаш. Немцы обращаются явно не к Богу. Я слышал, что они недавно по-крупному проиграли русским. Так неужели они решили отомстить всем, призвав на землю Неназываемого?

И мы прислуживали им. Что мы могли сделать? Я никогда не держал в руках оружия. Пусть воюют те, кто обучен, для кого это профессия. Что я мог поделать с толпой вооруженных до зубов эсэсманов? Только лишь сам бы лег на этот алтарь!

А когда все кончилось, нас четверых погнали на край поля. Возле вырытой ямы нас поставили на колени. Мне показалось, что эсэсовцы, нас конвоирующие, были пьяны. Затем я почувствовал страшный удар в голову и провалился во тьму.

Когда я очнулся, то почувствовал какую-то тяжесть и во рту горький привкус. Было темно, и чувствовался какой-то необъяснимый смрад. Я выкарабкался наверх и увидел, что лежал в яме, наполненной трупами, слегка присыпанными землей. Оказалось, что пуля лишь скользнула мне по черепу. Насколько было возможно, я очистился от крови и земли и помчался куда глаза глядят. Вдали слышал я немецкие крики, а также визг и лай собак.

Я убегал полями, обходя дороги и людей. К вечеру следующего дня, увидев село, вошел в него и направился прямо к костелу. Постучался и попросил есть. После того, что увидел и пережил, я надеялся найти защиту лишь там.

Пан ксендз, посмотрев на меня, тотчас провел меня в дом, где меня накормили, вымыли и одели в другую одежду. Ночью, уже под утро, ксендз пришел с какими-то двумя людьми, один из которых осмотрел мою рану на голове. Затем они попросили, чтобы я рассказал обо всем подробно. Выслушав, второй незнакомец неожиданно спросил у меня пароль. Конечно, я был удивлен. Тогда эти люди сказали, чтобы я подождал в другой комнате. Но я все равно слышал, как они говорили ксендзу: какая разница, если ясно, что Германия войну проиграла, а нам это может помешать, люди не поймут. А ксендз отвечал, что как агент какого-то «провода» он с ними согласен, но как человек и священнослужитель считает, что люди имеют право знать, куда их тащит одержимый бесом фюрер, – знать, чтобы душу свою не загубить. И о чем-то еще, но я не разобрал.

Затем меня вызвали и сказали, что оставаться здесь мне нельзя. Пан солтыс наверняка видел и уже донес, так что скоро в село нагрянут немцы. Но я могу быть спокоен, сейчас они отвезут меня в безопасное место. Повозка, запряженная лошадьми, уже ждала. Через несколько часов мы были в лесу. Так я стал партизаном, сам того не ожидая.

Я рассказывал всем про то, что видел. Зачем я это делал? Мне казалось, я поступал правильно, потому что чувствовал покой. Если рай и ад есть и германцы выпустят на землю Неназываемого, тогда мир закончится, не будет больше ничего. И все мои страхи и заботы тоже ничего не будут стоить. А если ничего нет, остается бешеный фюрер с одержимым черномундирным войском, и с ним невозможен никакой мир.

Я узнал, что в село, где мне оказали помощь, на другой день пришли эсэсовцы. Спрашивали обо мне, убили ксендза и еще нескольких человек. Искали меня, чтобы никто не рассказал, во что на самом деле они верят и кому поклоняются. Может быть, завтра и меня убьют. Но я успел рассказать уже многим. Ради того, чтобы такого не было на земле.

Матка Боска и Господь наш, простите меня!

Контр-адмирал Лазарев Михаил Петрович.

Северодвинск. Утро 1 января 1943 года

Ну вот, повеселились, отгуляли!

Елка была из леса, пахла свежей хвоей. А вместо шаров на ней были развешаны мандарины, завернутые в фольгу или цветную бумагу. Три тонны мандаринов в дар героям-североморцам пришли из солнечной Грузии, из-под города Сталинири, как написано в сопроводительном письме. Я чуть не подавился, когда прочел, зная, что так в то время назывался Цхинвал. Затем вспомнил, что это было и в нашей истории. На новый, сорок второй, год все дети блокадного Ленинграда получили по мандарину. Груз приехал по «Дороге жизни», с этим же обратным адресом или из Абхазии, точно не помню. В это время в стране СССР не знали еще про «обострение дружбы народов». Жили все как одна большая семья. Пусть не в богатстве, в коммунальной квартире, но помогая друг другу, а не воюя между собой.

А ведь это не само по себе организовалось! Одним из самых первых народных комиссариатов, созданных по указу Ленина, 8 ноября 1917 года, был именно наркомат по делам национальностей. Он был учрежден одновременно и наравне с такими, как наркомат обороны. Тогда он назывался наркоматом по военным и морским делам, путей сообщения и других, без которых мы не мыслим государства! И руководил им, ну вы помните кто.

Прочел я, кстати, «Краткий курс». Как сказал Кириллов, «для легенды», чтобы внимание не привлекать, поскольку числиться командиром РККФ и не знать его, в этом времени решительно невозможно. Затем втянулся, а любопытная все же книга, вот выйти с ней в 2012 году, не называя, конечно, автора, на защиту диссертации по какой-нибудь политологии… И ведь все шансы, что пройдет. Спорю, что члены аттестационной комиссии трудов товарища Сталина не читали. Откроют, не узнают!

Так вот, про тот наркомнац, память услужливо подсказывает на проверку, задачи его были:

– обеспечение мирного сожительства и братского сотрудничества всех национальностей и племен РСФСР, а также договорных дружественных советских республик;

– содействие их материальному и духовному развитию, применительно к особенностям их быта, культуры и экономического состояния;

– наблюдение за проведением в жизнь национальной политики Советской власти.

И ведь все это реально проводилось и обеспечивалось! Это при том, что в революцию «дружба народов» по окраинам империи кипела, куда там девяностые. Кто желает, поинтересуйтесь подробно историей жизни и падением Бакинской Коммуны, где жили те самые двадцать шесть комиссаров. А ни при царе, ни каком другом государстве в то время не было подобного учреждения. То есть опыта не было никакого. Однако же товарищ Сталин и на том, первом своем, государственном посту показал свой талант. В двадцать третьем наркомат был упразднен как «выполнивший свою функцию», ну а Иосиф Виссарионович перешел на пост генсека. Тогда именно главсекретарь, и не больше.

Поспешили, быть может? Однако факт – пребывая в этом времени, нигде не замечал я национальной розни. Нет, может быть, кто-то кое-где порой, не так много я на берегу был, но вот точно знаю, что в двухтысячных не видеть и не слышать этого было просто невозможно! Так что, сделаем в памяти зарубку, то, что уже при Горбаче наружу полезло, все эти карабахи, – это не наследие проклятого царизма и прочей тысячелетней истории, а что-то новое, вылупившееся буквально на наших глазах. Откуда… ну, будем думать…

– Михаил Петрович! – Анечка легко дергает меня за рукав. – Снова в мыслях о государственных и военных делах?

– Нет, – отвечаю. – Всего лишь об этом мандарине. Как попал сюда этот редкий тропический фрукт. Попробуйте!

Анечка следует совету. И выдает мнение:

– Вкусно! Но яблоки антоновские лучше. Если спелые, так прямо во рту тают. Когда я к тете в деревню ездила, под Лугу. Так у нее яблок этих было в саду! А правда, что если этих фруктов заморских много съесть, то отравиться можно?

– Это кто тебе такое сказал?

– Ну как же, у Маяковского, помните: «…неделю ни хлеба, ни мяса нет, неделю одни ананасы».

Я даже не знаю, что ответить. Анечка рассуждает дальше:

– Хотя если уметь приготовить, очень многое можно в пищу. Видели бы вы нашу кухню в белорусских лесах, в отряде! Мука из корневища рогоза, тесто на лепешки из желудей, клубни аира, даже сладкое повидло из корней лопуха, ну а про щи из крапивы все знают. Это все в книжке Верзилина «Как прокормиться в лесу» написано было, которую мы изучали еще перед заброской. И даже вкусно было очень, когда уставшая с задания придешь. А ведь раньше мы не знали – городские все.

И лучше бы не узнали, думаю! Потому что говорит Анечка все это, кружась со мной в вальсе по залу. Под музыку… И маленький оркестр присутствует, и патефон, заводят его, когда устают. Сейчас играет пластинка, негромко. Что-то похожее на «Утомленное солнце», но не оно, без слов.

– Аня, а вот что вы после войны делать будете?

Тут музыка смолкает. Обернувшись, вижу возле оркестрантов нашего Диму Мамаева, что-то втолковывающего их старшему. Патефон задвигают, музыканты занимают позиции к игре. Около Димы вдруг возникает Кириллов. Они о чем-то переговариваются, затем наш «жандарм» уходит – ясно, НКВД дало добро!

Все отболит, и мудрый говорит –

Каждый костер когда-то догорит.

Ветер золу развеет без следа.

Но до тех пор, пока огонь горит,

Каждый его по-своему хранит.

Если беда и если холода…

Прямо дискотека восьмидесятых!

– Из вашего времени? – тихо спрашивает Анечка. – Вот только танцевать под нее как? Вот так, раз, два, три, ритма понять не могу? Покажете, Михаил Петрович?

Ну Мамаев, погоди! Убью!

– Это просто, даже слишком. Я вам кладу обе руки на талию, а вы мне на плечи. И шаги в такт. Вот так.

– Близко как, даже непривычно. Мне кажется, так лишь с близким человеком танцевать можно. У вас все к друг другу так относились?

– Хотели так, – отвечаю. – Ведь семьдесят лет из нас старались советского человека слепить. И кое в чем преуспели.

Это так… Я вспоминаю те же восьмидесятые. Ребята из училища, из студии Палыча, из группы психолога Кунина, из клуба «Лабиринт» у Нарвских ворот, из ДК железнодорожников, из Парголова. Много довелось мне побегать, всего в два-три старших училищных года, в свободное время. Это после совпало: и начало службы, и начало девяностых, правление Борьки-козла. А тогда это было – искали, пытались жить, уже без казенных лозунгов, с духовностью и взаимопониманием, еще без денежного интереса. И в абсолютной, не горбачевской, трезвости. Помню свадьбу, когда на восемнадцать человек на столе была одна бутылка шампанского и много трехлитровых банок сока. И все были довольны!

– Михаил Петрович! – толкает меня Анечка. – Ну вот, вы опять далеко!

– Молодым себя вспомнил, – отвечаю. – Даже не лейтенантом еще. Когда жизнь казалась прекрасной. А все трудности – одной левой.

– Да разве вы старый? Папа мой говорил, человеку столько лет, на сколько чувствует себя его душа. У нас в университете был один, мне ровесник, а совсем как дед старый или чеховский герой, который в футляре. Все знаю, все грязь, ну мы же умные люди, не идеалисты! Так мы его звали Верблюд, потому что, с ним поговорив на любую тему, как оплеванный чувствуешь себя, вымыться хочется. Бедный, ну и трудно ему в жизни будет! Жалко – потому что человек не враг, не подлец, а просто бескрылый. Мечтать не умел совсем.

– А вы о чем мечтали, если не секрет?

– Даже и не сказать в трех словах. Когда я маленькой была, мама мне сказки читала. Потом Грин… Я воображала себя Ассоль. Когда бегала в кружок к Перельману, мечтала стать советской Софьей Ковалевской. Когда собирала свой первый детекторный приемник, мечтала поймать сигнал какой-нибудь полярной экспедиции, как тот радист, кто с Нобиле первым на связь вышел. Мечтала по радио услышать, как наши на Марс полетят, и увидеть полный коммунизм, когда все как одна семья будут, по всей земле. А вы, Михаил Петрович, о чем мечтали?

– О чем? У отца в кабинете картина висела – фрегат под всеми парусами в море выходит, берега расступаются, впереди открытый океан. Я себя и представлял таким фрегатом. Все по плечу, цель впереди, дойдем обязательно. Сделать что-то, чтобы историю всю изменить.

– Так вы уже изменили, разве не так? Весь немецкий флот утопили и на фронте все по-другому совсем!

Анечка замолкла. И отстранилась. А глаза ее как-то странно заблестели. Плачет?

– Что-то не так?

– Мне убивать больше не хочется. Хотя клятву дала. А хочется быть такой, как до войны. Это – трусость и дезертирство?

– Тьфу! Слушать внимательно, товарищ младший лейтенант, как приказ. Если вы на войну идете, это значит, что мы, мужики, долг свой выполнили плохо! Мы лучше драться будем, когда знаем, что у каждого из нас за спиной его дом и его женщина. И что вы нас ждать будете и встретите, когда мы вернемся с победой!

– А как же «если ранили друга, перевяжет подруга»? – вспомнила Аня слова песни, очень известной в тридцатые.

– А вот это на случай, когда совсем конец! Как у Гайдара, когда и отцов, и братьев побили, и не осталось больше никого. А если уж о песнях речь…

Танцы тем временем по мере утомления публики плавно перешли в концерт по заявкам и без. Выступает смешанный самодеятельный коллектив – заводские, флот, наука. Причем девушки тоже есть. Подзываю Диму Мамаева и шепотом ставлю ему задачу. Это для большинства публики в зале исполняемые концертные номера сюрприз. А вот «огласите весь список, пжалста», специально для новогоднего вечера, заранее утверждали я и Кириллов. А Дима клялся, что все выучат, отрепетируют, будет готово. То есть заказанный мной номер в списке наличествует. И атмосфера соответствующая. Песни вперемежку, лирика и военные. Только что исполнили «Горных стрелков» Высоцкого – их надо сбросить с перевала. Ну а теперь…

На сцене не одна солистка, а сразу трое. Присмотревшись, узнаю в той, что слева, одну из Анечкиных помощниц, сержантш ГБ, хоть не крокодилов прислали, а очень даже ничего! И все трое в платьях, вот не идут женщинам мундиры, на мой взгляд, хоть убей. Зал притих, что будет?

Иди, любимый мой, родной!

Суровый день принес разлуку…

Враг бешеный на нас пошел войной,

Жестокий враг на наше счастье поднял руку.

Иди, любимый мой, иди, родной!

Враг топчет мирные луга,

Он сеет смерть над нашим краем.

Иди смелее в бой, рази врага!

Жестокий дай отпор кровавым хищным стаям.

Иди смелее в бой, рази врага!

Как дом, в котором ты живешь,

Оберегай страны просторы,

Завод родной, сады, и лес, и рожь,

И воздух наш, и степь, широкую, как море.

Храни, как дом, в котором ты живешь!

Нам не забыть веселых встреч,

Мы не изменим дням счастливым.

Века стоять стране и рекам течь,

Века цвести земле, бескрайним нашим нивам

И нашей радости грядущих встреч.

Там, где кипит жестокий бой,

Где разыгралась смерти вьюга,

Всем сердцем буду я, мой друг, с тобой,

Твой путь я разделю, как верная подруга,

Иди, любимый мой, иди, родной!

А вот мог ли кто-нибудь так сказать в двухтысячном? Все эти «солдатские матери», а также жены, сестры, невесты… Ах, как бы моего ненаглядного не послали в Чечню? А если завтра война, то вы будете требовать, пошлите его куда угодно, но только не на фронт? Ах, дедовщина! И потому вы орете, чтоб именно «моего, персонально, избавили от этого», вместо того чтобы требовать навести в армии порядок, чтобы нормально служилось всем? Ладно, на подлодках в мое время уже не осталось срочников, одни контрактники. А с армией что делать? Хорошо хоть здесь этого пока нет!

– Вот так! – говорю Ане. – А войну нам оставьте. Тебе для личной мести еще сотня фрицев нужна, так я тебе обещаю, утоплю! «Шарнхорст» придет, на нем почти две тысячи экипажа, да и сам он стоил Адольфу как танковая дивизия. А если он в море не высунется до конца войны, так пара их подлодок нам точно попадется. Я все сделаю, ты только жива останься. Детей родишь, воспитаешь, чтоб настоящими людьми стали. Но вот на фронт тебя не пущу.

Аня в ответ всхлипывает. И утыкается лицом мне в плечо.

– Детей, им отец нужен, воспитывать как? Тогда и ты пообещай, что живым вернешься. А я ждать буду. Скорей бы кончилась эта война!

Ой, мама, что ж это выходит? Впервые не я признаюсь, а мне?!

Рядовой Степанюк Алексей Сидорович.

Где-то возле Сталино (Донецк). 3 января 1943 года

От границы мы землю вертели назад.

Было дело сначала.

Но обратно ее закрутил наш комбат,

Оттолкнувшись ногой от Урала.

Что за песни в последнее время подряд пошли – все новые, а как за душу берут? Эту мы в Ростове слышали, по репродуктору, так до сих пор в голове слова крутятся. Или вот «Днипро, Днипро, мы идем вперед, скоро свидимся мы с тобой», тоже недавно совсем появилась, и уже наш полк под нее строем! А что, неделю назад мы еще в Сталинграде были, если и дальше так, то и в самом деле скоро Днепр увидим!

Что солдату для счастья надо – победа и хорошее снабжение. Про первое уже сказал, так и второе тоже, все по уставу: кормят как положено, оружие в порядке, патронов хватает. Пулеметы вот новые прислали, в каждую роту две штуки, называются ПК. Как в бою, посмотрим, пока нравится, что в отличие от «дегтяря», лента в коробку уложена, прицепленную сбоку, не свисает, а значит, и бегать с ним легко, и с рук стрелять. И станок-тренога к нему удобный и легкий, пуда не будет, а сложенный очень ловко пристраивается за спину. Впрочем, и на прежний станок от «дегтяря» его поставить можно. Или на сошки, как ручник.

Однако же и прежних пулеметов не сдавали. В бою огневой мощи слишком много не бывает. А в некоторых взводах еще и совсем старые ДП есть, которые с «тарелкой» сверху. И сверх всякого штата три немецких МГ-42, которые мы в Сталинграде злостно утаили при молчаливом одобрении ротного. И патронов к ним на один хороший бой хватит… Ну а там еще добудем. Итого пятнадцать пулеметов на без малого сотню человек. И еще ППС и ППШ больше полусотни. Поскольку Сталинград… Мы ж там с октября еще, хорошо усвоили, что в бою накоротке автомат куда сподручнее трехлинейки. А потому не бросали их ни в коем разе и у выбывших подбирали всегда. В городе, среди развалин – только так. Как в степи будет, посмотрим.

Фронт наш тут больше недели, считай, стоял. Как Ростов взяли, от железки вперед продвинулись и дальше не шли. Силы подтягивали. Это как нам по карте, товарищ старший политрук нам показывал. Раньше фронт громадной дугой шел, к Сталинграду, затем на юг и снова на запад по Кавказским горам, а теперь в короткую линию стягивается, от Воронежа до Ростова. В чем, как сказал товарищ политрук, наше громадное преимущество. Такая силища, и рядом совсем, а гансам придется резервы из самой Германии везти, чтобы дыру заткнуть, и когда еще они успеют?

И вот позавчера приказ… и мы пошли вперед. Сплошной обороны у фрицев тут не было – прорвали ее быстро, почти без потерь. Как положено по тактике: танковые и мехкорпуса впереди, ну а мы вроде как во втором эшелоне, чистить, что осталось. Ну не угнаться нам за техникой пешком. Дело привычное, да и командиры наши научились людей беречь, поскольку предвидится штурм укрепленных пунктов, придан нашему батальону взвод тяжелых минометов. Не «Тюльпаны», но калибр сто шестьдесят, очень хорошо фрицев из блиндажей вышибает. И еще батарея «барбосов» как противотанковое средство. Немецких танков мы не встречали, зато легкие самоходочки-пулеметы отлично давят прямой наводкой, следуя прямо в пехотной цепи. Ну и штатная наша артиллерия при нас – батарея минометов восемьдесят два и две «полковушки» трехдюймовые…

Село было самым обычным, какие не раз нам уже встречались. Оборону фрицев на околице смяли в минуты, а вот на площади вышла заминка. Там в церкви у немчуры был то ли штаб, то ли склад. Толпа гансов успела туда забежать и яростно огрызалась огнем на все четыре стороны. И пулеметы на колокольню успели втащить. Обзор оттуда великолепный и сектор обстрела тоже.

И долго бы они там просидели? Бой за взятие населенного пункта, все как в Уставе прописано. Нас еще когда в тыл отводили на отдых и пополнение, так тоже гоняли, куда больше, чем в мирное время, чтобы всю эту тактику с бумаги нам в головы вбить. Ну и правильно, живым-то домой всем вернуться хочется, после войны отдохнем! Так и здесь – первая рота занять оборону на околице, если немцы своим на помощь подойдут, третья село прочесывает, нет ли где затаившихся и просочившихся, чтобы в спину нам не ударили, ну а наша, вторая, церковь обложила. Минометчики подтянулись, и легкие, и тяжелые, самоходки сначала с первой ротой были… «Но, – рассудил наш комбат, – если что, перебросить успеем. Сейчас калибром сто шестьдесят накроем, мелкими добавим, и вперед, добить лишь, кто там в развалинах уцелеет!»

Комбат сам прибыл, вместе с нашим ротным и командирами минометчиков позиции обозревает. Последние уточнения – и сейчас начнется. И вдруг ребята с третьей роты какого-то бородатого мужика приводят – оказывается, священник той самой церкви! Мы газеты читаем и даже радио слушаем иногда, а потому знаем, что к религии сейчас послабление. И сам товарищ Сталин с их Патриархом беседовал, и целая танковая бригада «имени Дмитрия Донского» на церковные деньги оснащена. Слухи ходили про Казанскую икону Богоматери, которую вдоль фронта носили, и про крестный ход в Ленинграде, но тут уж не знаю, слухи они такие и есть. Но вот выступление Патриарха три дня назад в «Правде» печаталось. Слова очень правильные, что Церковь всегда вместе с народом русским была, несмотря ни на что, и страстно желает нашей победы. И что святой долг каждого верующего – это защищать Отечество. И что тот, кто на службу захватчикам пойдет и их поганую волю исполнять будет, тот отступник. Анафема ему и проклятие, а если священнослужитель, то отлучение от церкви и лишение сана.

А еще там было, что будто бы фашисты на оккупированной территории заставляют священников отрекаться от православной веры, а при отказе убивают и церкви жгут. Отчего упорно ходили слухи, что фашисты верят в чертей и открыто служат им. Написано ведь в «Правде», где точно не будут бред писать, что «священников заставляют отрекаться от веры». Слова самого Патриарха! И сразу вопрос, отрекаться во имя чего? Не припомню я за пленными фрицами особой религиозности, а быть с ними одинаковыми даже в неверии совершенно неохота. Проще и впрямь считать, что черт у них вместо креста. При чем тут религиозная пропаганда? У них на пряжках «Гот мит унс» написано. Так это разве подтверждает, что на небе кто-то есть? Ну а на зверства фашистские мы насмотрелись уже, с них станется!

В Ростове мы «художественную выставку» видели. Как разъяснил товарищ старший политрук, будто бы какой-то наш художник, настоящий, едва ли не академик, к партизанам летал. А как вернулся, написал целую серию картин, ну как баталист Верещагин, которого выставка перед войной была в Сталинградском музее. Сами картины, конечно, в Москве, а вот плакаты с них по фронтам разослали, чтоб все видели.

«партизаны в засаде», «Лагерь партизанского отряда», «Портрет командира», ну это все как у нас, на фронте, это хорошо, что у фрицев под ногами наша земля горит, даже в ихнем тылу! Но вот картины про фашистские зверства… смотришь и просто жуть берет. Не оттого что кровь… Нас этим не удивишь. Другое совсем.

Женщина на земле лежит, лицом вниз, волосы русые в крови. Девочка за нее цепляется, головку повернула, прямо на нас смотрит, с самого центра картины. А над ними фашистский офицер, парабеллум в голову девочке нацелил, сейчас на спуск нажмет. Сзади еще немцы, в касках и с автоматами, на фоне чего-то горящего, но явно не танк, а дом. Рожи у фрицев с ухмылкой, рады.

Яма или траншея… и фрицы туда наших спихивают прикладами и сапогами. Не солдат, не мужчин, а женщин, детей, стариков. У фрица справа, что ногой замахивается, лопата в руке, у другого тоже, рядом в землю воткнута, чтобы наших закопать живыми. И девушка в центре смотрит на тебя из ямы. Без страха, только с укором: что же ты, боец, не пришел, не успел, не спас? Как Богородица с иконы среди толпы ржущих фрицев. Светлым нарисована на мутно-сером фоне – не липнет к ней грязь.

И рожи у фрицев, да только за это убивать надо… Не уродские, а именно – с гнусной ухмылкой. Видно, что не по приказу стараются, а с радостью, что истребляют наш народ. Причем, как пояснил товарищ политрук, это не вымысел художника. Все нарисовано по фотографиям, взятым партизанами у пленных и дохлых. Что на правду очень похоже. Знаем мы эту немецкую привычку. Свои преступления на карточки снимать, не раз уже у пленных в карманах находили. И за такое сразу в расход. Надеюсь, что те, кто на картину попал, от партизан свое уже получили.

Вот только на такое посмотрев, веришь, что фрицы и в самом деле черту поклоняются. Детей-то за что? И покоя тебе уже не будет, боец Красной Армии, потому что пока ты здесь, фрицы, очень может быть, твою жену и твоих детей в яму гонят… И ты спасти их не успел!

Командиры наши уточняли у священника: подвалы в церкви есть? Крепкие? Сколько фрицев там может вместиться? Стены – в три кирпича? А внутренние помещения, план нарисовать можете?

Поп отвечал. Еще, говорит, церковь жалко. Ей, считай, больше ста лет… Николашку пережила, революцию, гражданскую, коллективизацию, а вот теперь… Церковь – это лишь место, где люди могут к Богу обратиться… Новую построим.

А церковь ну просто диво как хороша. Даже на мой пролетарский, насквозь неверующий взгляд. С двадцатого года я без попов рос… не до них было.

И тут нашего комбата пробило. Хотя вроде в религиозности особой никогда раньше не был замечен. Слушай, отче, а если мы лишь верхушку у колокольни свернем, это ничего? Восстановите как-нибудь, а церковь мы в сохранности возьмем. Мужики, спокойно, я людей класть не собираюсь! Гляньте, у фрицев круговой обстрел лишь с колокольни, а если без нее, то с флангов зайти можно, с торца, где дверь, и от той же колоколенки. Кто в дверях засел, огнем подавим, а на башне в ту сторону одно лишь окно, стрелять им будет неудобно. На исходные пройдем легко, за домами прячась, ну а дальше – шквал огня по окнам, один бросок, и мы уже у стен! Ну а дальше… Чай, не Сталинград, и не такие дома брали!

Самоходчики сработали отлично. С колокольни только пыль полетела. И пулеметы разом ударили, все наши пятнадцать и еще четыре из третьей роты. Ни патронов не жалея, ни стволов. Чтобы фрицам головы не поднять, пока мы к стенам бегом! В атаке самое страшное – не рукопашная. Там ты уже звереешь, думаешь лишь, как штык воткнуть. А вот так бежать до чужой траншеи или иного места, где фрицы засели, сейчас пулям навстречу, и нет тебя… Понятно, зачем «штурмовики» всеми правдами и неправдами себе стальные нагрудники добывают, которые лишь «бронегрызам» положены. Хотя говорят, что МГ или винтарь пробивает их все равно, но от МП или парабеллума защитить может, если только не в упор.

Упал кто-то рядом или нет – смотреть некогда. Все, чем мы им сейчас помочь можем, это быстрее фрицев перебить, чтоб бой закончился. Стена уже рядом, гранату в окно! Первый пригнулся, спину мне подставляя ступенькой. Я к окну вторым, значит, иду первым, успеваю до того еще осколок кирпича перед собой швырнуть. Хитрость сталинградская, проверенная, кто внутри непременно за гранату примет, ляжет, вместо того чтобы вход на мушке держать. Ну а я уже там. Трое фрицев удачно рядом – скосил одной очередью всех, начиная снизу-слева, помня об уводе ствола. Крутнулся, и с того места уходя, еще одного в упор. И наши уже рядом. Вот завертелось!

Что плохо у ППС? Штыка нет и приклад складной, таким не ударишь. Хотя машинка очень легкая и верткая. Но фрицам еще хуже. У них хоть и винтовки, но не развернешься тут с ними, тесно, даже если успел кто штык примкнуть. Тут саперной лопаткой работать сподручнее. Только не зевай и помни, что если даже фриц с МП возникнет, ему тоже поливать от живота веером нельзя – своих положит. Вовремя переключайся: лопатка – автомат. Ну а если фриц упал, сапогом ему по голове.

Вот, сцуко, фриц в проходе, штыком мне в живот, еле успел лопатку подставить, отбить! И не достать мне до него, а если так – сапогом в колено! Ага, скособочился, я вот мимо твоего ствола и лопаткой по шее, кровь брызнула, готов!

Наконец фрицы закончились. Те, кто еще на ногах. А у тебя внутри все как перетянуто, аж трясет, стопку бы сейчас хлобыстнуть. Но нельзя, а вдруг какой фриц лишь притворяется и тебя сейчас в спину, проходили мы это уже? Потому быстро проверяем лежащих. Наших наружу, к санинструктору. Фрицам – контроль штыком. Увидев такое, двое фрицев быстро и смирно поднялись с поднятыми руками. Еще один оказался оглушенным, его тоже не стали добивать, вытащили наружу.

Наших погибло четверо. И еще двое, когда брали село. Подошедший поп велел похоронить их рядом с церковью, на освященной земле, и сам прочел над ними молитву. Комсомольцы ведь были. Хотя неважно, раз за святое дело. Бог рассудит, он справедлив. Фрицев же только из церкви вытащили больше тридцати трупов, и еще на колокольне было шесть. Их просто сбросили в овраг, как падаль.

Комбат связывался по рации со штабом, доложить, получить новую задачу, и дальше вперед. Ну а нам чуть отдохнуть, привести себя в порядок, и марш! Вот только что с пленными делать?

– Зачем храм Божий осквернили? – спросил наш ротный у фрицев, боязливо жавшихся друг к другу. Спросил по-русски, но те, кажется, поняли. Двое залопотали что-то по-своему, а третий, наконец оклемавшийся, унтер, судя по знакам различия, зло выкрикнул в ответ что-то вроде «комм тойфель»…

– Тойфель? – переспросил ротный. – Значит, верно говорят, что вы черту служите. Не пропаганда.

И выстрелил немцу в живот.

На шум выглянул комбат. Ему доложили: фриц застрелен при попытке нападения. Хотя вообще-то разбирательства не последовало бы и так. Военная прокуратура смотрит больше за тем, чтобы не смели мародерничать и насильничать своих гражданских. Вот с этим действительно строго. А фриц, может, у него за пазухой был ствол или нож, откуда нам знать? Опять же, как я сказал, обычно если у фрицев находим фотографии со зверствами, то таких сразу в расход, и всем на фронте это известно, включая особистов.

Так что сразу после боя – можно. После уже нет. Неделю назад красноармейца Михеева из третьего взвода в штрафную роту отправили за то, что он фрица пленного в тыл не довел. Он перед тем письмо получил, что вся семья его в оккупации погибла. Говорит, напасть пытался, тащ командир… А на тело глянули, сразу видно, пуля в затылок, вблизи и сверху вниз, на коленях, значит, фриц стоял. Так ротный ему при комбате и других: дурак ты, в грудь надо было, тебе бы поверили, а так, извини.

А тут дело ясное. Никто и слова не скажет.

Старший лейтенант Смоленцев Юрий, «Брюс».

Под Ленинградом. 4 января 1943 года

В заповедных и дремучих новолисинских лесах всякая нечисть ходит тучей, в бедных фрицах сеет страх. Лес тут действительно, как тайга, густой. Ну а лесная нечисть – это мы. Искореняем фрицев как вид живности. И не просто так, а чтоб на психику давило.

От Мги на запад по железке на Гатчину. Дошли до станции Новолисино, чуть дальше продвинулись и встали у какой-то речки, именуемой Черной, пересекающей упомянутую железку в трех километрах к западу от станции. По этой речке теперь фронт и проходит.

Что мы тут делаем? Опыт передаем. Двое нас – я и Влад. И за линию фронта нам нельзя. Как нам сказано, успеете еще повоевать, когда на немецкую линию «Пантера» выйдем, по Чудскому и Псковскому озерам. Там по специальности поработаете. А пока себя в норме держите, товарищей инструктируйте, но самим на ту сторону ни шагу! Без крайней необходимости, конечно. А что есть таковая… Ну вы сами понимаете, это понятие относительное.

Да и предки тоже не лаптем щи хлебают! Егеря – так здесь называют штурмовые батальоны, специально обученные для лесисто-болотистой местности, вот не помню, было такое в той, нашей, истории? И учат довольно серьезно, уровень, конечно, не наш, но много выше обычной пехоты. Вот может ли стандартная боевая тройка – пулеметчик, снайпер, автоматчик – без потерь уделать в лесу десяток фрицев? А считайте!

Тут очень важно первым врага обнаружить. И еще до боя передумать его. Место выбрать и рассчитать… куда заляжем, куда враг бросится, как начнется… Что мы тогда делать будем? Как все будет простреливаться? Есть ли пути обхода? И вот если ты сумел все это просчитать, и правильно, чтоб в бою так и было, тогда ты не просто боец, а командир, которого бойцы твои боготворят. Они верят, что в любом деле ты им победу обеспечишь.

Если удастся еще и сцену оборудовать, совсем хорошо. Растяжки поставить или «картошку», куда враг заляжет. Причем в лесу растяжки эффективнее ставить на высоте, в елках или кустах. Тогда враг даже если залечь успеет, не спасется. Или, если гранат жалко, можно ловушки соорудить, по примеру вьетнамских партизан – яму с кольями копать долго, но поверьте, из заостренных кольев, веревки, упругих ветвей и противовесов такое можно соорудить! И кстати, киношный трюк с петлей и согнутым деревом, когда жертва вдруг оказывается подвешенной за ногу вниз головой, отлично работает, когда надо из группы идущих по тропе одного взять живым. Правда, при условии, что у вас хороший снайпер или огневое превосходство, чтобы придавить прочих, заставить отступить. Ну а после снять того, кто болтается и орет. Было у нас такое, сразу после Мги, с фашистским патрулем.

Так вот, расклад: тройка против десятка. При условии, что мы их раньше обнаружили, место выбрали, все просчитали. Что реально, так как мы видим и слышим дальше, в лесу подвижнее и незаметнее. Может, после, когда против нас и у фрицев появятся егеря, все будет сложнее, но пока с той стороны самая обычная пехота, специфике боя в лесу малой группой не обучена. А раз так, первый и внезапный удар наш. И абсолютно реально завалить троих-четверых в первые же секунды. Причем нужно постараться, чтобы среди них оказался фашистский командир, что имеет значение не только для этого, отдельно взятого боя.

Жуков, кажется, сказал: «Армией командую я и сержант»? А у фрицев тем более… еще со времен рейхсвера очень многое держится на унтерах еще довоенной закалки. И если этот контингент выбить, упадет общее качество всей их армии. И то, что немецкого унтера в строю легко отличить по автомату, уже во все наши наставления вошло, что для наших «старших стрелков» это самая первая цель. И лично я только унтеров завалил одиннадцать, это уже после Мги. Ну а в том бою… Тьфу, проговорился… впрочем, тогда никто сказать не мог, где в этот момент линия фронта проходит? Мы не в их тылу были, а на нашей передовой!

Короче, было фрицев десять, стало шесть. Бывалые все ж, быстро залегли. Под одну из растяжек в елке… Вот фрицев уже четыре. Я еще одного выцелил удачно. Затем второго. Ну тут не уверен, этот мог и под пулемет попасть. Вообще, снайперу с пулеметчиком в паре работать – одно удовольствие. Потому что тогда снайперской работы враг не замечает, списывая на пули-дуры.

Еще один фриц отползти пытался. А за пригорочком встал в рост и припустил. Вот только мы рассредоточась лежали – пулемет и автоматчик перед фрицевской цепью, к себе внимание привлекая, а снайпер, то есть я, чуть вбок, на фланге. И тропу ту за горкой видел хорошо. Ну сколько сказано было: не бегай от снайпера, усталым помрешь.

А вот с последним фрицем повозились. Лесовик был, что ли, прятался удачно. Залег куда-то и молчит. А мы десятерых видели четко. Девять убили, где еще один? Ну что, и на это есть хитрость, за веревочку дернуть!

И под большой елкой, шагах в двадцати, сначала ветки снизу дергаются, затем треск и вспышки автоматной очереди. Фриц не выдерживает, отвечает, себя показав. Есть! Ну вот, все десять. Выждать чуть, не шевелится ли кто, осторожно подползти, забрать трофеи и документы для разведотдела. Да, не забыть еще отвязать под елкой «сверхштатный» МП, трофей с прошлого раза, специально для такого прихваченный. Все!

Это еще до Нового года было. Сейчас вот… дошли до этой речки и встали. Пока пехота отдыхает и подтягивает тылы, нам скучать не приходится. И, если вы считаете, что речка десяти метров шириной для нас неодолимая преграда, то крупно ошибаетесь. Вот только зачем нам ноги мочить, если фрицы сами к нам явятся, «языками»?

Именно так. Вот, за что я сейчас люблю фрицев, так это за их искреннюю веру, что они «юберменши» а мы сиволапые и тупые. Требуется им тоже прояснить обстановку? Разведка у них есть? И как они в тыл наш пойдут, вот где бы я сам место выбрал? Несколько мест… ну так где-то «усилить, углубить», активность обозначить, чтоб не полезли. А вот одно, будто бы зевнуть… и ждать. На вторую ночь они и вылезли. И никто назад не ушел. Тут не только ПНВ и ночные снайпера с нашей стороны сработали. Но и опять же – расчет: куда они ломанутся, где залягут, как отойти попытаются… и там или ловушки уже поставлены, или простреливаемые сектора. Из десятка двоих взяли в очумелом состоянии – ясное дело, вот только что шли командой в полной почти темноте, и вдруг товарищи падают замертво, а выстрелов не слышно, где противник неясно, а они ведь разведка, не патруль. То есть стрелять без толку во все стороны не могут, чтобы внимание не привлечь. И лежать глупо – вот еще кому-то в голову прилетело, и еще. Встать и броском вон в те кусты. По пути еще кто-то упал, а в кустах не спасение, а «вьетнамские» ловушки, вместе с колючей проволокой. Из двоих уцелевших одного мы после из колючки выпутали, второй сообразительный оказался, сам в рост встал и руки поднял. Трусоват, похоже, а еще разведка, тьфу!

А вот сейчас идем на фашистского снайпера охотиться. Он только вчера объявился, а успел уже троих наших в первой траншее убить, за один всего лишь день. Мы – это я, Влад и двое местных, старшина Пилютин и красноармеец Булыгин. Как Пат и Паташон – старшина мне едва по плечо, а вот напарник его размером с боксера Валуева из нашего далека. Однако же стреляет Петр Егорыч воистину как бог. Мне до него учиться, впрочем, у меня снайпинг был все же «одним из». Причем был он не сибиряком, а из города Тихвина, хотя тоже охотник с малых лет. Он мне кое-какие премудрости показал, ну а я его, а особенно Булыгина, научил некоторым своим «фишкам»: рукопашка, ножевой бой, быстрая стрельба из неудобного положения. Скажете, никак невозможно научить всерьез за несколько дней? Так, во-первых, от начального уровня зависит, если люди опытные, ловкие и сообразительные. Во-вторых, Жуков или Рокоссовский, кажется, сказал, что на войне неделя тренировок стоит месяца в мирное время. В-третьих, основы я дал, достаточно чтобы после меня уже сами тренировались, вместо того чтобы кемарить, в свободное время, если дожить до Победы хотят. И в-четвертых, даже того, что я натаскал, им хватит, чтобы на простейший прием уже не попасться и контрприем успеть поставить.

По первоначальному плану работать должен был Пилютин из крупнокалиберной «фузеи». Ну а мы, используя спецтехнику, сработать за ищеек и дать целеуказание. Однако же, придя на место и осмотревшись, мы поняли, что облом. Заболоченный зимний лес, смешанный, не карельский, сосновый бор, подлесок довольно густой, даже без листьев здорово ограничивает видимость. Много кочек, пней, упавших стволов. Казалось бы, много укрытий для снайпера, но вот сектор обзора и обстрела из каждого отдельного места очень ограниченный! Нет, мог, конечно, фриц выбрать такую точку, из которой конкретный участок нашей траншеи просматривается, и тупо ждать, пока там высунется кто. Так ведь троих наших в разных местах достало!

И еще эти чертовы елки. Не ельник, островки и даже отдельные деревья, иногда очень большие. Однако же обзор перекрывают напрочь. Общая видимость от ста до трехсот метров. Ну не развернуться тут с «фузеей». Ей дистанция нужна для маневра огнем.

Ну значит, фриц, песец тебе будет по-грубому. Война давно уже не дуэль по правилам, а чтобы по-простому: я живой, ты дохлый. Тепловизор есть? Вот тут и сравнительно небольшое расстояние, и зима, а значит, тепловой контраст – решительно на нашей стороне! Где бы ты ни залег, засечем. Бегу по траншее к минометчикам, благо они тут, рядом, договорились быстро, что такое фрицевский снайпер это хорошо понимали все. Вот только засветись, курва, просто перепашем там все, чтоб сдох.

Темно еще. Пришли мы заранее, еще не хватало выдвигаться, когда враг уже на месте, видит и ждет. Ну и мы ждем. Дело, в общем, знакомое: уже охотились мы так, с тепловизором и ПНВ, правда не на снайперов, а на фрицевские «секреты» наблюдателей и пулеметчиков. И вот, в очередной раз прибор выдал засечку. И указал, е-мое, на густую елку, у ствола, метрах в четырех от земли! Что за…?

В отличие от некоего Суворова, который Резун, я точно знаю, что «кукушек» не бывает. Ну не подходит елка для снайперской засады: ветки у нее тяжелые и тонкие, чуть что – долго и заметно дрожат. И прогибаются… сидеть на них неудобно. А особенно зимой, чуть шевельнешься, разом снег с ветвей слетает, маскировка к чертям! Но прибор что-то ведь показывает! В медведя, зимой полезшего на дерево вить гнездо, верится слабо. Значит, методом исключения считаем, что это все же снайпер и есть. И сектор обстрела как раз подходящий. И видно все сверху очень хорошо.

Не буду я рассвета ждать. И не подам я сигнал, по которому из нашего окопа высунут чучело-мишень. Сами отлично тебя достанем, прямо сейчас. В ПНВ вижу в елке шевеление. Устраиваюсь поудобнее, пока темно, думаю, что никто тебя не видит. Но я вижу, и этого довольно. И Влад тоже. Ну готовы… раз, и два, и три!

– Свалился! – комментирует Пилютин, которому я дал запасной ПНВ. – Тушкой свалился, как дохлый.

Конечно, это грубейшее нарушение – стрелять трижды с одной позиции в снайперской дуэли! Но не показывал прибор второго стрелка, некому было меня наказать. И ночь, не видно ничего. Днем бы я так не рискнул.

Забегая вперед, расскажу. Мы после все же добрались до той елки и все там осмотрели. Обустроился же там фриц! К стволу были прибиты две мощные крестовины, укрепленные снизу подкосами, на них положены доски. Несколько ветвей с тыльной стороны были срублены, чтобы не мешали взбираться по привязанному канату. А ветки впереди связаны проволокой, чтобы не дрожали, даже если одну и зацепить! И наконец, позади елки был вырыт окоп, перекрытый сверху бревнами и землей – скорее, небольшой блиндаж. И фрицу, даже если бы его засекли, было достаточно пары секунд, чтобы соскользнуть по канату и укрыться. Конечно же строил все фриц не сам. Как сказали пленные, это был какой-то чин из школы снайперов, в Берлине. И естественно, напряг зольдатен все это колотить. Причем, сцуко, сам остался живой – получив три пули от меня и две от Влада и провалявшись в снегу несколько часов. Его подобрали и вывезли в тыл, правда в тяжелейшем состоянии, может, все же подохнет. Однако в счет его я писать не стал. У меня и так уже сто девять.

А что касается воздействия на нервы фрицев… Хороший сапожник есть в полку, когда я сказал, что от него хочу. Он сначала удивился и даже покрутил пальцем у виска, а затем долго смеялся, после того как мы следующей ночью наведались через речку к фрицевскому опорному пункту. Здесь у фрицев нет сплошной линии обороны, лишь такие вот пункты в расчете на взвод или два, разбросанные с интервалом. Часовых сняли из бесшумок, затем взяли спящих в ножи, как в Петсамо. И вот мне интересно, что скажут фрицы, обнаружив на снегу волчьи следы размером с человеческую стопу и перебитый гарнизон, при том что часть тел бесследно исчезла. На ком огнестрел, им камень за пазуху и в реку, а у других раны, как будто от клыков и когтей – немного поработать ножом. И выстрелов не было ни одного?

А под утро с нашей стороны донесся жуткий вой. Спасибо красноармейцу Булыгину, научил. Ну а если в несколько глоток, в темноте, впечатление сильное! А если фрицам придет в голову пустить собачек… как поведут себя эти твари, учуяв запах волчьего жира, которым мы обильно смазали подошвы. Тут пришлось пострадать настоящим волкам, попавшим мне на прицел.

А ведь вначале было слово. Какой-то фриц, пойманный нами у Мги, рассказывал про русский ночной ужас. Мы сначала удивились, ну а после, сопоставив время, место и некоторые детали, поняли, что это мы и есть. Оборотней желаете, юберменши? Значит, будут вам оборотни!

И как мы после хохотали, когда очередной пленный фриц рассказывал, как в доме лесника, четыре километра от моста по железке и чуть в лес, где у фрицев располагался штаб батальона, ихний герр майор ночью посещал сортир. В сопровождении денщика с фонарем, ординарца с МП и караульного отделения при пулемете. После предварительного осмотра объекта и занятия обороны по периметру.

Страшно ведь! Русские оборотни утащат.

Капитан Цветаев Максим Петрович, 1201-й самоходно-артиллерийский полк. На подступах к Харькову.

6 января 1943 года

Горячий снег, горячий снег…

Мы впервые услышали эту песню еще на речке Мышкове, когда готовились стоять насмерть, но не пропустить фрицев в Сталинград к Паулюсу. Хотя после казалось, что песня совсем про другую битву, не было у нас ощущения последнего усилия, что все на волоске, еще немного, и прорвутся. Может, сложено это было про Сальск, где наши, заняв станцию, долго и упорно бодались с фрицами, пытавшимися остановить наше наступление своими контратаками? Так и там бой до пекла явно не дотягивал, затяжной, это да, а под конец рассказывал мне друг, просто отмахивались они от фрицев, как от мухи, кружащей вокруг и пытающейся зайти с одной, с другой стороны и сразу отступающей, наткнувшись на оборону.

На Мышкове мы стояли во втором эшелоне и слушали канонаду впереди. Когда же нам был дан приказ идти вперед, немцы уже бежали, бросая технику. По радио было даже указано не стрелять по тягачам и грузовикам, пусть они достанутся нам целыми. Преследование, избиение бегущих и взятие их в плен… И огромное количество горелого и брошенного железа перед нашими позициями, чужого железа, это не мы, а фрицы тогда сполна умылись кровью. Мы победили их, разбили и гоним на запад, уже второй месяц.

Наш полк – шестнадцать самоходок, новенькие СУ-85, четыре батареи по четыре, и один командирский Т-34. Комполка хотел было выбить вместо него ещё одну самоходку, но машин было мало, и пришлось довольствоваться тем, что дают. Что плохо: на Мышкове сержант Скляр из моей батареи вышел лоб в лоб на «тройку». Оба стреляли одновременно, с четырехсот метров. Немец сгорел, а у СУ-85 лишь вмятина на броне, но вот Т-34 могло бы пробить. танкисты потом специально приходили смотреть, даже командир четвёртого танкового корпуса, которому мы были приданы, пожаловал. Это имело для нас не очень-то приятные последствия, уже в следующем бою наш полк поставили в первую линию атаки, как самые хорошо бронированные машины. танкисты действовали во второй и прикрывали наши фланги.

Но, слава богу, потерь больших мы не несли, немцы наших машин ещё не знали и открывали огонь из крупнокалиберных противотанковых пушек с больших дистанций. А 37– и 50-миллиметровые для нас что слону дробина. В крайнем случае выручали дымовые гранатомёты, в обязательном порядке устанавливаемые на все новые танки и самоходки. Нет, были, конечно, подбитые – кому в маску прилетело, кому гусеницу разбило, кто на мине подорвался, но никто не сгорел, хотя и в экипажах потери были. Вот так и воевали. На Миус вышли уже только девять самоходок да командирский танк. Хорошо, что почти неделя нам на передышку была дана, за это время командир выбил нам новые движки взамен изношенных. Их по приказу командующего корпусом для нас с подбитых тридцатьчетвёрок снимали. Да ещё пяток машин вернулись из ремонта. Теперь до Днепра.

Еще месяц назад мы заучивали описание тяжелого танка «Тигр», его тактико-технические данные, а особенно – уязвимые места. Что такое немецкий ахт-ахт, знали все… А вот представить его на танке, бронированном лучше, чем наш КВ, это впечатляло. Нам говорили, что эти фрицевские звери непробиваемы для наших семидесятишестимиллиметровок даже в упор. То есть ни Т-34, ни «барбосы», ни ЗиС-3 ничего с ними сделать не могут – значит, вся надежда на нас. Слышал, что есть еще ЗиС-2, новые противотанковые, пятьдесят семь вместо сорокапяток, они же на шасси «барбоса» называются «Оса», но видеть их не доводилось ни разу. Зато у нас в боекомплекте, кроме стандартных бронебойных, которые вроде бы должны брать «Тигра» с километра, есть еще по три-четыре этих, секретных, подкалиберных «катушек», они точно возьмут, но с более близкой дистанции. Ну и на последний случай полку придали батарею «слонобоев» – СУ-122П. Машины как у нас, но калибр! Аж 122 миллиметра, как у корпусной пушки. Заряжающему, правда, не позавидуешь, поэтому и скорострельность подкачала.

Вот таким вот составом мы и влипли в передрягу. Возобновив после передышки наступление, наши войска быстро продвигались вперёд. Против нас действовали какие-то второсортные части, набранные из кого попало, и венгры были, и румыны, и хорваты. Впрочем, проще сказать, кого там не было. Противник был малочисленным и столь же малобоеспособным, редко кто из них упорно сражался, порой было достаточно только обозначить атаку, как эти вояки разбегались. Совсем мы с ними расслабились. Нет, нас предупреждали, конечно, что где-то здесь эсэсовские танковые дивизии могут появиться, и обо всех случаях обнаружения немецких танков мы тут же были обязаны докладывать наверх, но к хорошему привыкаешь быстро, а если нет непосредственной опасности, то угроза представляется далёкой и несущественной. Вот так и наш корпус вырвался вперёд, выбил какой-то охранный отряд с важного железнодорожного узла, продвинулся на запад ещё на пяток километров, а к вечеру передовая бригада попала в танковую засаду.

Нам бы отступить или обойти, но с горючим было не слишком хорошо. Прямо скажем – хреново с ним оказалось. Перед новым наступлением боеприпасы смогли в достаточном количестве подвезти, а вот горючку вдоволь не заправили, мол, потом догоним и добавим, а сейчас – вперёд, пока немцы не очухались. Командир корпуса приказал занять оборону.

Поле предстоящего боя представляло собой унылую степь. Пологие холмы, мохнатые издали из-за торчащего из-под снега бурьяна, не представляли собой никакого препятствия для танков. Вдали на западе тянулась с севера на юг дорога, в лесополосе которой сейчас торопливо окапывалась передовая бригада корпуса. Железнодорожный узел находился в низине у небольшой речки, от которой в степь тянулись языки поросших кустарником балок, в одной из которых, полк, усиленный батареей 45-миллиметровых пушек ИПТАП и ротой мотострелковой бригады, занял позиции. Балка врезалась в степь почти на километр, и из неё было удобно расстреливать в борта атакующие станцию танки. Уже в темноте из инженерно-танкового полка пришёл огнемётный Т-34 с бульдозерным отвалом, с помощью которого мы проложили пути для маневра и выхода на огневые позиции. Вслед за ним по расчищенному пути подошли тягачи с 37-миллиметровыми зенитными автоматами на крюке, хотя помощи от них при отражении танковой атаки большой ждать не приходится, а всё же приятно, да и погоду нелётную никто нам на завтра не гарантировал, а так хоть какая-то надежда.

Мотострелковая бригада заняла позиции на окраине посёлка, там же встали ИПТАПовцы. танковые бригады, как и мы, расселись по балочкам, готовые либо встретить противника огнём из засад, либо выплеснуться из укрытий и контратаковать.

Всю ночь вокруг нас гудели движками трофейные бронетранспортёры. Это сапёры с помощью нехитрого приспособления раскладывали и устанавливали противотанковые минные поля. Они же нам подкинули колючей проволоки, с помощью которой бойцы создали в кустах практически непроходимые для пехоты препятствия в густом кустарнике на склонах балки. Сапёрный лейтенант, пока мы переносили к себе схему минирования, сказал:

– Мин у нас мало, так что минные поля расположили отдельными участками, на всякий случай имейте в виду, если вас вынесет в поле, к отдельно стоящим там деревьям ближе двухсот метров не приближаться, ориентир верный. Снег глубокий, танки глубоко проваливаются и днищем ползут по насту, поэтому мы на мины сверху ставим противопехотки, сработает верно и под гусеницей и снизу. В последнем случае, по идее, ремонтировать немцам уже нечего будет и вам забот меньше.

Из-за лесополосы с запада периодически слышалась стрельба – разведчики и саперы, наши и фрицев, сталкивались на нейтралке. У немцев орднунг, они ночью не воюют, а строго по расписанию: подъем, завтрак. Сейчас рассветет, и начнется. Как там у Лермонтова… «Лишь утро осветило пушки…» Я ведь по мирной жизни учителем был, под Тамбовом. И вот, с сорокового года, из запаса в кадры – артиллерист. Куда после подамся? А вот об этом лучше не загадывать пока. Война тут каждый месяц, неделя, день, как последний: прожил, значит, хорошо.

Поле Куликово, поле Бородинское. А как это поле назовут? Наверное, по имени этого посёлка сегодняшняя баталия в летописи и войдет. И сколько их еще будет в истории России? Вот отчего, как в Европах какой великий завоеватель заведется, так и норовит разжиться «бесхозной» землей за наш счет… мы же и в Париже побывали, и Берлин брали, и что? Нет, совсем другая жизнь должна после начаться, когда Адольфу шею свернем, чтобы никогда больше не было в истории мировой войны!

Нас извлекут из под обломков…

Тьфу, привязалась, в голове крутится, не к месту и времени! Тьфу, три раза через левое плечо! Шалишь! Уж я постараюсь сделать так, что немцев будут из горелых коробок выковыривать! Ещё посмотрим, кому до вечера дожить суждено, нам или им. Но, гансы, у меня в планах ещё экскурсия в Берлин. Не дождётесь!

Утро. Низко повисла серая хмарь, пожалуй, авиации опасаться сегодня не надо, но и поддержки с воздуха не дождёшься. С запада донёсся глухой гул, и в лесополосе густо поднялись кусты разрывов, потом там всё заволокло молочно-белым дымом, и из этой пелены начали выскакивать танки разведчиков и передовой бригады, облепленные десантниками. Видно, наши с самого начала собрались в укрытиях возле машин и, дождавшись часовых, теперь быстро отступали, оставив на позициях дымовые шашки. Собираясь в ротные колонны, проскакивали между красными флажками сапёров, которые тут же их выдёргивали, закрывали минами проход и, вскочив на притормозивший концевой в колонне танк, удирали. Того, кто попробует двинуться по следу, ждёт неприятный сюрприз.

Не успела передовая бригада скрыться в посёлке, как из дымовой завесы стали появляться немецкие пехотинцы. Выходили в рост, не скрываясь, это ясно было видно в мой трофейный цейссовский бинокль. Эх, накрыть бы их там всех сейчас! И пехоту, и натужно гудящие в густой лесопосадке танки! Видимо, не один я такой умный, в тылу раздался ноющий гул, и в низкие тучи вонзились снаряды «катюш», добавляя к небесной серости выхлоп пороховых газов. Снова возле дороги заплясали взрывы, теперь уже наших эрэсов, и к белому фосфорному дыму стала подмешиваться чёрная копоть горящей техники.

Немецкая пехота скрылась из виду, а танки всё не показывались, видимо, не могли преодолеть лесополосу при практически нулевой видимости. Между тем фашистам на головы стали с воем падать мины наших 160– и 120-миллиметровых миномётов. Наконец, спустя двадцать минут после начала немецкой атаки, показались первые танки, это были «Тигры». Они не спеша выползали на поле, усыпанные обломками снесённых деревьев, и разворачивались в боевой порядок. Фашистская артиллерия ударила по посёлку, выделив пару десятков снарядов и на нашу долю, отчего пришлось нырнуть в люк и наблюдать уже через триплекс. танков выезжало всё больше и больше, я пытался их считать, но на второй сотне плюнул. И тут мне на секунду стало страшно. М-м-мать! Когда же они кончатся?! Наконец за танками выползли бронетранспортёры, и вся эта махина, построившись клином, слитно двинула к посёлку.

И если калибр семьдесят шесть не учитывать, сколько у нас против всего этого? Наш полк и еще один такой же на правом фланге, приданная нам батарея «слонобоев» и где-то еще две, того же дивизиона. А что, считая все вместе, почти полсотни стволов, соотношение один к четырем, не так еще страшно, и хуже бывало!

В шлемофоне сквозь шум помех голос комполка:

– …ать!..пустить! Не стрелять без приказа. Выбивать у фрицев первую и вторую линии прежде всего.

Бьют пока только миномёты перенося огонь по рубежам, постоянно держа немецкий строй под обстрелом. Те, в свою очередь, ровняют гаубичными снарядами окраины посёлка. Перед немецким клином едут, чудится, будто кувыркаются, маленькие танки, кажущиеся по сравнению с «Тиграми» игрушечными. Таких я тоже никогда не видел. Вот один сунулся по следам тридцатьчетвёрок и… БАХ! Сюрприз! Разведчик подскочил и выплеснул из открытых люков длинные языки пламени, сменившиеся густым дымом. Ага, остановились! Ну постойте под миномётами ещё мальца, мы не гордые, подождём. Это только кажется, что миномёт против танка бесполезен, но 50-, да и 16-килограммовый клевок в крышу далеко не подарок, вон уже три танка горят и БТРам с пехотой досталось, сейчас и сапёров, сунувшихся к минному полю с подрывными зарядами, проредят. БАБАХ! Бронетранспортёр исчез во вспышке взрыва – видимо, прямое попадание в кузов, набитый взрывчаткой. С нашего края минного поля упали немецкие дымовые снаряды, скрывая происходящее там из виду. А немцы не робкого десятка, заряды установили-таки. БАХ! Вот и проходы проделали, даже там, где мин вовсе нет. Сейчас они по этим проходам сунутся и настанет наша очередь.

За тот короткий промежуток времени, пока немцы стояли на виду, я успел их внимательно рассмотреть. Тьфу ты… Это где же я двести «Тигров» насчитал? Впереди, точно, они, а вот следом «четверки» последнего выпуска, такой же угловатый корпус, бортовые экраны, длинная пушка с набалдашником, издали и впрямь спутать легко!

– Огонь! – последовала долгожданная команда, когда уже больше десятка «Тигров» выползли один за другим из дыма. Ну с богом! Вперед, стоп, выстрел бронебойным, еще выстрел, назад! Понеслось! А ведь горят! Снаряд под башню, куда и целил… и готов зверь! Горит не хуже любого другого. И еще, рядом, и еще один. Не нравится, сцуко?! Только двигаться и стрелять… и плевать уже на все! Может, этот бой и не переживем, но вот тот фриц, в которого я сейчас всажу бронебойный, сейчас сдохнет точно. Горит, зараза! Назад! Заряжай! И еще раз.

Фрицы, вместо того чтобы отступить и попробовать снова, подготовившись получше, прут вперед. Поняли, наверное, что всё поле мы минами не могли утыкать, но место подрыва первого танка старательно обходят. Танковая лавина перевалила первую линию наших минных полей и, оставив там с десяток машин и стреляя во все стороны, устремилась вперёд. Навстречу и во фланг им тоже вовсю летят огненные трассы. За танками бронепехота, на полугусеничных «ганомагах». Не спешиваются – хотят на скорости ворваться на нашу позицию. Да уж, по колено в снегу за танками особо не побегаешь. Поле заволакивает дымом горящих машин, что происходит на дальнем конце – уже не видно. Но нам хватает и того, что здесь. Иптаповцы молодцы, согнали пехоту с сунувшихся было к нам бронетранспортёров, нам ими заниматься недосуг, цели более важные и опасные есть. Пусть немецкая пехота на своих двоих в снегу под пулемётами барахтается. Наши стрелки прижали врага плотным огнём, давая нам спокойно работать. И мы не упускаем шанс… На поле все смешалось, строй полностью сбит, перед нами уже не меньше полусотни навсегда застывших танков, самоходок, транспортеров.

Затем нашу балку словно накрыла мгла, земля вздрогнула, и комья её вдруг сами собой прыгнули в небо. Арт-обстрел был таким, что не было слышно отдельных разрывов, стоял сплошной грохот. Едва это светопреставление прекратилось, как немецкая пехота вдруг появилась слева, на самом краю балки, где вроде должны были быть наши. И отбивать эту атаку пришлось уже нам, развернувшись и выпустив изрядно осколочно-фугасных, в упор. Благо кусты после артналёта больше не мешали, напоминая о своём былом существовании только измочаленными пеньками. Помог нам чудом уцелевший зенитный автомат.

Потом по дну балки контратаковала уже наша пехота, в сопровождении нескольких тридцатьчетверок и «барбосов». Следом за ними за нашей спиной рванула вперёд танковая бригада. По номерам машин я узнал бывший наш передовой отряд.

На поле все в дыму. Трудно что-то различить… но мы стреляли, увидев движение серой немецкой брони. Вдали, похоже, завязался маневренный танковый бой – то ли немцы все же ворвались на нашу позицию, то ли наши перешли в контратаку. На нашем фланге бой явно затихал. И тут что-то словно толкнуло меня под локоть. Показалось, мир исчез и поле зрения сузилось до размеров танковой башни одного из подорвавшихся на мине «Тигров». Он после подрыва не шевелился, и я его мысленно списал, не обращая больше внимания, а сейчас он, словно очнувшись, «крестил» меня своим набалдашником.

– Назад! – Только и успел крикнуть я, судорожно ударив по кнопкам отстрела дымовых гранат.

Удар!

Машина будто подпрыгнула и скатилась вниз.

– Все целы?! – спросил я первым делом, вытирая разом вспотевшее лицо.

– Нормально, командир.

Тут я глянул на руки и увидел собственную кровь. В сапоге тоже было как-то подозрительно влажно. Уже после боя, осматривая длинную борозду на лобовой броне напротив своего места, я всё никак не мог взять в толк, каким чудом удалось уцелеть.

– Ну я тебе сейчас, сцуко полосатое! Заряжай! Водитель, на запасную!

Слышу лязг закрывшегося затвора. Так, теперь аккуратно вылезем командирской башенкой и подсмотрим. «Тигр» выцеливает кого-то справа.

– Вперёд! Видишь его? – спрашиваю у наводчика.

– Готово!

– Огонь!

Выстрел, откат… и ничего не произошло! В смысле – трасса упёрлась в цель, но не вижу никаких следов попадания ни на фрице, ни рядом. Однако же фриц не стреляет!

– Рябко… ты чем зарядил?

– «Катушкой», тащ капитан! Раз вы не сказали, лишь про «Тигра».

– Еще давай! Живо!

Это ж надо так лопухнуться – заряжающему не сказать чем. Впрочем, в слаженном экипаже он и так понимает все по тону. Решил, видно, что коли случай особо опасный, то надо наверняка бить. А у меня мандраж продолжается, что вот на волосок, и все, тридцатьчетверка точно такого бы не вынесла. Обрубило начисто из памяти, как учили, что «подкалиберный снаряд, бесследно пропавший в броне, это вернейший признак прямого попадания». И повезло, что на четырёхстах метрах баллистика «катушки» мало отличается от бэбэ, на который у нас был выставлен прицел, так что не промазал. Но это были мысли «потом», пока же мы всадили в зверя еще один подкалиберный, с тем же результатом.

Немцы докатились все-таки до окраины посёлка, но на большее их не хватило. Расстреливаемые со всех сторон, подрывающиеся на минах, они стали вырываться из огневого мешка, прячась за дымом горящих машин.

Никогда за всю войну мне не довелось видеть столько битых немецких коробок на площади где-то три на два километра. Одних лишь «Тигров» потом насчитали тридцать семь. Зверь этот оказался далеко не так страшен, как нам его изображали – и по личным моим наблюдениям никак не более живуч, чем прежние фрицевские танки. Вопреки тому, что нам говорили, целых десять «Тигров» оказались подбиты иптаповцами, «барбосами» и тридцатьчетверками.

– Длинноносые! Поддержите контратаку бригады! – раздалась команда в шлемофоне. И мы, все уцелевшие восемь самоходок с неизменным танком командира полка, вырвались из балки следом за тридцатьчетвёрками и устремились к лесополосе. Наши и немецкие боевые порядки перемешались, и бой превратился в собачью свалку. Немецкие экипажи дрались уже каждый сам по себе, кто-то пытался удрать побыстрее, подставляя под наши выстрелы корму, кто-то мужественно встречал свою смерть лицом к лицу, хоть и пятясь назад. Таких вояк захлёстывало лавиной наших тридцатьчетвёрок, и они вгрызались в борта противника клыками бронебойных и подкалиберных снарядов. Вырваться из этой мясорубки сумели буквально единицы.

До дороги оставалось меньше километра, когда навстречу нашей контратаке из изрядно прореженной лесопосадки, которая по большей части превратилась уже в отдельно стоящие деревья, потянулись трассы выстрелов немецких противотанковых пушек.

– Вправо! Стоп! Наводчик! Пушка левее расщеплённого дерева!

– Готов!

– Огонь! Вперёд!

Вдали встал разрыв нашего снаряда, в дыму которого мелькнул подброшенный вверх ствол немецкого орудия. Есть прямое попадание!

– Молодец!

Однако густо их там, атака наша вот-вот захлебнётся. Несём потери! Вдруг дорогу скрыла стена разрывов, и я, обернувшись назад, увидел дымные хвосты. «Катюши» дали второй залп! Передовые тридцатьчетвёрки увеличили скорость и нырнули прямо в эту муть, тараня пушки и давя гусеницами залёгшую пехоту. Мы рванули следом за ними и, проскочив немецкие позиции, вышли на поле, заставленное полугусеничными грузовиками. Правильно, говорили ведь нам, что в немецких танковых дивизиях бронетранспортёры есть только в одном батальоне, их мы ещё в огневом мешке перестреляли, а это остатки. Другие транспортёры торопились взять на крюк гаубицы, это сворачивалась немецкая артиллерия. Теперь пошла потеха!

Картину портил только десяток фашистских танков, оторвавшихся уже довольно далеко и пытающихся скрыться за какими-то гаражами, наверное, там раньше была МТС. Наш экипаж сумел подбить только один, а потом заряжающий крикнул:

– Командир! Бронебойные все! Осколочных пять!

Напоследок бухнул, выплеснув пламя из дульного тормоза и подняв снежную пыль, вставший рядом «слонобой», расколов лобовую броню танка, прикрывавшего отход, и немцы скрылись в постройках.

– Топливо на исходе! – в свою очередь обрадовал механик.

– М-м-мать!

Выпустив остаток снарядов по драпающим немцам, мы в бессильной злобе смотрели, как остальные уходят. Преследовали их только пара десятков наших танков, но и те не пошли дальше МТС.

Ну что ж, наш полк и корпус в целом отстоял свои позиции, кончилось время, когда немцы могли нас заставить отступить, теперь только мы и только вперёд. Цену, правда, пришлось заплатить немалую, в полку остались четыре СУ-85 и один приданный «слонобой», я теперь командир. Хотя поле боя за нами, а значит, все подбитое, но не горевшее, восстановим, а вот фрицам это не светит, у них все ушло в безвозврат. Сбежали, конечно, они от нас, но и потрепали мы их изрядно, танки по большей части выбили, да и с транспортом у них теперь негусто, артиллерию проредили. Не думаю, что в ближайшее время они будут способны хоть кого-то атаковать. Теперь нам главное дождаться обозов, особенно заправщиков, и… вперёд на Днепр!

А поселок тот назывался Прохорово. Уже второй с этим именем, встретившейся после Сталинграда.

Берлин. Кабинет рейхсфюрера. Через две недели

– Вы не оправдали моих надежд, Пауль. И что еще важнее, не оправдали высокого доверия фюрера!

– Генрих, мы сделали все что могли. Могу засвидетельствовать, что весь корпус сражался с яростью берсерков, как ты меня просил. И мы не были разбиты, несмотря на тяжелейшие потери, а отступили в полном порядке.

– От вас даже не требовалось решающей победы. Лишь локальный, чисто тактический успех. Абсолютно необходимый по политическим… и еще иным причинам. Вам дали лучшие войска, имеющиеся у рейха. И лучшие в мире тяжелые танки. А вы называете успехом, что избежали капитуляции? Вам напомнить, что считалось у нас за успех всего полгода назад?

– Глупость и предательство, Генрих! Против которых мы были бессильны!

– Осторожнее с такими словами, Пауль. Предвижу, что к этим выводам фюрер придет сам, выслушав наш доклад. И где он будет искать предателей и глупцов? Ведь на армию свалить уже никак не удастся! Нам нужна чистка, уже в наших рядах?

– А как еще это назвать, Генрих? Начав с того, что само прибытие корпуса СС на этот участок фронта не было для русских неожиданностью, нас ждали, были готовы отразить наш удар. Затем мы метались вокруг, тратя горючее и моторесурс, попадая то в пустоту, то в подготовленную русскими оборону. Каким-то образом они знали о наших маневрах! Откуда? Кто нас предал?

– Мы занимаемся этим, Пауль. Но неужели даже местный успех был недостижим?

– Мы шли в бой, уверенные, что наши танки выдержат все. Оказалось же, что их броня раскалывается от русских снарядов, даже не будучи пробитой. Осколки убивают экипаж и поражают оборудование. Я должен был особым приказом запретить вскрывать подбитые танки до прибытия ремонтников, чтоб не подрывать боевой дух экипажей видом мясного фарша, в который превратились их товарищи! Мои офицеры говорят, что в итоге защита «Тигра» выходит даже хуже старой доброй «тройки». Именно «тройки», потому что «четверки» последнего выпуска отличаются тем же отвратительным качеством брони. И это тем страшнее, что на новых танках были самые лучшие экипажи. Кто ответит за это, Генрих? За гибель сотен моих ветеранов, многих из которых я знал лично? Если это не саботаж, то что?

– Мы разберемся и с этим. Однако же на поле боя перед лицом врага настоящий солдат должен сражаться тем оружием, какое есть, тебе так не кажется?

– Именно так мы и поступили, Генрих. И никто не смеет нас обвинить в трусости. Строго по уставу, мы не должны были наступать, обнаружив подготовленную оборону. Мы не должны были атаковать, обнаружив в самом начале непонятные проблемы со связью, из-за чего была фактически сорвана артподготовка. Мы должны были немедленно прекратить бой, когда выяснилось, что связи нет совсем и управлять подразделениями невозможно. Но мы шли вперед, потому что ты категорически приказал: Германии нужна победа! А у вас самые лучшие танки, и что стоит хоть потеснить русских на несколько километров, разбить пару их полков, захватить сотню пленных? Мы шли вперед, в надежде, что до победы совсем немного. И разбили голову о гранитную стену. Просто чудо, что удалось спасти остатки. Умники из ОКХ злословят про оставление Харькова? Так я отвечу, Генрих, мы едва успели выскочить, задержись мы на день, имели все шансы повторить судьбу Паулюса! Сама идея, остановить русскую лавину уколом шпаги, была авантюрой. В конце концов, черт с танками, их можно наделать еще. Но кем мы заменим погибших ветеранов танковой войны? И где мы возьмем обученных панцергренадеров в требуемом количестве?

– Ну Пауль, не прибедняйся. Уж пехоты у тебя было в достатке.

– Генрих, ты действительно не понимаешь разницы между солдатами, специально обученными взаимодействию с танками, и той швалью, что мне прислали? Эти пехотные дивизии новой волны, ускоренной подготовки. В лучшем случае обучены идти за танками, вместо того чтобы расчищать им путь! А часто и не идут вовсе, залегая и не поднимаясь даже при слабом огне! Всякие же там «вспомогательные», «охранные» и прочие полки и батальоны вообще не годятся для фронтовой службы! По причине полного отсутствия как элементарной полевой выучки, так и боевого духа. Считалось, что поскольку русские не будут брать их в плен, то все эти поляки, французы и прочие недочеловеки будут хотя бы сражаться с отчаянием загнанной в угол крысы. На деле же они разбегаются при первых выстрелах. Мало того, мне известны случаи убийства ими моих солдат, ради «зольдатенбухов», чтобы, попав к русским, выдать себя за арийца. Повторяю, мы сделали все что могли. И не надо пугать меня, Генрих. После того ада под Харьковом меня уже не испугать ничем.

– Успокойся, Пауль, поверь, я меньше всего хочу твоей крови. Речь сейчас идет не о поиске виновных, по крайней мере среди своих. А о смягчении ситуации, когда… Короче… что фюреру доложить?

– А что тут докладывать, Генрих? Спасать что осталось, пока не поздно. Дивизии «новой волны» пустить на рубеж обороны по Днепру, это даст куда больший эффект, чем кидать их в мясорубку поодиночке. И временно переходить к стратегической обороне, поскольку наступать сейчас просто нечем!

– Фюрер будет категорически против. И по-своему прав. Напомнить, чем закончилась для Германии «стратегическая оборона» в ту Великую Войну? А если русские так быстро учатся, то где гарантия, что они не прорвут и эту оборону?

– А у нас есть выбор? Только такой: или русские встретят на Днепре подготовленный нами рубеж, или они ворвутся на западный берег с ходу, на наших плечах. Удержать территорию до Днепра невозможно в принципе. А это даст хоть какой-то шанс…

– Ты не понял, Пауль. Как доложить?

– …! Исчерпывающе?

– Но грубо. Ладно, зайдем с другого конца. Эпизод из вашего доклада, когда командир пятьсот третьего танкового батальона лично подбил пятьдесят русских танков, имел место?

– Ну не совсем. Не пятьдесят, а десятка три, и это были общие потери русских за день боя. Для повышения боевого духа мы записали их на счет…

– Вы слишком скромны, Пауль. Не пятьдесят, а сто русских танков, лично подбитых этим достойным офицером, истинным воином рейха, за один бой! Фюрер любит такие эпизоды, доказывающие, как сражаются его солдаты! Дальше… из числа потерянных вами танков сколько было уничтожено русскими, а сколько небоевые потери? Запишем – десять погибли в бою, уничтожив перед этим пятьсот русских, ну а прочие вышли из строя по техническим причинам. Вы все ж солдат, дорогой камрад Хауссер, и не знаете всех хитростей бюрократии. Далее, допустим, к вашим дивизиям будет приписано какое-то количество, скажем сотен пять, Pz.Kpfw 35R (731f) и Pz.Kpfw 18R (730f).

– Генрих, вы смеетесь? Ведь это же…

– Ну Пауль, это ведь лишь на бумаге! Никто даже не будет вывозить этот французский металлолом со складов. Зато в документах боевой состав вверенных вам дивизий будет в подобающем числе. Этот хлам будет значиться по учету как находящийся на ремонте. Ну а по мере поступления с заводов новых машин вы всего лишь спишете его как изношенный, вот и вся забота.

– Допустим. Но что в итоге? Кроме избавления наших голов от грозы. И удивления историков лет через пятьдесят?

– Во-первых, раз мы верные солдаты Германии, то наше спокойствие есть польза для дела. А во-вторых, фюреру будет доложено, что на фронте наши войска терпят временные неудачи, отступая под натиском бесчисленных русских орд… Однако же, нанося этим ордам огромные потери, о чем свидетельствуют факты, которые мы только что обсудили. На Днепре наступление русских удалось наконец остановить, после чего война переходит в позиционную. Повторяю, так будет доложено. И никому не будет дела до того, что резервы из рейха уже сейчас идут исключительно на днепровский рубеж, ну а восточнее осталось лишь «мясо» которого не жалко, все эти поляки, боевые качества которых… В общем, я полностью с вами согласен, Пауль, но надеюсь, что на их уничтожение русские потратят какое-то время, необходимое нам. Я ничего не упустил?

– Кроме одного. Как русские по этой версии могут, «теряя» по тысяче танков в неделю, продолжать давить нас числом?

– Ну многочисленность русского людского ресурса общеизвестна. Что до танков, пушек и всего прочего, на то есть американская плутократия, которая по Северному морскому пути снабжает русских всем необходимым в огромных количествах.

«А это, боюсь, будет уже моей огромной проблемой, – подумал Гиммлер. – Фюрер непременно прикажет тогда срочно прекратить русское судоходство. И что мне тогда делать, чтобы не отправиться вслед за бедным Редером?»

От Советского Информбюро. 8 января 1943 года

В ПОСЛЕДНИЙ ЧАС!

Красная Армия, выполняя план Верховного Главнокомандования, нанесла крупное поражение группировке отборных немецко-фашистских войск и освободила от немецких захватчиков города Курск, Белгород и Харьков. Теперь, после сталинградского разгрома, окончательно рухнули надежды немцев и их прихвостней на благоприятный поворот военных действий. И разоблачена сказка немцев о том, что будто бы советские войска не в состоянии вести длительное и планомерное успешное наступление.

В сражении уничтожено и захвачено свыше 200 немецких танков, в том числе новейшие тяжелые, типа «Тигр».

В ознаменование освобождения Харькова, Белгорода, Курска, согласно приказу Верховного Главнокомандующего, сегодня в Москве будет произведен артиллерийский салют, двенадцатью залпами из 124 орудий.

Контр-адмирал Лазарев Михаил Петрович, Северодвинск

Вчера наш «Воронеж» наконец вывели из дока. Сейчас там уже стоит «Диксон», бывший «Шеер». И на нем уже кипит работа: ставят новый вал и оба штатных винта. С твердым намерением через месяц ввести в строй Северного флота полноценную боевую единицу.

А мы у стенки принимаем на борт запасы, готовимся к бою и походу. Петрович сбился с ног, и Серега Сирый из машинного не вылезает, гоняет весь личный состав БЧ-5, проверяя работу систем. Обидно будет утопнуть из-за какого-нибудь лопнувшего трубопровода. Хотя то, что сделали, насколько в этом времени было возможно, все проверили, поправили, подтянули. Дай бог, чтобы все было как надо и число наших всплытий равнялось числу погружений!

А я-то уж, грешным делом, задумывался, что в море нас больше не выпустят. Теперь исключительно прогрессорство, изучение и внедрение, передача опыта, да и сбережение ценного ресурса на случай послевоенных и весьма вероятных осложнений с «союзниками», которые, в отличие от рейха, державы морские. Короче, сидеть нам всем на берегу до конца войны. Размечтался!

С одной стороны, войны тут вроде и нет вовсе. С тех пор как наши продвинулись по северу Норвегии гораздо дальше, чем в знакомой нам истории, боевые столкновения можно сосчитать по пальцам одной руки. Немцы сидят в Нарвике тихо, как мыши, у наших же, за событиями на юге, просто нет лишней пары дивизий, чтобы дальше идти, да и наступать тут посуху зимой – работа адова, приличных дорог там, мне помнится, и в начале следующего века не было, все сообщение по морю. И гвардейскую Печенгскую дивизию у нас отняли, воюет она сейчас где-то на Ленфронте, и армейских авиаполков забрали почти половину. В общем, тишина!

С другой стороны, тенденции намечаются тревожные. Ведь наш Северный флот без «Воронежа» и «Диксона» явно слаб для такого театра и таких задач. При наличии жизненно важной для СССР артерии – «двадцатый» конвой, еще большего размера, ждем в конце января. Ну не верится, что фрицы, имея базы относительно неподалеку, будут смотреть на это спокойно и ничего не попытаются предпринять!

Тревожным звонком, после которого нам и приказали выходить в Полярный, ждать там в готовности, было донесение разведки: «Шарнгорст» с пятью эсминцами уже вышел на Север – раньше, чем в нашей истории. Мало того, скоро к нему присоединится еще и авианосец «Цеппелин»! У нас, как рассказал Саныч, ему чуть-чуть не хватило, чтобы повоевать. К осени сорок второго его готовность была девяносто пять процентов, полностью завершен корпус с надстройками, машины, котлы, даже шестидюймовые пушки и зенитные автоматы стояли на своих местах, не было лишь авиатехнического оборудования, систем управления огнем, средств связи и еще чего-то по мелочи. Однако авиагруппа была полностью сформирована – был подобран личный состав, с командиром и штабом, была получена техника, Ме-109 и Ю-87 в палубном варианте. У нас «Цеппелин» не вступил в строй исключительно по организационным причинам. Штабы не знали, что делать со столь дорогой игрушкой, не выработав концепцию применения авианосца, и Геринг уперся: «Все, что летает, мое!» Здесь же, надо полагать, до чего-то додумались и как-то договорились. Доподлинно известно, что сейчас «Цеппелин» на Балтике проходит курс боевой подготовки. Сколько времени потребуется фрицам, чтобы полноценно натренировать экипаж и пилотов? И если еще и это придет на Север, то в таком составе фашистская эскадра может всерьез бодаться даже с англичанами, которые имеют в метрополии лишь один авианосец, «Индомитайбл», с очень слабой авиагруппой. Даже если из Средиземного моря придут все оставшиеся три авианосца, которыми располагает сейчас великий и могучий британский флот, это мало что изменит. Не было у англичан в сорок втором хорошей палубной авиации при очень даже приличных кораблях. «Спитфайры» в палубной версии были откровенно плохи, а так называемые «палубные истребители» против «мессеров» это даже не смешно, хуже чем наши И-16 сорок первого. Американские «уайдкеты» и «хеллкеты» появятся на английских кораблях лишь через год. Значит, пикирующие «юнкерсы» могут работать беспрепятственно. А про ПВО британских линкоров спросите у адмирала Филипса, погибшего близ Сингапура вместе с «Принцем Уэльским» и «Рипалсом», за что японцы заплатили лишь тремя сбитыми бомбардировщиками.

Так что устранять эту угрозу, если таковая возникнет, придется именно «Воронежу». Он станет первой подлодкой в истории советского флота, утопившей авианосец. И первой атомариной, сделавшей это. Ну надо же кому-то и начать?

Тут еще и Квислинг в истерике, вопит о «русской угрозе независимости Норвегии»! Ой, не могу! Как будто бывает независимость у оккупированной страны! Причем отчаявшись набрать добровольцев, он объявил полноценную мобилизацию для «освободительного похода». Вопрос, правда, захотят ли норвежцы воевать во имя интересов рейха и сколько их будет… Решим по максимуму, что захотят, и соберут пять дивизий – мобилизационный ресурс: норвежская армия сорокового года – семь дивизий было. А как я уже сказал, сухопутный фронт в той местности невозможен без поддержки и снабжения по морю.

И упорно ходят слухи, выдаваемые за разведданные, или разведданные на основе слухов, что возможен приход на север французов. Причем невеста, то есть британский боров, явно согласна и лишь думает, как обставить ради приличия, чтоб не выглядеть последней б…ю? Кто говорил, что французские корабли не годятся для северных широт? В тридцать девятом они выходили в Северную Атлантику, ловить фашистские «карманники», да и в норвежской кампании сорокового кто-то из французов успел отметиться и даже был потоплен.

Особенно в свете того, что на Средиземном море произошло. То ли глупая решимость их «политкомиссаров» тому виной, то ли немцы все же лучшие моряки, чем французы, то ли нагличане расслабились и зевнули… но эскадра вышла из Тулона и совершила бросок к африканскому побережью. Причем в отличие от «итальянской» фазы войны в Средиземке, когда самолеты с берега не могли найти корабли или, еще хуже, бомбили своих, в этот раз взаимодействие эскадры и люфтваффе было четким. По крайней мере прилетали вовремя и били того, кого надо. Британский конвой не поймали, а интересно было бы взглянуть! Зато они провели свой конвой в Тунис. Так что в Африке бывший роммелевский корпус – сам генерал уже в Германии – капитулировать не собирается. Сражения там идут всерьез. А вот перепуганные англичане опять вынуждены слать конвои в Индию и Египет вокруг Кейптауна, что для них – нож острый. Так что борову спровадить французов на север – прямой интерес.

В итоге нас ждут великие дела на море. В ближайшие месяц-два-три.

Что дальше?

Имел я любопытный разговор с прилетевшим в Северодвинск наркомом Кузнецовым. По некоторым намекам, готовят нам в Москве до конца войны судьбу «Летучего голландца», но не того, который со скелетами, а помните, роман Платова был? Длинная и тайная «рука СССР» на море. А что еще думать, если Николай Герасимович прямо спрашивает, хотя якобы теоретически, сумеет ли «Воронеж» перехватить транспорт, идущий из бельгийского Конго в Нью-Йорк? Урановая руда, что ли? Время выхода и вероятный курс цели дадите – сделаем без проблем. Целеуказание – это наша забота, а вот лодка за сколько сможет дойти? А докуда? Если на подходах к Нью-Йорку, то хоть из Полярного успеем, а если у экватора, то выйти надо недели за две. Раньше перехватывать лучше, потому что, чем позже, тем больше вероятность, что в расчетной зоне перехвата окажутся несколько транспортов. Как опознать «наш», или все их топить? Ну если в государственных интересах СССР, чтобы груз не дошел…

В общем, начинается уже высокая политика.

– Михаил Петрович! – толкает меня под локоть Аня. – Снова мечтаете?

Мы медленно прогуливались вдоль стены завода, возле которой стоял «Воронеж». Выдался свободный час… Когда еще снова увидимся? Уж точно, раньше чем лед сойдет, в Северодвинск не вернемся. А наша тыловая база остается тут – единственное место в этом времени, специально оборудованное, чтобы обслужить атомарину. В Полярном лишь временная стоянка пока для нас готова. И научники опять же здесь – на Севмаше. Целых две научных конторы организовались, типа НИИ-КБ. Одна – судостроители, вторая – атомщики (эти пока временно), и кто-то из мэтров ученых обычно присутствует. Так что сюда мы точно вернемся, вот только когда?

– Вот кончится война, через год вряд ли, но полтора точно, – отвечаю. – И что будем делать тогда? Какая жизнь настанет?

Аня молчит. Я смотрю на нее. Красивая, ближе к вкусам моего времени, чем к здешним, тут в моде «кукольный» тип лица Серовой или Целиковской. Не могу представить, что всего полгода назад она охотилась на фашистов в белорусских лесах, а до того была разведчицей в лагере врага. Куда там Голливуду? И что в моей истории она погибнет в июне сорок четвертого. Или все же там была другая… Вот не помню я точной биографии «товарища Татьяны». Книжка, что я читал, осталась в том времени, и было это очень давно.

– Другая совсем, гораздо лучше, – говорит она наконец. – Не будет там и через пятьдесят лет того, что у вас. Мы ведь знаем. И товарищ Сталин знает. И все те, кому надо, знают. Значит, сумеем… И там все по-другому повернут.

А ведь не всуе имя упоминает! Искренне верит… в мудрость Вождя. Комсомолочка, идеалистка. Ладно она! Но я, Петрович, Саныч, жизнью уже битые и многое видевшие, или Григорьич, кому по должности положено было втюхивать идею как товар – мы-то отчего нашему Иосифу Виссарионычу верим уж всяко больше, чем любому из «свободно избранных президентов»? Вот только не надо про «природные рабы, ищущие плетки». В морду дам! Конечно, присутствовало ощущение того, что мы люди военные, в которых накрепко вбито: в любом деле старший должен быть, которого надо слушаться, иначе разброд и погибнем все. И только интеллигент, не служивший в армии, может сказать, что ВСЕГДА надо «если тебе дали линованную бумагу – пиши поперек», и «бойся того, кто знает как надо». Про Сталина же, что «принял страну с сохой, а оставил с атомной бомбой»… Это тоже присутствовало, не спорю. Но первым делом все же было… Он действительно пахал, как раб на галерах, побольше, чем тот, сказавший это в двухтысячных. И при этом не желал ничего лично для себя! Это ведь было, что после него не осталось имущества. Лишь шинель на солдатской койке… А напомните мне, какое состояние оказалось у клана Горбачевых! За какие такие заслуги? А сколько денег, заработанных «честным трудом», на заграничных счетах скопила семья Ельцина? А когда тряхнули Лужкова, «князя московского»? Сколько из него посыпалось ценного? А размеры личных состояний наших последующих не знает пока никто – государственная тайна!

«А ты не путай свой карман с государственным!» Сталин не путал. У него были власть, почести? Тогда отчего он не наградил себя пять раз Героем, лишь одна Золотая Звезда была получена им по праву, как вполне справившемуся с работой Верховного Главнокомандующего в годы тяжелейшей войны. Человек, упивающийся властью. Видал я и такое. Такой непременно будет вбивать в грязь других ради самого процесса, теша свое самолюбие, скрывающее слабость и страх. А этого я за Сталиным как-то не замечал. Он пользовался властью для достижения своих целей, но не был мелок, проверяя ее наличие просто так.

Он был прежде всего – Хозяин. Вкладывал всего себя в установление в стране порядка, как сам он его понимал. Был при этом прагматиком и циником, ни в коей мере не восторженным идеалистом, «себя не жалеющим ради счастья народа», ну разве только в самой ранней юности. Но смею заверить, идеалист наверху – это бедствие страшнее любого диктатора, потому что ради благих целей он в упор не видит ни реальных возможностей, ни текущего момента, а вот чтобы учесть их, нужен прагматизм.

Хозяин, желающий обеспечить в своем доме порядок, в который никак не укладывается бардак девяностых, когда с таким старанием построенный дом превратился в руины. Значит, он сделает все, чтобы этого не случилось. В его силах многое: помните – «от сохи до атомной бомбы». Вот только боже упаси давать ему советы, он не потерпит. Но он будет теперь, зная, искать свое решение. И найдет.

А я во всем помогу. Встав на его сторону абсолютно сознательно. Что же скажут в будущем историки-демократы, мне глубоко наплевать.

– Значит, повернем, – отвечаю. – Как Вождь укажет. Вот только вечного мира не будет, как кончится эта война, будут нам новой грозить. Ну да это привычно. Другое будет страшнее, то, что внутри нас.

– Так ведь это и хорошо, – задорно улыбается Анечка. – Значит, от нас лишь все зависит, если сами не ошибемся. Ну а все заграничные могут лесом идти!

Доходим до кормы «Воронежа», поворачиваем обратно. С Двины дует ветер, резкий и холодный. Аня прячет руки в муфту. Она выглядит сейчас как барышня Серебряного века. С той новогодней ночи я ни разу не видел ее в форме. Впрочем, тогда, после той самой песни, Григорьич, выбравшись на сцену, заявил во всеуслышание: дорогие вы наши женщины, кто любит нас и ждет, просьба наша к вам: будьте красивыми и нарядными. Это – мелочь, а наш боевой дух очень повышает!

После этого я заметил, что и заводские стали больше за внешностью следить. На работе ясно, не до того, но в нерабочее время, когда обстановка позволяет?

А кроме того, у нее в муфте очень удобно лежит браунинг, который она демонстрировала Кириллову в ответ на его замечание «о нарушении формы одежды». Так гораздо быстрее, чем хвататься за кобуру, по-уставному. А если и в самом деле немецкие шпионы нападут, приказ об охране товарища контр-адмирала никто ведь не отменил? Комиссар третьего ранга лишь руками развел:

– Ну раз так, то конечно…

В нападение немецких шпионов на территории Севмаша верится слабо. Хотя немцы тут присутствуют, причем в количестве и пропорции, как таджики на улицах российского города конца двадцатого века. Занятые примерно тем же – копают, таскают. Впрочем, не только это. Мужики на фронте, рабочих с квалификацией не хватает, план выполнить надо… Тогда кто-то и предложил среди немцев отобрать лояльных, кто на гражданке был механиком, слесарем, токарем, и поставить их делать не самые жизненно важные детали, конечно же со строжайшим контролем и предупреждением, что любой брак будет считаться саботажем со всеми вытекающими последствиями. Самых строптивых уже отфильтровали, отправив куда подальше, вроде «Норильск-никеля». Да и популярность арийской идеи после Сталинграда сильно упала. Так что желающих работать в теплом цеху, вместо долбежки на морозе мерзлой земли, нашли без труда. Еще и очередь выстроилась.

Правда, неугомонный Кириллов, прочтя книжку из будущих времен, как наши военнопленные, которых немцы заставляли делать «Фау», сумели даже в концлагере организоваться для саботажа, сбора информации, а в конце и восстания, предположил, что и немцы могут попытаться создать тайную организацию для диверсий, шпионажа, связи со своей резидентурой на воле. Так что НКВД бдит, ищет, трясет и копает, чтобы не пропустить, когда немцы все это организуют. Пока никаких признаков деятельности «дойче партизан» не обнаружено.

Полуторка подъехала. Продукты привезли к походу. Белое море замерзло. Значит, торпедные стрельбы придется проводить уже возле Иоканьги. Далее, совместное маневрирование с подлодками котельниковского дивизиона и эсминцами, по плану учений. И… в Полярный, караулить «Шарнхорст».

Вот выйдет он конвой ловить, а мы уже ждем, ну как «Тирпиц» тогда. На этот раз англичанам отдавать не будем, утопим сами. Бурый клялся, что предки совершили чудо: торпеды с программным механизмом и самонаведением образца 1942 года работают нормально, по крайней мере по надводной цели. Вот и проверим.

– Ты только возвращайся! – попросила Аня. – Я ждать тебя буду. Столько, сколько потребуется.

– Да погоди прощаться, – отвечаю. – Мы ж еще не сейчас уходим! Провожать нас все прибегут. В экипаже пятеро уже жениться успели, а у остальных, наверное, у каждого кто-то есть. Ну у половины точно.

– А я и завтра тебе это скажу.

Сноски

1

В реальности управление подводной лодкой намного сложнее. Одной команды и поворота штурвала недостаточно – например, при погружении уставная последовательность действий:

Командир отдает приказ: «ПО МЕСТАМ СТОЯТЬ, К ПОГРУЖЕНИЮ».

Вахтенные отсеков осушают трюмы, выгородки, продувают баллоны гальюнов. С разрешения вахтенного офицера вентилируются подводная лодка и аккумуляторная батарея. Докладывают командиру об исполнении.

Приняв доклады, командир отдает следующий приказ: «ВСЕ ВНИЗ. ПРИГОТОВИТЬСЯ К ПОГРУЖЕНИЮ».

Личный состав занимает места согласно расписанию по боевой тревоге. Командиры отсеков докладывают: «В таком-то отсеке стоят по местам к погружению. Присутствуют все». Выслушав доклады, командир приказывает: «ОТВАЛИТЬ ГОРИЗОНТАЛЬНЫЕ РУЛИ» (на многих ПЛ в надводном положении горизонтальные рули, по крайней мере носовые, убираются в надстройку, во избежание их повреждения волнами).

Рули выдвигаются в рабочее положение. Доклад командиру. Его следующая команда, передаваемая по общекорабельной трансляции: «ЗАДРАИТЬ ВЕРХНИЙ РУБОЧНЫЙ ЛЮК».

Причем перед закрыванием люка командир лично осматривает ограждение выдвижных устройств и трижды оповещает о погру жении. Герметизируются отсеки, система вентиляции переводится по замкнутому циклу. Передвижение личного состава по лодке прекращается, КП и БП переходят на таблицы подводного хода. Прием докладов командиром, его следующая команда: «ПРИНЯТЬ ГЛАВНЫЙ БАЛЛАСТ, КРОМЕ СРЕДНЕЙ».

Командир электромеханической боевой части подает команды об открытии (закрытии) кингстонов, аварийных захлопок (вторых запоров) и клапанов вентиляции с последующим докладом командиру подводной лодки о приеме балласта.

Аналогичным образом происходят все прочие маневры ПЛ. Но так как читателям-подводникам все это знакомо, а прочим читателям покажется неинтересным и однообразным (интересующиеся же могут сами найти Корабельный Устав, где все расписано подробно), то в дальнейшем подобные процедуры в тексте будут опускаться, подразумеваясь неявно. – В. С.

2

Это было! Когда одну из потопленных у восточного берега США подлодок подняли, в карманах мертвых немцев нашли оплаченные счета ресторанов и использованные билеты в кино. Уже после этого какой-то ушлый репортер, где-то добыв форму офицера кригсмарине, целый день ходил по Норфолку, главной базе ВМФ США, причем громко говорил по-немецки. Никто его не остановил.

3

Внутрилодочная система связи.

4

Сообщения Совинформбюро в этой книге подлинные.

5

Тут Лазарев ошибается или нагнетает – доказано, что «Трансбалт» утопила американская ПЛ.

6

Flower (англ.) – цветок, корветы этой серии имели «цветочные» названия.

7

«Гранит-И» – это вымысел автора.

8

Мина осколочная, направленного действия, зона сплошного поражения сто метров.

9

Большаков ошибается. Это было в тридцатые годы в Эстонии, а не в Литве.

10

«Таллиннская рапсодия». Герман Истоков.

11

«Стихи о Харбине». Арсений Несмелов.

12

Стандартный радиопеленгатор советского ВМФ тех времен. Работал в диапазоне СВ и ДВ, 400-4000 м.

13

Песня группы «Любэ».

14

Песня Светланы Никифоровой.

15

Тонина О., Афанасьев А. «Война в Арктике. 1942 год. Операция „Вундерланд “».

16

От ИДА (изолирующий дыхательный аппарат).

17

Тонина О., Афанасьев А. «Война в Арктике. 1942 год. Операция „Вундерланд“».

18

Тонина О., Афанасьев А. «Война в Арктике. 1942 год. Операция „Вундерланд“».

19

Из воспоминаний немецкого капитана // Тонина О., Афанасьев А. «Война в Арктике. 1942 год. Операция „Вундерланд“».

20

Тонина О., Афанасьев А. «Война в Арктике. 1942 год. Операция „Вундерланд“».

21

Тонина О., Афанасьев А. «Война в Арктике. 1942 год. Операция „Вундерланд“».

22

Тонина О., Афанасьев А. «Война в Арктике. 1942 год. Операция „Вундерланд“».

23

Тонина О., Афанасьев А. «Война в Арктике. 1942 год. Операция „Вундерланд“».

24

Хотя нет у нас официально такого класса – но как по сути назвать ПЛАРБы? Вашингтонский договор 1920 года – это по существу ОСВ: тогда линкоры были таким же стратегическим оружием, как в наше время ядерные ракеты. На переговорах даже существовало понятие «совокупной боевой линии» и «совокупного залпа» всех линкоров стороны – как у нас число носителей и число боеголовок. – Прим. автора.

25

Установка глубины, режима, маневрирования.

26

В РИ это присудили Хартманну за «триста наших сбитых».

27

Ш-4 – первые наши ТК.

28

Песня «Девятый отсек», автор Владимир Ветчинников.

29

«Гимн ВКБ(б)», 1938 год. Мелодия действительно была похожа на более поздний Гимн Советского Союза.

30

Песня Александра Викторова.

31

Смит П. Ч. «Победа в Арктике».

32

Смит Ч. П. Победа в Арктике. Лондон, 1975. – Изменено альтернативной историей.

33

В нашей реальности транспорт «Оливер Эллсворт» из конвоя PQ-18 был одним из тринадцати не дошедших. Его потопила подводная лодка U-408, на счету которой в том же конвое были советский пароход «Сталинград» и еще один британский транспорт. В альтернативной реальности эта лодка уже погибла в проливе Карские Ворота от торпеды «Воронежа».

34

Решением Особого совещания НКВД в апреле 1940 года из СССР был выслан известный немецкий физик Ф. Хоутерманс. Арестован в декабре 1937 года «как подозрительный иностранец, прикидывавшийся беженцем-антифашистом». Не сгинул из-за защиты Бора, Эйнштейна, Жолио-Кюри. Как удалось передать на Запад информацию об его аресте, для автора загадка, хотя физик дал согласие на сотрудничество с органами НКВД. Арестован гестапо, но по ходатайству немецких физиков был выпущен из тюрьмы и включился в научную работу в Германии. Хоутерманс поручил своему другу Райхе, покинувшему Германию в 1941 году, проинформировать физиков о фактическом начале работ в рейхе по созданию атомного оружия. Наш резидент Овакимян проинформировал нас в апреле 1941 года о встрече беженца из фашистской Германии с виднейшими физиками западного мира. Однако накануне войны этим материалам не придавали существенного значения.

35

В тексте стояло «современный солдат». Лаврентий Павлович цитирует статью об АГ-2 с одного из оружейных форумов Интернета, оказавшуюся на компьютере Сан Саныча. – Прим. авт.

36

Исторический факт. Гаубица 52 cm H(E)-871(f) была на выставке в Ленинграде. – Прим. авт.

37

В подлинной сводке Советского Информбюро вечером 19 ноября нет упоминания об уже начавшемся наступлении советских войск севернее и южнее Сталинграда, результатом которого станет кольцо вокруг армии Паулюса, замкнувшееся всего через три дня! Уже вечером 22 ноября штаб Шестой немецкой армии передаст вышестоящему командованию радиосообщение, начинающееся словами «Армия окружена». Позже этот день, 19 ноября, начало перелома войны, станет отмечаться в СССР как День артиллерии – из-за огромного вклада этого рода войск в Сталинградскую победу. Но пока еще ничего не ясно и ничего не предрешено. (Прим. авт.)

38

Ныне Советск.

39

Об этих событиях смотри в предыдущих книгах цикла: «Морской волк» и «Поворот оверштаг».

40

Подполковник.

41

Кодовое название в альтмире нашей реальности.

42

Вообще-то поводом для разгона питерского «Союза советских хулиганов» было «чубаровское» дело, слишком уж возмутившее и публику и власть. Групповое изнасилование толпой в сорок человек комсомолки-рабфаковки, причем среди хулиганов были девять комсомольцев и член партии, комсомольский секретарь завода «Кооператор». Это послужило поводом вести дело не по уголовной, а по политической статье. Процесс получил широкую огласку и вызвал начало «охоты на ведьм», тьфу, на советских хулиганов, по многим городам СССР.

43

История группенфюрера Рудински, по приказу Гиммлера расследовавшего причины русских успехов на Севере, см. «Поворот оверштаг».

44

В альтистории сентября 1942-го он же командующий Ваффенмарине СС.

45

Опоры под корпус.

46

В нашей реальности МЗД-5 применялись советскими партизанами с лета 1943-го, и в гораздо меньших масштабах. А приведенная тактика была изобретена осенью 1943-го, Героем Советского Союза Кравченко, минером, командиром диверсионного отряда в партизанском соединении Федорова. Собрание партизанских командиров в Москве было 31 августа. В альтернативной реальности, книги Федорова «Подпольный обком действует» и «Последняя зима», с описанием МЗД и метода Кравченко, были своевременно прочитаны Сталиным и Берией, которые сумели оценить. Действительно, простота и стоимость МЗД-5 на копейку. А вреда врагу – на сто рублей!

47

В альтернативной истории значительные изменения в картине боев под Сталинградом начались 26 октября, что повлекло возможные изменения в расположении отдельных частей и складов. Но откуда об этом могло знать гестапо?

48

До этого места все события совпадают с нашей историей.

49

Карлист – член общества «Карл Великий», выступающего за единый немецко-французский союз.

50

Это тоже полностью соответствует событиям нашей истории.

51

О «подвиге» Вилката читайте в романе «Морской волк».

52

Объемно-детонирующие боеприпасы в 1943-м? А отчего бы и нет?

53

Письмо подлинное. Было отправлено в середине ноября.

54

Это произошло на два дня раньше, чем в реальной истории.

55

Манштейн Э., Такман Б. Первый блицкриг: невыученный урок. Нью-Йорк, 1961.

56

Автор стихов ScivArin. «Крымский партизан».

57

Первый в истории концлагерь для пленных, Гражданская война в США. Оказывается, не английское, а американское изобретение!

58

Гимн Виши, слегка измененный. (Прим. авт.)

59

Фунакоши – отец-основатель карате.

60

Не надо все же предков недооценивать, умеют, когда надо, все понять, ухватить, творчески обработать.

Content

Влад Савин
Морской волк

Морской волк

Часть первая

Часть вторая

Поворот оверштаг

Восход Сатурна

Сноски